Андрей Троицкий

Приговоренные

Глава первая

Магазин кондитерских изделий «Мечта» не самый большой в Москве, от двери до прилавка всего десяток шагов. Здесь пахло мускатным орехом и ванилью. В отсутствие посетителей скучала, считая время до конца смены, продавщица по имени Ира.

Свидание с одним перспективным ухажером назначено на девять вечера. Смена кончится через час, ровно в восемь. Отсюда до Перово добираться минут тридцать или чуть дольше. А там еще на автобусе четверть часа, да и автобуса этого ждать долго. Можно опоздать на встречу…

Иру отвлек от мыслей скрип дверной пружины. Порог переступила женщина, одетая в темную куртку. Продавщица вспомнила посетительницу. Ее звали Джейн Майси, она американка, то ли экономист, то ли инженер. Раз в неделю, по пятницам, покупает здесь свежие пирожные с заварным кремом. Американка хорошо говорила по-русски, с ней приятно переброситься парой слов. Прошлый раз она сказала, что ее командировка продлится еще пару месяцев. Майси поздоровалась и стала разглядывать товар на прилавке. Заметно, что сегодня Джейн не в настроении. Наверняка ей надоела московская погода: солнце неделями не показывается, то снег валит, то дождь капает, не поймешь – осень ли, весна ли на дворе…

– Если хотите чего-то особенного, возьмите вот этот торт «Витязь», – сказала Ира. – Темные бисквитные коржи, а внутри вишня в коньячном сиропе. Я не пробовала. Наверное, очень вкусно.

– Спасибо, – кивнула Джейн.

Лицо ее оставалось напряженным, зрачки глаз расширены, будто американка выпила лишнего или не на шутку разволновалась. Она снова оглянулась через плечо, словно хотела убедиться, на месте ли машина.

– У меня будут гости. – Голос Джейн звучал глухо, будто она простудилась. – Я возьму десяток пирожных и торт. Ну, который вы посоветовали.

Ирина посмотрела на улицу сквозь большое, во всю стену, стекло витрины. У бордюрного камня, впритирку к тротуару, стояла иномарка серебристого цвета. Кажется, на ней ездит Джейн. Впереди – темная машина, тоже иностранная, не новая, с заметной вмятиной на заднем крыле. Ира подумала, что она только что подъехала, несколько секунд назад ее здесь не было.

Продавщица вытащила коробку, сложила в нее пирожные, затем достала из холодильника торт и снова посмотрела на улицу, машинально отметив, что сзади машины Джейн остановилась «Волга» с какими-то темными мутными стеклами, будто залитыми мазутом. Погасли габаритные огни, но из машины никто не вышел. Продавщица отметила, что теперь, когда тут припарковали «Волгу», машина Джейн оказалась зажатой с двух сторон и, пожалуй, ей будет трудно выехать, если водитель «Волги» не подаст назад.

– Погода сегодня плохая, – заметила она.

– Да, да, – рассеянно ответила Джейн. – Погода…

Тут дверь в магазин приоткрылась, появился невысокий мужчина средних лет в расстегнутой спортивной куртке, козырек кепки надвинут на лоб. Он вдохнул запах ванили, на его лице появилось что-то вроде улыбки, – наклонился над прилавком, взглянул на продавщицу, покосился на Джейн. Неожиданно попятился обратно к двери и вышел.

За рулем «Вольво», остановившегося впереди машины Джейн, сидел мужчина приятной наружности, одетый в серый плащ. Его звали Игорем Сотниковым. Для друзей – просто Сотник. Рядом с ним на пассажирском сиденье, пристегнутая ремнем безопасности, дремала женщина в темной кожаной куртке. Она сладко посапывала, по салону плыл запах крепленого вина. На заднем сиденье устроились двое мужчин. Один из них только что заходил в кондитерскую, он откликался на имя Павел или отчество Палыч. Второй – коротко стриженный молодой человек с приплюснутым коротким носом, на запястье левой руки татуировка: олень на фоне восходящего солнца. Значит, малый отбывал тюремный срок на севере. Молодой человек откликался на кличку Сапог.

– Она нас заметила еще на светофоре, – сказал Сотник. – Уже третий раз через плечо обернулась. Надо идти. Как думаешь, Палыч?

– Угу, – процедил тот сквозь зубы. Удобно расположиться на заднем сиденье Палычу мешал пистолет под ремнем брюк. Длинный ствол больно давил на ляжку. И переложить оружие некуда: карманы куртки неглубокие.

Сотник молчал, наблюдая, как к лобовому стеклу липнут крупные снежинки. Превращаясь в капли влаги, они медленно ползли вниз и пропадали из вида. Зима в Москве не похожа на ту зиму, что он помнил с детства, – с высокими снежными сугробами, лютыми ветрами. А весна не похожа на весну. Сотник посмотрел на циферблат часов и произнес:

– Ждем еще минуту. И выходим.

Американка, наклонившись над прилавком, заговорила быстро и сбивчиво. Так, что продавщица не сразу поняла смысл сказанного. А поняв, испугалась так, что плечи опустились, а моток веревки вывалился из рук и покатился по полу.

– Тут есть запасной выход? Эти люди, ну, этот мужчина, который только что заходил… Они преследуют меня. Сейчас, когда он тут появился… Я видела за поясом, под брючным ремнем, рукоятку пистолета. Куртка распахнулась, и… Посмотрите на машины возле тротуара. Эти люди не дадут мне отсюда уйти.

– Я все видела. – Волна страха, накрывшая продавщицу, быстро схлынула. – У вас есть мобильный телефон?

– Он в машине. Все равно полиция не успеет приехать.

– Кто эти люди?

– Не знаю. Выпустите меня через заднюю дверь. Прошу вас…

– Так не пойдет, – покачала головой Ира. Кажется, она уже нашла единственно верное решение в этой запутанной и опасной ситуации. – С улицы все видно, каждый ваш шаг, каждое движение. Как только я пущу вас за прилавок к служебной двери, эти люди окажутся сзади дома быстрее нас. А там, на заднем дворе, деваться некуда.

– Что же делать?

– Успокойтесь. Я постараюсь помочь. А насчет этих людей все ясно: они хотят отобрать вашу машину, поэтому и следят за вами, ждут подходящего момента. Слушайте… Сейчас я выйду в дверь, что у меня за спиной. Бандиты подумают, что я пошла за тортом или за коробкой. Вы останетесь тут, будто ждете моего возвращения. Тем временем я окажусь во дворе, а оттуда незаметно попаду в магазин «Мастерица», там продают нитки, бисер… Продавщица Зоя – невеста местного участкового.

– Участкового?

– Ну, который главный на этой улице и на двух соседних. Зовут его Никита Сомов. Он после смены всегда торчит у своей Зои. И сейчас он у нее. Я вернусь через две минуты. Никита в полицейской форме и с оружием. Как только бандиты увидят его, сразу же уедут. Он проводит вас до дома. Если надо, вызовет подмогу. Только никуда не уходите.

Ира исчезла за служебной дверью, и Джейн осталась одна. Ей захотелось оглянуться назад, посмотреть, что происходит на улице, но она так и не смогла это сделать.

Скрипнули петли входной двери, Джейн повернула голову. В магазин вошел молодой человек с коротким перебитым носом и шрамом над верхней губой. Он отступил в сторону, освобождая дорогу другому мужчине, высокому красавцу в сером плаще. Сотник шагнул к Джейн и сказал:

– Простите, что отвлекаю от важного дела. Но в двух кварталах отсюда, на перекрестке, вы поцарапали крыло моей машины и даже не заметили этого. Или сделали вид, что не заметили. Не хотите взглянуть? Ну, на повреждения.

– Я жду продавщицу, – ответила Джейн, удивившись, как ровно и спокойно звучит ее голос. – Сейчас она вернется, я расплачусь, а потом мы вместе посмотрим царапину.

– У меня нет времени ждать.

Мужчина схватил ее запястье. Джейн попыталась вырвать руку из его клешней, но ничего не получилось. Отступив на полшага, она, размахнувшись, ударила нападавшего сумочкой в грудь. Плохо соображая, что делает, рванулась к двери и наткнулась на молодого человека. Тот коротко размахнулся, ударил Джейн открытой ладонью по лицу. Попал в верхнюю челюсть и снова ударил в то же место, но уже слабее, без замаха.

На пару секунд Джейн ослепла от боли и почувствовала, что прикусила язык, а носом пошла кровь. Сквозь звон в ушах послышался хриплый шепот:

– Молчи, тварь, иначе сдохнешь.

Кто-то вывернул до хруста правую руку, дернул ее с такой силой, что Джейн едва устояла на ногах. На глаза навернулись слезы, сумочка выскользнула из рук и повисла на длинном ремешке. Джейн потащили к двери. Когда ноги оторвались от пола, она на секунду почувствовала себя легкой, почти невесомой. Майси не могла оказать сопротивления своим врагам, только успела выставить ногу и во что-то упереться.

– Помогите! – Вместо крика из груди вырвался жалкий мышиный писк. – Люди!.. Отстаньте, не трогайте меня! Заберите ключи от машины. Только отпустите.

Еще секунда – и ее выволокут наружу. Слезы лились из глаз, и в этих слезах тонул окружающий мир.

– Ни с места!

Это был незнакомый мужской голос, громкий и твердый. Джейн повернула голову и сквозь пелену слез увидела чей-то темный силуэт. Мужчина в серо-голубой полицейской форме стоял по ту сторону прилавка. Рядом с ним оказалась продавщица. Значит…

– Стоять! – повторил полицейский. – Поднять лапы! Иначе стреляю…

И он действительно выстрелил. Но выстрел почему-то раздался где-то совсем близко, у самого уха. За ним еще один хлопок, и еще… Поплыл запах горелого пороха. Кто-то снова ударил Джейн ладонью в лицо. Она повисла на руках бандита, перестав понимать, что вокруг происходит, только услышала, как на плитки пола посыпалось битое стекло.

– Убили, убили!..

Это закричала продавщица. Джейн чувствовала, как ее вытолкнули из магазина в предбанник и потащили дальше по ступенькам, по тротуару. Она постаралась поджать под себя ноги, но из этого ничего не вышло. Ее тащили к машине легко, будто тряпичную куклу.

– Помогите! – собрав последние силы, закричала Джейн. – Люди!..

Через пару секунд ее засунули на заднее сиденье машины. Слева сел мужчина в кепке, справа навалился плечом молодой человек. Сумочку на длинном ремешке с нее сорвали, а на запястьях сомкнулись стальные браслеты наручников. За руль сел мужчина в сером плаще, машина сорвалась с места и, свернув с улицы, помчалась в темноту глухих переулков.

Молодой человек обшарил карманы Джейн, выудив ключи от машины и кошелек. Он что-то говорил ей в самое ухо, но от волнения американка перестала понимать русскую речь, только дико вращала глазами и повторяла, адресуя слова неизвестно кому:

– Пусти меня, пусти… Гад… Пусти…

Ее никто не слушал. Машина петляла по переулкам, но погони не было. Кто-то включил в салоне верхний свет. Стало видно, как мужчина в кепке роется в ее сумочке, перебирая содержимое. Ключи от квартиры, документы, фотографии ребенка… Только сейчас Джейн увидела, что на переднем сиденье рядом с водителем находится женщина. Пристегнутая ремнем к сиденью, она дремала, свесив голову на грудь. То ли была пьяна, то ли нездорова. На женщине темная кожаная куртка, легкий шарфик вокруг шеи. Голова не покрыта, прическа вроде той, что у Джейн, и цвет волос тот же…

Машина выехала на освещенную улицу и притормозила в сотне метров от кафе или ресторана. У освещенного подъезда стоял швейцар в форменном пальто с золотыми погонами. Он скучал, потому что посетителей не было.

Распахнулась правая передняя дверца, щелкнул замок пристяжного ремня. Женщину, сидевшую впереди, вытолкнули из салона на мостовую. Завизжали тормоза машины, идущей сзади. Это водитель вовремя заметил женщину на мостовой. Обернувшись назад, Сотник кивнул молодому человеку. Тот, ухватив Джейн за шею свой железной лапой, стал толкать ее голову вниз. Ясно: бандиты хотят, чтобы она наклонилась, не увидела дороги.

Через четверть часа машина остановилась в темном дворе, Джейн вытащили из машины и пересадили в другой автомобиль. Все тот же молодой парень с татуировкой на запястье освободил ее от наручников, поднял кверху рукав куртки. Мужчина в сером плаще, пересевший назад, достал шприц, наполненный какой-то жидкостью, и сказал:

– Не дергайся, дура, я же иглу сломаю. И все придется начинать сначала.

Джейн почувствовала болезненный укол. Через минуту она прекратила сопротивляться. Мышцы наполнило приятное, расслабляющее тепло. Непроглядная темнота вечера окружила Джейн со всех сторон, пленница провалилась в этот мрак и потерялась в нем.

Сообщение о перестрелке и похищении человека поступило в Главное управление внутренних дел Москвы в начале девятого. Дежурная группа в составе старшего следователя уголовного розыска майора полиции Юрия Девяткина, эксперта-криминалиста, четырех оперативников в штатском и кинолога со служебно-розыскной собакой прибыла на место ровно в восемь сорок.

К этому времени на месте находились офицеры из межрайонного управления внутренних дел и местного отделения полиции. Вскоре приехал следователь московской прокуратуры, который привез своих экспертов. Народу в кондитерскую набилось столько, что трудно было протолкнуться к прилавку, поэтому Девяткин решил провести опрос свидетелей в соседнем магазине «Мастерица». На счастье, полицейская машина, совершавшая патрулирование района, прибыла на место происшествия спустя пару минут после того, как смолкли выстрелы, поэтому свидетели не успели разбежаться.

Девяткин устроился в тесном кабинете хозяина магазина. Здесь едва хватало места для крошечного стола, двух стульев и огромного несгораемого сейфа. Ему казалось, что раскрутить это дело будет так же просто, как расколоть орех, сил и сообразительности требуется совсем немного. Он вызвал продавщицу магазина «Мастерица» Петрову, чей жених, лейтенант полиции Сомов, двадцати семи лет от роду, погиб в перестрелке с бандитами. Усадил женщину на мягкий стул, включил настольную лампу и вытащил из портфеля бланк допроса свидетеля.

Тут выяснилось, что Петрова не может говорить, из груди вырывались стоны и рыдания. Девяткин успокаивал ее четверть часа, но узнал только то, что уже было известно со слов местных полицейских. В магазин «Мастерица» примчалась продавщица из кондитерской «Мечта», попросила Сомова пройти с ней. Якобы на посетительницу, иностранку по имени Джейн Майси, пытаются напасть бандиты. Сомов молча встал и пошел, на ходу расстегнув кобуру пистолета. Через несколько секунд раздались выстрелы.

– Идите, девушка, – сказал Девяткин напоследок, – и постарайтесь успокоиться. Хотя… Какое уж тут спокойствие.

Потом вызвал оперативника Сашу Лебедева, огромного мордастого парня, который брал все призы на ведомственных соревнованиях по классической борьбе.

– Отведешь свидетеля к машине «Скорой», – кивнул он на продавщицу, – пусть ей сделают инъекцию успокоительного.

После нее в кабинете появился невысокий плотный мужчина лет пятидесяти. Звали его Константин Зобов. В свое время он служил в милиции. Работал с трудными подростками, пока кто-то из парней не ткнул своего наставника ножом в живот. По карьерной лестнице Зобов далеко не продвинулся – с таким образованием, как у него, даже о погонах майора нечего мечтать. Два года назад он вышел в отставку.

– Ни черта я не видел, – сказал Зобов. – В моей «Волге» зажигание барахлит. Я остановил машину, вышел, чтобы купить сигарет в киоске напротив. Снова сел в машину, а двигатель не заводится. Случайно глянул на тротуар, а там мужики какую-то бабу тащат. Подумал, она пьяная, и больше в ту сторону не смотрел.

Девяткин, разочарованный результатом допроса, отпустил Зобова. Следом за ним в кабинете появилась миловидная женщина лет сорока по имени Инга Костина. Гражданка второй день ездит общественным транспортом, потому что ее машина в ремонте. Она ждала автобуса на остановке, когда на улице появились какие-то люди. Костина решила, что это местные пьянчужки выясняют отношения, и отвернулась, потому что такие сцены вызывают в ее душе отвращение и брезгливость. Только потом узнала, что похитили женщину.

Девяткин заполнил протокол и попросил Костину расписаться.

– Вы только учтите: мой муж – депутат Государственной думы от правящей партии, – сказала Костина. – Если надумаете присылать мне повестки на допросы или таскать по кабинетам… Тем хуже для вас. Вы в каком звании?

– Майор.

– Если станете вести себя… Ну, вы знаете как: неэтично, вызывающе, то быстро превратитесь в капитана, а то и в лейтенанта. Будете регулировать движение, махать палкой на улице. Поняли меня?

– Понял, спасибо, что предупредили, – кивнул Девяткин. – Но пока я не разжалован в лейтенанты и не стою на перекрестке, вот вам повестка. На понедельник, на девять утра. Адрес МУРа знают все: Петровка, тридцать восемь. Всех вам благ. И большой привет мужу. Не вздумайте опоздать, иначе оформлю принудительный привод, и вас доставят на допрос в наручниках.

– Вы об этом пожалеете. – Сверкнув глазами, женщина поднялась и выскочила из кабинета, громко хлопнув дверью.

Последним свидетелем оказался преподаватель истории одного из московских институтов Павел Моисеевич Шумский. Он тоже почти ничего не видел, выстрелов не слышал.

– У меня хорошая зрительная память, – сказал профессор, – но я стоял слишком далеко от этой кондитерской. Да, женщину разглядел. Темная кожаная куртка, на шее красный шарфик. Я еще подумал: такая приличная на вид дама, а напилась как сапожник. На мужчин как-то не обратил внимания и на машину, на которой они уехали, не посмотрел. Кстати, не могли бы вы погасить свою сигарету? Не выношу табака.

Девяткин огорчился до глубины души, когда сообщили, что все следы, которые могли оставить преступники в магазине, затоптали любопытные граждане и сами оперативники. Розыскная собака довела проводника только до кромки тротуара, подняла морду и завыла на темное небо.

Вскоре в кабинет снова ввалился старший лейтенант Лебедев и сообщил, что бандиты выбросили Джейн Майси из машины и скрылись. Все произошло полчаса назад у ресторана «Светоч». Администрация заведения вызвала «Скорую», пострадавшую доставили в больницу с диагнозом сотрясение мозга, перелом правого предплечья и множественные гематомы. И еще что-то по мелочи. Врач сказал, что пару дней ее продержат в палате интенсивной терапии, затем переведут в общую палату.

– Это точно наша подопечная? – спросил Девяткин. – Не другая женщина?

– Наша, – кивнул старлей. – Тут двух мнений быть не может. Бумажник при ней. В нем документы, права. И описание внешности и одежды полностью совпадает.

– Так-так. – Девяткин потер ладони. Неплохо. Полоса беспросветного мрака кончилась, в конце тоннеля появился свет. – Что еще говорят врачи?

– Что ее жизни ничего не угрожает. Если не считать…

– Чего еще не считать?

– Ну, в крови значительный процент алкоголя. Выходит, ее похитили, чтобы… Даже не знаю. Вином напоить, что ли?

– Возможно, у нее банкет был на службе, – покачал головой Девяткин, – или застолье в ресторане. Мы должны обеспечить охрану американки в больнице, а не острить тупым концом. Надо, чтобы наши парни в штатском посменно, днем и ночью, дежурили у палаты.

– И все-таки зачем похитили Майси? – упорствовал Лебедев. – Ее машина цела, деньги и кредитные карточки в бумажнике.

– Ты не первый год работаешь в МУРе и должен знать, что иногда похищают или убивают не того человека, которого заказали. Бандиты совершают ошибки. Скорее всего, так вышло и на этот раз. Они прихватили женщину, а тут началась стрельба. Все решалось в доли секунды. Американку сунули в машину, там проверили ее документы, убедились, что это не тот человек, и вытолкали из салона. К тебе несколько поручений. Хорошенько разузнай, что за личность наша свидетельница Инга Костина и что она делала в этом районе в такое время. И в такую погоду. Ясно, что у нее было какое-то срочное дело. Но какое?

– Еще что-нибудь?

– Шумский врет, он наверняка запомнил лица похитителей. Узнай и о нем все, что сможешь. Он – профессор каких-то «умных» наук и весь из себя такой заслуженный. Но пятна бывают даже на Солнце, а уж про Шумского и говорить не стоит. Усек, что мне надо? Кстати, что слышно насчет машины похитителей?

– В районе улицы Машиностроения во дворе одного из домов горит «Вольво». Кажется, наш и есть.

Девяткин хмыкнул и прикурил новую сигарету. Надо же, та самая Джейн Майси, с которой он свел знакомство около года назад. В ту пору она влипла в неприятную историю, но до похищения тогда дело не дошло. Майси поклялась больше не приезжать в Россию, потому что ей здесь, мягко говоря, не очень везет. И вот вдруг объявилась…

Глава вторая

Некоторое время назад

Начальник колонии строгого режима подполковник Яков Горобец снял трубку телефона внутренней связи и приказал доставить в подвальный следственный кабинет заключенного Сотникова. Дожидаясь, когда выполнят приказ, он поднялся из-за стола и встал у окна.

– Мы спешим, – подал голос прибывший из Москвы полковник ФСБ Николай Лихно и постучал ногтем по стеклу наручных часов. – Поторопить нельзя, а то смеркается уже?

– Никак нет, – ответил Горобец. – Послали нарочного. Минут через двадцать Сотников будет здесь, но не раньше. Его отряд в дальнем конце зоны. Почти через всю территорию надо бегом бежать.

Лихно вытащил новую сигарету. Другой товарищ из Москвы, капитан ФСБ Игорь Куприн, поднес начальнику огоньку и сказал бодрым голосом:

– Ничего, обратно быстро доедем. Ночью дорога свободна.

На памяти Горобца офицеры контрразведки появлялись в колонии только дважды. Один раз, когда сюда по ошибке прислали с этапом настоящего предателя родины, осужденного за шпионаж в пользу одной из западных стран. Вскоре того шпиона забрали и увезли неизвестно куда. И вот сегодня второй случай. Природное любопытство терзало душу Горобца, на языке вертелись разные вопросы. Но спрашивать московских офицеров, на кой черт им понадобился Сотников, неэтично. Тем более что начальник колонии уже читал документы, согласно которым Сотников нужен в Москве для проверки и закрепления на месте обстоятельств убийства некоей гражданки Шмаковой. Как явствует из бумаг, уборщицы из закусочной «Вечерние огни», бездетной вдовы, пятидесяти восьми лет от роду.

Кого подозревают в убийстве? И каковы его мотивы? Неприязненные отношения, ревность?.. Об этом в документах ни слова. Главное, какое отношение к этому происшествию имеет заключенный номер четыреста семь? О том, что именно Сотник, крутой парень, по слухам, заваливший четырех известных московских гангстеров, имевший связи в высоких кругах преступного мира, грохнул какую-то жалкую уборщицу из закусочной, и речи быть не могло. Вот если бы он в припадке ревности задушил королеву красоты, с которой делил постель, в такое еще можно поверить. Пусть с трудом, но можно.

И тем не менее в документах упоминалась лишь Шмакова. Бумаги были заверены в областной прокуратуре и Главном управлении исполнения наказаний. Согласно приказу заместителя начальника ГУФСИН, Сотников поступает в полное распоряжение контрразведчиков. Чекисты за него отвечают и вернут заключенного в колонию по окончании следственных действий. Все вроде понятно. И все же… Но какое отношение гражданка Шмакова имеет к государственной безопасности страны? Эта уборщица – она что, шпионка? Или любовница шпиона? А Сотников ее…

– Шмакова – она кто? – сорвалось с губ помимо воли. – Не родственница Сотнику будет?

– Позвольте оставить вопрос без ответа, – мрачно покачал головой Лихно. – Все материалы по этому делу засекречены.

– Понимаю, понимаю, – вздохнул Горобец.

– Как у него по линии поведения? – спросил Лихно. – Замечания есть?

– Он – злостный нарушитель режима, – ответил Горобец. – Человек, который не встал и не встанет на путь исправления. На работы не выходит, за что не раз сидел в карцере и штрафном изоляторе. Числятся за ним и другие «подвиги», но ничего серьезного.

Его перебил звонок телефона внутренней связи, и Горобец быстро схватил трубку, потом выпалил:

– Можно спускаться, Сотников доставлен.

Когда лязгнул засов, дверь следственного кабинета открылась и на пороге возник высокий мужчина лет сорока, одетый в черные штаны и такую же черную робу, на груди которой пришит белый прямоугольник с номером. На коленях черных штанов тот же номер четыреста семь, вытравленный известью. Заключенный сорвал с головы шапку с козырьком, вытянулся в струнку, замер. Уставившись в дальний угол кабинета, гаркнул:

– Заключенный Сотников, номер четыреста семь, девятый отряд, осужден по статьям…

– Отставить, – махнул рукой Лихно. – Присаживайся.

Он занял место за письменным столом, привинченным к полу, раскрыл пачку сигарет и закурил. Капитан Куприн устроился возле стены на стуле.

– Я вас представлял немного другим, – сказал он. – Ну, поплотнее. Вы не больны?

– Здоров. Но на здешних харчах веса не нагуляешь, гражданин начальник, – ответил Сотников.

– Да, да… Понимаю.

Лихно показал пальцем на пачку дорогих сигарет:

– Кури.

– Спасибо за угощение, гражданин начальник. – Сотников держался наготове, опасаясь какого-то подвоха.

– Как тут в колонии, не обижают? – спросил капитан. – Письма от сестры не задерживают?

– Не жалуюсь. Работает почта.

Лихно представился по имени и отчеству и добавил, что служит он в контрразведке в звании полковника. Лишнего времени на разговоры нет, поэтому беседа, а это именно беседа, а не допрос с протоколом, будет проходить быстро, в телеграфном стиле. Он перелистал дело Сотникова, лежавшее на столе, и сказал:

– Ты служил в десанте. После демобилизации вернулся домой, устроился в частное охранное агентство. Проработал там около двух лет. Однажды во время ужина в ресторане повздорил с товарищем по работе. После этой ссоры твой напарник месяц отдыхал в больнице. Из сыщиков тебя турнули; спасибо, под суд не отдали. Ты устроился могильщиком на кладбище. Познакомился с парнями из атлетического клуба «Феникс». Собственно, с этого знакомства начинается твоя криминальная карьера. Давно это было…

– Давно, – кивнул Соник. – Иногда кажется, что и не со мной.

Лихно продолжал бесцветным тихим голосом. Он сказал, что почти всю свою сознательную жизнь Николай прожил за бандитским авторитетом по имени Леонид Батыров, он же Батыр. В молодые годы Батыр был обычным бандитом, который утюжил торговцев, обкладывал данью магазины и рестораны. Он должен был погибнуть в бандитских разборках, как большинство крутых парней того времени, но остался жив. Мало того, бросил мелочевку и взялся за доходный бизнес. Точнее, занялся силовым захватом предприятий или торговых фирм, приносивших хороший доход. Хозяева этих лавочек умирали насильственной смертью, а Батыр богател.

Все силовые акции по устранению конкурентов проходили под руководством и при участии Сотникова, которой стал правой рукой Батырова. Хозяин тяготел к банковскому делу. Со временем он превратился из бандита в уважаемого бизнесмена, накупил недвижимости в России и за границей. Но, если возникали проблемы, по-прежнему решал их старыми недипломатическими методами. Городских, муниципальных чиновников или ментов Батыр покупал пачками и коробками, поэтому все сходило ему с рук.

За хозяином и у Сотника жизнь текла, как ручеек по гладким камушкам. Уголовные дела против него заводились в общей сложности раз пять, но ни одно из них не дошло до суда, стараниями адвокатов все были развалены на стадии следствия. Неизвестно куда исчезали потерпевшие, свидетели теряли память, доказательная база превращалась в пыль. Наконец стараниями следственного комитета Министерства внутренних дел Сотника все же определили на зону. Удалось доказать всего один эпизод его криминальной биографии. Судьи переквалифицировали статью: вместо заказного убийства Николай получил срок за нанесение телесных повреждений, повлекших смерть потерпевшего. Шесть лет, из которых три уже позади.

– Хозяин помнил о тебе, – бесцветным голосом говорил Лихно. – В тюрьме не было проблем ни с деньгами, ни с харчами, ни с девками. Но пару дней назад лафа кончилась. Вот, полюбуйся. – Он положил на стол большой плотный конверт и, пока Сотник разглядывал фотографии, продолжил: – Бронированный «Мерседес» твоего хозяина и сопровождавший его «Шеви Сабурбан», набитый охранниками, были расстреляны в сорока километрах от Москвы. В тот момент, когда машины съехали с Минского шоссе, дорогу перегородила груженная кирпичом фура. В автомобили Батыра выпустили заряды противотанковых гранатометов. Тех, кто остался в живых после взрывов, расстреляли. Убийц, разумеется, задержать не удалось. И свидетелей, само собой, нет. В то же самое время в Москве, в разных местах города, погибли двое ближайших друзей и помощников Батырова.

– Вы, что ли, постарались? – усмехнулся Сотник.

– У Батыра было много врагов, – уклончиво ответил Лихно. – На зоне ты без его поддержки, без его денег долго не проживешь. Здесь много воров старой закалки. Они не любят таких, как ты: жестоких убийц, беспредельщиков. Кроме того, новым этапом сюда переводят некоего Могилевского по кличке Могила. И пяток людей из его бригады. Помнишь этого парня? У вас давние счеты. Как-нибудь поутру ты проснешься под шконкой со сломанной шеей. Или с отрезанной головой.

– Посмотрим еще, кто из нас проснется без головы. – Сотник выплюнул окурок и растоптал его башмаком. – Я или он.

– Сейчас оформят документы, – сказал долго хранивший молчание Куприн, – и мы заберем тебя с собой. Тюремная эпопея кончилась. Если будешь умным мальчиком, обратно уже не вернешься. Начнется человеческая жизнь, а не животное существование заключенного. Что ты думаешь по этому поводу? Не соскучился по свободе?

Фотографии выскользнули из рук Сотника и посыпались на бетонный пол.

Перекусив на кухне бутербродами, Сотник вернулся в комнату, сел в кресло напротив телевизора. Капитан Куприн тоже сидел в кресле и читал газету, потом позвонил кому-то по телефону, сказал «да», «нет» и дал отбой. Положил газету на журнальный столик.

– Почитай, интересно.

Сотник ответил, что газет даже в колонии не читал. А если и читал, то, естественно, не верил им.

Вот уже третье утро Сотник просыпался на диване в чужой квартире, пропахшей свежей краской, обойным клеем и какой-то химией. Разглядывал потолок и рисунок обоев и не мог поверить своему счастью.

Два дня назад, по пути из колонии, не доехав до столицы всего три десятка километров, они остановились возле незнакомого дома, поднялись на девятый этаж. Полковник Лихно открыл дверь своим ключом, впустил Сотника в просторную прихожую. Ясно, что квартира служебная, никто тут не живет, а контрразведчики используют ее по своему усмотрению. Так началась вольная жизнь бывшего заключенного, жизнь, к которой, как оказалось, за день не привыкнешь.

Сотник смотрел на экран телевизора и думал, что сейчас он запросто может уйти из квартиры, якобы за сигаретами. Можно поймать такси и добраться до Москвы. К вечеру его карманы будут набиты наличностью. Он погуляет на всю катушку, а потом надолго заляжет на дно. И всплывет где-нибудь на Кипре, поменяет документы и снова исчезнет. На свободе у него еще остались добрые знакомые, значит… Ничего это не значит, – поправил себя Сотник. О его существовании никто и никогда не забудет. Ну, до тех пор, пока он еще дышит. И до Кипра он живым не доберется.

Еще в следственном кабинете на зоне чекисты показали фотографии единственного близкого родственника, самого дорогого человека на свете: младшей сестры Марии, которая живет в Пензе. Работает в строительном тресте экономистом, не отказывается ни от какой подработки, потому что с деньгами всегда туго. Одна воспитывает пятилетнего сына. Отец мальчишки крепко выпивал и «откинул копыта», когда позапрошлой зимой в тридцатиградусный мороз уснул под забором своей любовницы. Полковник сказал, что Марии сейчас нелегко живется, но о ней и ребенке позаботятся, за ними присмотрят. Сестре на первое время деньжат подкинут, помогут найти другую работу, где зарплата выше и перспектив больше.

Лихно сразу сделал важную оговорку. Конечно, все эти благотворные перемены произойдут, если Сотник будет правильно себя вести. Он не расшифровал, что значит «правильно себя вести», решив, что это без слов понятно. Если же Николай станет вести себя «неправильно», то его во всех отношениях положительная работящая сестра может без вины пострадать. Сотник сопел в две дырочки и сжимал кулаки. В другое время он бы вытряхнул из Лихно его поганую грязную душу. А заодно перегрыз горло капитану, чистенькому мальчику с прекрасными васильковыми глазами. Но сейчас другой расклад, не Сотник банкует.

Около полудня входная дверь распахнулась, появился полковник Лихно, коротко поздоровался и отправился на кухню. Стало слышно, как на плите тонко посвистывает чайник. Капитан Куприн разгадывал кроссворд, изредка поглядывал на Сотника своими васильковыми глазами и чему-то печально улыбался.

Напившись чаю, Лихно вошел в комнату, сделал протестующий жест, когда Сотник попытался встать, скинул пиджак и присел на диван.

Как правило, полковник начинал разговор издалека, медленно приближался к сути дела, словно круги нарезал. Но тут изменил привычке.

– Вы пару раз спрашивали, что нам нужно. – Он посмотрел на Сотника из-под насупленных бровей и тут же отвел взгляд. – Настало время объясниться. Сначала короткое отступление. Люди из нашей организации стараются не засвечиваться попусту. Конспирация – не пустое слово. Поэтому разного рода операции, ответственные, но не требующие специальной подготовки или какого-то особого оборудования, мы иногда поручаем сторонним лицам. В данном случае нам нужен человек с криминальным опытом и определенными навыками. Как вы догадываетесь, у нас большой выбор кандидатов, но мы решили, что для этого дела вы подходите лучше других.

Лихно кивнул капитану, и тот выложил на журнальный столик несколько фотографий миловидной женщины с каштановыми волосами до плеч, красивым прямым носом и голубыми глазами. Сотник присвистнул: симпатичная. Лихно сказал, что имя дамочки Джейн Майси, гражданка США, в настоящее время находится в Москве в командировке. Она – сотрудница консалтинговой фирмы, носитель ценной информации, знает много чего такого, что хотели бы знать чекисты.

Задача Сотника – организовать ее похищение. Чуть позже он перевезет даму в надежное место, неподалеку от Москвы. Там она под присмотром Сотника проведет несколько дней. За это время улягутся страсти, полиция получит передышку и поймет, что задержать преступников по горячим следам не удалось, значит, надо ждать вестей от похитителей. По их убеждению, людей, а иностранцев в первую очередь, похищают, чтобы тянуть деньги с родственников. Ну, пусть так и думают. Тем временем Сотник переправит прекрасную даму в Турцию, а затем в Сирию. Маршрут следования, документы, оружие… Все эти вопросы продуманы и решены.

– Что вы сделаете с женщиной?

– Не задавай лишних вопросов, – усмехнулся Лихно. – Это пахнет идиотизмом.

– И все-таки?

– Ну, если настаиваешь… Она проснется, скажем, где-нибудь в Дамаске или в Стамбуле. А лучше в Москве, на лавочке в метро. Откроет глаза и не сможет вспомнить ничего из того, что произошло с ней за последний месяц. Как отрезало. Ни одного события, ни одного имени. Ничего. Только темный пустой колодец забытья. Ей сделают укол, после которого наступает амнезия. Человек не помнит, что происходило с ним в течение последнего месяца. Вскоре она вернется к нормальной жизни и уедет в свою Америку.

Сотник кивнул головой. Он решил, что полковник умеет врать просто и убедительно, практика наверняка богатая.

Лихно помолчал минуту и сказал, что одному Сотнику будет трудно провернуть все дело, поэтому в помощь он может взять двух парней. Он кивнул капитану, и тот выложил на стол фотографии мужчин.

– Вот несколько человек, которых мы держим на примете, можно сказать, кадровый резерв. Люди с опытом. Вот этот тип, например, восемнадцать раз похищал детей богатых бизнесменов и всегда получал выкуп. Похитителя продали сообщники, но взять его ментам не удалось. Ушел, как вода сквозь пальцы. Сейчас, после двух пластических операций, словно заново родился и готов взяться за дело. Рекомендую… А вот еще, взгляните. Весьма достойный кандидат. Отличный водитель, владеет всеми видами оружия. – Лихно показал пальцем на фотографию мужчины с круглым лицом и тонкими усиками. – Последний раз осужден восемь лет назад за похищение жены и ребенка богатого иностранца. На суде ему хотели пришить еще двойное убийство, совершенное с особой жестокостью, но доказательства у следствия были неубедительными. В результате всего четыре года колонии. Освобожден досрочно. Сейчас бедняга сидит на мели и будет рад нашему предложению. Или вот еще…

– Не надо. – Сотник взял листок бумаги, написал на нем пару строк. – Вот люди, с которыми я буду работать. С Сергеем Клячкиным, вором по кличке Сапог, случайно познакомился на восточном базаре, в Бухаре. Второй – Кургузов Павел Павлович, для своих просто Палыч. Он сидел со мной на зоне. Вышел на волю год назад. Найти этих людей для вас труда не составит, они ни от кого не прячутся. Палыч и Сапог в долгу предо мной и будут работать не хуже профессионалов.

– Можно поинтересоваться, что за долг?

– Жизнь. Каждый из них обязан мне жизнью. Я имею право взыскать долг в любое время.

Лихно сгреб фотографии в портфель.

– Что ж, в принципе я не возражаю. Завтра ты получишь загранпаспорт и банковскую карточку. На счете некоторая сумма. Немного, на личные расходы. По окончании дела ты и твои помощники сможете остаться в Сирии или выехать в другую страну. В Россию возвращаться по понятным причинам пока нельзя. Как только передадите женщину мне или одному из моих людей, получите на руки новые паспорта и наличные. Не обещаю золотых гор, но денег каждому хватит на полтора года сносной жизни в Европе.

Полковник поднялся и, прощаясь, сказал, что все детали будущей операции они обсудят завтра. Но в другом месте, на съемной московской квартире. Сотник получит все, что нужно для работы: средства связи, оружие, деньги и транспорт. У него будет дней десять, чтобы присмотреться к этой американке, изучить маршруты поездок по Москве и решить, в каком месте и в какое время удобнее всего действовать.

Глава третья

В понедельник дела навалились на Девяткина, как горная лавина. С утра на служебной машине он приехал к городской больнице, куда с травмой головы и переломом правого предплечья поместили американку. Главный врач травматологического отделения профессор Валерий Задонский, статный седовласый мужчина, усадил посетителя на стул и даже разрешил курить. Сказал, что больная по-прежнему в реанимации и ее состояние оценивается как удовлетворительное. Но до сих пор держится высокая температура, а чем это вызвано – не совсем понятно. Если температура спадет, оперативники смогут поговорить с пациенткой, скажем, через неделю. Но обязательно в присутствии переводчика и секретаря американского посольства. Доктор на это дело выделит десять минут.

– Сюда звонили из американского консульства, – загибал Задонский свои длинные пальцы, – из московского представительства «Хьюз и Голдсмит». Все рвутся в реанимационную палату. А у меня язык распух объяснять простые вещи, в реанимацию вход разрешен только персоналу, и то по специальным пропускам.

– На каждое правило есть исключение, – вставил Девяткин.

– Не сейчас. Мне хватает, что у реанимационного отделения днем и ночью дежурят вооруженные автоматами полицейские. И это продолжается уже третьи сутки.

– Валерий Иванович, дорогой мой человек, я майор уголовного розыска, – постарался выдавить из себя улыбку Девяткин, – и мне рассказы про высокую температуру и пропуска для персонала – это плюнуть и растереть. У меня труп. Молодой человек погиб потому, что пытался помешать бандитам затащить в машину эту дамочку. А вот ваша пациентка цела, легко отделалась и будет, надеюсь, жить долго и счастливо. Сейчас она – главный свидетель. И пока я не получу ответы на свои вопросы, отсюда не уйду.

– Вы уйдете прямо сейчас и не получив ответов, – усмехнулся врач. – Здесь порядки устанавливаю я. И только я. До встречи.

Прения закончились, когда Девяткин снял трубку телефона и пригрозил вызвать группу силовой поддержки.

– Ведь не сам же я с вами буду драться, – сказал он.

Через несколько минут майор стоял возле кровати, на которой лежала женщина неопределенных лет и наружности. Голова и большая часть лица обмотаны бинтами, на правой руке гипс, простыня закрывает пострадавшую по самую шею. Женщина сжала потрескавшиеся серые губы, приоткрыла один глаз, посмотрела на посетителя и сделала вид, будто спит.

– Ты кто такая, красавица? – Девяткин придвинул стул и сел.

– А ты мент, что ли?

– Хоть бы и так. Убойный отдел, МУР. Говорить можешь?

– Через слово. – Женщина растянула в улыбке серые губы. – Спрашивай, чего молчишь.

Через полчаса Девяткин знал, что женщину зовут Ольгой, ей двадцать девять лет, род занятий – эскорт-услуги. Она сопровождала богатых клиентов в рестораны или на деловые встречи, а в конце вечера, если спутник не слишком напивался, не отказывалась разделить с ним постель. Неделю назад через сайт фирмы, где размещены фотографии всех девочек, сделал заказ новый клиент. Ничего особенного не требовалось: сходить в центр международной торговли на выставку, а затем поужинать с ним в ресторане «Украина». Приятный мужчина лет сорока, высокий, спортивного типа. Прикинут по фирмé, воспитан, умеет поддержать разговор и понравиться женщине.

В начале прошлой недели они побывали на той выставке, много болтали. Затем Леонид, так мужчина представился, пригласил ее в один французский бутик. Он выбрал замшевые полусапожки, красный шарфик из искусственного шелка и кожаную куртку. Сказал, что это презент, сущие пустяки, потом – что настоящие подарки впереди, и попросил, чтобы на все последующие встречи Ольга надевала именно эту куртку, сапожки и красный шарфик. Удивляться нечему, у клиентов возникают куда более странные, даже извращенные желания.

В прошлую пятницу Леонид попросил, чтобы в три часа дня она подъехала к кинотеатру «Ударник». На этот раз он не пользовался такси, приехал на своей машине. Усадил ее на переднее сиденье и сказал, что сегодня намечается романтический ужин в одном приличном ресторане, но сначала они заедут в магазин мужской одежды. Костюм себе Леонид так и не подобрал, зато угостил Ольгу легким обедом и кофе.

– Некоторое время спустя я почувствовала, что со мной что-то происходит, – через силу рассказывала женщина. – Впала в состояние, когда мышцы тела словно деревенеют, не слушаются тебя, а человеческие голоса доносятся откуда-то издалека.

Она хотела спросить своего галантного кавалера, какую заразу он подмешал в кофе, но не смогла языком пошевелить. Просто растеклась по сиденью, как растаявшее желе. Когда пришла в себя и открыла глаза, на город опускались первые сумерки. Машина стояла в каком-то дворе, дверца была распахнута. Ольгу кто-то хлопал ладонью по щеке, слышались матерная брань и смех.

Она открыла глаза, сквозь туман увидела незнакомого мужчину, пытавшегося прямо из бутылки влить ей в горло какое-то отвратительное пойло. Ольга закрыла рот, вино полилось на куртку, на сиденье. Мужчина ударил ее кулаком в лицо, и она снова провалилась в космическую пустоту, где нет ни людей, ни света, ни звуков. Пришла в себя только в больнице. Позвала врача, но медсестра сказала, что разговаривать ей нельзя.

Девяткин успел задать один вопрос, но ответа не получил – Ольга заснула. А врач, сидевший на стуле у окна, прошептал:

– Вот вам и американка…

В коридоре Главного управления внутренних дел в ожидании допроса Инга Костина провела около полутора часов. Наконец ее пригласили в кабинет. Усевшись за стол для посетителей, она внимательно посмотрела на мрачную физиономию Девяткина и со злорадством подумала, что сейчас испортит настроение этому тупому и бездушному менту. Не ответив на первый вопрос, презрительно бросила на стол пропуск:

– Потрудитесь сделать отметку и поставить печать, иначе меня не выпускают из вашего здания.

– К чему так торопиться? – делая вид, что удивлен, спросил Девяткин.

– Отвечать на вопросы без адвоката я не стану. А мой адвокат вернется из отпуска через месяц. Это первое. Теперь второе. Я поговорила с мужем о том безобразном инциденте, когда меня задержали на остановке. Чуть руки не крутили, заставили отчитываться перед полицейским, словно какую-то преступницу. Мой муж сегодня же отправит депутатский запрос вашему начальству. Это касательно безобразного поведения представителей полиции. И вашего прежде всего.

– У меня мало времени, – не обращая внимания на этот ехидный выпад, заговорил Девяткин. – Вы – свидетель тяжкого преступления. Отвечать на мои вопросы – ваш гражданский долг. Показания не будут использованы против вас…

– Я не стану отвечать ни на какие вопросы, пока не дождусь возвращения своего адвоката с Сейшельских островов. И только потом появлюсь на Петровке. Вместе с ним. Кстати, к тому времени лично вас здесь уже не будет. Вы, Юрий Иванович, покинете это здание без погон майора и без выходного пособия. Конечно, без работы вы не останетесь. Молодой, полный сил мужчина должен приносить пользу обществу. Рабочие руки стране нужны.

– Вы уверены, что стране нужны именно мои руки?

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – кивнула Костина. – И даже готова помочь в трудоустройстве. Неподалеку от нас идет строительство многоэтажного гаража, и на стройке нужен вахтер. Стоять на воротах и проверять пропуска рабочих. Условия хорошие. Работа на свежем воздухе, бесплатный обед и проезд в автобусе. Могу похлопотать, если вы заинтересовались. А? Вижу, что заинтересовались…

Девяткин даже слегка растерялся от такой наглости, но все-таки ответил Костиной:

– Я вас внимательно выслушал. Теперь ваша очередь. Мой помощник, старший лейтенант Лебедев, и я в эти выходные свежим воздухом не дышали, мы провели время в архиве информационного центра ГУВД. Бесплатными обедами нас не кормили и на автобусе не катали. Но мы не без пользы ухлопали два дня. В частности, кое-что выяснили касательно вашей персоны. Так, мелочи… Но, как говорится, курочка по зернышку клюет.

– И что же наклевала ваша курочка?

Костина, стараясь не выдать заинтересованности, закинула ногу на ногу, а Девяткин, не обращая внимания на телодвижения свидетельницы, коротко изложил свою историю.

Муж Инги Борисовны, Феликс Костин, перестал заниматься бизнесом с тех пор, как стал депутатом Государственной думы. Ну, известно, что закон запрещает депутатам заниматься коммерцией. Он передал бизнес в доверительное управление старому другу, некоему Сергею Покрасу. А бизнес немаленький: несколько продуктовых магазинов, склады и много чего другого. Костин доверял Покрасу – как-никак вместе начинали и все такое прочее. Но червь сомнения точил душу депутата. Он знал, что за Покрасом водились темные делишки. Этот приятель дважды отбывал срок за хищение собственности в особо крупном размере, да и сейчас, кажется, болтается на приколе у ментов.

Короче, Костин решил, что и за близким другом нужен присмотр. Проверять финансово-хозяйственную деятельность торгового дома взялась супруга Инга, в прошлом бухгалтер. Ей в помощь наняли нескольких специалистов. Поначалу были выявлены какие-то нарушения, но Инга Борисовна решила не сообщать мужу, чтобы его попусту не волновать. Так все и шло, так и катилось.

Но неожиданно в бизнес вмешались чувства. Обычные человеческие чувства, возникшие между женщиной и мужчиной. А это – бомба замедленного действия. Легкое увлечение переродилось в связь, которая тянется… Девяткин посмотрел на потолок и беззвучно зашевелил губами, словно подсчитывая, какое время тянется та любовная связь…

– Вы эти сказки своей жене травите или любому дураку с большими грязными ушами. Который любит слушать сплетни.

Девяткин спокойно продолжал:

– В пятницу я удивился: такая породистая дама, супруга депутата, и вдруг – одна на темной улице… Но потом все склеилось. Выяснилось, что в доме через улицу проживает тот самый Покрас. Вы не ждали автобуса на остановке. Вы вышли из такси и дожидались зеленого сигнала светофора, чтобы перейти дорогу. Тут началась заваруха в кондитерской, и вы поспешно отошли в сторону.

– У меня ничего не было с этим Покрасом. Он мужлан, бывший уголовник. Я сто раз говорила супругу, чтобы он этого деятеля выпер с работы. Давайте закончим на этом.

– Дослушайте, осталось немного, – пообещал Девяткин. – Сотрудники управления по борьбе с экономическими преступлениями приглядывали за Покрасом. Наружное наблюдение, выборочное прослушивание телефонных разговоров. Его подозревали… Впрочем, это тайна следствия. Но оперативная информация не подтвердилась, на Покрасе не висело ничего серьезного. Короче, в тюрьму сели другие люди. А вот записи телефонных разговоров остались. Наверняка они заинтересуют вашего мужа. По глазам вижу, что заинтересуют.

– Господи, какая грязь, – Костина привстала, одернула юбку. – Какая мерзость. Слушать разговоры личного характера… Я вас прошу…

– Свою просьбу изложите позже, – сурово покачал головой Девяткин. – Я точно знаю, что вы стояли в десяти шагах от кондитерской. Прямо над вами горел уличный фонарь, и вы все видели. Наверняка хорошо запомнили внешность мужчин, ведь так?

Костина кивнула головой.

– Тогда мы сейчас спустимся на этаж, и при помощи наших специалистов вы составите композиционный портрет нападавших. Ну, фоторобот, что-то вроде рисунка. Сможете это сделать?

– У меня хорошая зрительная память. И еще я позвоню мужу, прямо сейчас. История с этим депутатским запросом – чистое недоразумение. Только… Ну, услуга за услугу, договорились?

– Ох, ой! – Хрипловатый женский голос стих, а спустя минуту снова начал: – Ох, мамочка…

Джейн Майси лежала то ли на топчане, сбитом из досок, то ли на койке, где вместо матраса деревянный настил. Поверх настила постелили зимнее пальто с каракулевым воротником, изъеденным молью. Вместо подушки скатанная брезентовая роба, провонявшая соляркой. На запястье левой руки не было часов, а на шее – золотой цепочки с медальоном в форме сердечка. Медальон открывался, внутри была фотография шестилетней дочери Кристины.

– О господи! – сказала из темноты женщина и надолго замолчала.

Джейн помнила все обстоятельства своего похищения, помнила машину, в которую ее пересадили, помнила и женщину, занимавшую переднее сиденье, которую на ходу вытолкнули из машины. Но самое страшное – как иголка шприца вошла в предплечье и Джейн вздрогнула от боли.

Неожиданно раздался звонок – громкий, дребезжащий. Над дверью вспыхнула лампа.

– Проснулась? – спросила женщина. – И я тоже. Эх, снился мне… Сын снился. Кипятку хочешь?

Джейн села на своем топчане, огляделась по сторонам. В дальнем темном углу кособокий стол. На нем электрическая плитка, алюминиевый чайник с помятыми боками. Еще банка горчицы и полбуханки хлеба. Окон в помещении нет, стены сырые, на потолке проступили ржавые разводы от протечек и пятна плесени. В углу у двери за дощатой перегородкой унитаз, рядом железная раковина. На полу корыто, в таких когда-то давно купали младенцев.

Джейн перевела взгляд на соседку по комнате. Сколько же ей лет? Сразу не скажешь. Не меньше двадцати, но не больше восьмидесяти. Где-то в этих пределах. Лицо серое, отечное, каштановые с проседью волосы коротко подстрижены. Роста женщина невысокого, плечи широкие, руки жилистые, сильные. Под глазом – овал синяка. Вместо ночной рубашки – майка без рукавов и короткие мужские подштанники, подпоясанные веревкой. Хозяйка комнаты перехватила взгляд Джейн и заговорила:

– Меня вообще-то Викой зовут. Полное имя Виктория. Ну, тут меня Королевой Викторией называют. Говорят, очень похожа. Ну, я не возражаю против королевы. Как думаешь, похожа? – Она повертела головой и горько вздохнула. – Только короны не выдают… Чего смотришь? Садись, поговорим. У меня смена в кочегарке только через час начинается. Вернусь поздно. И сразу спать.

Джейн подсела к столу, плеснула кипятка во вторую кружку, твердо решив выудить хоть какую-то информацию из этой странной женщины. Задавать много наводящих вопросов не потребовалось. Виктория охотно рассказала, что знала. Сюда она попала случайно. Единственный сын работал заместителем управляющего небольшого коммерческого банка. То ли ее Юра подписал платежный документ, который не имел права подписывать, то ли подписал правильный документ, но деньги ушли не туда, куда их направили, и потерялись, то ли деньги эти не простые, а бандитские. Как бы там ни было, однажды к ним домой пришли серьезные парни, приставили к голове сына пистолет и велели написать несколько документов – дарственную на квартиру, на загородный дом, на две новые машины. Они забрали деньги сына и его документы, Юру отделали так, что он теперь не может без посторонней помощи подняться со стула. И еще плохо говорит. Из близких родственников помнит имя тетки и матери. Серьезные мальчики сказали Виктории, что деньги, ценности и недвижимость, изъятые у Юры, не покроют всех убытков, которые они понесли, и ей придется отработать оставшийся долг за сына, поскольку он теперь к физической деятельности непригоден.

Викторию привезли сюда, выдали рабочую одежду и объяснили, что ее задача – двенадцать часов в день проводить в бойлерной, кидать в печку уголек, чтобы вода всегда была горячей, следить за температурой котла и выполнять еще кое-какую работенку.

Наверху баня для больших людей. Говорят, сюда париться даже министр иностранных дел приезжал. Викторию сразу предупредили: будут жалобы от клиентов, что вода не горячая, пусть обижается только на себя. Наказание за провинность будет жестокое, но справедливое, поэтому она старается изо всех сил. Когда ее засунули сюда, была ранняя весна. И сейчас, говорят, тоже весна. Только вот какая по счету?

Она доела кусок хлеба и спросила, за какие провинности тут оказалась Джейн. Выслушав ее историю, закурила папироску, долго о чем-то думала и сделала свой вывод.

– Значит, ты тут вроде ни за что припухаешь. Ладно, подождем, когда внесут ясность… Они разберутся, в чем твоя вина. Но я так смекаю: пришла моя очередь на волю выходить, а ты уголек кидать станешь. Я, видно, свое уже отмотала, вот они тебя и похитили.

– Глупости! Людей не похищают, чтобы поставить у топки.

– Эх, мало ты еще живешь на свете, чтобы рассуждать. Лучше привыкай понемногу. Это только сначала трудно, а потом легче станет. Пожрать, ну, вроде как обед, приносят прямо в кочегарку. И после смены чего-нибудь дают, что у них наверху остается из жратвы. Папиросы – пачка в день. Чаю немного. Случается, стакан водки набулькают.

– А меня когда…

– Привезли? – Виктория погасила окурок.

Оказалось, Джейн попала в подвал сутки назад, как раз перед прошлой сменой в котельной. Ее внесли на руках двое парней. Расстелили пальто, положили на топчан и смотались. Королева Виктория пыталась разбудить новую соседку, но та спала как убитая.

Джейн вернулась на свой топчан. Голова кружилась от слабости. Поправив старое пальто, она легла на бок и подумала о превратностях судьбы. Может статься, в ближайшие месяцы, а то и годы ей суждено за кусок хлеба работать истопником в мужской бане. Жить в этом клоповнике, мыться в ржавом корыте и дожидаться то ли смерти, то ли чего похуже.

К пяти часам вечера Девяткин, расположившись в рабочем кресле, рассматривал гордый профиль Павла Моисеевича Шумского. Презрительно выпятив нижнюю губу, профессор наблюдал, как по подоконнику, медленно перебирая лапками, ходит жирный голубь. Вопрос Девяткина вернул свидетеля на грешную землю.

– Ну, вспомнили что-нибудь?

– Вынужден вас разочаровать. Забыл даже то, что помнил вчера.

Он посетовал на годы, которые берут свое. На память, которая слабеет. Да и зрение тоже не улучшается. Но потом все-таки сдался и сказал, что просто очень боится. Бандиты видели Шумского и наверняка его запомнили. А найти профессора проще простого – на кожаной папке, что он держал в руках, хорошо заметный золотой логотип вуза, где Шумский преподает уже двадцать лет. Его могут грохнуть за одно случайно вырвавшееся слово, за один намек… Пристрелят. Или прирежут.

Вскоре он оказался в хорошо освещенной комнате, где вместе с художником и экспертом-криминалистом принялся за составление портрета предполагаемых преступников. А Девяткин уже в двадцатый раз набрал номер телефона третьего свидетеля происшествия – бывшего милиционера Константина Зобова, но не услышал ничего, кроме длинных гудков. Сегодня днем служебная машина выезжала по адресу, где проживает Зобов. Соседка по площадке сказала, что последний раз видела его в субботу утром. Всегда медлительный Константин Сергеевич куда-то торопился. Поставил в багажник своей машины две большие сумки и уехал. Странно… Зобов не вернулся, хотя знал, что в понедельник его ждут на Петровке.

Глава четвертая

Дима Радченко переступил порог кабинета и понял, что застал своего начальника не в самом добром состоянии духа. Хозяин юридической фирмы «Саморуков и компаньоны» курил трубку только в минуты душевного расстройства. В воздухе плавал дым с ароматом верескового меда. Полозов выключил верхний свет, оставив гореть настольную лампу. Кивнув Диме, он пересел за стол для посетителей и спросил, как жизнь молодая. Дима ответил в том духе, что в тридцать семь молодость уезжает на скором поезде, на который не продают обратные билеты.

– Смотрю, у тебя поэтический талант прорезался, – мрачно кивнул Полозов, – можешь попробовать силы в нашей корпоративной газете. Догадываешься, почему ты здесь?

Дима неопределенно пожал плечами и передвинул с места на место папку с бумагами, которую прихватил с собой. Полозов выбил пепел из трубки в пепельницу, минуту помолчал и стал издалека подступаться к теме разговора.

– Наверное, нашей конторе пора менять название. Конечно, старое имя – это бренд, это марка. Но я уже вспотел объяснять всем, что лично я, хоть и являюсь хозяином этой лавочки, не ношу фамилию Саморуков. Старик Саморуков давно умер, но перед кончиной продал контору мне, своему ближайшему помощнику и партнеру.

– Клиенты знают и помнят нас как контору Саморукова. Старую адвокатскую фирму с безупречной репутацией. Но, с другой стороны, ваше имя знает вся юридическая Москва. – Радченко ненавидел подхалимов. Но бывало, что именно подхалимаж спасал его в трудных ситуациях. – Оно – не пустышка… «Юридическая фирма Полозова» – звучит.

– Черт побери… Приятно слушать комплименты. Но я опаздываю. В семь мне надо быть возле Большого театра. Встреча с одной дамочкой… По секрету: дочка члена кабинета министров и вся из себя красавица. Кстати, хочу тебе кое-что напомнить. Доходы нашей фирмы, а значит, твои и мои доходы, складываются из двух основных компонентов. Первое: мы представляем в судах любой юрисдикции интересы наших клиентов. И второе: работа с корпоративными клиентами, в том числе с иностранными фирмами. Мы заключаем с ними договоры о комплексном обслуживании: об охране, помощи в инкассации документов и денег, юридической поддержке бизнеса и прочее. Фирма «Хьюз и Голдсмит», где работает твоя знакомая Джейн Майси, – это курица, которая несет золотые яйца. Правильно?

Радченко думал над вопросом непозволительно долго:

– Возможно.

– Фирмачей мы обязаны беречь пуще глаза. Должны вытаскивать из любых темных историй, криминальных переделок. Следить, чтобы никто им на ногу в метро не наступил. Должны сдувать пылинки с костюмчиков. И мы выполняем работу, стараемся отработать авансы. Теперь представь: кто-то из фирмачей уйдет от нас к конкурентам. Что случится? Вот что: за ним потянутся и остальные. В итоге мы потеряем не только деньги, но и репутацию. Тебе меня не жалко?

– Жалко. То есть я хотел…

– В таком случае у тебя полчаса. Рассказывай.

– Мне и двух минут много, – кисло усмехнулся Радченко. – Я наводил справки по всем каналам. Глухо. У ментов тоже нет ничего. Тем вечером Джейн остановила машину возле кондитерской…

– Обстоятельства похищения не пересказывай. Давай по существу…

– У следствия два свидетеля. Они с грехом пополам составили композиционный портрет бандитов. И на том остановка. Я знаком с Джейн. В прошлом году помог ей выбраться из одной переделки. Она прекрасный человек и хорошая женщина…

– Ты встречался с ней? Как давно?

– Ну, где-то за два-три дня до ее похищения. Встречались по делу. Друзья Джейн, супружеская пара Бейкер из Америки, прилетели сюда, чтобы усыновить сироту, семилетнего мальчика из детского дома. Они уже четвертый раз прилетают, но дела стоят на месте. Пакет документов удалось собрать. Теперь друзья Джейн ждут решения вышестоящих инстанций и результатов медицинской комиссии.

Полозов, не дослушав, махнул рукой.

– Ты считаешь, история с сиротой может быть связана с похищением Джейн?

– Я думал об этом. Никакой связи пока не просматривается. Нет мотива, например корысти. Усыновители ребенка – люди среднего достатка из Канзаса. Стив – монтажник промышленных холодильников, Лайза – домохозяйка. Но некоторые документы, собранные в прошлый приезд, устарели. И теперь нужны такие же по смыслу, но иные по форме.

– Ты помогал им? Ну, этим Лайзе и Стиву?

– Дал пару советов. У них есть свой адвокат по гражданским делам. Парень молодой, но хватка бульдожья. И что интересно, у него есть совесть.

Полозов печально вздохнул, взглянул на часы и решил, что на посторонние вопросы времени уже не осталось.

– Я жду результатов, – сказал он. – Положительных. Ты однажды спас Джейн. Повтори то, что уже делал. Только на этот раз, кажется, дело сложнее, чем тогда. И опаснее. Но ты служил в специальных подразделениях морской пехоты. И наверняка там тебя отучили трусить.

– Сделаю все, что смогу. – Радченко догадался, что начальник ждет именно этих слов. – Но помните, что в прошлый раз я вытащил Джейн из переделки, потому что бог играл за мою команду. Это простое везение. Я не профессиональный детектив, я всего лишь адвокат. Кстати, за ту прошлогоднюю историю меня обещали назначить старшим партнером адвокатской фирмы, но ограничились денежной премией.

– Димыч, это закон жизни: крутым ребятам вроде тебя не достается ничего. В лучшем случае – денежная премия. А партнером адвокатской фирмы, как ты знаешь, стал великовозрастный олух из корпоративного отдела. Жадный и безнадежно тупой. Потому что его папа… Ну, ты знаешь, кто его папа. Но сердцем я на твоей стороне. Теперь иди и рой носом землю, но чтобы Майси нашел, сроку тебе – две недели. В расходах не стесняйся, но и попусту деньгами не сори.

Полозов тряхнул руку Димы и подтолкнул его к двери.

Королева Виктория еще не вернулась со смены, когда в комнату ввалились двое мужчин. Этих людей Джейн запомнила по встрече в кондитерской. Первым порог переступил мужчина лет сорока пяти. Худощавый, с блатным прищуром бесцветных глаз, он так смотрел на собеседника, будто собирался всадить ему под ребра заточку.

– Мо… Можешь нас… нос… называть меня Палычем, – медленно выдавил он из себя.

Другой персонаж – парень со шрамами на лице – назвал себя Сапогом, помолчал и добавил, что это прозвище легко запомнить. Неприятный тип. Переносица расплющена, то ли бывший боксер, то ли просто любитель кулачных поединков.

– Выходи, – сказал молодой человек и высморкался на пол.

По бесконечному темному коридору, уходящему, кажется, в преисподнюю, они молча тащились минут десять. Остановились у двери, обитой войлоком. Палыч приказал Джейн повернуться лицом к стене, поднять руки и расставить ноги. Обыскал ее с головы до ног. Мучительно хотелось обложить этого негодяя матом, но в эту минуту от волнения и отвращения Джейн не вспомнила ни одного ругательства на русском языке.

Палыч приоткрыл дверь и втолкнул Джейн в хорошо освещенную комнату, напоминающую следственный кабинет. Канцелярский стол, пара стульев и продавленный диван в дальнем углу. С потолка свисает лампочка в жестяном отражателе. Навстречу поднялся крепкий мужчина лет тридцати пяти. Румяное доброе лицо, прямой нос, ослепительная улыбка. Эту физиономию сам бог создал для того, чтобы она украшала обложки глянцевых журналов. Человек откинул назад прядь темных волос и посмотрел на пленницу чудесными фиалковыми глазами.

– Скажите этому омерзительному существу, – Джейн задыхалась от злости, – скажите ему… Если тронет меня еще раз, хоть пальцем ко мне прикоснется… Я его убью. Не знаю как, но убью.

– Приношу извинения, – печально улыбнулся мужчина. – К сожалению, в тюрьмах и лагерях хорошим манерам не учат.

Завладев женской рукой, он расстегнул замок наручников, с чувством помял узкую ладонь, усадил Джейн на стул и начал говорить. Звали человека Алексеем, он служит в одной государственной организации, название которой предпочел бы не называть. И о характере своей работы много распространяться не имеет права, но она связана с национальной безопасностью страны.

В настоящее время Алексей и его коллеги заняты поисками опасного преступника, члена крупной террористической организации. С терроризмом, как известно, идет война. А на войне, как на войне. Да, с Джейн обошлись не слишком вежливо. Ее похитили, в кондитерской началась стрельба… И лишь потому, что неудачно сложились обстоятельства.

– Тот тип, что меня лапал, тоже борец с терроризмом? – Джейн показала пальцем на дверь. – Кадровый офицер?

– Ни боже мой, – покачал головой собеседник. – Иногда мы нанимаем помощников из уголовников, которых используем втемную. Так нам удобнее. Они не знают, на кого работают, не знают наших целей и задач. Этих людей интересуют только деньги.

– А вы, значит, борец за идею?

Кажется, Алексей последних слов не услышал.

– Мы живем в жестокое и беспощадное время. Иногда ради спасения тысяч и тысяч невинных людей приходится чем-то жертвовать. Да… Такие дела.

– Пожалуйста, выражайтесь яснее, – попросила Джейн. – Я пережила несколько кошмарных дней и ночей. Я не знаю, где нахожусь, не знаю, что происходит, не знаю, с кем разговариваю. Это как страшный сон. Только проснуться нельзя.

– Понял. Простите. Теперь буду краток.

Алексей разложил на столе военную карту и объяснил: здесь территория Турции, а тут граница с Сирией. Вот относительно пустынные районы на востоке страны. Джейн наверняка сама пользовалась такой или почти такой же картой и понимает, о чем идет речь. Несколько месяцев назад один местный бизнесмен по имени Ахмед решил продать свой дом российскому гражданину Игорю Аносову. Особняк находится в пустынном месте, вдалеке от туристических маршрутов, больших городов и дорог. Там нет моря, нет отелей. Только горы и безводная равнина.

Почему Ахмед решил продать свой дом – понятно. Ему надоело одиночество. Вокруг сотни километров пустой, выжженной солнцем земли. Полно шакалов и сусликов, а человека, с которым можно перекинуться словом, не встретишь. К слову, Ахмед выпускник Оксфорда, он эрудит, великий гурман и, на свой манер, философ. Впрочем, теперь об этом достойном человеке уместно говорить в прошедшем времени. Мужчина трагически погиб в расцвете лет.

Зачем Аносову понадобился дом, расположенный в такой глуши, – тоже понятно. Ему пятьдесят шесть, он богат… Ему бы жить в шикарных отелях на лучших курортах мира, но он давно не в ладах с законом. Его подозревают в особо тяжких преступлениях: убийствах, отмывании грязных денег, незаконной торговле оружием. Свой бизнес начинал с поставок наркотиков из Афганистана, но потом сменил сферу деятельности.

– Есть еще одна причина купить именно этот дом. Он не совсем обычный. – Алексей встал с дивана и пересел в кресло. – Большая часть сооружения находится под землей. Там же автономная электростанция, гараж на десять машин и много чего еще. У Аносова всего три-четыре охранника. Но в таком доме охрана не нужна, потому что дом сам охраняет хозяина. Под землей – запутанный лабиринт комнат, которые сообщаются между собой. Из них скрытые ходы ведут на равнину. Есть один ход, прорытый к горной гряде. Этот рукотворный тоннель сообщается с природной пещерой. Она так запутанна, что, бывало, в пещере без следа пропадали путешественники или пастухи, искавшие отбившихся от стада баранов. Если хозяин особняка почувствует опасность и захочет уйти, он сделает это спокойно, без спешки. Аносов знает, что до него не доберутся. Даже если объект атакует полк солдат, он уйдет. Ахмед, бывший хозяин, унаследовал дом от отца. Устроил там современную систему вентиляции, реставрировал особняк. Перед продажей дома он захотел определить его точную стоимость и пригласил профессиональных оценщиков.

Его адвокат связался с чикагской фирмой «Хьюз и Голдсмит». Там решили отправить в Сирию специалиста по недвижимости Джейн Майси. Около месяца вы тщательно обследовали дом и прочие сооружения, нарисовали карты и схемы. Наконец составили экспертное заключение. У вас есть информация, которая нужна настоящим патриотам России. Простите, что говорю так пафосно, но я не могу оставаться спокойным, когда разговор касается этой темы. Во всем мире идет война с терроризмом. Мы рассчитываем на вашу помощь.

– После того, что вы сделали? – Джейн почувствовала, что готова заплакать. – Меня похитили, держат в этой помойной яме и еще рассчитывают на мою помощь?

Алексей пропустил вопрос мимо ушей.

– Планы и чертежи, что оставались у бывшего хозяина дома, утеряны, – сказал он. – Ахмед погиб пару месяцев назад. Убийцам удалось скрыться. Добычей полицейских стал кривой турецкий кинжал, испачканный кровью. Наша последняя надежда – это вы. У вас феноменальная память, и вы можете восстановить все чертежи и схемы.

– Память у меня хорошая, но не уникальная, – покачала головой Джейн. – С Аносовым я немного знакома. Видела его пару раз, когда дом был уже продан. Уверяю вас, он не злодей, просто богатый человек, бывший бизнесмен, отошедший от дел. Я слышала, что у него развивается психическое расстройство. Он сторонится людей, не может долго находиться в толпе, на улице или в ресторане, поэтому ищет уединения. Именно из-за своей болезни он выбрал этот особняк с подземными постройками и тайными ходами. Аносову кажется, что его дом – самое спокойное место на свете.

– У нас другие сведения. – Опустив плечи, Алексей присел на стул. – Есть факты, которые подтверждают… Ну, вижу, у вас глаза слипаются. Продолжим разговор позже. Пока отдыхайте, набирайтесь сил.

Джейн снова повели тем же длинным коридором, на этот раз обошлось без унизительной процедуры личного обыска. Оказавшись в комнате, она сполоснула лицо ржавой водой, сочившейся из крана, упала на деревянный настил и закрыла глаза, мечтая поспать до прихода соседки. Но сна не было.

Услышав телефонный звонок, Радченко взглянул на часы: без пяти одиннадцать. Он подумал, что в такое позднее время приличные люди уже не звонят, а если все же беспокоят, то исключительно по срочному делу. Действительно, звонила Лайза, подруга Джейн, что приехала с мужем из Канзаса.

– Прости, что я не вовремя, – сказала она по-английски, – но творятся какие-то странные дела. После исчезновения Джейн нам со Стивом не к кому обратиться, кроме как к тебе.

– Что случилось?

– Не хочу говорить по телефону. Ты не мог бы заехать к нам прямо сейчас? Или встретимся на полдороге?

– Лучше последний вариант, – ответил Дима и объяснил, как добраться до пивного бара «Раритет». – Это хорошее место. Мы сможем спокойно пошептаться.

Он положил трубку, выйдя из кабинета, прошел в спальню, покопавшись в шкафу, выбрал видавшую виды кожаную куртку с косой молнией и протертыми локтями, башмаки из грубой кожи и джинсы. Уже одетый, в коридоре столкнулся с женой. В длинном стеганом халате она шла навстречу.

– Я думал, ты спишь, – сказал Дима. – Появилось пустяковое дело, скоро вернусь. Но ты меня не жди. Ложись.

– Я все-таки дождусь тебя, – Галя положила руки на плечи Димы и поцеловала его в щеку и в подбородок. – Не спрашивать, куда ты собрался? Или все-таки поинтересоваться?

Радченко врал легко и был готов к любому вопросу.

– Ответ тебя разочарует. В деле, которым я занят, нет ни роковых женщин, ни опасности, ни риска. Даже банальной интриги нет. Сплошная рутина и бумажная пыль. Сутяжный спор двух бизнесменов, которые делят, но не могут поделить бизнес. Несколько общих бензоколонок.

– До утра бензоколонки не подождут?

– Чем раньше закончу эту бодягу, тем скорее получу отпуск, и мы на две недели улетим в теплые края.

– Тогда езжай на машине. Ночью носиться на мотоцикле…

– На машине ездит тот, у кого нет мотоцикла, – упрямо покачал головой Дима.

Через пару минут он вывел из гаража черный «Харлей», переключил передачу и рванул с места. Через полчаса тормознул возле пивной «Раритет», установил мотоцикл на подставку и, сдернув с головы промокшую бандану, взобрался на высокое крыльцо. В заведении собирались байкеры, их подруги и все те, кто неравнодушен к жизни на двух колесах.

Бармен Борис Иванович, для своих просто Бор, высокий мужчина с длинными седыми волосами, выглядел усталым. Он сдвинул ковбойскую шляпу на затылок – верный признак, что посетителей сегодня больше, чем обычно, а работы до утра будет много.

– Чего тебе? – спросил Бор вместо приветствия.

– Чего покрепче, на твое усмотрение, – ответил Радченко.

До появления Лайзы и Стива Дима успел многое. У барной стойки он влил в себя две порции водки с лимонным соком. За столиком в углу добавил пару кружек красного ирландского пива и съел куриную грудку под томатным соусом.

Лайза и Стив появились в сопровождении адвоката Ильи Земского, унылого парня с портфелем из свиной кожи, распухшим до невероятных размеров.

Стив опустился на стул у окна, вытянул ноги и задал Диме несколько вопросов о судьбе Джейн. Ничего вразумительного Радченко ответить не смог, он подозвал официантку в короткой кожаной юбке и прозрачной рубашке, завязанной узлом на пупке, и заказал четыре пива.

– Плохие новости, – начала Лайза. – Колю, мальчика, которого мы хотели усыновить, позавчера вдруг увезли из детского дома. Еще с ним было трое ребят. Сказали, что в областной центр на медицинское обследование. В тот же день обратно вернулись только три ребенка, а Колю оставили в какой-то амбулатории. Утром мы выехали на место вместе с адвокатом, – она кивнула на Земского. – В детском доме нам разрешили поговорить с какой-то воспитательницей, директор к нам не вышел. А та женщина толком ничего не знает.

– Удалось выяснить, куда увезли мальчика? – спросил Радченко.

– Вот адрес. – Земский держал в руке мятый листок. – Онкологическое отделение областной больницы. Я звонил туда. Есть подозрение, будто у него опухоль мозга. Врач сказал, что мальчика задержат там на неделю. Если все будет нормально, привезут обратно в интернат.

– Вот видите, нет причин для беспокойства, – Радченко через силу улыбнулся. Он чувствовал, что тревога за судьбу ребенка передалась и ему. – Просто медицинское обследование.

– Мы думали, ты сможешь помочь, – процедил Стив. – Мы не слишком богатые люди, но готовы потратить деньги, что скопили на старость, лишь бы усыновить мальчика. Он любит нас. А мы любим его. Помоги…

– Хорошо, – кивнул Дима. – Постараюсь что-нибудь придумать.

Он подумал, что ехать в Калугу следует прямо сейчас. Ранним утром он будет в городе, а в первой половине дня, если повезет, закруглит все дела. И вернется назад.

Глава пятая

Квартира отставного майора милиции Владимира Шаталова пропахла табачным дымом. По случаю прихода Девяткина хозяин надел форменную рубашку, вытащил из металлического шкафа, где хранил охотничье ружье, бутылку коньяка трехлетней выдержки. По дороге Девяткин купил кое-какой закуски, прихватил бутылку «Мартеля» и теперь сидел в старом неудобном кресле, ощущая мягким местом выпирающие наружу пружины.

– Поначалу я решил, что похищение Майси раскрутим быстро, – сказал Девяткин. – Свидетели составили композиционный портрет одного из похитителей, которого хорошо рассмотрели. А затем узнали его на фотографиях в одном из альбомов. По всему выходило, что это некий Сотников, он же Сотник. Опасный тип. Но на этот раз оба свидетеля ошиблись. Сотников отбывает срок в колонии строгого режима под Владимиром. Мы направили запрос в ГУФСИН и Министерство юстиции и получили ответы. Ошибка исключена – Сотников мотает срок, и сидеть ему еще три года. Свидетели ошиблись, потому что внешность у него такая… Ну, похож на одного иностранного актера.

– Бывает, – кивнул хозяин дома.

– Потом бесследно пропал один из трех свидетелей, бывший милиционер. Сел в машину и укатил в неизвестном направлении. Объявили в розыск. Но результатов никаких. Вот начальник следственного управления и сказал: «Если у нас нет ничего, может, Шаталов что-нибудь посоветует?»

– Последние десять лет службы, до самого ухода на пенсию, я занимался только экстрасенсами. Да, о них вспоминают, когда у следствия нет ни доказательной базы, ни свидетелей. Ни хрена нет. – Дядя Вова расстелил на столе скатерть. – А из московской мэрии или, бери выше, администрации президента звонят большие начальники. Почему дело, о котором все газеты пишут, до сих пор не раскрыто? Такие, брат, дела… Когда похитили американку?

– Третья неделя пошла. Главное – бандиты не проявились, не выдвинули никаких требований.

– Третья неделя? Это долго. Значит, бабу уже убили.

– Не думаю, – ответил Девяткин. – Действовали профессионалы. Пустили нас по ложному следу, выиграв время, а сами спокойно замели следы и скрылись. Не для того они пошли на делюгу, чтобы замочить иностранку.

– Есть несколько экстрасенсов, которые сейчас сотрудничают с полицией на постоянной основе. Ну, до того как у меня начались неприятности с сердцем, я работал с некоей Антониной Беловой. Скажу так: она сегодня – лучшая.

Мы вышли на нее случайно. Бывший муж Антонины устраивал ей что-то вроде концертов в клубах. Она там угадывала числа, которые на бумажках пишут зрители в зале, искала потерянные вещи и всякое такое. Про Белову пронюхали на центральном телевидении и решили сделать про нее большую передачу для Первого канала. Уже отсняли кое-что, фрагменты концертов, интервью, еще кое-какой материал.

– Телевидение – это к неприятностям, – поморщился Девяткин, – по себе знаю.

– Вот и я про то. – Дядя Вова вытащил из серванта посуду. – Если бы передача вышла в эфир, в течение одного вечера Белова стала бы известна на всю страну. И, разумеется, фантастически разбогатела бы. К ней на прием записывались бы на год вперед. Люди последнее с себя продали бы, чтобы узнать, где их потерявшиеся дети. Но мы сумели остановить все это. Лично я ездил в Останкино. Я не мог сказать этим господам с телевидения: если ее покажут, Белова будет навсегда потеряна для милиции. Человек, которого знает полстраны, к нашей работе непригоден. Вместо этого сказал, что к Беловой есть серьезные претензии по милицейской линии, она воровка и мошенница. Возбуждено уголовное дело, дамочка скоро предстанет перед судом, а потом отправится в места не столь отдаленные. Я даже выложил на стол уголовное дело, которое по моей просьбе сварганили ребята из оперативно-розыскного отдела.

– И что в итоге?

– Мне нужна была эта Белова, и я ее получил. В Останкино полистали так называемое уголовное дело, сквозь зубы поблагодарили меня за ценную информацию и за помощь, передачу, сделанную наполовину, положили на полку. Вопрос был закрыт навсегда.

Джейн разбудил странный звук, будто мыши скреблись в стену. Это Королева Виктория, вернувшись из кочегарки, доедала ужин.

– Чего валяешься? – Она заметила, что Джейн не спит. – Иди сюда.

Джейн поднялась, сполоснула лицо у рукомойника и села к столу. Аппетита не было, но хотелось переброситься словом с живым человеком. Она нацедила в кружку воды из чайника, от хлеба и каши, пахнувшей подгорелым маслом, отказалась.

– Чего нос воротишь? – нахмурилась Виктория. – Хотя понимаю. На воле ты к разным деликатесам привыкла, а простую пищу на дух не переносишь. Так?

– Мне нездоровится, – ответила Джейн. – И почему вы со мной разговариваете в таком тоне? Как с врагом?

– А кто ты есть, поганка проклятая? Чтоб у тебя глаза лопнули! Люди мне рассказали, почему ты тут оказалась. Что ж… Значит, есть божий суд. Значит, бог все видит. Ни одно злодеяние не ускользнет от его ока. Он крепко схватил тебя, а теперь уж не отпустит.

Джейн пожалела, что встала.

– Что произошло? – удивленно спросила она.

– Ты все сама знаешь, гадина. Это ты заставила моего сына украсть деньги из банка, мол, поживем красиво, как люди живут. А он, дурак, послушал. Это тебя он водил по кабакам, тебе покупал бриллианты, тебя на море в Крым возил. И из-за тебя его инвалидом сделали, а старуху мать засунули в бойлерную. Вот чего ты, сука, наделала, вот чего сотворила, проститутка дешевая!

Джейн опешила, открыв от удивления рот, она молча смотрела на Викторию, стараясь понять, что случилось. То ли соседка перегрелась у топки, то ли ее накачали водкой, то ли дело обстоит гораздо хуже.

– Я никогда не видела вашего сына, – дрогнувшим голосом заговорила она. – Даже на фотографии не видела. И в Крыму ни разу не была. Успокойтесь, вам надо…

– Заткнись, мерзавка! Змея подколодная! И ты еще смеешь… Ты, тварь, довела меня до самого края. До этой помойной ямы. Моего сына в инвалидное кресло посадила. Кусок заразы – вот ты кто.

– Я не хочу слушать этот бред. – Джейн отодвинула кружку с водой.

Виктория привстала и схватила со стола нож. Джейн, опрокинув табурет, вскочила на ноги, не сводя глаз с ножа, зажатого в черном от угольной пыли кулаке. И медленно пятилась к стене, будто там ее ждало спасение. Такой штукой человека зарезать – раз плюнуть.

Дядя Вова и Девяткин устроились за столом в большой комнате. Хозяин сказал, что врачи запретили злоупотреблять, но правила для того и придумывают, чтобы их нарушать. Иначе зачем нужны эти чертовы правила? Он поставил на стол плошку с огурцами и помидорами, украсил овощи веточкой зелени. Середину стола заняла курица с картошкой, запеченной в духовом шкафу.

– Как ты знаешь, в штатном расписании МУРа нет должности «ответственный за работу с экстрасенсами». И не все работники центрального аппарата догадываются, что с полицией сотрудничают люди с неординарными способностями. А ведь такая работа ведется давно. Началась она сразу же после Второй мировой войны. Если дело громкое, например убийство какой-то известной персоны или политическое преступление, могут создать группу из работников прокуратуры и уголовного розыска и к работе подключат экстрасенса, а если надо, и двух-трех.

– И много таким макаром дел нащелкали? – Девяткин подсел к столу.

– Да уж немало. Помнишь некоего Кобзева? Этот тип, полный отморозок и урод, в своем подземном бункере мучил и убивал женщин. В суде удалось доказать только восемь эпизодов, то есть восемь трупов. На самом деле жертв гораздо больше. В газетах писали, будто этого подонка выследили менты, что мы якобы провели упорную, кропотливую работу, прочесали все Подмосковье, пахали по двадцать часов в сутки. На самом же деле район, где искать убийцу, а потом и точное место пыточной камеры указала Белова.

– Кобзева расстреляли?

– Он отбывает пожизненное заключение в тюрьме особого режима. А для уголовного дела, что было направлено в суд, мы нашли липовых свидетелей из наших нештатных осведомителей и других заинтересованных граждан. Ну не могли мы Белову подставлять. Если бы судья и заседатели узнали, что Кобзева нашли при помощи экстрасенса, его освободили бы прямо в зале суда. А Белова по-прежнему внештатный сотрудник полиции. По-человечески мне даже ее жаль. Что есть ее способности? Это дар божий или проклятие? Она живет в своем странном, пугающем мире. В мире видений – полуфантастических-полуреальных. За те двенадцать лет, что Антонина сотрудничает с нами, она насмотрелась разных картинок. Такое видела, от чего у крепкого мужика крыша поедет. Не понимаю, как она до сих пор не сошла с ума?

– Но ведь существует какое-то объяснение…

– Мы обращались к ученым, в институт имени Сербского. Феномен Беловой изучали лучшие специалисты страны. Эту женщину обследовали под микроскопом: ее кровь, записи биотоков головного мозга и так далее. Ты можешь затребовать все медицинские документы и неделю читать разные выписки и справки, спотыкаясь на непонятных терминах. В итоге, когда разберешься, узнаешь, что с точки зрения современной науки Белова нормальный человек, без ярко выраженных отклонений и патологий. Я знаю одно: она не впадает в транс, не бьется в припадках, просто рассказывает о том, что видит. Или видела. Если хочешь знать, каков процент раскрытых с ее помощью преступлений, отвечу: сорок на шестьдесят. Не в пользу Беловой.

– Сорок процентов… Хм, это неплохо.

– Для начала предоставь ей все материалы, собранные по делу. Не дави на нее, не торопи, отнесись к человеку уважительно. А там уж как кривая выведет.

Виктория держала нож крепко. Положив большой палец на край лезвия, она готовилась нанести прицельный удар, от которого не будет спасения. Джейн остановилась, уперевшись спиной в стену. Дальше отступать некуда. Рука с ножом пошла снизу вверх. Джейн, выбросив вперед левую руку, успела перехватить запястье Виктории и со всей силы крутануть предплечье по часовой стрелке. Виктория, не ожидавшая такого сопротивления, вскрикнула, но нож не выпустила. Левой рукой ударила Джейн открытой ладонью в глаз, и та, вскрикнув от боли, ослабила хватку.

– Зараза, – прошипела Виктория, – недолго тебе осталось… – И снова замахнулась ножом.

Джейн подумала, что сил больше не осталось и эту схватку она проиграла. Но есть последний шанс, он всегда остается… Джейн что есть силы ударила Викторию кулаком в грудь, а потом в нижнюю челюсть, но та лишь зарычала, продолжая метить ножом в горло. И вдруг лампочка над дверью замигала и погасла. Что-то металлическое упало на бетонный пол – это нож вывалился из раскрытой ладони. В ту же секунду Виктория всей массой навалилась на Джейн, прижала ее к полу, схватила за волосы, рванула голову на себя, затем оттолкнула.

Джейн ударилась затылком о бетонный пол и увидела в наступившей темноте, как перед глазами рассыпался и замигал разноцветными огоньками праздничный фейерверк. Неожиданно в камере вспыхнул ослепительный свет, и Джейн, открыв глаза, увидела над собой лицо Виктории.

– Умри, гнида! – хрипло прошептала та, с новой силой сжимая горло своей жертвы. – Ну, ну… Давай… Сдохни…

И тут лампочка снова замигала и погасла. Теряя силы, Джейн в темноте шарила рукой по полу. Нож должен быть где-то здесь. Но вот за дверью раздались чьи-то шаги. Лязгнул засов. Или эти звуки лишь послышались ей? Она ловила воздух широко раскрытым ртом, но воздуха не было. От напряжения носом хлынула кровь. Онемевшей рукой Джейн еще раз провела по бетонному полу, и кончики пальцев наткнулись на что-то твердое и острое. Кажется, лезвие ножа… Вдруг она увидела черный абрис человеческой фигуры, наклонившийся над Королевой Викторией.

– А-а-а-а! А-ам-ам!..

Кто это крикнул? Звук прокатился под сводчатым потолком комнаты, эхом разнесся по коридору, вернулся обратно и наконец стих. Тело Виктории обмякло, пальцы, сдавливающие шею, потеряли твердость. Падая, Королева Виктория прижалась к Джейн мокрой щекой. Сделав глоток воздуха и еще вдохнув, Джейн лишилась чувств.

В тот день удача не улыбнулась Диме Радченко. Все утро он мотался по коридорам казенных учреждений. Переходя с этажа на этаж, обошел десяток кабинетов, стараясь выяснить, куда и с каким диагнозом госпитализирован воспитанник детского дома «Солнечный круг» Коля Степанов.

Поскольку ни в комитете образования, ни в комиссии областной думы по здравоохранению даже не подозревали, что такой ребенок существует на свете, пришлось зайти с другого конца. Дима позвонил старому приятелю Анатолию Васильеву, известному человеку в областной коллегии адвокатов. Васильев имел частную практику в Калуге и лично знал половину города.

Вскоре Дима остановил мотоцикл возле двухэтажного здания, взбежал наверх по широким ступеням крыльца и через пару минут уже сидел в кресле напротив румяного мужчины неопределенных лет.

– Я навел справки. – Хозяин кабинета вытащил из стола коробочку конторских скрепок, вывалил их на столешницу и стал перебирать пальцами, будто что-то искал. – Но лучше бы я этого не делал. Теперь вопросов стало еще больше, а ответов меньше.

– Вот как? – удивленно вскинул брови Радченко.

– Почему ты вдруг озаботился поисками какого-то сироты?

– Долгая история. Я действую в интересах своих клиентов. Это дело об усыновлении ребенка иностранцами.

– Пока ты сюда ехал, я сделал несколько звонков компетентным людям. Странная это история. Коля Степанов – воспитанник детского дома под номером таким-то, у него есть еще и название – «Солнечный круг». Якобы последние пару дней мальчик жаловался на головные боли, плохо спал. Тут я сделаю одно замечание: получить направление на обследование ребенка в областной больнице – дело трудное, особенно если этот ребенок – сирота. Но тут мы наблюдаем просто чудеса оперативности. Едва Коля успел пожаловаться на головные боли местному фельдшеру, как тот уже связался с областным комитетом здравоохранения. Оттуда в интернат прислали машину за Колей и еще тремя детьми, которые тоже жаловались на здоровье. Детей отвезли в областную больницу в Калугу. На следующий день тех троих воспитанников вернули в «Солнечный круг», потому что не нашли ничего серьезного, а Степанов еще сутки оставался в отделении онкологии. На второй день его отправили в московскую больницу, там есть специальная аппаратура для исследования опухолей мозга. Вот адрес больницы. – Васильев положил на стол листок бумаги и продолжал тусклым, бесцветным голосом, не глядя на собеседника и собирая цепочку из конторских скрепок, цепляя одну за другую. Потом тяжело вздохнул: – Попахивает идиотизмом или мистикой. Дети растут в сиротском приюте, как чертополох на свалке. Их в упор никто не видит. Их не замечают годами. И вдруг такое трогательное внимание к отдельно взятому сироте. С чего бы? Откуда взялась эта чуткость, эта забота о судьбе брошенного ребенка? Сроду не наблюдал такого явления. Плюс оперативность. Больные дети ждут анализов неделями, а то и месяцами, а тут и ждать не надо, действие разворачивается со скоростью света. Я уж не говорю о том, что обычным больным получить направление в профильную московскую клинику – задача архисложная. Решается она через знакомства или взятки. А Коля уже в Москве, и его консультирует какой-то именитый профессор. Может быть, будущие приемные родители способствовали этому чуду?

– Ни в малейшей степени. Лайза и Стив последний раз видели Колю шесть дней назад, в этом детдоме свидания разрешены не чаще чем раз в неделю. Короче, никаких жалоб на головные боли и бессонницу в помине не было. И вдруг закрутилась такая музыка.

– Что ж, желаю удачи, – снова вздохнул Васильев. – Если есть возможность, откажись от этого дела. Плюнь на него и забудь навсегда.

– С чего это вдруг?

– Я привык доверять своей интуиции, а она подсказывает мне, что за всеми этими манипуляциями скрывается скверная история. И очень опасная. Если хочешь, можешь сейчас заехать в больницу, откуда мальчика отправили в Москву. Там есть один человечек, который ходит на воле, потому что я очень за него хлопотал. Он даст тебе копию направления Степанова на обследование и лечение в московскую клинику. Эта бумажка пригодится.

Радченко спустился вниз, застегнул молнию куртки и забрался в седло мотоцикла. Он подумал, что исчезновение мальчика может быть как-то связано с похищением Джейн Майси. Если Колю удастся найди, это будет… Радченко не довел мысль до конца. Выжал газ и рванул с места.

Глава шестая

В приемном покое одной из московских больниц Дима оказался, когда солнце уже сползало за крыши домов, а город накрыли первые сумерки. Перед визитом сюда он успел заскочить домой и сменить кожаный прикид байкера на приличный костюм и плащ, а мотоцикл – на темный седан.

Дежурный врач долго разглядывал копию направления Коли Степанова, листал регистрационный журнал. Наконец поцокал языком и сказал, что ничем помочь не может. Мальчик с такими именем и фамилией в онкологическое отделение не поступал. В ответ Радченко выложил на стол удостоверение члена Московской коллегии адвокатов, а рядом бросил визитную карточку самого скандального московского журналиста, перед которым трепетали даже сильные мира сего. Этот козырь всегда был беспроигрышным.

– Если мальчик не найдется, мой друг приедет сюда, и вся эта темная история попадет в газеты. Легким испугом ни вы, ни ваше начальство не отделаетесь. Это я обещаю.

Сидевший за столом врач посмотрел на Диму снизу вверх, взвешивая шансы и просчитывая варианты. Блефует посетитель или говорит правду? Скорее всего, врет, как и все адвокаты. А если все же не блефует? Поди разберись. По виду серьезный господин.

– Вы вот что: садитесь на диванчик и ждите, – проговорил он, – а я сейчас… Постараюсь навести справки. Такое иногда случается: больной поступил, а в журнале регистраций отметки нету. Ну, забыли в спешке записать. – Вызвав на пост медсестру, врач вскочил с места и потерялся в бездонной темноте коридора.

Радченко так долго сидел на диванчике возле входной двери, что потерял счет времени. Наконец явился тот же дежурный врач и, подхватив посетителя под локоть, потащил его через бесконечный лабиринт переходов и лестниц. Оставив Диму перед дверью с табличкой «Заведующий отделением», он исчез. А Радченко, переступив порог кабинета, столкнулся с грузным человеком с черными узкими усами и глазами карточного мошенника. Человек был одет в мятый халат, на голове косо сидела медицинская шапочка.

Помяв руку посетителя в своих больших теплых ладонях, врач представился: Рахат Бесиков. В данный момент – исполняющий обязанности заведующего онкологическим отделением. К месту и не к месту исполняющий обязанности заведующего кивал головой и вставлял в разговор бессмысленную фразу «как полагается».

– Врач в отпуске, все как полагается, а я, так сказать… Ну, как полагается, заменяю его на этом высоком посту. Жалоб от больных, как полагается, нет.

Он внимательно прочитал удостоверение Радченко, упал в кресло, вытащил из-под стола графин толстого стекла. Нацедил в стакан желтоватой несвежей воды и прикончил сомнительную жидкость в два глотка. Дима присел на край стула, ожидая, когда Бесиков снова обретет способность говорить. Но тот молчал, только тяжело дышал, вытирая носовым платком капли воды со столешницы. Потом снял с головы шапочку и стал мять ее пальцами, как пекарь мнет лепешку свежего теста.

– Я так понимаю, что мой подопечный Николай Степанов был направлен в ваше отделение, – нарушил Дима затянувшееся молчание. – Мне вся эта канитель кажется немного странной. Здоровый мальчик – и в одну минуту определили, что у него онкологическое заболевание. Будущие приемные родители мальчика утверждают, что он здоров. Ну, относительно здоров. Я представляю интересы Коли, хочу узнать, что за болезнь у ребенка, по какому, так сказать, поводу затеяли обследование.

– Ну, мне ответить трудно, какие у ребенка были жалобы. – Разговор давался врачу тяжело. Рука тянулась к стакану, другой рукой он вытирал со лба испарину. – Мальчик ведь поступил к нам только вчера. Мы, как полагается, не успели сделать никаких анализов. Теперь на ваши вопросы наверняка ответит только патологоанатом. Как полагается.

– То есть?

– Этой ночью у ребенка развился отек легких. Он потерял сознание и скончался, несмотря на все старания наших врачей.

Минуту Радченко сидел с полуоткрытым ртом.

– Так вы не знали? – спросил Бесиков. – Ну, не знали об этом? Надо же… А я думал, знаете. Думал, все как полагается. Труп мальчика отправили в городской морг. Вы только не волнуйтесь, вскрытие произведут в срок. Все как полагается. Вы наверняка сможете присутствовать при вскрытии. Ну, если, конечно, захотите… А тот известный журналист и вправду ваш друг?

Радченко молча кивнул и вышел в коридор.

Через пару дней Джейн сидела в том же кабинете, где некоторое время назад разговаривала с симпатичным мужчиной по имени Алексей. На этот раз ее собеседником оказался сухопарый мужчина лет пятидесяти пяти, седой, с вытянутым лицом и глубокими залысинами. Человека звали Николаем Макаровичем. Беспокойными пальцами он теребил узел галстука, будто тот сильно сдавливал шею, и поправлял очки в металлической оправе.

– Вчера с одной знакомой ужинали в ресторане «Адонис», это в центре Москвы. Очень рекомендую это заведение. Вы какую кухню предпочитаете? Французскую?

– Мне можно не отвечать или… Или я обязана поддерживать светскую беседу?

– Можете не отвечать. Просто хотел с вами познакомиться поближе. Разговор удобно начинать с кулинарии.

– Особенно с человеком, который вот-вот упадет в голодный обморок. У вас есть чувство юмора, правда, специфическое.

– Скоро вы убедитесь, что мы не враги. Скорее наоборот.

– Долго ждать придется.

Николай Макарович оказался человеком информированным, он вскользь упомянул отца Джейн, восхитился, что джентльмен, в его-то годы, не отошел от дел, отлично выглядит и до сих пор играет в гольф. Упомянул и Кристину, которая ждет мамочку дома в Чикаго, наверное, бедняжка, очень соскучилась. Закруглив лирическое отступление, Николай Макарович подергал галстук и перешел к делу.

– У вас было время подумать, – сказал он, – все взвесить и принять верное решение. Итак, нам нужны план или схема того дома. Расположение комнат, ходов, подземных галерей. Вам не составит труда восстановить по памяти чертежи. Вся эта «музыка» займет три-четыре дня, а потом – свобода. Вы вернетесь обратно к своей жизни, к своим делам. И забудете все плохое. Согласитесь, это достойное предложение. Хотел бы услышать ответ прямо сейчас. Утвердительный ответ.

– А если я скажу «нет»?

– Мы дадим вам еще время на раздумье. Скажем, дня два-три. Но это крайний срок.

– Через пару дней я сойду с ума. Я не могу думать, не могу есть, не могу спать. В комнате совсем нет воздуха. Воняет свежей краской и мазутом.

– Сочувствую, – Николай Макарович сердито подергал узел галстука. – Если через три дня вы ничего не вспомните, вам введут в вену так называемую сыворотку искренности. Наверное, слышали об этом препарате. Он снимает все внутренние запреты, все табу. Человек отвечает на вопросы правдиво. В этом состоянии вы будете допрошены, а затем с помощью моего помощника выполните все чертежи. «Сыворотка искренности» – это химическое соединение. Лично я не поклонник химии, предпочитаю старые проверенные методы – молоток, зубило, щипцы…

– Я не помню точного расположения комнат и подземных галерей. А приблизительные данные вас наверняка не интересуют.

– У вас феноменальная память. Вы помните не только расположение проклятых комнат, вы помните все мелочи, любой закоулок этого дома. Кстати, у нас есть и другой источник информации, так что все ваши данные будут перепроверены.

– Я еще не сказала «да».

– Лучше подумайте вот о чем: по существу, я скрываю от правосудия убийцу и сам становлюсь соучастником гнусного преступления. Да-да, в какой-то мере я сам – преступник… Викторию, или как там ее, убили вы. Не я, а вы. Представления не имею, на какой почве возникла ссора. Мне не известен мотив убийства. Но факт остается фактом: вы зарезали несчастную, всеми брошенную женщину. Говорят, она работала тут кочегаром и некоторое время жила с вами в одной комнате. М-да… Паршивая история. Паршивей некуда.

– Я не помню момент убийства, – выдавила из себя Джейн. – Погас свет, я потеряла сознание. Очнулась на полу комнаты, вся залитая кровью. Свет горел. Рядом лежала эта женщина. Я даже не поняла, жива она или… Ножа нигде не было. Потом появились какие-то люди и выволокли тело в коридор. На следующий день в камеру принесли вещи, которые сейчас на мне. Я смогла помыться в корыте. Потом перевернула всю комнату вверх дном, но ножа не нашла.

– Нож у меня, на нем ваши пальцы. И запекшаяся кровь. Еще есть видеозапись вашей драки с погибшей женщиной. В момент, когда вы ударили ее ножом, погас свет, но это не имеет значения. Нож и пленка – прямые и неоспоримые доказательства вашей вины. Можно устроить так, что орудие убийства окажется в следственном комитете МВД. У нас в стране есть колония, где отбывают срок иностранцы. Условия содержания заключенных там ничем не лучше, чем в обычных тюрьмах и лагерях. Такой женщине, как вы, будет чертовски трудно выдержать даже короткий срок. А вы останетесь там надолго.

– У меня будет хороший адвокат…

– Хороший адвокат вряд ли поможет. В любом случае ваше будущее видится мне только в темном свете. Так что советую хорошенько подумать. – Николай Макарович поднялся с места и пошел к дверям. Лязгнул дверной засов, и наступила тишина.

Территорию морга отделял от внешнего мира забор из почерневшего от времени кирпича и ворота, сваренные из кусков листового железа. Радченко жал на кнопку звонка до тех пор, пока не скрипнули петли и появился человек в несвежем медицинском халате, поверх которого был надет клеенчатый фартук. Человек спросил имя посетителя, поманил его пальцем за собой. К приземистому двухэтажному корпусу, похожему на старинный особняк. На ходу Радченко достал бумажник и вложил в лапу санитара пару крупных купюр. Тот сунул деньги за пазуху и, остановившись под козырьком парадного подъезда, сказал:

– Здесь нельзя находиться посторонним. Не допускаем родственников и знакомых на пушечный выстрел. Даже если мент приехал, нужна специальная бумага. В случае чего, ну, если спросят, скажете, что вы ассистент профессора Казанцева. А теперь пошли.

– В подвал?

– Что, уже бывали здесь? – обернувшись, спросил санитар и оскалил в улыбке порченные табаком мелкие зубки. – Невеселое местечко. Только побыстрее, пожалуйста. У меня сегодня еще три вскрытия.

Они спустились в полутемный подвал и медленно двинулись по коридору. Наконец санитар остановился, взмахнул руками, сказал, что вернется через минуту, и пропал. Радченко присел на деревянную скамью, стал смотреть в одинокое окошко под потолком. Вернулся санитар только через полчаса.

– Такая история получилась странная, – смущенно проговорил он. – Труп Коли Степанова числился у нас под номером тридцать три дробь два. Так вот, откуда-то позвонили, видимо, большие начальники или еще кто. Короче, попросили, чтобы этого Степанова перевезли в другой морг.

– Почему, в чем дело?

– Я сам сюда недавно устроился, друзья помогли. Место хлебное, много желающих попасть в санитары. Но репутация у морга еще та… Говорят, что у «жмуриков», которые скоропостижно скончались на улице, в метро или в такси и были доставлены сюда, пропадали вещи. Мобильные телефоны, деньги, кольца… А при вскрытии санитары и врачи выламывают золотые коронки.

– Это правда?

– Слухи я оставляю без комментариев. – Санитар лукаво подмигнул собеседнику и добавил: – Поэтому последнее время нам и достается так много бомжей и нищих бродяжек. Видно, друзья этого Коли волновались, чтобы чего не пропало и золотые коронки остались на месте. Вот и похлопотали, чтобы тело перевезли в другой морг.

– Коля Степанов – это семилетний мальчик. У него нет и не может быть ценных вещей, он всю жизнь прожил в детском доме. И золотых зубов во рту тоже нет и быть не может.

– Тогда не знаю, – поскреб ногтями затылок санитар. – В карточке регистрации было сказано, что во рту трупа – четыре коронки желтого металла. Я думал, что из-за этих вставных зубов весь сыр-бор. Кто-то звонил дежурному врачу. А потом приехала машина, и труп забрали. Такая история…

– Можете выяснить, куда увезли тело?

Санитар вернулся через пару минут и назвал номер другого морга.

Николай Макарович появился в кабинете только через час. Джейн сидела на том же месте, разглядывая носки своих башмаков. Ботинки она нашла на табурете вместе с новой одеждой. Обувь поношенная, но сделана из толстой кожи, поэтому развалится еще не скоро. Кажется, такие же башмаки носила Королева Виктория.

Джейн подумала, что до безумия ей осталось совсем немного. Бессонница и голод свое дело сделали.

Лихно сел за стол и сказал:

– Аносов – это не человек, а зверь, и вы получите тому доказательства. В случае отказа вы заставите меня сделать страшные вещи, которые я совсем не хочу делать. Подумайте о своем ребенке, об отце. Много ли ему осталось?

Джейн почувствовала, как в груди оборвалась какая-то ниточка. Оборвалась и ударила по сердцу. А сердце, словно бокал тонкого стекла, треснуло, а потом рассыпалось на мелкие осколки. Как долго она еще выдержит такую пытку? Пару дней? Неделю? Один час? Или ее уже сломали?

– Вы даете слово, что меня отпустят, как только я начерчу план того дома?

– Даю слово офицера, старшего офицера, что вас отпустят немедленно. Вы не проведете здесь ни одной лишней минуты. А мое слово дорогого стоит.

– Но чем вы докажете…

– Что вам не отрежут голову, а тело не зальют бетоном? – оборвал ее Николай Макарович. – Тут и доказывать ничего не надо. Как свидетель обвинения вы не опасны. Если захотите рассказать о своем приключении в полиции, очнетесь в сумасшедшем доме или в тюрьме. Кто поверит в историю про вашу жизнь в подвале вместе с женщиной-кочегаром? Про чертежи дома, которые от вас неизвестно кто требовал? Про Королеву Викторию…

Джейн помолчала минуту, потом пробормотала скроговоркой:

– Скажите своим… Ну, этим людям. Скажите им, чтобы принесли большие листы ватмана, штук десять-пятнадцать. Набор фломастеров, простые карандаши и чертежные инструменты, доску на подставке.

– Ну наконец-то. Есть хороший компьютер со специальной программой…

– Я работаю по старинке, большие чертежи удобнее делать на бумаге.

– Скоро вы все получите, – отчеканил Николай Макарович.

Когда Джейн привели обратно, в комнате было прибрано. Исчезло пальто, изъеденное молью, грязные обноски, что Королева Виктория надевала на работу. Бетонный пол тщательно отскоблили, бурых пятен запекшейся крови не видно. На топчане Джейн лежал новый матрас, теплое одеяло и комплект свежего постельного белья. Пахло стиральным порошком и хлоркой. На столе пять банок тушенки, рыбные консервы, круг копченой колбасы и краюха свежего хлеба.

Джейн застелила постель, подумала, что надо бы помыться в корыте и хоть немного поесть. Но сил хватило лишь на то, чтобы лечь и провалиться в космическую пустоту сна.

– Степанов Николай? – переспросила хрупкая миловидная женщина и перевернула страницу регистрационного журнала.

– Николай, – эхом отозвался Радченко.

– Идите за мной. – Женщина, цокая каблуками, быстро зашагала по коридору. – Между нами, по поводу этого Николая звонили уже несколько раз. И не только ваш знакомый профессор.

– Кто же еще звонил?

– Один чиновник из комитета здравоохранения при мэрии Москвы. Он посоветовал поскорее провести вскрытие и кремировать тело. По его данным, покойный был болен опасной вирусной болезнью. Позже звонили из полиции, спрашивали, когда будет кремировано тело и почему мы так долго тянем. Я сказала, что вскрытия еще не проводили, а они ответили, что нет никакой нужды это вскрытие делать…

– И что вы?

– У меня ночное дежурство, я предупредила, что закончу вскрытие приблизительно в три часа утра.

– Вы не спросили, к чему такая спешка?

– Я всего лишь врач-интерн, и мне вопросы задавать не полагается.

– На трупе есть синяки, гематомы?

– Синяков хватает. Ему сильно досталось перед смертью. Все лицо разбито.

– Ножевые раны? Следы удушения?

– Этого нет, – покачала головой врач. – Я осмотрела пострадавшего. Ножевых или пулевых ранений не наблюдается. Несмотря на все эти синяки и ссадины, я думаю, что смерть ненасильственная.

Она распахнула дверь ярко освещенного зала, летящей походкой прошла мимо пустых секционных столов к дальнему угловому столу и сдернула простыню. Радченко шагнул вперед, остановился и замер. Перед ним на гладкой мраморной поверхности стола лежал крупный мужчина лет пятидесяти. Физиономия распухла от побоев, на губах запеклась кровавая корка. К большому пальцу правой ноги привязана клеенчатая бирка, на которой химическим карандашом написали: «Николай Петрович Степанов. Предположительно – бродяга».

Глава седьмая

Девяткин вышел из последнего вагона электрички. Перрон был пуст. За платформой глубокий овраг и посадки сосен в три ряда, за ними снежное поле, граница которого сливалась с серым небом. По другую сторону насыпи уходила вдаль кирпичная стена, за ней – территория цементного завода.

Девяткин подумал, что экстрасенс Елена Белова живет слишком далеко от Москвы, да и место здесь не самое живописное. Он поставил на землю тощий портфель, вытащил из кармана кусок бумаги, на котором был нарисован план местности, и зашагал вдоль обочины дальше, размышляя о случившемся.

В составе оперативной бригады он был вызван в район Строгино. На берегу Москвы-реки, на задах спасательной станции, нашли расчлененный обезглавленный труп мужчины. Точнее, фрагменты тела, упакованные в пакеты и сложенные в огромный мешок. Пришлось заняться бумажной работой, исписать несколько страниц протокола. А потом накоротке переговорить с судебным экспертом, мрачным парнем, насквозь провонявшим формалином.

Эксперт сказал, что убийство, видимо, произошло недели три назад, где-то на квартире. Тело расфасовали по пакетам, сложили в мешок. Труп распиливали ножовкой, а не рубили топором. Значит, убийца человек опытный и осторожный, боялся потревожить соседей.

«Ищите голову, – посоветовал эксперт. – Без нее личность погибшего не установим». «Поищем», – неуверенно пообещал Девяткин. И подумал, что убойный отдел получил еще одно безнадежное дело, которое никогда не будет раскрыто.

Через полчаса, помахивая портфелем, он вышел на асфальтовую дорогу, прошел вдоль улицы, остановился у нужного дома и, поднявшись на крыльцо, постучал в дверь портфелем. Послышались шаги, тихие ругательства. Наконец упала цепочка, щелкнул замок, дверь чуть приоткрылась.

– Кого еще черти принесли? – спросил из темноты хриплый голос. Мужчина, не дожидаясь ответа, выдал порцию отборной брани, закашлялся и добавил: – Я как раз хотел ружье зарядить, проверить, не сырой ли порох, и тут ты нарисовался… Вовремя.

– На себе проверь, олух. – Девяткин с силой пнул ногой дверь и вошел в полутемную прихожую. – Я из полиции.

– Прошу прощения, гражданин начальник, не разглядел спросонья, что начальство пожаловало. Завтра мне в рейс. Отсыпаюсь. Да, такие дела шоферские…

Девяткин снял кепку и посмотрел на отражение в тусклом зеркале. Борис Панкратов, сожитель Беловой, стоял навытяжку, по-солдатски выпятив богатырскую грудь.

– Вы по делу пожаловали? Или как?

– Ты вот что, Боря… Отставь свои умные вопросы. Исчезни из дома часа на полтора. У нас с твоей подругой разговор серьезный. А ты прогуляйся, воздухом подыши…

Боря исчез в темноте коридора, а из кухни вышла женщина лет сорока, одетая в пестрое ситцевое платье в цветочек и жилетку, сшитую из кроличьих шкурок. Светлые волосы зачесаны на затылок, лицо можно назвать приятным, даже красивым, если бы не печать усталости и ускользающий взгляд светлых глаз. Равнодушных и пустых.

– Вы – Юрий Иванович? – спросила она.

– Он самый, – покашлял в кулак Девяткин.

– Проходите в комнату. Сейчас я горячего чая принесу с клубничным вареньем. Любите?

Гость хотел из деликатности отказаться, но передумал.

Девяткин выложил из портфеля пластиковый альбом, где рядом с фотографиями Джейн воткнули снимки ее отца, крупного предпринимателя из Чикаго, и шестилетней дочки Кристины. На край стола легла тонкая папка, хранившая несколько страниц печатного текста: подробное описание похищения Майси. Весь тот несчастливый день, расписанный по минутам. Сверху еще три страницы, сколотые скрепкой: краткая биография американки, справка из московского представительства компании «Хьюз и Голдсмит» о работе, которой она занималась в России.

Хозяйка сидела за столом напротив Девяткина и молча наблюдала за гостем, отметив, что тот чем-то раздражен. Наверное, думает, что напрасно потерял время, притащившись сюда, а со временем и у него туго. Потом придвинула к себе бумаги, внимательно посмотрела на фотографию Джейн и спросила:

– Эта женщина – ваша добрая знакомая? Старая подруга, да?

– Разве вы не умеете читать чужие мысли? – удивился Девяткин. – Странно. Я почему-то думал, что это для вас – как семечки щелкать.

– Зачем читать чужие мысли, если можно просто спросить?

– Джейн мне не подруга, – покашлял в кулак Девяткин. – Мы познакомились около года назад. Тогда она была в Москве в краткосрочной командировке, занималась аудитом большой коммерческой фирмы. Уехала по делам в Таджикистан и там пропала. Ни звонков, ни писем. Ее американское начальство серьезно забеспокоилось… Но Джейн нашлась. Ей помог выбраться из переделки один юрист. Ну, это длинная история. Она хороший человек и собой недурна. Но у нее есть большой изъян: притягивает к себе неприятности, как магнит железо. В тот раз я посоветовал ей больше не возвращаться в Россию. Она не послушалась.

– А по вашей линии хоть что-то есть? Свидетели, улики?

– Почти ничего. Кроме трех граждан. Они видели непосредственно момент похищения. С их помощью мы составили портрет предполагаемых преступников. Это лучше, чем ничего. Но далеко мои изыскания не продвинулись.

– Что-то еще?

– Ну, Майси прожила в Москве более месяца. Угроз в ее адрес не поступало, иначе она рассказала бы об этом начальству или обратилась бы в полицию…

Загрохотал засов железной двери, вспыхнула под потолком лампочка. В комнату вошел знакомый Джейн молодой человек со шрамами на лице. Он бросил на кровать резиновые сапоги с короткими голенищами, пару шерстяных носок, свитер и старую куртку с чужого плеча. Через пять минут Сапог и Палыч вывели закованную в наручники Джейн в коридор, длинный и темный. Первым в полумраке прокладывал путь Сапог. Он тяжело пыхтел и шепотом матерился. Остановился, чтобы прикурить сигарету, взглянул на Джейн и сказал:

– Сейчас мы уезжаем из города. Если вздумаешь исполнить какие-то номера… Кричать, звать на помощь или еще что, знай: себе хуже сделаешь.

Из коридора попали в помещение, похожее на огромный колодец. Стены выложены красным кирпичом, вверх поднимается металлическая винтовая лестница. Когда поднялись по ступеням, Сапог долго не мог найти ключом замочную скважину. Наконец открыл дверь. Джейн увидела закопченные стены старых зданий, обступивших полутемный хозяйственный двор. С неба сыпал крупный снег, в лицо ударил холодный сырой ветер. Она набрала полную грудь воздуха и задержала дыхание. После подвальной вони запах снега казался настолько сладким, что голова приятно закружилась. Прямо к двери уже подогнали светлый фургон с замазанным грязью номером.

Хлопнули дверцы, повернули ключ. Джейн сидела на ватном тюфяке, стараясь устроить руки так, чтобы стальные браслеты не сдавливали запястья до боли. Напротив нее на таком же тюфяке развалился Палыч. Он подложил под спину скатанный рабочий халат и, привалившись к стенке, закурил. Фургон медленно тронулся с места, переваливаясь на неровной дороге, набрал ход, но вскоре затормозил. Видимо, проезжали проходную завода или фабрики. Послышались мужские голоса – это Сапог переговаривался с вахтером. В грузовой отсек никто не сунул носа. Машина набрала ход и резво побежала в ночную темноту.

Елена Белова прочитала пару страниц, потом перелистала альбом с фотографиями и задала вопрос:

– Тут написано, что Джейн занимается консалтингом. Она кого-то консультирует? У меня всего восемь классов сельской школы. Я эти слова плохо понимаю.

– Она специалист по оценке земли и недвижимости. Заводов, жилых построек. Придет, скажем, к вам в дом, пройдется по комнатам и скажет, за какие деньги его можно продать, что тут плохо, что хорошо. В фирму «Хьюз и Голдсмит» обращаются богатые люди со всего мира, которые платят большие деньги за разные консультации.

– Ну, мой-то дом хороший, – сказала Белова. – И продавать я его не стану. А что в нем плохо, я и сама знаю. – Она снова склонилась над бумагами и вдруг показала на фотографию бывшего милиционера Зобова.

– Этот тип вместе с преступниками. Константин Зобов говорит, что сидел в машине в тот момент, когда из булочной выволокли женщину. Он якобы подумал, что Майси пьяная, а рядом с ней – ее дружки, собутыльники. Поэтому он и не высовывался.

– Разве не так? В чем ошибка?

– Его «Волга» сзади заблокировала машину Майси. А когда женщину увезли, Зобов дал задний ход, хотел развернуться и уехать другой дорогой, через дворы на соседнюю улицу. Но в эту минуту подъехал наряд дорожно-постовой службы, и Зобову пришлось тормознуть. То есть в свидетели он попал случайно.

– На этот раз вы ошиблись. – Девяткин поднялся, открыл портфель, собрал бумаги и альбом. – Ошиблись… Этот человек – бывший сотрудник милиции. Три года назад комиссован по ранению. Когда вышел из больницы, предложили бумажную работу в нашем главке, но бумажная работа его не интересовала. Всю сознательную жизнь он работал с трудными подростками. Имеет награды и благодарности. Его репутация вне всяких сомнений. Жаль, что отнял у вас время.

– И мне жаль, – кивнула Белова. – Вас проводить?

– Сам дорогу найду.

Девяткин вышел в прихожую, надел плащ и кепку, потянул на себя ручку двери. И остановился, будто услышал команду «замри». Поставил портфель на пол и, вернувшись в комнату, остановился на пороге. Белова по-прежнему сидела за столом и смотрела на него сверху вниз своими пустыми глазами, в которых нельзя разглядеть ни радости, ни боли.

– Откуда вы взяли, что имя свидетеля – Константин Зобов? В следственных материалах указана вымышленная фамилия. И откуда вы знаете, что у него «Волга»? В справке сказано «автомобиль темного цвета», марка не названа.

– Откуда вы знаете, что небо сегодня серое? И снег идет? – усмехнулась Белова. – Наверное, об этом говорят ваши чувства. Зрение, осязание… Что-то похожее и со мной. Я просто знаю – и все. Иногда я знаю нечто такое, чего знать совсем не хочется. И помогаю людям, которым не хочется помогать. Например, вам.

– Сейчас не до эмоций. Вы можете сказать хотя бы что-то о судьбе Джейн?

– Мое предсказание вам не понравится.

– Говорите.

– Женщина пока жива и здорова. Вскоре похитители вывезут ее далеко, за море. В чужую страну. Там есть горы и долины. Вместе с Джейн будет мальчик лет семи. Он инвалид от рождения. И еще с Джейн будут какие-то люди, про них я ничего не знаю. Этих людей убьют и Джейн тоже убьют. А вот мальчика… Я точно не знаю, что с ним случится. Выживет он или нет. Все произойдет гораздо быстрее, чем вы думаете. У вас мало времени. Вы не сможете помешать злодеянию…

– Все. Хватит. На этот раз вы точно ошибаетесь.

Девяткин вышел на воздух, под мелкий дождик, и поплелся к электричке той же дорогой. Сев в поезд, он думал о том, что следствие стоит на месте, попусту потеряно много времени и с гадалкой ничего не вышло. Впрочем, того и следовало ожидать. По всему видно, что женщина страдает психическим заболеванием. Ею должны заниматься врачи, а не полиция. Через пару минут он задремал и не просыпался до самой Москвы.

Глава восьмая

Хозяин юридической фирмы Юрий Полозов молча выслушал Радченко и, когда тот кончил говорить, стал глядеть в потолок и постукивать кончиками пальцев по гладкой поверхности письменного стола. Это означало, что босс впал в состояние глубокой задумчивости.

– Итак, Димыч, вместо семилетнего мальчика тебе пытались подсунуть труп пятидесятилетнего дядьки с разбитой мордой? – подвел итог размышлениям Полозов. – Но ты раскусил негодяев-медиков, уличил их в подмене.

– Кроме шуток, если бы я этого не сделал, Коля Степанов числился бы умершим. Живой человек пропал бы без следа…

– Да, да, – рассеянно кивнул Полозов. – Очень трогательная история. Слезу вышибает. Сердце разрывается. Хочется выпить успокоительного. Я сам люблю детей. Но наша задача – не поиски несчастного сироты. Мы получаем деньги за другие вещи. Мы ищем Джейн Майси.

– Я считаю, что, если появится ясность с этим мальчишкой, мы приблизимся к Джейн. Эти истории связаны между собой, я в этом почти уверен. Но в данный момент у меня нет ответов на самые простые вопросы. Кто именно звонил в морг и требовал быстрее провести вскрытие и кремацию Степанова? Кстати, имя гражданина, лежавшего на секционном столе морга, неизвестно.

– Это как же?

– При себе пострадавший имел квитанцию из прачечной на имя Николая Степанова. Других документов не обнаружено. Судя по всему, это какой-то бродяга и услугами прачечной он не пользовался. Кстати, как установило вскрытие, мужчина скончался от побоев. У него обширная внутренняя гематома мозга.

– Зачем ты мне это рассказываешь? Я не интересуюсь жизнью бродяг.

– Чтобы стала ясна логика наших противников. Кто-то очень заинтересован, чтобы мальчик числился мертвым, но при этом остался жив. Надо решить головоломку. Кто-то звонил в морг из полиции и городского управления здравоохранения. Звонившие настаивали на скорейшей кремации того бродяжки. У нас есть человек в московской телефонной компании. Он навел справки. Звонков в морг из официальных инстанций не было. Звонили с мобильного телефона, который записан на одну старуху, проживавшую в Ногинске, под Москвой. Кстати, старушка скоропостижно скончалась месяц назад. Несчастный случай. С платформы свалилась на пути. Как раз под колеса электрички. Впрочем, это к делу не относится. Но телефон каким-то чудом остался цел. В данный момент этот телефон выключен.

– Что-то много смертей, – выразительно поморщился Полозов. – Мне это уже не нравится.

– Дальше будет больше, – пообещал Радченко. – Слабо надеюсь, что сам выберусь живым из этой мясорубки.

Дима улыбнулся, давая понять, что последние слова – шутка. Но Полозов юмора понимать не захотел.

– Слушай, ты умнеешь прямо на глазах, – сказал он. – Если так пойдет дальше, даже не знаю, что с тобой делать. Наверное, надо повысить тебя по службе и выписать еще одну премию. Это логично. Премию ты точно заслужил… Послушай: до меня дошла утечка информации. Вроде бы пустяк, недостойный внимания. Но если разобраться… Короче, майор Девяткин, который официально занят поисками Джейн, посетил одну ясновидящую. Она предсказывает будущее, ищет пропавших людей… Я мистику не люблю, но понимаю: у ментов нет никакой информации по Джейн, и они хватаются за любую дерьмовую соломинку. Вот и до экстрасенсов дело дошло. Но раз уж Девяткин завернул к этой бабе, и тебе туда можно съездить. Позолоти ей ручку. Авось что-то подскажет. – Полозов положил на стол адрес, начирканный на листке перекидного календаря. – С этого момента будешь заниматься только Джейн. И больше ничем. Я разговаривал с главой фирмы «Хьюз и Голдсмит». Он дельный человек. Что важно: у старика большое доброе сердце и много денег. Я не хочу разбить это доброе сердце, а заодно и лишиться гонораров. Навсегда забудь о пропавшем мальчике-сироте. Это не пожелание, а приказ. Начни с ясновидящей, а дальше видно будет. Фирмачи ждут, что мы спасем Джейн. Или ты хочешь, чтобы богатые иностранцы ушли к нашим конкурентам? Этого ты добиваешься? Что ж… Пусть так и будет. Но в этом случае твой ребенок останется без дачи. А потом от тебя, нищего, никчемного существа, уйдет жена. Обязательно уйдет, вместе с ребенком – помяни мое слово. Как тебе нравится такая перспектива?

Некоторое время назад

В тот вечер Джейн отпросилась с работы пораньше. Она надела плащ, на лифте спустилась вниз, решив, что дойдет до ресторана пешком, а позже вернется за машиной. Джейн шагала по мокрому от дождя тротуару и думала, что идет на встречу со старым знакомым, адвокатом Аланом Раеном. Он работал на одну большую фирму из Нью-Йорка, занимался гражданскими делами и в прошлом, случалось, помогал Джейн в делах или давал дельный совет.

Теперь Алан сказал, что помощь нужна ему самому. Возможно, Джейн – единственный человек в этом городе, кто может решить одну деликатную проблему. Точнее, дело касается не самого Алана, а его старой знакомой, школьной подруги, некоей Лайзы Бейкер и ее мужа Стива. Пару дней назад Лайза с мужем приехали из Канзас-Сити, чтобы встретиться и поговорить с адвокатом. Алан выслушал своих друзей и понял, что в одиночку ему с этим не справиться.

– Они очень милые и добрые люди, – сказал адвокат по телефону. – Стив – специалист по монтажу промышленных холодильников, Лайза – домохозяйка. Они пытались усыновить ребенка в России, но испытали горькое разочарование. По русским законам иностранцы могут усыновить только тяжелобольного ребенка или ребенка-инвалида, от которого отказались русские усыновители. В одном из детских домов встретили хорошего мальчика. У ребенка ампутирована выше локтя левая рука. Мальчишка к ним привязался. Мои друзья собрали все документы, должны были начаться судебные слушания по делу об усыновлении. Но вся эта история затянулась надолго, и конца ей не видно. Слушания переносят, требуют все новые бумаги. Впечатление такое, будто кто-то нарочно мешает моим друзьям. Лайза и Стив в отчаянии.

– Но чем я могу помочь? – удивилась Джейн. – Я работаю в конторе, которая занимается рутинными делами, не имеющими отношения к усыновлению детей. Консультация иностранных бизнесменов, экспертиза объектов недвижимости или земли. Эти дела по моей части. Но дети… Скорее это твое поле деятельности.

– Я в России бывал один раз. Сопровождал босса на международном совещании бизнесменов. Все мои знакомства в Москве – это швейцар из гостиницы «Националь» и горничная оттуда же. А вот ты уже потеряла счет командировкам в Москву. Ваша фирма выполняла работы, заказчиком которых было правительство этой страны. Ты прекрасно знаешь русский язык. Но даже не в этом дело. У тебя в Москве масса полезных знакомств. Я не сказал, что помочь моим друзьям легко, но ты можешь это сделать. Если захочешь. Все расходы, разумеется, за их счет. Плюс тебе гарантирована хорошая премия…

– Если я соглашусь помочь, то не ради премии. Послушай, Алан, во время прошлой командировки в Россию я попала в одну неприятную историю, которую даже сейчас вспоминать страшно, чудом выбралась из этой переделки живой. И дала себе слово не возвращаться обратно.

– Да, да, я знаю, – перебил Алан. – Но это дело прошлое. Ты должна вернуться хотя бы для того, чтобы побороть свой страх. Может быть, и лететь никуда не придется. Возможно, все решат два-три звонка нужным людям, а? Вечером мы с Лайзой и Стивом встречаемся с ресторане «Неон». И ты подходи к четырем, поболтаем.

– Мне надо подумать, – неохотно произнесла Джейн.

Она сидела возле телефона полчаса, потом позвонила Алану и сказала, что придет в ресторан. Но никаких предварительных обещаний дать не может. Сейчас Джейн шагала по улице и думала, что разговор отнимет не более часа. Возможно, она сможет дать этим людям несколько практических советов. Но Джейн ошибалась. Она не могла знать, что в этот вечер ее жизнь изменится навсегда…

Метрдотель довел Джейн до дальнего столика у окна, где ее терпеливо ждали. Она присела на стул, за руку поздоровалась с Аланом, седовласым представительным мужчиной, и его друзьями и отметила про себя, что Лайза и Стив выглядят рассеянными и усталыми. Но все равно они очень приятная пара. Нечасто встретишь людей, которые так дополняют друг друга. Не удержавшись, она сказала:

– Мне кажется, вы очень подходите друг другу.

– Спасибо, – ответил Стив. Кажется, он был искренне тронут похвалой. – Вообще-то я того же мнения.

– Где вы остановились? – спросила Джейн.

Тут встрял Алан, он назвал какую-то гостиницу на окраине города и добавил:

– Я предложил пожить у меня. Но Лайза…

– Мы просто не хотели мешать личной жизни Алана, – объяснила Лайза. – Одна общая знакомая говорила, будто он встречается с шикарной женщиной. Их отношения зашли так далеко, что останавливаться уже поздно. Подруга Алана не просто леди, это бизнес-леди. Она входит в совет директоров крупного трастового фонда. И Алан без ума от своей подружки. Алан, это правда? Ну что, у вас все очень серьезно? Или вопрос слишком бестактный?

– Ну, после развода мне было тяжело одному, – вздохнул Алан. – Я познакомился со своей теперешней подружкой на одной скучной вечеринке, где было полно адвокатов и бизнесменов. Думал, это легкое увлечение, но… Но все оказалось не так-то просто. Появилась надежда на глобальные перемены в личной жизни. Ее зовут Нэнси. Как и все шикарные женщины, она полна сомнений и предрассудков. Кроме того, ее работа мешает нашим отношением развиваться стремительно. Но я готов ждать столько, сколько потребуется.

– Да, ждать ты умеешь, – заметила Лайза.

– Надеемся, что ты не забудешь нас. Ну, когда станешь посылать друзьям и родственникам приглашения на свадьбу, – улыбнулся Стив и надолго замолчал.

Когда подошел официант, Джейн даже не открыла меню и карту вин. Она уже пару раз бывала в этом ресторане и знала, что нужно брать, когда очень голодна. Заказала еще одну «Маргариту» и рыбу, жаренную на вертеле, с гарниром из грибов, овощей и сладким мексиканским картофелем.

– Алан сказал, что мы с мужем были в России? – спросила Лайза. – Уже три раза.

– Конечно, сказал, – кивнула Джейн.

Она подумала, что сейчас Лайза начнет свой рассказ, и не ошиблась. Лайза заговорила тихим грудным голосом. Они с мужем хотят усыновить мальчика по имени Коля из детского дома, что находится за три сотни километров от Москвы, где-то под Калугой. В Москве у супругов Бейкер есть адвокат Илья Земский, по мнению Лайзы, очень толковый специалист. Он по мере сил старается помочь, но адвокат в России – далеко не самая значительная фигура, особенно если речь идет об усыновлении детей иностранцами.

Земский сказал, что взять ребенка из столичного приюта куда сложнее, чем из провинциального города. Московские чиновники, от которых зависит оформление всех бумаг, твердо уверены, что граждане США – самые богатые люди на земле. Остается только покрепче взять их за вымя и выдоить до последнего доллара. Поэтому в Москве приходится платить за каждую бумажку, каждую подпись и печать. А сама процедура усыновления растягивается на долгие месяцы. Провинциальные чиновники о взятках, которые хапают их московские коллеги, могут только мечтать. Оформление документов в провинции занимает меньше времени.

– Дело движется? – спросила Джейн.

– Как сказать. С одной стороны, вроде все движется, а с другой стороны – стоит на месте. Хотя адвокат говорит, что все не так уж плохо. Надо только набраться терпения. Колеса бюрократической машины крутятся слишком медленно, но все-таки крутятся. Ну и так далее. Он утешает нас как может.

– По-моему, эти колеса давным-давно остановились, – произнес Стив и улыбнулся странной улыбкой, в которой сквозили печаль и безотчетная тоска.

Лайза продолжала рассказывать, что год назад, во время первого приезда в Россию, знающие люди свели их с Ильей, и он возил гостей по периферийным детским домам для сирот-инвалидов. Во время одной из таких поездок они и познакомились с шестилетним мальчиком Колей, не по годам смышленым и очень добрым. За свою короткую жизнь он видел много горя, но не озлобился, не затаил обиду на людей. В пустом коридоре детского дома мальчик подошел к Лайзе и Стиву, когда они ждали заведующую, посмотрел на гостей снизу вверх и спросил:

– Мне нянечка сказала, что вы мои новые мама и папа. Она пошутила, да?

Адвокат Илья Земский, копавшийся в портфеле, прервал свое занятие и перевел вопрос на английский язык. Стив и Лайза переглянулись. Лайза присела на корточки, посмотрела в голубые глаза ребенка. И повернулась к адвокату:

– Переведите прекрасному мальчику, что нянечка его не обманула. Мы и есть его новые папа с мамой.

Адвокат пожал плечами и перевел. Мальчик обнял Лайзу за шею правой рукой, заплакал, а потом долго не хотел отпускать. Тогда Лайза сказала Земскому, что с сего дня поиски ребенка закончены. Родители уже нашли своего сынишку.

– Да, волокита с усыновлением затянулась. – Джейн вытерла губы салфеткой. – А в таких случаях надо сменить адвоката. Вы говорили, этот Земский молодой парень? Значит, опыта мало. Нет связей.

Никто ей не ответил. Джейн подняла взгляд. Стив отрешенно смотрел на улицу, на потоки дождя и желтые пятна фонарей, Лайза, положив локти на стол, опустила голову. Она вытирала платком слезы, руки ее дрожали. Слезинка, смешавшись с тушью для ресниц, скатилась с кончика носа и упала на белоснежную скатерть, оставив на ней темную точку.

Встреча с ясновидящей Еленой Беловой едва не сорвалась. Радченко остановил темный «БМВ» у забора и, толкнув калитку, пошел к бревенчатому дому, спрятанному в глубине сада. Осторожно перешагнув через лужу, Дима с опаской покосился на пустую собачью будку, поднялся на крыльцо и постучал. Дверь открыл заспанный небритый детина, одетый в майку без рукавов и длинные трусы. После долгих расспросов, к кому и зачем пожаловал гость, хозяин принялся изучать удостоверение члена Московской коллегии адвокатов, словно хотел запомнить его слово в слово.

Адвокатам сожитель Беловой доверял больше, чем ментам. Документ снова оказался в кармане Радченко, а мужик в трусах представился Борей. Поежившись от холода, он провел гостя в натопленную кухню и объявил, что не далее как вчера днем Елена Белова была госпитализирована в районную психиатрическую больницу. Ничего страшного не случилось, просто после приезда мента по фамилии Девяткин Елена страдала от головной боли. Она все время лежала на кровати, отвернувшись к стене, и часами рассматривала рисунок обоев, почти ничего не ела, не отвечала на вопросы. Такие приступы с ней случались и прежде, но не слишком часто. Что-то заклинивает в голове или кровь становится слишком густой – это точно неизвестно. Боря спрятал подальше ружье с патронами, опасную бритву, три острых ножика, что нашлись в доме, а заодно и моток капроновой веревки. Подумал-подумал и вызвал врача. От греха подальше.

– Но я же говорил с ней по телефону позавчера, – сказал Радченко. – И она ни на что не жаловалась.

– Она и мне не жаловалась.

– У меня к ней важный разговор.

– Тогда тебе лучше в районную психушку съездить, – Боря подтянул трусы и на клочке бумаги записал адрес. – Посетителей после обеда пускают. На доброй машине туда ехать час, не больше. Я бы тебе компанию составил, но мне завтра в рейс. Надо отоспаться и кое-чего из одежды простирнуть.

– Что-нибудь передать ей из вещей?

– Ничего не надо. Ты вот что… И конфеты ей купи. Шоколадные – лучше всего.

Боря выпустил Радченко из дома и в окно наблюдал, как тот идет через двор и садится в машину. Проводив «БМВ» взглядом, он горько вздохнул, утешил себя мыслью, что дорогая машина – это пустой перевод денег, которых и так немного, и пошел стирать свои тряпки.

Глава девятая

Районная психиатрическая больница помещалась в старой постройке, длинной и низкой, напоминающей коровник. Вопреки уверениям Бори посетителей сегодня не пускали. Но все вопросы удалось решить, сунув немного денег старику вахтеру, дремавшему на стуле возле входной двери, и молодому улыбчивому санитару. Он проводил Радченко до палаты, остановившись на пороге, показал пальцем на женщину, сидевшую на койке у окна, прижав палец к губам, прошептал:

– Только покороче. Сейчас по графику тихий час. Если главный врач увидит, что вы с больными разговариваете, быть беде. Велит запереть в подвале. Там, где храним картошку с больничного огорода и кислую капусту. Ну, за нарушение режима.

– Кого запереть? – округлил глаза Радченко.

– Не вас, конечно. Вашу знакомую.

– Я коротко, – пообещал Дима. – Как она? Мне говорили: головные боли…

– С головными болями у нас не держат. Белова жаловалась врачу, что у нее сохнут мозги. Кожа отстает от тела. И отваливается. По спине ползают клопы. Иногда ей кажется, что она уже умерла и теперь мучается в аду.

При появлении посетителя Белова не выразила ни любопытства, ни тревоги. Она мельком глянула на Диму и отвернулась.

Радченко положил на подоконник пакет с гостинцами: кекс апельсиновый с цукатами из сушеной моркови, пачку сливочного масла, немного конфет в кульке из газеты и сто пятьдесят грамм вареной колбасы, кажется, не очень свежей. Других гостинцев в больницу проносить не разрешали. Да и в магазинчике, что попался по дороге, ничего лучше не нашлось. Дима поздоровался, придвинул табуретку, присел рядом с Беловой, представился и коротко рассказал, какое дело привело его сюда. Елена молча кивала головой и вдруг заговорила:

– Я сразу поняла, что вы друг Джейн. Как только увидела, подумала, что вас зовут Дима. – Она открыла тумбочку, вытащила фотографию Джейн, которую, уходя, оставил Девяткин, прошептала: – Я хочу помочь. Мне кажется, я знаю, где она.

Радченко кивнул и поинтересовался:

– Долго вас тут продержат?

– Месяц, – тихо ответила Белова.

– Я могу позвонить вашим друзьям из полиции, и через пару часов вас вытащат отсюда.

– Не надо никуда звонить. Тут мне лучше.

– Я сделаю все, чтобы найти Джейн. Только немного помогите мне.

Белова поманила Диму пальцем. Когда он наклонился, обхватила одной рукой его плечи, другую руку прижала к фотографии Джейн и начала что-то горячо шептать в его ухо.

Когда она закончила, Дима поднялся и сказал:

– Спасибо, это ценная информация. Почему вы не сообщили об этом Девяткину? Ну, когда он приходил.

– Тогда я не знала, да он и слушать не стал бы.

Выйдя из больницы и сев в машину, Радченко сразу набрал номер своего шефа и коротко пересказал то, что услышал от Беловой.

– Что думаешь делать? – спросил босс.

– Пожалуй, полечу, – ответил Радченко. – Сейчас же закажу билет на вечерний рейс. Завтра утром буду на месте. Моя экспедиция займет всего пару дней, не больше.

– Помни, путешественник, мне нужен результат, – сказал Полозов. – Если менты работают с этой бабой… Значит, она чего-то стоит. Лети. И оправдай мои ожидания.

Джейн давно потеряла счет времени, проведенному в грузовом отсеке фургона. Она устала от неизвестности и страха. Наручники с нее сняли, но короткой толстой веревкой прикрутили ногу к железной скобе. Веревка быстро стерла кожу, на щиколотке появилась кровавая полоса. Джейн хотелось плакать, но слез не было. Хотелось спать, но сон не шел. Она впала в состояние прострации, когда трудно понять, где находишься, что происходит. Только кружится голова, а к горлу подступает тошнота.

Затянувшееся путешествие закончилось, когда над землей соткалась паутина первых сумерек. Сапог, счастливый тем, что тяжелая дорога позади, подхватил Джейн под локоть, потащил вверх к дому из круглых бревен. Он стоял на высоком месте, огороженный со всех сторон высоким глухим забором. В низине виднелись несколько домов, кажется, заброшенных. В одном выбиты все окна, крыльцо развалилось, а входная дверь сорвана с петель. А следующий дом был обитаем, над трубой вился серый дым, а на дворе заливисто лаяла собака.

Джейн оказалась в большой комнате, окна которой выходили на три стороны. Видимо, недавно здесь жили люди, в комнате было чисто, пахло опилками. Посередине большой стол, в углу русская печь, перед которой сложены дрова и береста на растопку. Джейн добрела до кровати, упала на нее и, уткнувшись носом в подушку, пропахшую соломой, провалилась в забытье.

Очнулась она от неясного гула, раздававшегося где-то вдалеке. Открыла глаза и увидела Сотника, сидевшего за столом и раскладывавшего карточный пасьянс. На дальней койке в углу, повалившись на спину, похрапывал Палыч. У ближнего окна Сапог терзал радиоприемник. Из динамика доносилось шипение, которое перекрывало едва слышный голос диктора. Сапог поднес приемник к уху, повертел ручку настройки и хлопнул ладонью по задней панели.

Кто-то пустил ходики на противоположной стене. Если верить часам – два с четвертью ночи.

– Проснулась? – спросил Сотник.

– Что это за грохот? Ну, вдалеке?

– По радио передают, что на гидроэлектростанции в экстренном порядке сбрасывают воду, – охотно объяснил Сотник. – Дождь со снегом сыплет уже неделю без остановки. Лед на реках тает. Водохранилище переполнено. Грохот – это взрывы. Ниже по течению реки и в ее протоках стоит лед, поэтому воде деваться некуда. Спасатели взрывают лед даже ночью, чтобы вода быстрее уходила. В этих краях почти каждую весну такая канитель. Чего по радио врут, Сапог?

– Вроде бы обещают паводок. Если вода поднимется, спасатели станут ездить на лодках. Дальше я не все понял.

– А если вода поднимется и не уйдет? – спросила Джейн.

– Куда она денется? – Сотник сгреб карты, перемешал колоду и стал раскладывать новый пасьянс. – Все уходит в этой жизни. И близкие люди, и молодость. И вода, кстати, тоже уходит. Но быстрее всего уходят деньги. И потом долго, мучительно вспоминаешь, куда же они делись. Были, и вдруг нет. Увы, вспомнить не можешь. Тебе в сортир, что ли?

– Надо бы, – кивнула Джейн.

– Наручники надевать не будем, – улыбнулся Сотник. – Надеюсь на твою сознательность.

Сапог, отложив приемник, поднялся и вышел в сени следом за женщиной. В руке он держал фонарик с длинной рукояткой. Джейн приоткрыла дверь, спустилась с крыльца и остановился.

– Ну, чего? – вылез из-за ее спины Сапог. – Ноги, что ли, отнялись?

– Ты только посмотри. Господи!..

Сапог спустился на пару ступеней, направил вниз световой круг фонаря и выдавил из себя звук, похожий на стон. Вместо земли, припорошенной снегом, под ногами хлюпала жидкая грязь. Там, где несколько часов назад было ровное пространство хозяйственного двора, теперь образовалось озерцо, в котором плавал то ли тазик, то ли кастрюля.

– Ничего, к утру вода уйдет. – Сапог сплюнул себе под ноги. – Проклятая река.

К утру вода поднялась так высоко, что затопило низину, где стоял фургон. Над темной жижей, в которой плавало крошево изо льда, поднималась лишь крыша автомобиля. Сотник с мрачным видом смолил сигареты, глядел в окно и думал о том, что ночью не понял масштабов бедствия. Даже к машине не спуститься, чтобы поднять в дом сумку с ноутбуком и спутниковым телефоном.

– Дочка, доча… Где ты? Отзовись, родная… – Женские крики долетали то ли из соседнего двора, то ли из дома через улицу. Но казалось, кричали где-то совсем близко. Эти крики начались под утро, разбудили заснувшего за столом Сотника и не прекращались уже несколько часов.

– Неужели никак нельзя помочь этой женщине? Неужели вы ничего не можете сделать? – не выдержала Джейн.

– Я не спасатель, – усмехнулся тот. – А гидрокостюм и баллоны с воздухом, как на грех, оставил дома. Впрочем… Ты не переживай. Девочка найдется. Трупы, как правило, всплывают на пятый день.

– Вы в самом деле бессердечный циник и вас не волнует судьба ребенка?

– За ребенком должна смотреть мать, – коротко ответил Сотников. – И хватит сопли размазывать.

Где-то вдалеке бухали раскаты взрывов. Кажется, взорвали лед уже на всех речных протоках, но вода продолжала прибывать. Палыч облачился в теплые подштанники и свитер, сверху натянул резиновый комбинезон на проймах. В таком наряде можно было погрузиться в воду по самую грудь и остаться сухим. Для согрева влил в горло разведенного спирта, перекрестился и надел меховую шапку.

Сотник строго наказал без лодки обратно не возвращаться. Палыч ответил, что лодка будет, и ушел в неизвестность. Сапог продолжал терзать радио. Передавали, что аварийный сброс воды с плотины гидроэлектростанции продолжится до тех пор, пока не минует угроза разрушения чаши водохранилища. Он вздыхал и шепотом матерился. Без новостей понятно, что дела совсем паршивые.

Неожиданно приемник перестал шипеть. Приятный женский голос ворвался в эфир.

– Следующие три часа нам, дорогие радиослушатели, предстоит провести наедине с музыкой. В эфире прозвучат ваши любимые произведения эстрадного жанра. Как всегда, я жду заявок по телефону двести семь…

Сотник сидел за столом, хмурился и с ожесточением скирдовал карточную колоду.

– Вода качается и плещет, и разделяет нас вода, – пропел приятный мужской баритон. – И стало вдруг ясней, чем прежде, что мы близки, как никогда… Вода, вода… Кругом вода…

Сапог выругался, песня пропала, приемник снова зашипел. Чтобы чем-то себя занять, Джейн листала пожелтевший от времени журнал и с немым злорадством поглядывала на Сотника.

– Скажите, а рыба в реке есть? – спросила она.

– А тебе зачем?

– Ну, если река поднимется выше, мы сможем распахнуть окна настежь и забрасывать удочки прямо из комнаты. – Лицо Джейн сохраняло серьезное выражение. – Ведь это же большое удобство. Ну, ловить рыбу, не выходя из дома. А Сапог будет тут же жарить ее в печке. Правда?

– А в качестве наживки мы будем использовать твое мясо. – Сотник только сейчас понял, что его разыгрывают. – Порежем ногу или руку на кусочки. Такие мелкие… Щука и налим любят мясо. Вся рыба приплывет полакомиться. И Сапогу будет чем заняться.

– Меня нельзя в качестве наживки, – зло рассмеялась Джейн, – иначе получите от своих хозяев по башке. Чем-нибудь очень тяжелым.

Сотник не ответил, только свел брови и продолжил раскладывать пасьянс. Сапог крутил ручку приемника, но голоса куда-то пропали. К обеду вернулся Палыч, он вылез из резинового костюма и сказал, что лодок ни у кого нет. А те, что были, давно – тю-тю! Ночью, как стала вода подниматься, ушли вместе с хозяевами. Деревня тут небольшая, домов двадцать. Но люди остались только в трех домах. Вон в том, что стоит чуть ниже, ночью утонула корова. А днем неизвестно куда пропала девочка пяти лет, дочь хозяйки.

Палыч потолковал со стариком, что живет на окраине. Дед хоть и древний, но память – дай бог молодому. Сказал, что еще неделю назад спасатели из МЧС объезжали местные деревни. Заходили в каждый дом, ну, вроде как еще тогда ожидали большую воду, и обещали, если случится наводнение, людей эвакуировать. То ли на лодках, то ли на вертолете.

– Жди их, – усмехнулся Сотник. – Спасатели… Они уж и думать об этом забыли.

Девяткин обошел вокруг дровяного сарая и деревянного дома и увидел, что вокруг полно чужих следов, будто ночью тут побывала вся деревня. Да еще из соседнего села любопытные граждане набежали. Значит, розыскная собака след не возьмет. Он посмотрел на людей, стоявших на сельской улице, по ту сторону невысокого забора. Люди отошли на эту позицию с приездом полиции и теперь ждали продолжения представления. Здешняя жизнь небогата событиями, а тут на глазах разворачивается настоящая детективная история. Бывший милиционер Константин Зобов, пару лет назад купивший дом в деревне, то ли сам залез в петлю, то ли ему «помогли».

В дровяном сарае на веревке Зобов болтался сутки, не меньше. А прошлым вечером к нему в гости пришла одна женщина по имени Анастасия, продавщица местного магазина. Она не нашла своего знакомого в доме, сунулась в сарай и своими душераздирающими криками разбудила всю деревню.

Вернувшись в сарай, Девяткин встал у двери, посмотрел на часы – без четверти десять утра, до появления эксперта-криминалиста труп трогать нельзя. А эксперт и проводник собаки задерживались. Ладно, к черту правила. Если их соблюдать, проторчишь тут до вечера. Девяткин почесал затылок. Третий, возможно, главный свидетель похищения Джейн Майси мертв.

Майор поманил пальцем старшего лейтенанта Лебедева и сказал:

– Бери оперов, начинайте в доме обыск и опрос соседей. И так уж столько времени потеряли. Все ждем у моря погоды. Наверное, по дороге сюда районный прокурор к своей бабе завернул.

– Что искать? – спросил Лебедев. – На что обратить особое внимание?

– Любые записи или письма, – терпеливо объяснил Девяткин, который сам слабо представлял, что именно можно найти в доме отставного милиционера. – Деньги, ценности. Ну, все как обычно.

Он вышел на воздух, подошел к забору и попросил публику разойтись по домам, потому что никаких зрелищных мероприятий в программе больше не значится. А вынос тела состоится еще не скоро. Кто-то ушел сразу, не дожидаясь новых просьб. У забора остались четыре бабы, старик и пара мальчишек. Они, видно, не поверили московскому начальнику. Девяткин поднялся на крыльцо, прошел в маленькую комнату, окно которой выходило на улицу. Устроившись за столом, положил перед собой блокнот с записями, перевернул пару страничек.

Итак, после происшествия в кондитерской Константин Зобов вернулся в московскую квартиру, а на следующий день отбыл куда-то. Не звонил ни родственникам, ни знакомым. Даже не заглянул в пивную «Парус», где в лучшие времена проводил много времени, играл на бильярде и частенько напивался.

В этой далекой деревне он мог бы скрываться еще хоть год, потому что дом записан на дальнего родственника Зобова, некоего Головина, пенсионера семидесяти пяти лет. Старик доживает век в доме престарелых. Зобов навестил двоюродного дядю один раз в жизни, когда потребовалось оформить дом на его имя. От кого же Зобов прятался? Почему никто из знакомых и родственников не знал о существовании этого дома?

Та ясновидящая, Девяткин с трудом вспомнил фамилию Беловой, сказала, что бывший милиционер был заодно с бандитами, что его машина блокировала автомобиль Майси. Этот факт установлен следствием, но прямых доказательств связи Зобова с бандитами все же нет.

Девяткин перевернул последний исписанный лист и сделал новую запись. Тут и к судебным экспертам не ходи, без них ясно, что смерть Зобова наступила примерно за пару часов до того, как на шее мертвеца стянулась скользящая петля. Трупные пятна на груди, а не на ногах, как у настоящих висельников. Значит, некоторое время после наступления смерти Зобов лежал, а не висел. Кроме того, на спине и боках множественные гематомы. Наверняка у покойного сломаны ребра, есть повреждения внутренних органов. Не самая удачная инсценировка самоубийства. Очевидно, гости Зобова некоторое время сидели в доме, грелись у печки, дожидаясь наступления темноты. Потом выволокли тело на задний двор и… Ну, дальше понятно.

Убийцы не очень старались, рассчитывали, что смертью одинокого пенсионера никто всерьез заниматься не станет. В принципе расчет верный. Но первыми сюда примчались именно московские детективы.

Скрипнула дверь, на пороге выросла массивная фигура старшего лейтенанта Лебедева.

– Уже закончили? – удивился Девяткин.

– Ну, дом почти пустой, имущества немного, – ответил Лебедев. – Кое-что из личных вещей. Запас водки в размере полутора ящиков. Консервы, сухари. Кажется, наш друг готовился надолго залечь на дно. Плюс гладкоствольное ружье тридцать второго калибра, патроны россыпью. Ружье зарегистрировано, все честь честью. Словом, ничего особо интересного в доме нет.

– Крой дальше, чего тянешь? – не выдержал Девяткин.

– Вот. – Лебедев вынул руку из-за спины и выложил на стол какую-то зеленоватую тряпку и небольшую картонную коробку. – Детские хлопчатобумажные колготки, в коробке тапочки из искусственной кожи. И то, и другое подойдет мальчику или девочке пяти-восьми лет. На колготки пришита метка с номером 609. Такой же номер имеется на подметках тапочек. Такие номера обычно ставят на одежду и обувь, что выдают воспитанникам детских домов или интернатов. Еще в комнате пара тоненьких детских книжек. Сказки для маленьких.

– Что говорят соседи?

– Шесть дней назад к дому подъезжала машина, а на следующий день на крыльце дома видели ребенка. Худенький мальчик лет шести-семи. Одет в пальто или курточку. Зобов не выпускал ребенка на улицу. Ну а дальше вы знаете. Хозяин вон в сарае висит, а мальчика и след простыл.

– Если ты хотел меня немного удивить, то сработало, – усмехнулся Девяткин. – Давай так. Я с нашими парнями останусь тут ждать судебных экспертов и прокурора из района. А ты, чтобы времени не терять, отправляйся в Москву и через наш информационный центр выясни: были ли случаи исчезновения или побегов детей из интернатов и детских домов в течение последнего месяца. Начни с Москвы и ближних областей. Наверняка такие случаи были. Выясни личности бежавших.

– Думаете, Зобов был заодно с бандитами?

– За ту мизерную зарплату, что мне платят, думать вообще не положено, – поморщился Девяткин. – Но лично мне очень не нравится история с мальчиком, который появился ниоткуда, а потом снова исчез.

Глава десятая

Вылет самолета задержали на пару часов, и Радченко очутился в аэропорту Волгограда, когда на небе уже занималась мутная заря. Тяжелые, висящие у горизонта тучи сулили дождь со снегом. Он добрался до автовокзала на такси, потом долго изучал карту области, купленную тут же, в ларьке с сувенирами, разглядывал расписание, думая, что автобус в те края, где ширится наводнение, наверняка отменили. И с удивлением услышал металлический голос диктора, объявляющего посадку на его рейс.

Билеты Дима купил уже в автобусе. Пару часов они мчались по довольно приличному шоссе, въехали в маленький старинный городишко, застроенный деревянными домами. Тормознули на крохотной автобусной станции. Просидев час в закусочной, Дима проглотил засохший бутерброд и выпил кофе. Через полчаса он пересел в другой автобус. Этот был поменьше первого, салон провонял бензином, из дырявых кресел торчали куски поролона. Водитель занял место в кабине, глянул на немногочисленных пассажиров и тяжело вздохнул, будто чувствовал, что до места не доберется.

Еще часа полтора автобус трясся по разбитой дороге, проложенной между бескрайних черных полей, на которых попадались белые островки снега. Солнце исчезло за низкими тучами, стал накрапывать дождик, сменившийся ливнем.

Вскоре автобус остановился, водитель объявил, что грунтовая дорога раскисла так, что ее даже не видно. Единственный ориентир – телеграфные столбы. Автобус поворачивает обратно, но сначала заедет в еще одну деревню, куда ведет асфальтовая дорога, а жители села Нескино могут вытряхиваться, тут до места пешком всего часа полтора хода. Однако желающих вылезать, кроме Радченко, не нашлось.

Дима сменил кроссовки на резиновые сапоги, выбравшись на воздух, натянул на голову капюшон куртки, повесил на плечо сумку и пошел вперед вдоль дорожной колеи, затопленной водой.

То ли водитель соврал, то ли Радченко брел слишком медленно. К околице села он подошел через три с половиной часа. От продавщицы единственного магазина узнал, что в трех километрах южнее села начинается оцепление, в которое выставлены солдаты и бойцы Министерства по чрезвычайным ситуациям. Пробраться дальше невозможно, потому что прямо за оцеплением – большая вода, которая отрезала от мира три десятка сел, а то и больше. Говорят, есть беженцы и погибшие, сколько их – по радио не сообщают. Еще говорят, будто сам губернатор облетел зону бедствия на вертолете. Только много ли увидишь из того вертолета. Радченко спросил, где найти человека, у которого есть хорошая лодка.

– Пойдешь по улице – крайний дом слева. Зовут хозяина Леонид Помазун. Два года назад жену похоронил. Погибла при невыясненных обстоятельствах. Говорили, что из кузова грузовика на нее скатилась бочка солярки. Но ведь бочки сами не катаются. Живет он теперь один. Нигде не работает. Характер трудный. Деньги очень любит.

– Любовь к деньгам – это хорошо, – улыбнулся Радченко. – Это признак нравственного здоровья человека.

– Тебе из харчей чего надо? – спросила женщина. – Или вещи какие?

– Пожалуй.

Он купил рюкзак, вместительный, с широкими лямками и множеством накладных карманов, переложил в него содержимое неудобной сумки. Еще в магазине нашелся длинный прорезиненный плащ с капюшоном, болотные сапоги с высокими голенищами, мясные консервы, сухари и бутылка спирта. Радченко поменял сапоги, надел прорезиненный плащ. Обнова оказалась велика, но другого размера не было. Пришлось засучить длинные рукава.

Собственное отражение в зеркале оптимизма не внушало. В этом капюшоне, закрывающем половину лица, в длинном черном плаще он выглядел пугающе, словно маньяк из полузабытого фильма. Продавщица взглянула на покупателя и перекрестилась. Радченко собрал имущество в рюкзак, прошел через темный коридор магазина, поперек которого лежал пьяный в матросском бушлате. Тучи на небе сгустились, дождь не стихал, ветер дул в лицо.

Дима поднялся на крыльцо кирпичного дома, нажал кнопку звонка. Дверь приоткрылась на ширину цепочки, в проеме показалась заросшая щетиной помятая физиономия. На голове черная фуражка речника с золотой кокардой, козырек надвинут на самые глаза.

– По делу или как? – строго спросил хозяин.

– Исключительно по делу. У вас, говорят, лодка с мотором есть.

– Про меня много чего говорят, – уклончиво ответил Помазун. – Ты кто такой? И откуда взялся?

– Приезжий, из самой Москвы. В командировке тут. Ну, вроде как.

– Ты бы топал отсюда. Вроде как. Вот возьму дубину – и навсегда отобью охоту к вранью. Вроде как…

Радченко скинул капюшон, вытащил из-за пазухи тугую пачку денег и поводил ею перед носом Помазуна. Тот вытянул вперед шею, сделавшись похожим на откормленного гуся, принюхался, словно старался уловить приятный запах, что исходит от купюр, и цепочка упала. Хозяин распахнул дверь, провел гостя через полутемные сени в большую жарко натопленную комнату и выспросил, что за дело привело видного столичного парня в их забытые богом и людьми края. Радченко откашлялся, придумывая историю, отдаленно похожую на правду, но в голове после длительной прогулки не осталось ни одной путной мысли.

– У меня есть девушка, – сказал он. – Мы с ней познакомились… Можно сказать, она моя невеста… На телефонные звонки не отвечает, и у меня просто сердце разрывается от недобрых предчувствий.

Леонид Помазун не поверил ни единому услышанному слову. Потому что в жизни верил только самому себе, своей удаче и наличным деньгам.

– Я ходил туда на лодке, – сказал он, – позапрошлой ночью. Но одному боязно. Там бандиты шныряют пачками. Последний раз еле ноги унес. А вдвоем вроде веселее. Как мыслишь?

– Еще бы, – кивнул Радченко.

– Сколько? – Главный вопрос Помазун задал хриплым шепотом. – Ну, за все удовольствие? Сколько выходит?

Услышав ответ, почесал за ухом, решив, что деньги у гостя прямо из ширинки валятся. И все пачками, пачками. А в тех пачках только крупные купюры.

– Надо бы накинуть немного. – Он торговался по привычке, иначе просто не мог. – Дело-то опасное. Пройти сквозь все кордоны. А народ разный попадается. Задаток, то есть половину суммы, попрошу вперед. Такие правила.

– Хорошо. – Радченко отсчитал деньги. – Получишь вдвое больше, если найдем мою подружку. Годится?

Усмехнувшись, Помазун кивнул, давая понять, что на положительный исход экспедиции не рассчитывает. Но если все-таки произойдет чудо… Что ж, от денег Леонид никогда не отказывался, даже если болел или валялся пьяный. Он дважды пересчитал купюры, вышел с заднего крыльца, подпер рогатиной дверь. Чтобы гость не пошел следом и не подглядел, где хранятся хозяйские сбережения, спрятал наличные в погребе, где в стену был замурован несгораемый сейф. Повесил ключ от сейфа на шею вместо нательного креста и скороговоркой пробормотал «Отче наш», единственную молитву, что он помнил. Потом вывел из гаража вездеход «Нива», из другого гаража выкатил двухколесный прицеп, на котором, укрытая брезентом, уже стояла алюминиевая лодка с мотором, приметной оранжевой полосой вдоль корпуса и номером 001.

Машина месила грязь около часа. Когда Помазун увидел две армейские палатки, грузовик с брезентовым тентом и солдат, смоливших сигареты, тут же свернул в сторону. Проехали еще несколько километров, больше не попадалось ни солдат, ни палаток. Только низко над землей пролетел вертолет с красной звездой на брюхе. Вдруг впереди сквозь деревья и жидкий кустарник блеснула металлом полоска воды. Помазун вывернул руль и, прибавив газу, погнал машину по грязи на этот металлический свет.

– Вон куда вода дошла, – сказал он. – Вчера ее тут не было. Скоро и в нашем селе потоп случится. Тогда хрендец. Спасайся кто может. И кто не может.

Он долго выбирал место, где можно оставить «Ниву». Не нашел ничего лучше крутого косогора над огромной лужей, похожей на пруд. Отцепили прицеп, вместе дотолкали его до воды. Стащив с лодки брезент, вернулись обратно за сумкой, рюкзаком и карабином. Суденышко легко оторвалось от земли. Помазун, прыгнув в лодку, оттолкнулся веслом. Мотор чихнул, выплюнул облако бензинового перегара, и лодка, тюкая по низкой волне носом, пошла на северо-запад, туда, где из воды поднимались стволы тополей.

– Через час будем на месте, – пообещал Помазун. – Потому что ветер встречный. Солдатское оцепление прошли. Да и разве это оцепление…

Он дотянулся до ремня карабина, переложил оружие ближе, чтобы всегда было под рукой. Вставил в направляющие обойму из десяти патронов и передернул затвор.

Ближе к обеду пришлось собрать пожитки, свернуть матрасы и по хлипкой лестнице залезть на чердак. Вода поднималась так быстро, что доставала уже до подоконников. Посередине комнаты образовался водоворот, поглотивший бумажный мусор, окурки и старые газеты.

Палыч растянулся на прелой соломе, надвинул козырек кепки на глаза и, кажется, задремал. Джейн с завистью подумала, что нервы этого типа сделаны из стальной проволоки. Сапог забился в дальний угол, засмолил сигарету и принялся терзать приемник. Коровы перестали мычать, потому что сараи с живностью оказались под водой по самую крышу. Истошный женский крик не прекратился, но голос сделался хриплым и далеким.

– Доча… Дочка… Родная, где ты?

Сотник не выглядел встревоженным. Распечатав новую колоду карт, принялся раскладывать пасьянс. Но бросил это занятие, увидев, как один из домов на противоположный стороне улицы вдруг покосился на сторону, дальний угол стал заваливаться и растаял на глазах, словно кусок сахара в кипятке. Еще минута – и стены просели, вылетели оконные рамы. В воде оказалась крыша, разломившаяся надвое. Медленно погружаясь в воду, она поплыла вдоль улицы и пропала из вида. Следом за крышей течение понесло собаку. Она высоко задирала морду, перебирала лапами. Сил, чтобы бороться с течением, почти не осталось.

– Наш дом устоит, – сказал Сотник, но голос его звучал неуверенно. – Он из круглого леса. А тот был из говна и соломы.

– Предположим, дом не развалится. Но что с того? – ответила Джейн. – Вода скоро будет здесь, на чердаке. И тогда…

– Тогда мы переберемся на крышу, вода не может прибывать вечно.

Время тянулось так медленно, что Джейн казалось, будто здесь, на чердаке, они просидели уже неделю, а то и месяц. В окошко видно, что тучи опустились еще ниже, пошел дождь со снегом. Северо-восточный ветер усилился, погнал волны, которые смачно шлепались о стены дома. А вода, кажется, продолжала подниматься. Джейн видела через окно, как мимо проплыли вырванные с корнем кусты и деревянная бочка. Следом появилась лодка, длинная, с широким и плоским дном посудина, довольно вместительная. На веслах сидел здоровенный мужчина в непромокаемом армейском плаще с капюшоном. Сапог, острый на глаз, со своей неудобной позиции заметил лодку первым и, бросив приемник, сорвался с места. От волнения не открыл, а высадил плечом хлипкую оконную раму, порезав в спешке предплечье битым стеклом. Он высунулся наружу, одной ногой встал на карниз дома и, сложив ладони рупором, проорал во всю глотку:

– Эй, на лодке, мы здесь! Слышь, мужик… Греби сюда. Сюда давай!..

Палыч проснулся, на четвереньках дополз до окна, стал молча наблюдать за происходящим. Лодку отделяли от дома всего-то три десятка метров, но за воем ветра и плеском воды человек в плаще не сразу понял, откуда доносятся крики. Сначала он бросил весла и повертел головой, потом скинул капюшон плаща. Стала видна черная кепка, натянутая на голову, выбившиеся из-под нее пряди вьющихся седых волос, большие красные уши, обожженные холодным ветром, и мускулистая бычья шея. Теперь лодку отделяло от дома метров двадцать, не больше. Можно было разглядеть двух связанных баранов, на корме несколько мешков из синтетической ткани, набитых тряпками и домашним скарбом. Лодочник наконец заметил человека в чердачном окне.

– Греби сюда! – орал Сапог. – Мы здесь! Эй, здесь мы!..

Мужик что-то сказал, натянул на голову капюшон, затем, неспешно поплевав на ладони, снова налег на весла.

– Стой, стой, скотина!..

Сапог сжал кулак и обложил незнакомца матом, но мужик даже ухом не повел, только быстрее заработал веслами. Сапог выхватил из-за пазухи пистолет, но тяжелая рука Сотника уже легла на плечо.

– Только попробуй.

– Но он же…

Сапог не договорил, забрался в темный угол, шмыгая мокрым носом, включил приемник.

Джейн, поджав ноги к животу, лежала на боку, вдыхая запах дождя и соломы. Казалось, она засыпает, и только шипение приемника слегка тревожило дрему…

Когда она открыла глаза, то не сразу вспомнила, где она и что происходит. И тут где-то неподалеку послышался рокот лодочного мотора, работавшего на низких оборотах.

Глава одиннадцатая

Сотников сидел на корточках у окна и вглядывался вдаль. Рядом с ним устроились Сапог и Палыч. Джейн подумала, что, наверное, вода уже на чердаке, впору выбираться на крышу, но оказалось, что их спасение – где-то совсем рядом. Она ясно слышала звук лодочного мотора. Звук все приближался.

Сапог упал на колени и замер, выставил вперед ухо, прислушался. Действительно, где-то неподалеку работал, захлебываясь на высоких оборотах, лодочный мотор. И вот из клочьев тумана, плывущих над водой, появилась лодка. Большая, похожая на баркас, задранным носом она рассекала волну. Оранжевая полоса по борту и даже номер 001. На носу сидел мужик в темном плаще, голова накрыта капюшоном.

На корме, управляя мотором, устроился второй человек. Он был одет в прорезиненный плащ защитного цвета и черную фуражку речника с золотистой кокардой. В лодке пара джутовых мешков, узел с тряпьем, даже фикус с пожелтевшими листьями. Отдельно от вещей, ближе к корме, поставили то ли телевизор, то ли коробку, завернутую в полиэтиленовую пленку. Лодка шла тяжело, мотор едва тянул такую тяжесть против течения.

– Это те, кого мы ждали, – сказал Сапог. – Люди. Видно, семейные. Спасают пожитки. Господи, глазам не верю!..

– Давай, Cерега, кричи, – приказал Сотник. – У тебя голос звонкий. – И подтолкнул Сапога в спину.

Когда лодка подошла ближе, Сапог через окно вылез на карниз дома, мигнул фонарем и заорал во всю глотку:

– Эй, граждане!.. Тут люди бедствие терпят. Слышь… Помощь нужна. Натурально, тонем.

– Сколько вас? – крикнул мужик в фуражке.

– Четверо, – проорал в ответ Сапог. – Слышь, мы хорошо заплатим, не сомневайся. Деньги у нас есть. Купишь новую лодку. И еще сдача останется.

– Подавись своими деньгами, гад! – с неожиданной злостью крикнул в ответ мужик. – В этом доме старик жил. Мародеры проклятые! Уделали его?

Сапог не успел опомниться, ответить что-то вразумительное, как мужчина наклонился, и в следующее мгновение в его руках оказался карабин. Он даже не дотронулся тыльником приклада до плеча, а уже нажал на спусковой крючок. Один за другим ударили четыре выстрела. Две пули разнесли трухлявые доски где-то наверху, две другие достали Сапога. Одна ударила в живот, вторая в грудь. Подметки ботинок сорвались с карниза, и Сапог оказался в ледяной воде. Он даже не успел понять, что произошло, не успел испугаться и закричать от боли не успел. Голова ушла под воду, а потом снова оказалась на поверхности.

Мотор заревел на самых высоких оборотах, выпустил облако дыма, лодка резко повернула в сторону и стала удаляться. Еще несколько секунд были видны очертания узлов с барахлом, но эту картину быстро заволокло туманом.

Сотников, ухватив парня за ворот куртки, втащил его на чердак, ножом располосовал рубаху и майку, стер тряпицей кровь с голой груди и осмотрел входные отверстия от пуль. Оба ранения слепые: одна пуля осталась в животе, вторая – в правой части груди. Сапог был в сознании. Он вертел головой, стонал и шепотом матерился. Сотников зубами разорвал обертку пакета, который носил во внутреннем кармане куртки. Вытащил антисептик, бинты. Вставил в рану на груди марлевый тампон, на скорую руку сделал повязку. Палыч светил фонарем и мычал что-то нечленораздельное. Джейн хотела помочь, но не знала как.

– Просто сиди на месте, – ответил на ее вопрос Сотник, – и помалкивай.

К ночи ветер изменил направление, небо очистилось от облаков. Похолодало, соткалась густая полоса тумана, вода по-прежнему прибывала. Сотников взвалил раненого на спину, приказал ему держаться изо всех сил за плечи. Когда он залез на карниз дома и, ухватив парня под мышки, стал тащить его наверх, тот неловко дернулся, застонал от боли и едва не упал в воду.

Последней на крышу перебралась Джейн. Сквозь просветы в облаках она увидела молодой месяц и решила, что, если в эту ночь не утонет, значит, насмерть замерзнет. Ветер крепчал, а мелкая волна набегала и отступала, чтобы начать новую атаку.

Когда начало светать, Джейн, лежа на крыше и укрывшись куском мокрого брезента, смотрела на едва различимую линию горизонта. Потом, кивнув на Сапога, спросила:

– Ему можно помочь?

– Вряд ли, – ответил Сотников. – У меня больше нет ни бинтов, ни антисептика, ни морфина. В аптечке осталось только лекарство от поноса, но это ему без надобности.

– Скоро мы умрем, – печально протянула Джейн.

– Ну зачем же впадать в уныние? – весело ответил Сотников, будто умирать ему доводилось по три раза на дню и он давно привык к этой процедуре. – Все не так уж плохо. Если разобраться.

– Мы скоро умрем, – повторила Джейн. – И вы, и я, и еще живой Сапог, и Палыч. Спасения нет. Вы это видите и знаете не хуже меня. Здесь пролетали вертолеты спасателей. Они не нашли людей. Теперь ищут в других местах. А про нас давно забыли.

– Ну, если забыли, скоро вспомнят. – Сотник снял прилипший к губе окурок и бросил его в воду. – Расскажите лучше что-нибудь хорошее, не барахтайтесь в негативных эмоциях.

– Хватит ерничать, хотя бы сейчас, перед смертью, скажите несколько слов правды. Кто и зачем отдал приказ затащить меня сюда? Какие цели вы преследуете? Куда мы направлялись?

– Зачем вам это знать?

– Простое любопытство.

– Вам не станет легче, это уж точно.

– И все-таки я хочу услышать правду, – повысила голос Джейн, но вдруг замолчала, прислушиваясь к звуку мотора, долетевшему издали.

Сотник тоже прислушался. Выставив вперед правое ухо, он медленно поворачивал голову, потому что звук смещался куда-то в сторону и, кажется, начинал слабеть. Потом вдруг пропал, но через пару секунд появился снова. Сапог перестал стонать, а Палыч беспокойно задвигал ногами, высунул из-под плащ-палатки заспанную физиономию.

– Тряпка, есть сухая тряпка?!

Сотников вскочил на ноги, вытряхнул из сумки какие-то манатки, скрутил рубаху в жгут, отодрал от крыши узкую и длинную доску, державшую рубероид. Вылил на ткань оставшийся спирт и щелкнул зажигалкой. Высоко подняв горящую рубаху над головой, стал размахивать этим горящим самодельным факелом.

– Мы здесь, мы здесь! – орал он страшным голосом. – Эй, вы там!.. На палубе…

Зашелся хриплым натужным кашлем, который душил, скручивал горло, и, откашлявшись, снова начал кричать и махать уже догоравшей рубахой.

Джейн вслушивалась в однообразные шлепки волн по крыше, в далекий крик птицы. Теперь за этими звуками она явственно различала шум мотора. Звук приближался, быстро набирал силу. Палыч, словно от него ушли все силы, опустился на мокрую кровлю и всхлипнул. Стал виден фонарь, укрепленный на носу лодки, силуэты людей в оранжевых комбинезонах. Сотников бросил догоревший факел и сказал, обращаясь к Джейн:

– Ну вот… А вы так сильно переживали без всякого повода. Я же говорил: берегите нервы, они вам еще пригодятся.

Джейн хотела ответить, что ничего подобного от Сотникова не слышала, но не смогла вымолвить ни слова. Горло перехватило так, будто на шею набросили веревку и стянули концы. Слезы туманили картину окружающего мира: желтые тучи на горизонте, лицо Сотникова, превратившееся в светлое пятно. Она хотела броситься ему на грудь, повиснуть у него на шее, расцеловать, но подумала, что это глупо и странно: целовать своего похитителя. В следующую секунду захотелось сесть, потому что силы, что еще чудом сохранились, теперь вдруг совсем покинули ее.

Лодка держала курс к людям. На носу был закреплен фонарь, соединенный с автомобильным аккумулятором. Луч света разгонял дождливую пелену и туман.

Наконец нос лодки ткнулся в крышу. Это была надувная спасательная шлюпка на двенадцать мест, сделанная из особо прочного синтетического материала. Днище закрывали деревянные щиты, на корме мощный японский мотор.

– Сколько вас? – Спасатель перебросил ногу через борт и снял с головы капюшон куртки, словно тот мешал осмотреться. Парню было не больше двадцати пяти. Среднего роста, с короткой стрижкой рыжеватых жестких волос и жиденькими усами, отпущенными, видимо, для солидности, чтобы выглядеть старше. – Если есть что тяжелое из груза – не возьмем. На обратной дороге могут попасться люди.

– Нас четверо, – ответил Сотников. – Наш товарищ получил травму. У женщины переохлаждение.

Из лодки вылез второй мужик, коренастый, с красным обветренным лицом, растрескавшимися губами и здоровенными ручищами, похожими на лопаты.

– Считайте, вам сильно повезло, – пролаял он простуженным голосом и, схватившись за веревку, подтянул лодку ближе. – Мы уже дважды обошли этот квадрат. Собирались уходить, когда увидели горящий факел. Через час тут искать будет некого.

– Чего так? – спросил Сотник.

– Обещают сильный дождь со снегом, – ответил спасатель. – Сброс воды с плотины будут увеличивать.

Парень с рыжими усами присел на корточки возле Сапога, раскрыл одеяло, увидел грудь, кое-как замотанную бинтами, пропитанными уже потемневшей кровью, живот, прикрытый несвежей повязкой, и в глазах его застыли страх и удивление.

В следующую секунду один за другим хлопнули три пистолетных выстрела, похожие на взрывы рождественских хлопушек. Старший спасатель боком повалился на крышу возле самого носа лодки и медленно сполз в воду. Парень с усами упал на живот, дернул ногой и застонал. Палыч подошел к нему на расстояние шага и добил выстрелом в голову.

Джейн закричала, Сотников крепко ухватил ее за локоть, подтолкнул к лодке. Палыч, спрятав пистолет за пазухой, стянул с парня оранжевую куртку спасателя, примерил ее, потом наклонился над Сапогом, дотронулся до его шеи и сказал:

– Го… Готов. У-у-у… Уже не пыхтит. М-да… Пре… При… Прибрался.

Джейн плохо соображала, что происходит. Она сидела на дощатом настиле лодки спиной к корме, ссутулив плечи и наклонившись вперед. Она пришла в себя несколько минут назад, но старалась не двигаться, чтобы не выдать своих намерений. Джейн уже все решила. Она не останется в одной лодке с убийцами, лучше самой умереть. Но зачем умирать? Кого она хочет наказать своей смертью? Мысли запутались окончательно. Если выпрыгнуть сейчас, на ходу, они сразу же потеряют Джейн из виду и вряд ли сумеют найти. Решат, что она утонула и пора спасать собственные шкуры. Между тем Джейн доберется вплавь до крыши дома, поднимавшегося из воды впереди, пересидит, переждет, а там видно будет. В ту же секунду она выпрямила поджатые ноги, перегнулась через борт и бросилась в воду так быстро, будто не человек упал за борт, а скользнула бестелесная тень. Через мгновение она всем телом почувствовала пронизывающий холод воды. Мышцы сделались непослушными и твердыми, как морские канаты, а кожа, кажется, превратилась в жесткую резину.

Джейн сбросила с себя куртку и попробовала грести к той самой крыше, которая почему-то вдруг пропала из вида. Лодки тоже не видно, даже шума мотора не слышно. Она подумала, что сил у нее немного, но она сумеет, должна найти спасительный ориентир и доплыть до цели, и поплыла к голой макушке тополя, поднимавшейся над водой. На борьбу с течением ушло несколько минут и, кажется, все силы. Течение оказалось сильнее ее, Джейн сдвинулась с места всего на пару метров. Хотелось закричать, позвать на помощь. Затея показалась глупой, наивной.

Она перевернулась на спину, чтобы немного отдохнуть, и почувствовала, как ноги от бедер до щиколоток сводит судорогой. Боль была такой пронзительной, что на глаза навернулись слезы. Течение тянуло ее куда-то вниз, сил на борьбу совсем не осталось. Джейн закрыла глаза. Кажется, она вдоволь наглоталась воды, когда чья-то рука намертво вцепилась в ее волосы и потянула наверх. Джейн увидела рядом с собой лицо Сотникова, пряди мокрых волос, прилипшие ко лбу, открытый рот, щекой почувствовала его горячее дыхание. Другой рукой Сотников поддерживал ее плечи. Он изо всех сил работал ногами, не давая течению затянуть вниз два сцепившихся в воде тела.

Теперь Джейн видела и Палыча, стоявшего на корме лодки. Еще мгновение, и какая-то могучая сила рванула ее вверх, подняла над водой, перебросила через борт. Она растянулась на деревянном настиле, зашлась кашлем и через секунду лишилась чувств. Когда пришла в себя, мотор тарахтел на низких оборотах. Сотников поверх свитера надевал оранжевый спасательный жилет и плащ и что-то кричал Палычу, сидевшему на корме.

– Е… Ест… Есть спирт, – промычал в ответ Палыч. – Из… Ис… Из личных запасов… Т-т-т… Ты ее разотрешь? Или мне? – ЇПосмеиваясь, он вытащил из-за пазухи фляжку.

Сотников что-то прокричал в ответ, но Джейн уже ничего не слышала, провалившись в бесконечный колодец темноты.

За неполные двое суток Девяткин отправил запросы и получил ответы из интернатов и сиротских приютов Москвы, Подмосковья и ближайших к столице областей. Результатом работы стала гора бумаг на письменном столе и папка, где были подведены некоторые итоги поисков.

Случаев побегов воспитанников из детских домов за последние два месяца – около сотни. Семьдесят два ребенка найдены и возвращены на место, двое погибли под колесами товарного поезда, на который пытались забраться. Состав в это время набирал ход, а дорога спускалась под гору и делала крутой поворот. Мальчишкам просто не повезло. Тело восьмилетнего воспитанника одного из интернатов обнаружено в куче мусора на свалке города Подольска. Перед смертью он был изнасилован тремя различными мужчинами. Судьба остальных пропавших детей неизвестна.

Имя Николая Степанова всплыло на третий день поисков. Его одежда, тапки из искусственной кожи, колготки и другие вещи, помеченные номером шестьсот девять, помогли определить адрес детского дома, где жил мальчик. Ребенок исчез при странных обстоятельствах. С жалобами на головные боли он был направлен в областную больницу, откуда его повезли в Москву.

Дальше возникла невообразимая путаница. Неожиданно вместо хрупкого мальчика оказался мертвый мужчина крупного сложения. Девяткин распорядился срочно установить, какая бригада «Скорой помощи» перевозила Колю из больницы в морг и как живой семилетний паренек превратился в мертвого мужика.

Глава двенадцатая

К полудню машина без полицейских опознавательных знаков встала на территории одной из подстанций «Скорой помощи» Центрального округа Москвы. Другая машина, невзрачный фургон с затемненными стеклами, остановилась чуть поодаль. Девяткин устроился на переднем сиденье рядом с сидевшим за рулем старшим лейтенантом Лебедевым. Старый двор, обнесенный кирпичным забором, еще хранил приметы ушедшей зимы. Пожелтевшие сугробы доживали последние дни, а с фасада здания еще не сняли табличку «Осторожно, сосульки».

– Сейчас они вернутся с обеда, – сказал Лебедев.

– Бригада «Скорой помощи» состоит, как обычно, из трех человек: водитель, врач и фельдшер, – рассуждал вслух Девяткин. – Они вывезли мальчишку из больницы в шесть тридцать вечера. В двадцать два тридцать доставили в морг тело мертвого мужчины. Врач и фельдшер кому-то передали живого мальчика, а на носилки положили труп того мужика. Заполнили бланк направления в морг, чистые бумаги у них наверняка были с собой. Хорошо бы знать: зачем похитителям понадобился ребенок из детского дома?

– Вариант первый, – подхватил его мысли Лебедев. – Могли в тот же день вырезать у Степанова внутренние органы. Для какого-нибудь богатого клиента, у которого от водки печень превратилась в тухлый фарш и почки отвалились. Все, что осталось от мальчика, выкинули в придорожную канаву. Или сожгли. Второе: сексуальные извращенцы…

Он замолчал, потому что через распахнутые настежь ворота на территорию подстанции въехал фургон «Скорой помощи» с красной полосой на кузове. Из грузового отсека неспешно выбрался фельдшер, здоровенный детина в белом халате с засученными по локоть рукавами. Широко раскрыв пасть, он зевнул, вытащил из кармана мятую пачку сигарет. Следом появился врач, худощавый мужчина в очках. Девяткин поднес к губам коротковолновую рацию и положил палец на красную кнопку. Группа силовой поддержки, четверо омоновцев, явно засиделась в своем фургоне в ожидании работы.

– Подари мне пару минут. – Лебедев скорчил жалобную гримасу, будто милостыню просил. – Ни секундой больше.

– На кой черт устраивать этот цирк под окнами подстанции? – поморщился Девяткин. – Любопытные сейчас же все окна облепят и…

– Я же пару минут прошу, не час.

– У тебя будет время познакомиться с этими персонажами. В подходящем месте.

– Пожалуйста.

Девяткин молча кивнул. Он считал себя либеральным человеком, даже слишком либеральным, поэтому позволял подчиненным разные вольности. Лебедев вылез из машины и, оставив кожаную куртку на переднем сиденье, неторопливо зашагал к «Скорой», на ходу выбирая себе соперника для кулачного боя. Врач отпадает – слишком хлипкий. Водитель Михалыч – мужчина в годах. Остается фельдшер Осадчий – этот в самый раз. Вес – за сто двадцать, кулаки – как пудовые гири. Да, это достойный соперник.

Лебедев направился прямиком к фельдшеру, успевшему пустить сигаретный дым. Верзила стоял возле машины «Скорой», ощущая приятное головокружение и расслабленность после доброго обеда. Саша подошел к нему вплотную и вдруг, коротко развернувшись, ударил фельдшера кулаком в лицо. Осадчего шатнуло, но он устоял на ногах, лишь сигарета отклеилась от губы и упала на асфальт. В следующее мгновение фельдшер получил второй удар, да такой, что было слышно, как хрустнула перегородка носа. На халат брызнула кровь. Он отлетел к «Скорой», спиной сделал вмятину в жестяном кузове. Стенка фургона толкнула беднягу вперед, а навстречу, нацеленный в грудь, уже летел кулак Лебедева.

Это дикое избиение происходило в мертвой тишине, которую нарушал лишь щебет какой-то птички, спрятавшейся в ветвях старого дерева. Врач Поленов по прозвищу Чурбан, зажав папку под мышкой, попятился задом, не зная, что делать дальше – то ли звать на помощь, то ли самому уносить ноги. Второй вариант нравился больше первого. Врач сделал пару шагов назад и огляделся, выбирая пути к отступлению. До ворот слишком далеко. Можно попробовать через боковую калитку в заборе, а там через парк…

– Только попробуй! – словно угадав его мысли, крикнул Девяткин. Он вылез из машины, собираясь досмотреть зрелище до конца. – Только дернись, гад!

– Я стою, – прошептал немеющими губами доктор. – Что вы… Я никуда… Я тут. Всегда тут. – И поднял руки вверх.

А фельдшер, собрав все силы, сумел встать и даже попытался оказать сопротивление. Махнул левым и правым кулаком, но удары не дошли до цели. Зато сам он снова получил кулаком между глаз и опять оказался на асфальте. Спасаясь от ударов, попытался заползти под фургон «Скорой», и ему бы это удалось, если бы не грузная комплекция Осадчего. Тогда он с неожиданным проворством выскочил из-под фургона, метнулся в сторону и снова угодил на кулак Лебедева. Удар оказался такой силы, что фельдшер, упав спиной на капот чьей-то машины, перевернулся через голову и снова упал. Очнулся он, когда какие-то люди, одетые в черные комбинезоны, поволокли его к полицейскому фургону, где уже сидели на жесткой скамейке врач Поленов и водитель Теплов.

Допрос бригады «Скорой помощи» провели не в изоляторе временного содержания на Петровке, а в районном управлении внутренних дел. В старом здании из потемневших кирпичей не было удобных кабинетов, кондиционеров и светлых больших окон. Никаких благ цивилизации. Но здесь был глубокий подвал с десятком камер – и почти все свободны.

Девяткин выбрал следственный кабинет в дальнем конце коридора, перекусил сосисками, что принесли из ближайшей забегаловки, выпил кофе с молоком, пахнущий пережаренными желудями, и прилег на продавленный диван, потому что за прошлую ночь не спал ни часа. Да, обстановка тут не самая приятная, но никаких особенных удобств ему и не требовалось. Он подложил под голову скатанный плащ, закрыл глаза и проспал как убитый до позднего вечера. Проснувшись свежим и бодрым, сполоснул лицо у рукомойника и приказал дежурному доставить из камеры врача.

Поленов прямо с порога заявил, что лично его вины в случившемся нет. Присев на табурет, шмыгнул носом и пустил слезу.

– Меня будут судить? Мне дадут…

– Билет в театр. Или талоны на обед. Ладно, давай по делу. Коротко и ясно.

– Только сразу предупреждаю. – Врач вытер рукавом мокрый нос. – Не смейте применять ко мне меры физического воздействия. У меня язва желудка, печень пошаливает…

– Слушай, ты, – перебил его Девяткин, – еще одно слово не по теме – и шабаш. Из этой камеры тебя вынесут вперед копытами. И любимые родственники долго не смогут опознать в изуродованном трупе доктора Поленова. Некогда цветущего человека, бывшего врача. Отца двух детей и образцового семьянина.

– У меня нет детей, – всхлипнул врач.

– Твое дело молодое, все еще впереди.

Врач сразу сделался серьезным и деловитым. Он заявил, что во всем виноват фельдшер Осадчий, который поддерживает приятельские отношения с одним московским бандитом по прозвищу Тубус. Но лучше все по порядку…

Дело было так. Неделю назад бригада возвращалась на подстанцию после очередного вызова. По дороге фельдшер беседовал по мобильному телефону с каким-то человеком, скорее всего, тем самым гангстером. Закончив разговор, сказал, чтобы водитель остановил машину. Через пять минут они развернулись и помчались в сторону одной из московских больниц. Подвернулась фантастическая халтура. В воздухе уже пахло большими деньгами. Голова врача закружилась, и он наделал много глупостей.

Но зачинщик всех нехороших дел – фельдшер. Он, и только он. Поленов знает Осадчего не первый год. У фельдшера есть принципы, от которых он не отступает ни на шаг. Главный принцип – никогда не отказывайся от халявы или от легких денег, особенно если денег много. Фельдшер угрозами и обманом заставил Поленова ступить на скользкую дорожку. Врач просит снисхождения. Он согласен подробнейшим образом описать, что произошло в машине «Скорой» и как место живого ребенка занял взрослый «жмурик».

Девяткин выдал врачу несколько листов чистой бумаги и самописку. Вызвал конвой и приказал запереть медика в свободном следственном кабинете. Пусть никуда не торопится, теперь торопиться все равно некуда, и опишет подробно все приключения.

Вскоре место Поленова занял фельдшер. Распухшая физиономия Осадчего выглядела так, будто ее искусали дикие пчелы. Съехавший на сторону нос увеличился в объеме, налился синевой и повис, как перезревшая груша.

– Слова не скажу без адвоката, хоть ребра ломайте, хоть ноги. Ни хрена от меня не добьетесь. Костоломы проклятые, садисты… Такое с живым человеком сотворить…

– Это кто тут человек?

– А я что, по-вашему, кусок навоза? – крикнул фельдшер.

– Вижу, мы с тобой по-разному смотрим на вещи, поэтому и разговора не получается, – покачал головой Девяткин. – Поступим так. Сейчас мое место займет человек, с которым ты познакомился днем. Ну, во дворе подстанции «Скорой помощи». Я передам ему слова, ну, про костоломов и садистов. Он позовет двух помощников, с которыми постоянно работает, и они уже решат, что с тобой делать дальше.

Осадчий вдруг подумал, что сломанный нос – это пустяки. Человеческая жизнь и так недлинная, к чему ее еще укорачивать.

– Не надо никого звать. – Осадчий привстал с табурета и прижал руки к груди. От волнения сердце куда-то провалилось, а из носа снова закапала кровь. – С вами поговорю. С удовольствием.

– Только у меня как на исповеди, – предупредил Девяткин. – Один раз соврешь – и… Короче, адвокат на кладбище тебе уже не потребуется. Твою смерть спишем на несчастный случай.

Ближе к ночи история с Колей Степановым немного прояснилась. Осадчему позвонил его приятель по прозвищу Тубус и по имени Рома Антипов. Говорят, будто он – один из самых жестоких московских бандитов. Наверное, сам Тубус эти страшные сказки и выдумывал, чтобы поддержать свой авторитет или просто ради красного словца. Словом, Тубус предложил фельдшеру большие деньги за пустяковую услугу.

Осадчий молча выслушал предложение и попросил водителя остановить «Скорую». Он вывел врача на свежий воздух пошептаться, потому что не хотел говорить при водиле. Поленов выслушал фельдшера молча, задал несколько вопросов. И подвел итог: «Деньги делим пятьдесят на пятьдесят. Десять процентов отстегиваем шоферу. Ну, чтобы помалкивал. Годится?» Осадчий молча кивнул. «А как же с кремацией трупа?» – спросил врач. «В крематории все схвачено, документы оформлены, – поморщился Осадчий. – Наше дело поменять одного пассажира на другого и довезти покойника до места».

Весь вечер бригада «Скорой» колесила по городу. Сначала встретились с Тубусом, получили задаток и кое-какие документы для предстоящего дела. Исполняющий обязанности заведующего онкологическим отделением больницы оказался в курсе происходящего. Он вывел из палаты мальчика, одетого в цивильные брюки и курточку. Взял за руку, проводил на улицу, помог забраться в машину и пожелал счастливого пути. Ребенок не сопротивлялся и не плакал, кажется, он плохо понимал, что происходит.

Следующую остановку «Скорая» сделала возле морга, который пользовался дурной репутацией. Мальчика спустили в подвал, там он, сидя на кушетке, листал журнал «Вязание» и разглядывал картинки. Тем временем врач и фельдшер оформили все бумажки, погрузили в машину «Скорой» неопознанный труп мужчины, сунули ему в карман квитанцию из прачечной и прикрыли тело одеялом.

Мальчика вывели из подвала и снова посадили в ту же самую «Скорую», где лежал покойник. На берегу Яузы Колю ждал Тубус. Парнишку пересадили в машину с заляпанными грязью номерами и получили обещанные деньги. Бригада «Скорой» доставила в морг тело неизвестного дядьки с квитанцией в кармане и вернулась на подстанцию. До ночи играли в карты. Врач и фельдшер были уверены, что тот труп с квитанцией уже сожгли в топке морга, а в журнале регистраций записали, что кремирован некий Коля Степанов, скоропостижно скончавшийся от отека легких. Но вышла накладка…

Деньги поделили честно, как договорились. Куда исчез мальчик и кому он вообще понадобился – неизвестно. Во всяком случае, Осадчий не имеет никакого представления о его дальнейшей судьбе.

Девяткин исписал семь листов протокола и отложил ручку в сторону.

– Где и при каких обстоятельствах ты познакомился с Тубусом, то бишь Ромой Антиповым?

– Да мы в одной школе учились. А спустя годы случайно встретились. Ну, он крутой мужик. Целый шкаф итальянских костюмов, кабаки, бардаки, «Мерседесы». А я – простой фельдшер на подстанции, образование – медицинский техникум. А перспективы служебного роста – за хорошую взятку устроиться на труповозку. Перевозить жмуриков в морг – это не работа, это золотое дно. Родственники всегда последние деньги отдадут. Короче, Тубус вроде человек, а я…

– Итак, состоялась встреча старых друзей. И что дальше?

– Тубус сказал, что хорошо заработать можно и на моем месте. Я несколько раз помог ему избавиться от криминальных трупов. Был человек – осталась горстка пепла. Несколько раз вывозили в морг тела с пулевыми и ножевыми ранениями. Кто эти люди, при каких обстоятельствах их кончили – мне по барабану. Но Тубус хорошо платил. Всем, кому надо. И кому не надо. Поэтому все шло путем.

– По каждому эпизоду ты письменно изложишь все, что запомнил. Зачем Тубусу понадобился ребенок?

– Ну, ясно, не в кубики с ним играть. Тубус чей-то заказ выполнял. А кому нужен мальчик, тем более инвалид, я без понятия.

Девяткин вызвал двух охранников и приказал запереть фельдшера в соседнем кабинете, выдав ему бумагу и ручку, а сюда позвать старшего лейтенанта Лебедева.

Не успел он выкурить сигарету, как на пороге возник позевывающий Саша Лебедев.

– Слушай и запоминай, – сказал Девяткин. – Сейчас пробьешь адрес квартиры некоего уголовного авторитета по кличке Тубус и по имени Роман Антипов. Этого типа я давно знаю. По совести говоря, Рому давно пора прислонить к теплой стенке и пустить ему пулю промеж глаз. Но, как назло, у Тубуса всегда наготове десяток адвокатов, которые выдернут его из любого дерьма. Докажут заседателям, что черное – это белое, и наоборот. Кроме того, где-то наверху у него есть серьезные покровители.

– Понятно, – мрачно кивнул Лебедев.

– В составе оперативной группы будешь дежурить возле его дома. Возьмете Тубуса, как только он появится. Действовать без лишнего шума. Заткнете этого господина в машину и доставите…

– На Петровку?

– На Петровку он опять вызовет взвод своих адвокатов, и его высокие покровители окажутся в курсе всех дел. В результате посидит сутки в камере, а потом мы его выпустим. Без предъявления обвинений. Может быть, еще извиняться придется. Так что у меня другой адресок имеется.

Девяткин написал на отрывном листке адрес дома в районе метро «Беговая», назначенного под снос, положил бумажку на стол и подмигнул Лебедеву.

В подвале загородного дома, разделенном перегородками на отдельные комнаты, собрались восемнадцать мужчин, одетых в гражданскую одежду. Однако по выправке можно безошибочно определить, что это люди военные или бывшие военные. Перед входом в так называемый кинозал – комнату с большим экраном на стене – гости оставили на столе портфели и сумки, а также электронные приборы, что были в карманах.

В предвкушении важных сообщений они почти не разговаривали, молча расселись по местам и приготовились слушать. Верхний свет приглушили, на экран вывели карту горной местности.

Последним в зале появился хозяин дома, бывший полковник ФСБ Николай Макарович Лихно. Поздоровавшись с мужчинами, он спросил, кого сегодня нет, и получил ответ, что сбор полный. Тогда, потирая ладони, Лихно подошел к экрану, сказал, что вопросы лучше задавать сразу, как только они возникнут, а он постарается ответить, откашлялся в кулак и начал с короткого предисловия.

Всем присутствующим хорошо известна новейшая история России, когда государство выпустило из ослабевших рук огромные куски народной собственности. Этим воспользовались нечистые на руку дельцы, и началось большое разворовывание и распродажа России, которые длились годами. Теперь бывшее отребье, воры и любители падали, растащившие страну, превратились в преуспевающих господ, в больших бизнесменов. Некоторые продолжают так называемый бизнес в России, некоторые свалили за границу и там прожирают наворованные деньги.

Сейчас речь идет об одном из таких персонажей – Игоре Аносове, в свое время человеке известном. Многие из присутствующих слышали это имя и даже знакомы с этим человеком лично. Ему принадлежали значительные активы в Москве: строительные фирмы, страховой и банковский бизнес – это всего лишь некоторые сферы его деятельности. В свое время фээсбэшники пытались взять Аносова, но недооценили его способностей. Человек он оказался шустрый, скорый на ногу и, главное, носом чувствовал близкую опасность.

Когда у Аносова начались неприятности, он сумел быстро продать бизнес и уехать за границу. Лихно старался следить за судьбой этого персонажа, но упустил его из вида. Недавно стало известно, что Аносов живет в Сирии, в пустынной горной местности неподалеку от турецкой границы. Часть наворованных денег он разбросал по разным заграничным банкам, но кое-что держит при себе. Лихно показал указкой на карту.

– Вот здесь, закрытый со всех сторон горами, находится дом нашего героя. На этот раз у меня есть уверенность, что мы тряхнем старину Аносова так, что он отдаст все до последнего цента. По моим данным, в доме Аносова наличности более десяти миллионов долларов. Плюс золото в ювелирных изделиях и слитках. Таким образом, мы не просто становимся немного богаче, мы восстанавливаем историческую справедливость, отбираем у воров то, что им не принадлежит. Опыт в подобных делах у нас есть. Вспомните операцию в Судане. И каирское дело.

– Почему он держит деньги при себе?

– Не слишком доверяет банкам. А может быть, ему нравится спать на матрасах, набитых долларами. Итак, дом стоит на небольшом плато, на которое ведет единственная дорога. Неподалеку от дома – брошенная деревня, где мы временно устроим лагерь. Это лучше, чем мучиться в палатках. Жилище Аносова имеет ряд особенностей. Из него к горам ведут два тоннеля, которые соединяются с древними пещерами. Поэтому в случае нападения он может скрыться. Эти пещеры и тоннели – наша головная боль.

В зале зашептались.

– Минуту внимания, – поднял руку Лихно. – Теперь приятное сообщение. Мы нашли человека, она иностранка, которая раскрыла нам систему этих подземных тоннелей и входов в них со стороны гор. На место уже выехали три наших бывших сослуживца… Впрочем, почему бывших? Офицер – это на всю жизнь. Не важно, в отставке мы или на действительной службе. Наши люди на месте проверили полученные данные о подземных ходах. Все сходится. Информатора, эту женщину, доставят на место доверенные люди. Это, так сказать, наша страховка на тот случай, если женщина все же что-то от меня утаила.

– Что за публика охраняет Аносова?

– У него всего три-четыре телохранителя, – усмехнулся Лихно. – Азиаты. То ли туркмены, то ли узбеки. Они с Аносовым давно. Имея численный перевес, хорошее оружие и отличную выучку, мы навяжем свои условия и не оставим ему выбора. Сегодня я жду сообщения от наших людей, что подземные ходы и пещеры заминированы. Аносову некуда будет уйти. Единственную дорогу мы сумеем перерезать. Итак, господа… Группами по два-три человека вы добираетесь до места. Будете пользоваться документами, которые получите у моего помощника господина Куприна.

По темному залу прошел тихий гул.

– Какое оружие?

– Черные автоматы Калашникова серии сто, карабины «Тигр», снайперские винтовки, наступательные гранаты РГД и Ф-1, реактивные противотанковые гранатометы. Это на случай, если потребуется разнести до основания дом Аносова. Но, мне кажется, господа, до этого дело не дойдет. Мало того, мы сделаем всего несколько выстрелов, больше просто не потребуется. Дело в том, что у меня в рукаве такой козырь, который бьет любые карты Аносова. – Лихно выдержал эффектную паузу, дождался, когда стихнет гул одобрения и люди в зале перестанут шептаться. Наконец воцарилась мертвая тишина. – В свое время Аносов любил женщину, которая впоследствии скончалась в местах лишения свободы. Женщина умерла, но остался ребенок. О существовании мальчика Аносов узнал с большим опозданием и начал поиски ребенка. Ваш покорный слуга его опередил, мальчик у меня. А папочка ждет встречи с сыном. Ради ребенка он готов на все. И уже отсчитывает деньги, которые придется заплатить за это удовольствие.

Лихно видел лица людей, на которые падал свет от экрана. Эти лица ему нравились.

Глава тринадцатая

Джейн очнулась, когда наступило серое холодное утро. Мотор уже не пыхтел, лодка стояла у берега. Открыв глаза, она увидела Палыча, переодевшегося в гражданскую куртку. Сидя на корме, он смолил сигарету и глядел куда-то вдаль, где границу между водой и небом занавешивала пелена тумана. Джейн сбросила с себя промокший брезент, села на деревянный настил лодки. Голова кружилась, хотелось снова лечь, накрыться брезентом, заснуть. И уже не просыпаться.

Из клочьев тумана выплыла фигура Сотникова. Забравшись в лодку, он присел на корточки, наклонился к Джейн, заглянул ей в глаза:

– Как ты? Ничего?

– Со мной все в порядке. – Голос ее прозвучал твердо.

– Точно все в порядке? – не отставал Сотник.

– Абсолютно точно. Давно так хорошо себя не чувствовала, – ответила Джейн и в следующую секунду лишилась чувств.

Пришла она в себя на соломенном настиле, покрывавшем широкую телегу. Дорога тянулась бескрайним полем. Какой-то старик, сидевший на козлах, понукал лошадь и часто оглядывался назад. Глядел на Джейн и чему-то улыбался. В эти мгновения его лицо становилось похоже на печеное яблоко. Поверх ватника старик набросил дырявый женский плащ небесно-голубого цвета, а на лоб натянул кепку.

– Ну, мертвая! – крикнул он и протянул лошадь вожжами по провислой от старости спине. – Вот же наказанье… – Снова обернулся и громко, чтобы все слышали, сказал: – Теперь уж скоро. Подъезжаем.

Сзади телеги брели Палыч и Сотников, который о чем-то ему рассказывал.

– Если все пойдет нормально, будем на месте через трое суток, – говорил Сотников. – Получим «капусту», новые документы и отчалим.

– Чта… Чту… Что это за люди?

– Ну, те самые, про которых я говорил. Плюс еще десяток бывших офицеров ФСБ. Или того больше. И какой-то кадр, из которого хотят выжать немного денег. Коммерсант, конечно, может заупрямиться, но чекисты обещали привести с собой мальчишку-инвалида. У него левая рука ампутирована до локтя. Этот пацан по имени Коля – единственный сын того бизнесмена. Нас эта история абсолютно не скребет. Мы получим лавэ раньше, чем они начнут торговаться. Такой уговор.

– Но… На… Нас кинут, – медленно промычал Палыч. – Че… Чи… Чекисты не делятся бо… бабками.

Сотник что-то ответил и засмеялся. Джейн прислушалась, но ветер, изменивший направление, уносил слова к невидимому горизонту, а веки ее снова налились тяжестью…

Когда она снова пришла в себя, обстановка изменилась. Накрытая тяжелым одеялом Джейн лежала в полутемном закутке за огромной русской печкой. Было жарко, хотелось пить. Губы растрескались, а щеки сделались горячими и шершавыми. Из-за занавески, заменявшей ширму, появилась старуха с большой чашкой, полной молока, и встала в изголовье кровати.

– Попей, милая, – растянула она в улыбке серые губы. – У тебя жар был. Но сейчас получше.

Джейн хотела улыбнуться в ответ, но не смогла. Припала губами к краю чашки, сделала первый глоток и медленно выпила все молоко.

– Где я? – спросила, отдавая старухе пустую чашку. – И чем так вкусно пахнет?

– Хлебом, дочка, пахнет. Только из печки его вытащила. Хочешь хлеба?

– Очень хочу.

– Тебе горбушку?

Старуха не услышала ответа, потому что Джейн уже крепко спала.

Некоторое время назад

Три свободных дня, которые Джейн вместе с дочерью Кристиной хотели провести вместе, оказались заполненными бесконечными телефонными переговорами с Москвой. Накануне Джейн пригласила свою новую подругу Лайзу к себе домой, чтобы вникнуть в ее проблему с усыновлением русского мальчика. Полдня Джейн перезванивалась со своим другом адвокатом Дмитрием Радченко. Говорила с еще одним известным человеком, правозащитником, членом Хельсинкской группы, со старым приятелем, который поддерживал знакомства с российскими чиновниками высокого ранга.

Лайза отправила мужа в гостиницу, чтобы не мешал, а сама ни на минуту не отходила от Джейн. Слушала все разговоры, прижимая к уху трубку параллельного телефона. Когда беседа подходила к концу, взрывалась эмоциями. Обхватывала ладонями голову и кричала в потолок, обращаясь то ли к Создателю, то ли к соседям из верхней квартиры:

– Вот видишь, они не дают мне усыновить ребенка, хотя на моей стороне закон. Их чертов закон тоже на моей стороне. Все говорят так. И юристы, и эти долбаные правозащитники. Но ребенка я не могу забрать.

– Успокойся. – Джейн повторяла банальности, что слышала от отца еще в детстве. – Из любого положения есть выход. Мы обязательно что-нибудь придумаем…

Но Лайза не хотела ничего слушать. Она плакала, пересаживалась из кресла в кресло, бродила по квартире. И снова плакала.

– Каждый раз у них новая причина, – причитала она. – Каждый раз… Они говорят, что ребенку нужно пройти медицинское освидетельствование. Нужно заключение авторитетной комиссии, что у мальчика действительно ампутирована рука. Через месяц нужно еще одно заключение другой комиссии – что ампутированная рука за две недели не отросла. Им нужна справка, что органы ребенка не подвержены регенерации. О-о-о-о!.. Это издевательство! Надо мной, над Cтивом, а главное, над ребенком. Коля за свою короткую жизнь видел столько плохого, что за три жизни не увидишь.

– Послушай меня. – Джейн старалась, чтобы голос звучал ровно. – Я взялась за дело, значит, результат будет. То есть я сделаю все, чтобы результат был. В лепешку расшибусь, но сделаю, что смогу. Ты должна мне верить.

– Ты сама говорила, что больше не поедешь в Россию. Один раз ты там чуть было не погибла и дала себе слово не возвращаться назад. А без тебя ничего не получится. Господи… По русским законам иностранцы не имеют права усыновлять здоровых детей, только тяжелобольных, на которых не претендуют русские усыновители. Но мне не дают даже этого несчастного инвалида.

– Я знаю, знаю, – кивала Джейн.

– У мальчика была первая группа инвалидности. Но в тот момент, когда мы со Стивом прошли уже все круги ада, назначили новую комиссию. Врачи, мать их, определили, что у Коли не первая, а вторая группа. Значит, иностранцы не могут его усыновить. Когда мы вернулись обратно последний раз, у меня был нервный срыв. Я две недели не вставала с кровати. Думала уже, что так и сдохну…

– Если надо, я вернусь в Россию, – твердо проговорила Джейн. – Я хочу помочь. И сделаю все… – Она замолчала, так как понятия не имела, чем именно сможет помочь.

К вечеру второго дня Лайза, уставшая от своих криков и слез, выпила две таблетки снотворного и уснула на диване.

Джейн села к письменному столу, положив перед собой лист бумаги, нарисовала на нем круг, вписала в этот круг имя «Коля». Ниже мелким разборчивым почерком коротко написала все данные, что удалось узнать.

Мать Коли, некая Елена Степанова, родила ребенка, отбывая тюремный срок за убийство. По данным следствия, она нанесла множественные ножевые ранения пятидесятилетнему Ивану Лаптеву, у которого снимала комнату. Свидетелем обвинения стал некий Парфенов, друг потерпевшего. По версии следствия, двое мужчин играли в карты. Якобы в соседней комнате послышался какой-то странный шум, и Лаптев пошел посмотреть, что происходит.

Через несколько минут раздался ужасный крик, за ним другой крик, уже слабее. Когда Парфенов вбежал в соседнюю комнату, его друг плавал в луже крови, пытаясь ладонями зажать чудовищную рану в животе. А квартирантка с перекошенным от злобы бледным лицом стояла у противоположной стены, сжимая в руке нож с бурым от крови лезвием.

На полу валялось раскрытое мужское портмоне. Рядом с ним несколько крупных купюр и мелочь. «Только прикоснись ко мне, ублюдок, – пожалеешь», – сказала женщина. Она говорила тихо, ее губы и подбородок дрожали. Парфенов застыл на пороге, боясь пошевелиться. Женщина немного помолчала и добавила: «Теперь пошел отсюда, а то и тебе кишки выпущу к такой-то матери».

Охваченный страхом уже немолодой мужчина, не помня себя, добежал до ближайшего отделения милиции. Степанову взяли на остановке, где она ждала автобуса. При себе имела небольшой чемодан с личными вещами и немного денег. На внутренней части правой руки обнаружены микрочастицы крови той же группы, что и у покойного хозяина квартиры. В ходе предварительного расследования выяснили, что женщина, находившаяся в стесненных условиях, пыталась украсть кошелек хозяина квартиры. Тот поймал воровку за руку, но, по доброте душевной, не потащил ее в милицию, а пытался вразумить словами. Мол, молодая, у тебя вся жизнь впереди, а ты тянешь руки к чужим деньгам. Бедняга за свою доброту и поплатился. Постоялица нанесла ему три удара кухонным ножом в живот и один удар в грудь.

– Дело Степановой списано в архив, где благополучно пролежало до сегодняшнего дня, – сказал во время телефонного разговора друг Джейн, адвокат по уголовным делам Дмитрий Радченко. – Я получил бумаги без труда. Да никто и не собирается делать из этих пожелтевших листков тайну. Короче, все поросло травой забвения. Джейн, почему ты интересуешься этим старьем?

– Собственно, я интересуюсь судьбой мальчика. Сына Степановой. Но, как мне кажется, надо знать всю историю ребенка. Меня интересует каждая деталь. Каждая мелочь, которая может показаться несущественной даже тебе.

– Что ж, я готов к длинному разговору, – сказал Радченко. – Только информация у меня так себе… Не очень веселая. – И продолжил свой рассказ.

Против Степановой свидетельствовали не только прямые улики, как то: показания друга убитого, но и косвенные доказательства – кровь на руке и на манжете кофточки. На допросах Елена показывала, что пострадавший пытался ее изнасиловать.

Степанова утверждала во время предварительного следствия, что в тот роковой вечер хозяин квартиры, накачавшийся водкой и пивом, ввалился в комнату, опрокинул ширму, загораживающую ее кровать. Степанова пыталась встать и выбежать из комнаты, но он ударил ее по лицу, повалил на железную кровать, разорвал на груди халат и навалился на нее. Степанова, тогда уже беременная, плохо себя чувствовала, мучилась тошнотой и головными болями. Однако она сумела оттолкнуть мужчину. Вскочив с кровати, шагнула к столу, на котором лежал оставленный еще с обеда нож.

Дальнейшие события, как Степанова показала на следствии, словно заволокло пеленой тумана. Кажется, обороняясь, она нанесла насильнику удар ножом, впрочем, точно в этом не уверена. Память сохранила лишь отрывочные воспоминания: стоны умирающего, кровь на полу, кровь на кровати, на обеденном столе и даже на стенах. Степанова покидала вещи в чемодан и пошла на автобусную остановку, потому что денег на такси у нее не было.

– Тут нестыковка получается, недоработка следствия, – говорил Радченко. – Свидетель, партнер покойного по картам, показывает, что деньги, крупные и мелкие, лежали на полу. И портмоне там же. А Степанова, которая якобы совершила убийство из корыстных побуждений, почему-то уходит из дома с жалкими копейками в кармане. Если бы у этой женщины был приличный адвокат, он бы вытащил ее. Десять к одному, что ее освободили бы в зале суда.

– Значит, она не виновата?

– Картина неясная. Адвокат был назначен государством. Как я понял, он даже с делом толком не знакомился. Полистал протоколы допросов и через десять минут забыл, что там написано. Он не ходатайствовал о назначении различных экспертиз, не встретился с единственным свидетелем. С подследственной в тюрьме виделся всего пару раз. На суде он просил учесть, что это первый проступок его подзащитной. Степанова прежде не привлекалась к уголовной ответственности, не была под следствием. Кроме того, она беременна. Поэтому вправе надеяться на снисхождение заседателей.

Суд прошел быстро, дело-то простое. Степанову, получившую двенадцать лет срока, отправили в пересыльную тюрьму, затем в лагерь. Там родился ребенок, зачатый еще на воле. Не исключено, что отцом мальчика был тот самый хозяин квартиры, сдававший бедной женщине комнату. После родов Степанову выписали из лагерной больницы. Она имела право дважды в день навещать ребенка, чтобы кормить его грудью.

В деле сохранилась жалоба Степановой, направленная в областное Управление исполнения наказаний. Она пишет, что акушер и врач были совершенно пьяны, когда принимали роды. Ребенка из нее буквально выдавили. А потом уронили его на пол, сломали новорожденному руку, что привело к ее дальнейшей ампутации. Ну, разумеется, на эту жалобу не было никакой реакции начальства, матери искалеченного ребенка даже не ответили.

Зимой Елена угодила в медико-санитарную часть с воспалением легких. В отдельном боксе пролежала два дня, поутру третьего дня ее нашли под одеялом уже холодной. Острым краем заточенной столовой ложки она перерезала себе горло.

– Это все, что я смог узнать, – сказал Радченко. – Дай мне неделю сроку, я наверняка нарою еще что-нибудь.

– Спасибо, Дима, – ответила Джейн. – Постарайся выяснить, есть ли родственники у Степановой? Сестра или брат?.. Может быть, родители живы? В таком деле, как усыновление ребенка, надо все предусмотреть.

Телефон в квартире Джейн не умолкал трое суток. Друзья и знакомые из Москвы, каждый по своим каналам, старались выяснить хотя бы что-то о судьбе мальчика, его покойной матери и, главное, найти ответ на вопрос: почему Колю не хотят даже допустить на свидание к Стиву и Лайзе. Некоторую ясность внес Дима Радченко.

– Ну, со свиданием все ясно. От ваших друзей хотят получить, как бы это сказать, некий вступительный взнос в общество приемных родителей. Неофициальный взнос. Потому что и общества такого нет.

– Взятку, что ли?

– С тобой неинтересно разговаривать, – засмеялся Радченко. – Ты называешь вещи своими именами.

Первые три года своей жизни Коля содержался в лагерных яслях вместе с годовалыми детьми, потому что якобы страдал судорогами, которые местный фельдшер поначалу принял за эпилепсию. Но диагноз не подтвердился. До трех лет мальчик не общался со сверстниками, не умел ни ходить, ни разговаривать. Из лагеря Колю отправили в дом малютки. Когда он попал в общество сверстников, то быстро догнал их в развитии. Дважды его усыновляли. Первый раз материнство оформила чета скрытых алкоголиков, которые пропивали пособие, что государство выделяло на питание и одежду ребенка. Колю отобрали у них, когда до голодной смерти оставалась неделя. Или того меньше.

Второй раз отцом мальчугана стал водитель местной автобазы Курдюмов, он планировал основать настоящий семейный детский дом, где под одной крышей одной большой счастливой семьей жили бы не меньше десяти сирот-малюток. Курдюмов давал интервью местной газете, делился планами организации семейного детского дома и даже выступал на телевидении. Энтузиаста поддержали городские власти, выделив безвозвратную ссуду на постройку дома.

Курдюмов и его супруга усыновили семь, а затем еще двух детей. Начали строительство. Годом раньше государство значительно увеличило размер пособий на детей-сирот, и Курдюмов на привалившие деньги отгрохал двухэтажный каменный особняк, скрытый от любопытных глаз трехметровым забором. Когда до окончания отделочных работ оставалось всего ничего, он сдал детей обратно в дом малютки. В заявлении указал, что воспитанники не слушаются его, своевольничают, а сам основатель семейного детского дома не пользуется у детей отцовским авторитетом. С тех пор в огромном доме живут Курдюмов с женой и двое его родных детей.

Коля в шесть лет впервые сбежал из детского дома в компании мальчишек постарше. Они собирались ехать на юг, к теплому морю. Беглецов на товарной станции поймала милиция. А Коля, нырнув под вагоны, спасся бегством и через сутки очутился в компании бомжей. Худого, изможденного, его таскали по пригородным электричкам и вокзалам, выпрашивая у пассажиров деньги на пропитание дистрофика.

Подавали не то чтобы много, но на пропой хватало, к вечеру никто из четырех бомжей не стоял на ногах. Спали в подземном переходе и в канализационном колодце, зимой там было тепло. Так продолжалось четыре месяца. Коля и вправду исхудал как скелет, не мог уже передвигаться без посторонней помощи и наверняка бы умер, но одна сердобольная женщина выкупила мальчика за приличные деньги. Коля отлежал месяц в больнице, где его лечили от истощения, а после выписки был направлен в другой детский дом.

– Чтобы все это выяснить, мне потребовалось всего несколько часов, – сказал по телефону Дима. – Все жизнеописание мальчика передо мной. Оно умещается на нескольких листках бумаги. Чтобы получить копии документов, личное дело Коли Степанова, нужно было съездить в детский дом и накоротке переговорить с его заведующей Раисой Измайловой.

– Почему же тогда для Лайзы и Стива простое свидание с ребенком – это проблема? Я уже не говорю об усыновлении.

– Ну, похоже, ваши друзья – идеалисты. Нужно было идти проверенным путем – подмазать тех, кого нужно подмазать.

– Мои друзья не привыкли давать взятки. В чужой стране… Это пахнет большими неприятностями. Особенно для иностранцев.

– Приезжайте вместе с Лайзой и Стивом, – посоветовал Радченко, – а я помогу договориться с областным начальством, руководством детского дома. Решим все за две-три недели. И Коля улетит в счастливую жизнь. Главное, не вешать носа.

– Хорошо, насчет носа я подумаю, – улыбнувшись, ответила Джейн. – А вот насчет всего остального… Позвоню через два дня. В это же время.

– Я всегда был уверен, что американцы решают простые вопросы быстрее. Желаю удачи! – ответил Дима.

Он позвонил через пару дней и сказал, что пытался навести справки о личности покойной Елены Степановой. Но информации так мало, что она уместится в коробочке для леденцов. Мать Степановой до сих пор жива и, кажется, неплохо себя чувствует. Она проживает в Карелии, в городе Петрозаводске. Радченко продиктовал адрес, имя и отчество. Еще у нее есть сестра по имени Вероника. Вероятно, она вышла замуж и сменила фамилию. Во всяком случае, найти ее пока не удалось.

– Мне продолжить поиски? – спросил Дима.

– Пока не надо, – сказала Джейн. – Я говорила с шефом. Для меня нашлась работа в Москве, так что скоро увидимся и все обсудим.

– Буду чертовски рад.

Через пару дней Джейн окончательно договорилась с непосредственным начальником о командировке в Москву. «Хьюз и Голдсмит» проводили экспертную оценку завода по выпуску стальных труб среднего диаметра. И хороший специалист по недвижимости и земельным отношениям мог потребоваться на месте. Лайза и Стив вылетели в Москву через пару дней после Джейн.

Глава четырнадцатая

Стрелки ходиков подобрались к полуночи, но Леонид Помазун не думал укладываться в постель. Он вкрутил в патрон яркую лампочку, устроившись в сенях на широкой скамье, и перебирал вещи, что удалось вытащить из воды.

Да, удачно они сплавали. Бог послал этого парня, который неизвестно кого искал в затопленной деревне, но заплатил, как обещал, без обмана. И еще ночевать остался, значит, завтра еще и за постой отстегнет. Вдруг он услышал какой-то скрип и подумал, что, наверное, это постоялец сидит в горнице и читает. Надо бы ему напомнить, что за свет отдельная плата полагается. Помазун поднялся со скамьи, но и шага не успел сделать. С противоположной стороны кто-то так долбанул в дверь подметкой сапога, что она едва с петель не слетела. Крючок выскочил из гнезда, деревянная завертка просто развалилась надвое, и в сени ввалились два мужика в темных мокрых плащах.

Помазун метнулся к топору, что стоял в углу, да кто-то из чужаков поставил ножку. Хозяин бухнулся грудью на доски пола и тут же получил удар каблуком сапога в промежность. В глазах сделалось темно. Он закричал от боли и получил второй страшный удар по затылку.

Очнулся Помазун минут через десять, гадая про себя, жив он или уже того… отошел в лучший мир. Болела промежность, кровь сочилась из разбитого затылка на щеки и шею. Значит, еще жив.

В следующее мгновение он услышал топот ног за спиной. Кто-то вцепился ему в волосы, задрал голову кверху и поднес к лицу керосиновую лампу.

– Э-э-э… Этот черт.

– Вижу, что он, – отозвался другой голос. – Его карабин под кроватью, почистить не успел.

– Вы чего? – шептал Помазун, обхватив голову руками. – Вы чего, мужики?

– Когда ты стрелял в безоружного парня, который просил о помощи, ты что себе думал? – наклонившись, проорал ему в лицо Сотник. – Думал, сука, тебя искать не станут? Думал, некому тебя искать?

– Господи, да какой там парень… О чем это вы?

Пинками его загнали в комнату, снова сбили с ног. Здесь же у окна лежал постоялец. Видно, от встречи с ночными гостями он тоже не ждал ничего хорошего. Губы Радченко были разбиты, из носа капала кровь. Ворот свитера болтался на одной нитке. Стоявший у круглого стола Сотник перебирал документы, что удалось найти в сумке московского гостя. Документы, разумеется, были подложными. Радченко давно взял за правило: пускаясь в новое сомнительное и опасное приключение, брать с собой новые бумаги. Случалось, эта предосторожность спасала его от смерти.

– Дмитрий Васильевич Кулик, – прочитал вслух Сотник. – Паспорт выдан… Надо же, ты, приятель, из Москвы. Конечно, столько денег в лопатнике. Я сразу должен был догадаться, что ты именно из Москвы. Это единственное место в России, где еще водятся деньги. Так… А это что? Удостоверение. Ветеринарный врач. Звучит неплохо. Ты правда врач или так, понты гоняешь?

– Врач, – разлепил губы Дима. – Врач первой категории. Окончил академию с отличием. Дважды повышал квалификацию…

– А лекарства с собой какие-нибудь есть? Не для зверья, для человека?

– В амбулатории можно взять, – подал голос Помазун. – Это на площади, у клуба. Я фельдшерицу хорошо знаю, могу слово замолвить. Она отпустит хоть вечером, хоть ночью. Ну, раз люди такие хорошие пришли… Такие хорошие… Без разговора отпустит. Особенно если я попрошу.

– За… Зо… Заткнись, тварь! – Палыч наступил каблуком на руку хозяина, и тот заскрипел зубами от боли.

Сотник сунул документы Радченко в карман и вопросительно посмотрел на своего спутника. Палыч ниже надвинул на глаза козырек кепки и отрицательно помотал головой.

– На… На кой хрен нам этот коновал?

– А если с нашей дамочкой случится самое худшее?

– Че… Чи… Чего тогда спрашивать, если все решил?

Сотник пнул Радченко в бок, приказал ему подняться, собрать манатки и выходить на улицу. Радченко выполнил команду. Еще не веря своему счастью, он повесил на плечо ремень сумки, что привез из Москвы, прошел через сени, встал на крыльце. Следом вышел Сотник и, закуривая, спросил:

– Человека вылечить сможешь?

– Что с ним? Пулевое ранение?

– Не с ним, а с ней. И не ранение, а… Черт его знает. Сильное переохлаждение. Сам разберешься.

– Без лекарств – это трудновато.

– Будут лекарства. Если поможешь – получишь премию, а не выйдет… Ну, тогда не обижайся, фельдшер. Сразу скажу, шутить со мной не надо, захочешь намылить лыжи, и пуля – твоя.

– Не намылю, – пообещал Радченко. – Я плохо бегаю.

А Палыч, оставшись в комнате, подошел к кровати, взял большую подушку из гусиного пуха, положил ее на голову Помазуна, прижал ладонью к затылку, правой рукой ткнул стволом пистолета в шелковую наволочку и дважды нажал на спусковой крючок.

Вчерашний день, весь без остатка, Девяткин провел в архивах и информационном центре Министерства внутренних дел. Все, что удалось выяснить о мальчике по имени Коля Степанов, уместилось в тощую папку. К вечеру из разных мест, куда уже были направлены запросы и поручения, пришли ответы.

Майор заперся в кабинете, разложил бумаги на рабочем столе и долго разглядывал фотографию матери ребенка – изможденной женщины с потухшими глазами. Она похоронена на кладбище при зоне. Вот фото захоронения. Вместо фамилии указан номер умершей заключенной. Две тройки, семерка и пятерка. Да, только номер и остается от человека. Таковы правила в исправительных учреждениях.

А вот ответ на запрос Девяткина из городского управления внутренних дел Петрозаводска. На бумагах пометка «срочно». В этом городе проживает бабушка Коли – Лидия Николаевна. До выхода на пенсию работала уборщицей в текстильном техникуме. Покойный муж Василий Иванович, по профессии ремонтник трамвайного депо, умер от запоя.

Остались две дочери: младшая – Елена, мать Коли. Старшая дочь – Вероника. Она трижды сочеталась узами брака, но нашла семейное счастье только с четвертой попытки. В настоящее время живет в Москве, домохозяйка. Муж – известный на всю страну виолончелист Лобов.

Мать опознала погибшую дочь по фотографии. На вопросы дознавателя ответила, что последний раз видела Елену девять или десять лет назад. По словам ее матери, та вела разгульный образ жизни, общалась с местной шпаной, пристрастилась к вину и сигаретам. Лена уехала за красивой жизнью в Москву и назад не вернулась.

Несколько лет назад мать получила казенную бумагу то ли из больницы, то ли из какой-то государственной организации. На половинке тетрадного листа напечатали, что дочь Елена скоропостижно скончалась в результате тяжелой болезни. И никаких подробностей. Она сходила в церковь, поставила свечку и заказала заупокойную молитву по дочери.

На вопрос дознавателя, знает ли она о внуке Коле семи лет, ответила: «Ни о каком внуке сроду не слыхала. А если и есть такой, если дочь перед смертью ребенка нагуляла… Что ж, пусть растет. К себе не возьму. Тем более инвалида безрукого… Я сама с голоду пухну. Пенсии только на хлеб хватает».

Как выяснили милиционеры, судьбой умершей дочери интересовались незнакомые мужчины, что приходили к старухе уже после смерти Лены. По виду и по разговору – приезжие. Они совали деньги и просили рассказать о том, где можно найти дочь Лидии Николаевны.

Тем людям старуха ответила, что о Ленке ничего не слышала с тех пор, как та ушла из дома. «Я там оставил свой телефон, – сказал мужчина лет сорока пяти. – Позвоните, пожалуйста, если узнаете хоть что-то о Лене. Мне любая мелочь важна. За труды причитаются хорошие деньги».

После ухода незваных гостей старуха нашла на кухонном столе несколько крупных купюр и визитную карточку, которую сохранила. Вот она, ксерокопия визитки. Девяткин, склонившись над бумагой, с трудом разобрал расплывчатые буквы: Сонин Владимир Иванович – начальник службы безопасности инвестиционной компании «Ибис-групп». Далее следовал номер стационарного телефона и записанный от руки номер мобильника. Позднее Сонин, уже один, без сопровождающих, снова навестил старуху. Как в первый раз, оставил деньги и снова просил сообщить, если будут новости от Лены. Еще он звонил несколько раз, но не услышал ничего интересного.

Девяткин подошел к окну, присел на широкий подоконник и стал смотреть на панораму города. Погода не самая приятная, и настроение такое же паршивое. Никакого просвета в поисках Джейн Майси не видно. Чем дальше идут поиски, тем больше все запутывается. Следствие уходит куда-то в сторону от главной цели, а следы Джейн теряются.

Через десять минут, поколесив по темным улицам, остановили машину неподалеку от сельской площади. Радченко, сидевший на заднем сиденье рядом с Палычем, думал о том, есть ли шансы выйти из этой переделки живым. Однозначного ответа не нашлось. Его новые знакомые, судя по всему, умеют управляться с оружием, в кулачных сражениях не новички и слов на ветер не бросают. В этой ситуации лучше немного выждать…

– Выходим, – обернулся назад сидевший за рулем Сотников и направил луч фонаря в лицо Радченко. – Запомни, коновал, без фокусов.

Через пять минут подошли к избе рядом с сельским клубом. К двери, закрытой на амбарный замок, прилепили бумажку. В свете фонаря расплывшиеся буквы можно разобрать. «В связи со стихийным бедствием амбулатория не работает». Палыч стянул телогрейку и выдавил оконное стекло. Радченко, забравшись внутрь, включил фонарик и основательно пошарил по шкафчикам и полкам.

Через полчаса он уже стоял в закутке деревянного дома, за жарко натопленной русской печкой. Перед ним, накрытая одеялом, лежала Джейн Майси. Она была жива, но выглядела немногим лучше покойника. Глаза глубоко запали, вокруг них обозначились темные ободки, к щекам прилипли спутанные волосы. Во сне Джейн беспокойно водила головой из стороны в сторону и беззвучно шевелила губами.

– Ну, лепила, действуй, – откуда-то сзади раздался голос Сотника. – У тебя час на все про все.

– И что потом?

– Потом мы все вчетвером отсюда уезжаем. И до рассвета должны отмахать километров сто.

– Ее нельзя трогать. – Радченко обернулся и заглянул в глаза Сотника, серые, равнодушные глаза человека, которому безразлична даже собственная судьба. – У нее сильный жар.

– Поэтому мы берем с собой тебя, – ответил Сотник. – Ты особо не умничай, все умники плохо кончают. Запомни одно: поставишь ее на ноги – выпишу тебе премию. А если ничего не получится… Ну, тогда не обижайся.

Ближе к ночи Девяткин вызвал в кабинет оперативника Сашу Лебедева и поинтересовался, как дела.

– Четвертые сутки пошли, как наблюдаем за квартирой этого Тубуса, – ответил Лебедев, – и ничего. В окнах света не зажигают. На телефонные звонки никто не отвечает. Мобильный телефон отключен. Может, он на отдых уехал? Или в Москве у него другое лежбище есть?

– Нет у него другого лежбища. Эту квартиру в Сокольниках, точнее, целый этаж жилого дома, он покупал не для того, чтобы ночевать по притонам. Обязательно появится.

– А если не появится?

– Тогда через два дня проникнете в квартиру через балкон. Ночью, тихо… Пошарите хорошенько, может, что полезное найдется.

– Очень сомневаюсь, – поморщился Лебедев. – И вообще… От этого дела за версту дерьмом пахнет. Не сходятся концы с концами. Преступный авторитет Тубус крадет какого-то ребенка из детдома. Господи, где это видано, чтобы авторитеты детей воровали?

– Вот мы и разбираемся: зачем и почему, – ответил Девяткин.

– Надо бы людей прибавить, – сказал Лебедев. – Мы с оперативниками дежурим через сутки, выспаться некогда.

– Людей не дам, – покачал головой Девяткин. – Не хочу, чтобы о задержании Тубуса знали здесь, в Главном управлении. Лучше вот взгляни. – Он протянул старшему лейтенанту ксерокопию визитной карточки господина Сонина и сказал: – Топай в информационный центр. Напряги наших девушек и узнай, что это за фирма «Ибис». Знакомое название, в голове вертится, а точно вспомнить не могу. Где, когда и кем эта шарашка была учреждена. Юридический и фактический адреса. Чем занимается на бумаге и чем на самом деле. Ну, ты понял.

– Ясно, еще что-нибудь?

– Пробей этого начальника службы безопасности Сонина по картотекам. Он искал Елену Степанову. Ну, помнишь, детские вещи сироты Коли Степанова семи лет? Их мы нашли при обыске сельского дома, а потом выяснили имя мальчика. Так вот, с его покойной матерью в свое время очень хотел встретиться этот самый начальник службы безопасности Сонин. Адрес фирмы и телефоны, судя по визитке, московские. И Сонин, по описанию, крутой парень. Что ему понадобилось от провинциалки Степановой? С ней он не имел, не мог иметь ничего общего, и вдруг такая настойчивость. Или тут большая любовь, или большие деньги, или меня надо гнать с работы за некомпетентность.

Лебедев понял, что начальник не в самом добром расположении духа. А в такие минуты лучше поменьше говорить.

– Да, Саша, я сам собой недоволен. – Девяткин постукивал карандашом по столу. – Сначала долго возился со свидетелями похищения Джейн Майси, а свидетели оказались совсем никудышные, пролил море пота и получил каплю полезной информации. Позже нелегкая занесла меня к какой-то полоумной гадалке и предсказательнице. В эту загробную мистику я не верю ни на грош, только время потерял и дал фору похитителям.

– Но сейчас мы на правильном пути?

– Дослушай. Потом появился какой-то мальчик из детского дома. Откуда он взялся, какое отношение имеет к делу Джейн Майси? Собственно, мальчик не появился, правильно сказать, он сам исчез, а нам досталась казенная одежда из приюта для калек. Ну ответь, как свести концы с концами? Или этот мальчишка не имеет отношения к Джейн Майси?

– Я не знаю.

– И я не знаю, – вздохнул Девяткин. – Но мы не станем по этому случаю впадать в меланхолию, а посмотрим один интересный документ. Это расширенная справка из детского дома, где содержали сироту. Справка, подписанная директором и педагогом, ответственным за воспитательную работу. Взгляни.

– Как я понял, этого Колю хотят усыновить американцы, – сказал старлей, ознакомившись с документами. – Некие супруги Лайза и Джон Бейкер. Они неоднократно бывали в детдоме. С ними приезжал русский адвокат некий Дмитрий Радченко и американка Джейн Майси, которая представилась переводчиком. В детдоме есть специальный журнал, куда заносят имена и адреса всех посетителей.

– Правильно уяснил, – кивнул Девяткин. – Это я запросил такую справку в детдоме, хотел выяснить все контакты мальчишки. И вот она – улыбка фортуны. Видимо, эти супруги Бейкер и Джейн – старые знакомые. Джейн пыталась помочь им преодолеть все бюрократические процедуры и в конце концов влипла в историю. А какую – предстоит разобраться.

– Разберемся, – кивнул Лебедев.

Девяткин выпроводил Сашу за дверь и вдруг вспомнил одну важную вещь. Настало время навестить Веронику, старшую сестру Елены Степановой. Он уже с ней разговаривал и слышал от нее только слово «нет». Теперь он хотел услышать «да».

Но и на этот раз Девяткин получил вежливый, но твердый отказ. Вероника Лобова выпалила скороговоркой, что времени нет ни минуты, через три дня начинается гастрольный тур мужа по городам Европы. Сначала Прага, затем Рим, а потом… Навалилось столько дел, что их за месяц не переделать. Словом, Девяткин может попытать счастья, скажем, через полтора месяца, а лучше – через два. В это время турне должно закончиться, Лобова вернется и, так и быть, выкроит для разговора полчаса драгоценного времени. Запикали гудки отбоя. Девяткин минуту посидел за столом, наливаясь ядом, наконец снова набрал тот же номер и сказал:

– Слушайте, не в ваших интересах от меня бегать. Если вы не расслышали, повторю: я – майор убойного отдела МУРа, и по пустякам людей, особенно жен известных виолончелистов, не беспокою.

– Ну, говорите… – процедила в трубку Лобова.

– Так вот, дело, которым я занимаюсь, очень непростое. Я ищу одну пропавшую женщину, иностранку. Мои изыскания на этом этапе следствия касаются вашей семьи, точнее, покойной сестры и ее ребенка. К сожалению, я не имею права раскрыть все подробности расследования. Но обещаю все рассказать, когда следствие будет закончено. Мне нужно встретиться с вами прямо сейчас. Иначе…

– Наденете на меня наручники и отвезете в тюрьму?

– У меня есть мобильный телефон вашего супруга, – соврал Девяткин. – Не хочется беспокоить знаменитость. Господин виолончелист ничего не знает о судьбе вашей покойной сестры. И ее ребенка. Кажется, пришло время его просветить на этот счет.

– А вы шантажист. Этому в полиции учат? Ну, запугивать беззащитную женщину? Ладно, приезжайте. Но в одиннадцать тридцать вы должны исчезнуть. Муж вернется с репетиции. Не хочется слушать его вопросы.

Закончив разговор, Девяткин вызвал дежурную машину, надел плащ и вышел из кабинета.

Глава пятнадцатая

Через полчаса майор вошел в парадный подъезд, облицованный мрамором, шагнул в стеклянную кабину лифта, словно в огромный стакан, и взлетел на последний этаж. Он огляделся по сторонам, из полумрака холла выплыл лакей в черном костюме. И попросил гостя следовать за ним. Некоторое время вдвоем они бродили по запутанному лабиринту коридоров, а когда полумрак рассеялся, лакей пропал, и Девяткин оказался в просторном круглом зале с колоннами на старинный манер. Появилась горничная, похожая на известную манекенщицу. Закрытое темное платье с накрахмаленным отложным воротничком показалось Девяткину эротичным. Изобразив что-то вроде полупоклона, девушка спросила, что гость пьет в это время.

– Чем угостят, хотя вообще-то я сок уважаю. Охлажденный.

Девяткин уже ополовинил стакан с апельсиновым соком, когда появилась хозяйка дома. Высокая, довольно крупная женщина, красивое лицо с прямым носом и выразительными серыми глазами, пышные светлые волосы собраны на затылке. Одета Вероника Васильевна в шелковый халат, расшитый райскими птицами. Девяткин поднялся и пожал протянутую руку. Ладонь оказалась сухой и горячей.

– Очень рада, – произнесла хозяйка ледяным голосом. – Давно мечтала познакомиться с крутым полицейским. Вы наверняка щелкаете запутанные дела, как белка орешки. Или я ошибаюсь?

– Вы мне льстите, – ответил Девяткин. – Я уже готов покраснеть от смущения.

– От вас дождешься, – усмехнулась женщина. – Есть люди, которые давно разучились краснеть. Или вообще никогда не умели.

Девяткин подумал, что дамочка с гонором, высокого мнения о собственной персоне и не любит полицию. Впрочем, кто ее любит…

Лобова решила, что высказалась слишком нетактично. А это ни к чему, особенно сейчас, перед гастролями. Через одного чиновника в Министерстве внутренних дел она уже навела справки о Девяткине. Человек он жесткий, без тормозов. Если говорить с ним резко, грубовато, чего доброго, устроит какую-нибудь пакость, потому что на добрые дела просто не способен, например расскажет мужу о сестре Вероники Васильевны, о сироте… Поэтому она поспешила смягчить тон.

– Это я не к тому сказала, чтобы вас обидеть. Просто служба в уголовном розыске накладывает на человека, как бы сказать правильно, свой отпечаток.

– Вам известно, что ваша младшая сестра погибла в заключении? Точнее, покончила с собой? Еще точнее…

– Не надо уточнять. Подробности я знаю.

– И о том, что в местах лишения свободы Елена Васильевна родила мальчика, вам тоже известно? Во время родов малыш получил травму, стал инвалидом.

– Если уж начали, давайте откровенно. Я любила сестру, но не одобряла жизнь, которую она вела. Вечно какие-то компании, рестораны… Да, Лена была очень красива. Но ведь она приехала в Москву, чтобы чего-то добиться, а не разменивать молодость не поймешь на что.

– О своих знакомых сестра сама рассказывала? Может, запомнилось какое-то имя?

– В ту пору, лет восемь назад, у нас были вполне сносные, даже добрые отношения. Я пыталась наставить сестру на путь истинный. За ней ухаживал один офицер, офицер службы государственной безопасности. Внешность не слишком выразительная, но человек серьезный, основательный. А это главное в мужчине. Он сделал Лене предложение. Она отказала ему сразу, не раздумывая ни минуты. Фамилия того офицера – Лихно, это я хорошо запомнила. Видела его дважды, когда он провожал Лену, и сказала сестре, что с этим человеком можно связать свою жизнь. Она в ответ только рассмеялась.

– Еще из поклонников сестры кто-то запомнился?

– Пожалуй, нет. Тогда у меня хватало своих проблем. Я была замужем за человеком, которого не любила. И очень страдала от его ревности и подозрительности, оскорблявших меня. Страдала от тяжелого характера и, честно говоря, от тяжелых кулаков.

– В ту пору у вашей сестры были какие-то близкие подруги?

– Да, она дружила… Кажется, была такая Рита Гурвич, симпатичная женщина, хорошо одевалась. Лена так и сказала: Рита – моя самая близкая подруга.

– У Лены было настоящее любовное увлечение?

– Она «романилась» с неким Игорем Аносовым. Познакомились в элитном спортивном клубе. Это я помогла Лене устроиться туда помощником администратора. А Игорь посещал бассейн. Весь такой вылощенный, прикинутый по последней моде. Маникюр, часы из розового золота, украшенные бриллиантами. Он был старше Лены лет на пятнадцать.

– Может быть, что-то конкретное вспомните об этом человеке? Ну, чем он занимался? Увлечения?

– Ничего такого я не знаю. Но их любовь… Это было какое-то странное чувство. Сильное и в то же время болезненное.

– Что вы имеете в виду?

– Лена повторяла: «Я связалась не с тем человеком. Его надо в психушке держать до конца дней. В компании нормальных людей Игорю делать нечего. Захочет убить – убьет. Захочет изувечить – сделает». Она ничего не объясняла, никаких подробностей, только добавила, что Игорь очень вспыльчивый. Этот роман продолжался еще какое-то время, но потом между любовниками все как-то разладилось. Я не знаю, что произошло, это не имеет значения. Ленка окончательно решила уйти от него. Но Игорь не отпускал.

– То есть как это не отпускал? – спросил Девяткин. – У нас что, для женщин узаконили рабство? Чем все-таки закончился роман?

– Ленка пыталась оборвать все контакты с Игорем. Сняла квартиру, не дала ему адреса и телефона. Но на третий день этот тип уже стоял на пороге с букетом цветов. Потом она уехала, точнее, убежала в Новгород, там жила наша тетка. Игорь быстро вычислил, где она прячется. Приехал в компании то ли своих подчиненных, то ли друзей и увез ее в Москву. Даже переодеться не дал. Выбил дверь, вошел в квартиру и вынес Лену на руках.

– Но она все же убежала?

– Совершенно верно. – Лобова задумчиво накручивала на палец поясок халата. – Лена переселилась в шикарные апартаменты своего любовника, на этом настоял Аносов. В походах по городу ее сопровождали люди Игоря. К новому побегу Лена готовилась основательно. Даже через знакомого фармазонщика заказала поддельный паспорт на чужое имя. Отдала почти все свои накопления. А тот жулик взял деньги – и пропал с концами.

– Когда вы последний раз видели сестру?

– Лет семь назад. Она была беременна от Игоря. Но этот человек ничего не знал о будущем ребенке, Лена не хотела. Может быть, она решила сделать аборт, точно не знаю. Помню, был дождливый день. Лена пришла ко мне на работу, чтобы занять денег. Много я дать не могла, сама едва сводила концы с концами. Через пару дней сестра пропала. Как оказалось, навсегда. Через год с небольшим матери пришло письмо из зоны. Сообщали, что Лена умерла от воспаления легких. Я сожгла письмо.

– Вы чего-то опасались или…

– Просто мне не нужны неприятности. Люди Игоря искали мою сестру везде. Кажется, прочесали мелким гребнем всю страну. Они приходили и ко мне, приезжали к матери, не обошли никого из наших родственников и знакомых. Безрезультатно. Никто не знал, не мог знать, что случилось с Леной на самом деле. Игорю в голову не приходило поискать свою любовь в тюрьмах и лагерях.

– Вы ездили в ту колонию, где умерла сестра?

– Поехала, когда прочитала похоронку.

Лобова вытащила из кармана халата сигареты. Девяткин щелкнул зажигалкой, и по комнате поплыл сладковатый противный дымок. Глубоко затянувшись, Лобова крикнула горничную и велела принести две чашки черного кофе и что-нибудь пожевать.

Выкурив третью сигарету и отхлебнув кофе, она продолжила:

– Всегда волнуюсь, когда вспоминаю ту поездку. Есть воспоминания, от которых дрожь пробирает. Начальник колонии по режиму рассказал мне об этом мальчике, сыне Игоря и Лены. О том, чтобы взять сироту к себе, речи быть не могло. В ту пору я ушла от мужа. Точнее сказать, прогнала его. Начался суд по разделу имущества и жилплощади… Какой уж тут ребенок. На моем месте так поступил бы каждый… Каждый порядочный человек. Вы меня понимаете?

– Да, да, – машинально кивнул Девяткин. – Все понятно. Тут и объяснять нечего.

– Вскоре я встретила своего теперешнего супруга. Случайное знакомство, а потом… Это был настоящий роман, о которых пишут в книгах. Он мне подарил вагон цветов и еще маленькую тележку. А я ему… Впрочем, это уже сугубо интимные подробности.

– Насколько я знаю, ваш теперешний муж в ту пору был женат и от прошлого брака у него двое детей.

– Какое это имеет значение? Сейчас у нас двое своих детей. Я была честна с вами, рассказала все, что знала. Умоляю: ни слова мужу. Ни о Лене, ни о сироте. Лобов – человек ранимый. У него чистая душа. Не хочу, чтобы к этому благородному созданию липла вся эта грязь. Все дерьмо человеческой жизни. Убийство, тюрьма. Этот ребенок, рожденный в неволе…

– Позже, когда встали на ноги, не думали забрать сироту из приюта? – спросил Девяткин. – Это личный вопрос. Можете не отвечать.

– Нет, я отвечу, – помотала головой Лобова, пышные волосы рассыпались по плечам. – Какие уж тут секреты. Мои дети – ровесники Коли. Они учатся музыке, скоро станут заниматься французским языком с преподавателем, которого специально пригласили из Парижа. А чему они научатся, общаясь с этим мальчиком? Я никогда не видела его, но уверена, что это безвозвратно испорченный ребенок. Никакого языка, кроме матерного, он не знает и не понимает. Наверняка уже пристрастился к курению. И еще нюхает клей. Нюхает, когда не удается достать денег на водку.

– Но ведь он – ваш родной племянник!

– На этот вопрос я уже ответила. – Лобова бросила взгляд на часы.

В сопровождении лакея Девяткин снова поплутал в лабиринте коридоров, снова спустился вниз в лифте, похожем на стакан, кивнул консьержке и вышел на улицу. Ночной город не спал. Старые московские улицы были залиты желтым светом фонарей, плотный поток автомобилей едва двигался. Девяткин вспомнил, что отпустил служебную машину. А напрасно. Теперь надо тащиться в метро на другой конец города, в свою холостяцкую однокомнатную берлогу.

Но свидание с любимой квартирой можно отсрочить. Кажется, тут неподалеку есть приличная пивная, где найдется настоящий бифштекс с кровью и жареная картошка. Девяткин бодрым шагом двинул к пивной, чувствуя, как настроение улучшается, а головная боль проходит. До цели оставалось полквартала, когда в кармане пиджака зазвонил мобильный.

Голос Саши Лебедева казался спокойным, но Девяткин, знавший лейтенанта не первый год, понял, что есть новости. И эти новости – хорошие.

– Как дела, товарищ капитан? – Лебедев говорил громко, перекрывая уличный шум. – Я, собственно, по пустячному делу беспокою, даже разговора не стоит…

– Не прикалывай меня своими шуточками, – остановившись, приказал Девяткин. – Тубуса, что ли, взяли?

– Так точно, – вздохнул Лебедев. – При себе имел «Люгер» сорок пятого калибра, снаряженную обойму и шмаль россыпью. Сейчас находится по тому адресу, что вы дали. Сидит на стуле, пристегнутый наручниками к батарее отопления, матерится и орет, что снимет с нас погоны, пустит по миру бомжами и заставит землю жрать.

– А что… Может, и заставит, – ответил Девяткин, уже забыв о пиве и плотном ужине, – если мы его не заставим сказать хотя бы несколько слов правды. Ничего не предпринимать до моего приезда.

Глава шестнадцатая

Подвал освещала лампочка, завешенная паутиной. Тубус, он же Рома Антипов, сидел в углу на стуле с жестким сиденьем и деревянной спинкой. Правая рука была пристегнута наручниками к стояку отопления. От нечего делать Тубус разглядывал свои мокасины из оленьей кожи, потому что вокруг не было ничего, достойного человеческого внимания. Только сырые стены, с которых осыпалась штукатурка, обнажив белесый кирпич. Над головой крошечное окошко, выходящее во двор точно такого же старого дома, назначенного под снос. В противоположном углу, присев на ящик, щелкал семечки здоровенный амбал в штатском.

Рома, устав от ожидания, гадал, чем кончится дело. Те варианты развития событий, что приходили в голову, были мрачными и кровавыми. Ясно, менты затащили его в этот подвал, чтобы… Думать об этом не хотелось, но надо смотреть правде в глаза. Да, убить не убьют, но отделают так, что неделю он будет мочиться кровью.

– Я имею право позвонить своему адвокату! – выпалил Рома.

– Ночами адвокаты спят, – ответил амбал. – Они тоже люди. Ну, в некотором смысле слова люди. В самом плохом смысле.

– У вас есть мобильный? Мне надо позвонить.

– Нет, – ответил мент. – Хочешь семечек?

– Я это дерьмо в пищу не употребляю, – покачал головой Тубус.

– Конечно, ты ведь благородных кровей. – Старший лейтенант Лебедев усмехнулся. – Отец – жулик с бессчетным числом судимостей, мать содержала воровской притон, скупала и перепродавала краденое. Поэтому твоя основная пища – черная икра.

И снова наступила гулкая тишина. В теплое время в пустых домах селились бродяги, но с наступлением холодов они ушли. И во всем квартале не осталось ни одной живой души, разве что пара-тройка паршивых исхудавших собак, дожидавшихся смерти. Левой рукой Тубус потирал глаз, под которым при задержании менты поставили штемпель. Теперь глаз затек и готов был закрыться. Давно блюстители порядка не обращались с ним столь бесцеремонно. Поздним вечером, когда он подъехал к подъезду дома и вышел из машины, они набросились сзади и повалили на мокрый асфальт, прямо в грязную лужу. Кто-то из ментов встал ногами на спину и вытер подошвы грязных ботинок о дорогущий пиджак из светлого кашемира.

– Чего мы ждем? – спросил Тубус.

– Не чего, а кого, – поправил Лебедев и замолчал.

Некоторое время он щелкал семечки, потом встал, собираясь подняться наверх. Перед уходом проверил замок наручников, подергал ржавую трубу. Потянул назад ворот пиджака Тубуса и высыпал за шиворот слюнявую шелуху от семечек из газетного кулька.

– Считай, что ты уже не служишь в «легавке», – заскрипел зубами Тубус. – Тебя уже вышвырнули на улицу. Подумай, куда пойдешь наниматься.

– А я лично у тебя письменную рекомендацию попрошу, – ответил Лебедев. – С рекомендацией легче найти работу. Или к тебе наниматься приду. Ты держишь пару кабаков в центре города, у тебя мебельный магазин. Везде нужны охранники.

– С такими манерами в привокзальный пивняк не устроишься. Даже по блату. Отовсюду выпрут. Ты безнадежен. Поэтому дам добрый совет: купи кусок мыла, веревку и удавись. Чтобы я тебя больше не видел. По крайней мере живым.

И в следующую секунду он получил справа удар по носу открытой ладонью, а левой рукой мент сдавил его ухо пальцами и крутанул по часовой стрелке. Брызнула кровь, в глазах зарябило от боли, голова закружилась, но Тубус быстро пришел в себя. Ему хотелось обложить этого подонка матом, однако он сдержался, решив, что следующим ударом мент может выбить ему пару передних зубов и окончательно оторвет ухо.

Мент ушел. Тубус, оставшись один, подумал, что еще совсем недавно никакой московский оперативник или следователь не позволяли такого вызывающего обращения. К Роме Антипову не смели пальцем прикоснуться, грубого слова сказать. Все знали: он человек с обширными связями. Его ударишь, а в скором времени сам останешься без руки. И разговаривать с ним надо подобающим образом: уважительно, вежливо. А тут творится беспредел. Если менты хамят по-черному, значит, случилось что-то такое… Из ряда вон.

Где прокололся Антипов? Может, виной всему тот мальчишка из приюта? Глупости. Никто не станет поднимать такой кипеш из-за вшивого сопляка. Довести мысль до логического вывода не дали шаги на лестнице.

В подвал вошел Девяткин, встал под лампой и спросил:

– Помнишь меня?

Тубус поднял голову и молча кивнул.

– Чтобы сэкономить время, не стану отбивать кулаки о твою рожу, – сказал Девяткин. – Хорошим следователем я не был никогда, а играть плохого следователя нет нужды, я на самом деле плохой. Плохой – для таких, как ты. Для бандитов и убийц. Поэтому давай начнем.

– Я только об этом и прошу: давайте начнем, – кивнул Тубус. – Я задубел в этой холодильной камере, как мороженая рыба. И всякий раз, когда я прошу объяснений, меня бьют в морду.

– Ай-ай-ай, как жесток человеческий мир. – По лицу Девяткина скользнула тень улыбки. – Но в сторону лирику. Я настроен серьезно, потому что ты меня разозлил. Если бы ты развел на деньги какого-нибудь олуха, потерявшего счет своим миллионам, я бы не переживал. Но ты украл ребенка, и не просто ребенка, а инвалида, сироту. За семь лет жизни он видел не много светлых дней.

– Похищение ребенка надо еще доказать. Это серьезное обвинение, поэтому попрошу…

– Я не стану ничего доказывать. Мы сократим программу. Поступим так. Я задам несколько вопросов, и ты ответишь на них. Ответишь правдиво. В этом случае выйдешь отсюда живым.

– С чего бы это мне петь? Я на лажу не покупаюсь.

– Если решишь отмолчаться – что ж… От двух тротиловых шашек дом не развалится, зато ты получишь хорошую глубокую могилу. Тротил я закреплю на стене, чтобы взрывная волна была направлена в твою сторону. Возможно, со временем найдут фрагменты тела… отдельные кусочки… Захоронят этот мусор в общей могиле, где лежат неопознанные бродяги. Ну, по совести говоря, хоронить будет особенно нечего.

– С каких пор у вас совесть появилась?

– С тех пор как у тебя позаимствовал, – без запинки ответил Девяткин.

Он подошел вплотную к Тубусу, раскрыл пакет, что держал в руке, и вытащил две стограммовые тротиловые шашки, соединенные одна с другой проволокой. Ткнул их под нос Тубусу, чтобы тот понял: это взрывчатка, а не два бруска второсортного хозяйственного мыла. Потом положил пакет на пол, вынул что-то похожее на темный электрический кабель, смотанный кольцом, подержал кабель перед глазами Тубуса и поковырял его лезвием перочинного ножика. Пусть Рома Антипов убедится, что это огнепроводный шнур фабричного изготовления. Сверху – двухслойная оплетка из хлопковой и синтетической ткани, не пропускающая влагу, внутри – порох пополам с химическими ингредиентами. Девяткин просунул шнур в отверстие тротиловой шашки. Затем при помощи куска проволоки и клейкой ленты закрепил взрывчатку и огнепроводный шнур на стене с таким расчетом, чтобы Тубус не смог дотянуться до них ни рукой, ни ногой. Отошел в сторону и закурил сигарету, глядя на результаты своего труда. Все сделано как надо.

– Тут два с половиной метра шнура, – сказал майор. – Он горит со скоростью полметра в тридцать секунд. Шнур нельзя залить водой, но горящий конец можно обрезать ножом. Итак, я буду задавать вопросы. Если ты молчишь или крутишь вола, я поджигаю шнур и жду, когда ты скажешь правду. Постепенно огонь будет приближаться к шашкам, и мне придется подумать о спасении жизни. Не твоей, разумеется. Я выйду из комнаты и поднимусь наверх, когда до взрыва останется тридцать секунд. То есть полметра шнура. Это здесь.

Девяткин поднял с пола кусок битого кирпича и провел по стене, вдоль которой висел шнур, красную черту.

– Вы что это, серьезно, что ли? – встрепенулся Тубус. – Это же беспредел полный!

– Начнем. Кто тебе поручил похитить ребенка? Кому нужен сирота? И зачем?

Вместо ответа Тубус завертелся на стуле, будто его поверхность сделалась горячей, подергал пристегнутой к трубе рукой и сказал:

– Напрасно дожидаешься. Я сукой никогда не был. И лучше сдохну, чем стану. Понял, ты, тварь? Убийца беззащитных людей. Сколько нынче платят палачам? На водку хватает? Все, больше ни слова.

Тубус замолчал, уставившись на противоположную стену. Девятки подождал пару минут. Затем присел на корточки, вытащил из кармана зажигалку и запалил конец огнепроводного шнура. Поплыл дымок, запахло горелым порохом.

Автомобиль «Нива» выехал из поселка поздним вечером. Некоторое время петляли по раскисшим от бесконечных дождей дорогам. Через час выбрались на твердое покрытие, машина резво побежала по асфальту. Джейн устроили сзади. Согнув ноги в коленях и положив голову на колени Радченко, она беспокойно ворочалась.

После уколов температура снизилась, но уже через час снова поднялась. Иногда Джейн открывала глаза, смотрела на Радченко каким-то странным отсутствующим взглядом, кажется, не узнавала его. Снова закрывала глаза и тихо стонала. Радченко сказал, что, судя по карте, они скоро будут проезжать город, где есть больница. Лучший вариант – оставить женщину там, иначе лично он как врач ни за что не ручается. Сидевший за рулем Сотник проворчал:

– Но тогда и тебе, коновал, придется остаться. Где-нибудь в придорожной канаве. С пулей в затылке. Нравится такой вариант?

– Не очень, – честно ответил Радченко.

– Тогда не гони бодягу. Базарить будешь, когда спросят.

Мотор «Нивы» ревел на высоких оборотах, встречные машины попадались редко. Через час въехали в какой-то город без названия. Свернули на улицу – плохо освещенную, застроенную небогатыми одноэтажными домами – и остановились.

Сотник вышел из машины и, с беспокойством посмотрев на часы, подумал, что время бежит слишком быстро. С его позиции хорошо просматривалась улица, с противоположной стороны застроенная домами. За спиной уходил в темноту глубокий овраг, на дне которого журчала вода.

Еще дальше, по другую сторону оврага, бетонный забор мукомольного завода. В темноте светилась вышка элеватора. Вдалеке показался армейский грузовик защитного цвета с брезентовым верхом. Попятившись, Сотник отошел к кустам, спрятался в их тени, а когда грузовик промчался мимо, бегом кинулся к спрятанной неподалеку машине. Он вытащил из багажника кусок брезента, разложил его на влажной земле и, распахнув дверцу, коротко приказал:

– Вытаскиваем женщину. Я беру за плечи, коновал – за ноги. Кладем на брезент.

Через пару минут Джейн лежала на обочине дороги. Палыч и Радченко вернулись к «Ниве», а Сотник остался стоять на асфальте, наблюдая, как приближаются огни какой-то легковушки.

Кажется, машина иностранная. Точно, старенькая «Ауди» вишневого цвета. Шагнув вперед, он показал рукой на женщину, лежавшую у обочины дороги. Водитель, после секундного раздумья, остановился, не вылезая из машины, распахнул пассажирскую дверцу:

– Что случилось?

– У жены плохо с сердцем. – В голосе Сотника слышалось неподдельное отчаяние. – Боюсь, как бы того… Надо срочно в больницу. Заплачу, сколько скажешь…

– Брось, – коротко ответил водитель, – какие тут деньги. Сейчас помогу.

Он вылез из машины, остановившись возле женщины, присел на корточки, вгляделся в ее лицо. Это был средних лет мужчина с профессорской седой бородкой, в очках с толстыми стеклами и в серой кепке. Они с Сотником подхватили Джейн и уложили ее на заднее сиденье «Ауди». Водитель еще не успел разогнуть спину, когда из темноты вышел Палыч. Рукояткой пистолета он с силой врезал по затылку водителя. С головы слетела кепка, с носа съехали очки, их стекла захрустели под каблуком. Мужчина опустился на колени, схватившись руками за голову. Из-под растопыренных пальцев на шею и светлую куртку сочилась кровь.

– Господи, – прошептал он. – Господи…

Палыч зашел спереди и ударил мужчину носком башмака в грудь. Человек обмяк, повалился боком на асфальт, застонал и затих. Водителя оттащили в кусты, Палыч наспех проверил карманы жертвы. Бумажник, паспорт, билет члена Академии наук России и немного денег. Палыч бросил пустой бумажник в овраг, сунул в карман деньги и банковскую карточку. Но, подумав немного, решил, что банковская карта без надобности. От нее одни неприятности.

Пока Сотник обследовал машину, заглядывал под капот и в багажник, Палыч успел сбегать к «Ниве». Освободил Радченко, пристегнутого наручниками к рулю, и строго предупредил, чтобы тот не вздумал дурить – искать спасение в глубоком овраге или кричать.

– Не буду, – пообещал Радченко.

Через минуту машина тронулась и запетляла по темным улицам, где не встретишь ни одной живой души. Включив верхний свет, Палыч пальцем водил по карте, которая нашлась в бардачке. Иногда говорил «направо» или «налево» и снова принимался изучать карту. Из города можно было выбраться по федеральной автостраде. Это самая короткая и верная дорога – для желающих поближе познакомиться с местными ментами.

Есть и другие пути. Вот дорога, ведущая от проспекта Свободы по улице Банной, оттуда к железнодорожным путям. Она подковой огибает станцию и выходит из города в микрорайоне Левобережный, судя по карте, застроенном новыми домами. Машина остановилась на темном перекрестке.

– Ко-ка… Кажется, направо, – сказал Палыч.

– Кажется или точно? – переспросил Сотник.

– Да-до… Давай направо.

– Можно я карту посмотрю? – предложил Радченко.

– К ментам я и без тебя дорогу знаю, – усмехнулся Сотник, – лучше за больной смотри.

Через пару минут выяснилось, что они заехали в узкий тупик. Стал накрапывать дождик, а темнота сделалась непроглядной. Сотник остановил машину и сам стал изучать карту. Вариант Палыча не показался ему интересным, зато понравилась другая дорога, нанесенная на карту едва заметной линией. На нее можно выбраться, минуя центр города, проехав промышленный район. Дальше путь проходит между цементным заводом и вагоноремонтным депо. Потом грунтовая дорога идет через пустырь и соединяется с федеральной трассой в двадцати километрах от города. Да, об этой узкой неприметной дороге, наверное, давно забыли.

Сотник подал машину задом, колеса забуксовали в жидкой грязи. Выбраться из тупика смогли, поломав два забора и едва не задавив собаку, бросившуюся под колеса. Через четверть часа оказались возле цементного завода, а еще через полчаса выехали на пустую федеральную трассу.

– Ну, как тебе нравится мое исполнение? – весело спросил Сотник Палыча. – Кажется, пронесло. Выбрались.

Палыч угрюмо кивнул. Он хотел что-то ответить, но в свете фар показалась фигура полицейского в черном дождевике, неподалеку на обочине прохаживался второй, вооруженный автоматом. Чуть дальше – машина дорожно-постовой службы. Мент сделал отмашку полосатым жезлом, давая команду остановиться.

Девяткин перочинным ножом отрезал кусок горящего фитиля. Прошелся по подвалу, потирая озябшие ладони, прикурил сигарету и задал вопрос:

– С какой целью ты украл ребенка?

– Придумай чего поумнее, – ответил Тубус. – Последний раз я к ребенку подходил пару лет назад. Это был мой сын от второй жены. Или от третьей, точно не помню.

– Ответ не принимается. – Присев на корточки, Девяткин прижал тлеющий окурок к огнепроводному шнуру. Порох вспыхнул.

– Эй, ты чего творишь? Слушай, выключи… То есть погаси эту хрень!..

– Ты понял, что шутки кончились?

– Я все понял! – Тубус заорал так, что его крик вырвался из подвала и эхом прокатился по всем этажам пустующего дома. – Хватит, мать твою!..

Он вскочил на ноги, дернулся было к выходу. Звякнули стальные наручники, сжав запястье. Тубус застонал от боли и снова упал на стул. Девяткин обрезал ножом кусок горящего шнура, отступил в сторону, задал тот же вопрос.

– Ты сам не знаешь, зачем похищают детей? – На глазах Тубуса блеснули слезы. – Я не базарю про всяких там педофилов и садистов. Похищение ребенка – это коммерческое мероприятие. Я не знаю всех подробностей, но у этого сопляка нашелся богатый папаша. Точнее сказать, умные люди узнали, что у пацана есть отец с деньгами. Меня попросили, чтобы я… Ну, короче, все это устроил.

– Что именно устроил?

– Ну, чтобы в этом гребаном крематории осталась запись в журнале регистраций. Так, мол, и так: труп Николая Степанова кремирован. И точка. Так делают, чтобы человека не искали. Ну, эту соплю и так никто не стал бы искать. Короче, пацан жив и готов встретиться с папочкой. Можно сказать, я сделал доброе дело. Никто не пострадал. Отец обнимет сына. Мальчик обретет отца.

– Сколько тебе заплатили?

– Нисколько. – Тубус понял, что выбрал не то слово.

– Итак, ты выполнил эту работу даром, – сделал вывод Девяткин. – Мало того, сам понес издержки. В детдоме заплатил всем, кому надо, чтобы мальчика отправили в область. Платил в областной клинике, чтобы Коле выдали направление в Москву. Платил в московской больнице, в морге, в крематории… Всюду ты разослал своих парней с деньгами.

– Все это ваши фантазии. – Тубус снова вскочил со стула и снова упал на него, когда наручники сдавили запястье. – Слушайте меня. Зачем мне врать? Я за «спасибо» задницы со стула не подниму. Дело было так. Пришли кавказцы, незнакомые парни, но у нас с ними есть общий кореш. Короче, они заплатили вперед. Столько, сколько спросил я.

– Что за кореш?

– Зовут Гиви. Фамилии не помню.

– Программа заканчивается, – процедил сквозь зубы Девяткин. – Нет времени на вранье. – Прикинул, сколько шнура остается до тротиловой шашки. Выходило, что Тубус может соврать только один, может быть, два раза. И все… – Тебе не кажется, Рома, что наша жизнь похожа на кусок вот этого фитиля? – спросил он. – Она тоже горит слишком быстро. Раздается взрыв – бах. А дальше – лишь вечное забвение. Обидно, что вспомнить-то нечего перед смертью. Будто не было ни плохого, ни хорошего… Жизнь представляется длинным сном без сновидений. Грустно это…

Тубус медленно выходил из оцепенения. Он глянул, не горит ли фитиль, разжал кулаки, расслабил мышцы. Посмотрел на Девяткина, гадая, с чего бы это мента на разговоры потянуло.

– Мы редко совершаем добрые дела, – продолжал майор. – И часто грешим.

– Ладно, что за базар? Вы не священник, а я не в церкви на исповеди. Сижу в этом вот паршивом сортире и готовлюсь подохнуть. – Тубус тусклым взглядом обвел подвал. – По делу скажу вот что. Башлял действительно я. Это была услуга, знак уважения одному доброму приятелю. Ему я не мог отказать, иначе потерял бы многое. Когда-то я зарабатывал деньги, ну… Вы сами все знаете. Времена были волчьи, никаких законов, одна грубая сила. Кровь лилась как вода из пожарной кишки. Но потом все изменилось. Я отстирал бабки, и теперь я – честный фраер, бизнесмен.

– Давай ближе к делу.

– Этот человек попросил меня… Короче, пришлось взяться за старое. Я утешил себя мыслью, что пострадавших в этой истории нет.

– Теперь я хочу услышать имя заказчика. – Голос Девяткина прозвучал нежно, как флейта в руках виртуоза. – Ну не мучай ты свою душу. Хоть раз сделай доброе дело. Разговор ведь между нами. Только ты и я.

– Я уже все сказал.

– Дурак ты набитый. Хочешь подыхать – не возражаю. – Майор вытащил зажигалку и поднес оранжевый огонек к концу шнура.

– Нет! – крикнул Тубус. – Больше никаких пиротехнических опытов! Я скажу правду. И мы, майор, расстанемся навеки. Слушай сюда. Восемь лет назад я стал осведомителем ФСБ. Конечно, я хотел взбрыкнуть. Западло ходить в стукачах. Но вопрос стоял так: или работаю на контору, или меня упаковывают в сосновый ящик. И хоронят без оркестра где-нибудь в лесу. Причем еще живого. А мне хотелось попыхтеть на этой земле, поэтому я выбрал первый вариант. Сначала контачил с капитаном Игорем Куприным. По виду такой красавчик с синими глазами, но в натуре – волк. Он родного отца повесит, если получит приказ.

– Кого еще знаешь?

– Позднее познакомился с подполковником ФСБ Николаем Лихно. Теперь он уже полковник, но в отставке. Лихно любит повторять: «Бывших чекистов не бывает». В прежние времена его интересовали мои контакты с иностранцами. Позднее – знакомства с крутыми бизнесменами. Им были нужны люди, которых можно взять за вымя и выдоить миллион баксов. Мне поручали разные вещи, и я делал что скажут. Позднее помогли подняться, заделаться честным гражданином, купить за гроши мебельный магазин и прочее… Теперь оба моих куратора уже не работают на Лубянке, но по-прежнему при делах. Только не государственных. У них что-то вроде частной лавочки. Но это не меняет дело. Все прежние связи и знакомства остались. И по сей день они могут доставить много неприятностей кому угодно. Отбирают у людей успешный бизнес, тянут деньги с богатых бизнесменов и все такое.

– Ты знаешь, кто отец мальчишки?

– Мне это знать не по чину. Ясно, что не дворник и не продавец сухофруктов. Раз затеяли такое дело, отец парня – серьезный человек. С большими деньгами.

– Кого, кроме этих людей, ты еще знаешь?

– Никого. Могу сказать, что они используют бывших агентов ФСБ в качестве ударной силы. Для грязной работы привлекают уголовников.

– Ты ничего не напутал?

Тубус покачал головой. Девяткин расстегнул замок наручников, предупредил своего собеседника, чтобы тот оставался в Москве, потому что может понадобиться в любую минуту, и бросил на пол пакет, в котором лежали бумажник Тубуса, ключи от его квартиры и машины, мобильный телефон и сигареты.

– Прощай, – сказал он и ушел.

Глава семнадцатая

Девяткин сидел на переднем кресле служебной машины. В свете одинокого ночного фонаря можно было разглядеть пустырь, за ним тот самый дом, где разговаривали с Тубусом. Из подъезда никто не выходил. Значит, этот кадр до сих пор сидит в подвале и пытается прийти в себя.

Вчера начальник следственного управления Николай Николаевич Богатырев коротко переговорил с Девяткиным. Сказал, что исчезновением Майси интересуются на Старой площади. Когда-то она давала экспертные оценки кое-каких объектов недвижимости, находящихся на балансе правительства. Фирму «Хьюз энд Голдсмит» собираются и в дальнейшем привлекать к работе на самом высоком уровне. Что к поискам американки подключены лучшие силы, разработан план операции по обнаружению и захвату похитителей. И так далее. Много слов, лишенных конкретного содержания.

«Заканчивай это дело. – Богатырев свел седеющие брови и хмуро глянул на Девяткина. – В противном случае мне не дослужиться до генерала. Мне даже до пенсии досидеть не дадут. Юра, ты в полиции не первый день. Твои методы работы мне знакомы. Чувства симпатии они не вызывают. Ни с правовой, ни с человеческой точки зрения это… это неприемлемо. Но сейчас особый случай. И тут не нужно дворцовых церемоний, тут все средства хороши. Тряхни всех, кого считаешь нужным».

«Не вопрос», – ответил Девяткин.

Сейчас, сидя в темном салоне автомобиля, он думал, что начальник стареет. Богатырев слишком чутко прислушивается к приказам и пожеланиям начальства, чего раньше за ним не замечалось, часто повторяет слово «пенсия». Видно, слухи, что начальнику управления уже подобрали замену, успели дойти до него. Выбор пал на энергичного человека с бульдожьей хваткой и связями на самом высоком уровне. А Богатыреву скоро придется копаться на дачном участке, рыбачить и нянчить внуков.

– Что? – переспросил Девяткин. Он не услышал вопроса старшего лейтенанта Лебедева, сидевшего за рулем машины.

– Я говорю, этот черт еще в подвале.

– Тубус выжидает. Не хочет встречаться еще раз, – ответил майор и стал набирать номер телефона. После третьего гудка трубку сняли. – Говорит майор полиции Девяткин. Мне нужен Николай Макарович Лихно.

– Я у телефона.

– Простите за неурочный звонок…

– Да уж… Что-то вы припозднились, майор. Может быть, вы не в курсе, что по ночам люди спят. – Мужской голос не был сонным, напротив, оказался бодрым и свежим. Будто на дворе не глухая ночь, а начало рабочего дня.

– Нам нужно срочно встретиться и поговорить, – сказал Девяткин. – Я веду дело об исчезновении американки Джейн Майси. В этой запутанной истории много персонажей. И среди них – ваш добрый знакомый, некий Антипов, он же Тубус.

– Не припоминаю никакого Тубуса. Что вам нужно от меня?

– Минуту терпения, сейчас все объясню. Только что я допрашивал Тубуса. Не на Петровке, в подвале одного заброшенного дома. Там сыро, холодно, зато никто не мешает. Беседа, разумеется, проходила без протокола, но аудиозапись допроса имеется. Тубус наболтал такого, чего говорить не следовало. Одна история об украденном ребенке чего стоит. По его словам выходит, будто вы – организатор этого злодеяния. Думаю, Тубус сейчас вернется на свою квартиру. Ту, что в Сокольниках. Соберет вещи и поедет в аэропорт. Он может исчезнуть. Надолго или навсегда. Я бы на вашем месте поторопился.

– Зачем вы мне это говорите? Тем более по открытой телефонной линии?

– Ну, во-первых, разговоры по мобильному телефону кодируются, прослушать их без помощи оператора телефонной компании невозможно. Во-вторых, обычный разговор никогда не был и не станет доказательной базой в суде. Это лишь слова. И цена им – копейка.

– Что вы хотите?

– Небольшая денежная премия была бы не лишней, – сказал Девяткин. – У меня сейчас возникли материальные трудности, а тут подвернулся вариант с Тубусом. Мне кажется, деньги я заработал честно.

– Хорошо, – выдохнул Лихно. – Я позвоню вам во второй половине дня. Подумаю, что можно для вас сделать. – И в трубке раздались короткие гудки.

Старший лейтенант Лебедев выставил вперед кулак с поднятым кверху большим пальцем и хмыкнул:

– Вам бы в театре выступать.

– Идти в артисты уже поздно. Докладывай, что удалось сделать?

– С того момента, как Тубуса взяли, ключи от его квартиры я отдал парням из технического отдела. Они поднялись в квартиру, но войти в нее не смогли. Помимо двух замков, что открываются ключами, там есть специальный кодовый замок. Чтобы открыть его, нужно знать код или потратить часа три времени. А времени не было. Короче, установить в квартире записывающие устройства и видеокамеры не удалось. Ребята залезли на крышу дома и через вентиляционную шахту спустили вниз чувствительные микрофоны. Все, о чем говорят в квартире, мы сможем услышать и записать. Потом я передал ключи вам, а вы – Тубусу.

– Жаль, что с видеосъемкой ничего не вышло, – вздохнул Девяткин.

Темный пустырь по-прежнему был пуст. Но вот по фасаду дома скользнула тень. Человек остановился, прикурил сигарету. На мгновение огонек зажигалки вырвал из темноты профиль Тубуса.

– Поехали! – скомандовал Девяткин. – Отвези меня домой. Надо поспать хоть немного. К Тубусу сейчас наверняка нагрянут гости, играем по-крупному. Он в этой игре пешка, а пешками надо жертвовать, чтобы взять партию. Так и до Лихно доберемся. С божьей помощью.

– Вы же говорили, что в бога не верите.

– В некоторых случаях, друг мой, очень даже верю, – ответил Девяткин. – Когда мне что-то нужно до зарезу, я прошу помощи у бога. Прошу долго и нудно. Ему наверняка надоедает слушать мое унылое бормотание, и он помогает. Понял?

Джейн открыла глаза. Она лежала на заднем сиденье «Ауди», согнув ноги в коленях. Одна рука на животе, вторая свешивается вниз, голова – на коленях какого-то человека. Ошибки нет, этот мужчина – ее старый друг Дима Радченко.

– Дима, – провела языком по растрескавшимся губам Джейн, – ты только что мне снился.

Радченко наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Ты очнулась. Слава богу.

– Мне кажется, что я не была в забытье, а просто дремала. Я увидела тебя еще там, в избе, ну, где лежала на кровати за печкой. Тогда мне показалось, что уже начались предсмертные глюки. Но потом, когда ты сел рядом с кроватью, я поняла, что все происходит на самом деле. И вдруг заснула. У меня какие-то чудовищные приступы слабости. Мне жарко, болят кости и… Но теперь все это не имеет значения. Я счастлива, что ты рядом. Теперь я точно знаю, что все кончится хорошо, ты вытащишь меня из этой страшной переделки. А я буду во всем тебя слушаться и помогать.

– Говори тише, – прошептал Дима. – Нашу машину остановил полицейский патруль. Сначала Сотник, а за ним Палыч вышли. Они о чем-то разговаривают с полицейским. Кажется, до стрельбы не дойдет. Но Палыч стоит в двух шагах от машины, поэтому говори тише. Ты давно пришла в себя?

– Когда мы подъезжали к городу. Я чувствовала, что ты рядом, и боялась, что ты исчезнешь. Я так поняла, что тебя взяли, чтобы лечить меня?

– Правильно, – кивнул Радченко. – Я думал: вот ты очнешься, придешь в себя, ты узнаешь, обратишься ко мне по имени… И путешествие продолжится уже без меня. Мне не хотелось, чтобы все закончилось так грустно. И так глупо.

– Как ты узнал, где меня искать?

– Это долгий разговор, а времени нет. Сейчас они вернутся. Скоро Сотник поймет, что ты пошла на поправку и врач больше не потребуется. Тебе придется симулировать болезнь. Жалуйся на боли в голове, в суставах, на онемение конечностей. Так мы выгадаем время. А время – это как раз то, что нам нужно. Наверняка подвернется возможность бежать. Все поняла?

Джейн молча кивнула.

– Что этим людям нужно от тебя? – прошептал Радченко. – Они уже потребовали выкуп у твоей фирмы или родственников?

– Как я поняла, мы направляемся за границу. Каким именно способом попадем туда – не знаю. Но все легальные пути, самолет или паром, отпадают.

– Но почему тебя тащат за границу?

– Мне трудно говорить, как будто воздуха не хватает.

– Тогда больше ни слова. – Дима прижал палец к губам Джейн. – Помни: пока ты больна, я жив. И еще – время на нашей стороне. Надо просчитать все варианты и попытаться бежать. Ты меня поняла?

Вместо ответа Джейн сладко зевнула и закрыла глаза. Через минуту Сотник уже сидел за рулем, а Палыч – на переднем пассажирском сиденье.

– Сколько живу, столько удивляюсь на ментов. – Сотник вытащил пистолет из-под ремня и положил его в карман куртки. – Выезжают на дежурство на патрульной машине. Смена еще не началась, а бензобак служебной таратайки уже пустой, потому что казенным бензином заправили свои собственные машины. Менты тормозят нас и сливают полбака бензина.

Он усмехнулся и прибавил газу. Машина резвая, если идти со скоростью сто километров, они будут у цели часа через три с половиной. Это хорошо, это просто прекрасно. Все идет по расписанию.

Ранним утром Тубус завернул к знакомой женщине и забрал из тайника припрятанные деньги. Вскоре он оказался возле своего дома в Сокольниках. Руку оттягивал пластиковый пакет, в котором лежал замусоленный детективный роман, две пары новых брюк, свежая рубашка и сорок с лишним тысяч долларов, завернутые в газету. Тубус открыл секретный замок входной двери и прямо в прихожей сбросил с себя окровавленные лохмотья. Доковылял до ванной комнаты и долго стоял под душем, смывая пыль и грязь, а вместе с ними унижения и животный страх, пережитый ночью. После душа на сердце стало легче. Но физическая боль не прошла, саднил разбитый нос и скула, на которой образовался внушительный кровоподтек.

Тубус запил пару таблеток обезболивающего холодной водой из-под крана, надел банный халат, прошел на кухню. Открыв холодильник, подумал, что после ночи, наполненной отчаянием и страхом смерти, кусок в горло не полезет, и вытащил большую бутылку водки. Набулькал в стакан граммов сто пятьдесят, выпил маленькими глотками, словно молоко. Налил еще на три пальца, разбавил водку апельсиновым соком и уселся на высокий стул с кожаным сиденьем и позолоченной спинкой. Тепло медленно растекалось по телу, разгоняя засевшие в груди страх и тоску.

Он посмотрел на большие настенные часы, похожие на изъеденное червем яблоко. Самое время заказать по телефону билет на самолет.

И тут из кабинета послышались странные звуки, похожие на покашливание. Наверняка покашливание – всего лишь плод расстроенных нервов. Не мешало бы прямо сейчас вызвать хорошего врача, специалиста широкого профиля Бориса Ароновича. Пусть осмотрит повреждения на теле и привезет хорошее успокоительное лекарство. Тубус сделал еще один глоток водки с соком, потянулся к телефонной трубке, но отдернул руку. В это мгновение он ясно услышал новый звук, будто стул или кресло передвинули с места на место. Отставив стакан подальше, слез с табурета и медленно побрел в сторону коридора. Кажется, двенадцатизарядный «браунинг» девятого калибра лежит в верхнем ящике письменного стола. Тубус неплохо стреляет. Вопрос, сумеет ли он добраться до пистолета. Дверь в кабинет закрыта, но из-под нее пробивается желтая полоска света. Страх, покинувший душу, вернулся. Тубус распахнул двухстворчатую дубовую дверь и остановился на пороге.

Он не знал, что делать дальше – то ли бежать со всех ног, то ли становиться на колени и просить о пощаде.

Девяткин прислушался к собачьему лаю, доносившемуся из-за глухого двухметрового забора, по верхнему краю которого проложили колючую проволоку, закрученную спиралью. О собаке его не предупреждали. Он переложил пистолет из подплечной кобуры в карман плаща и осторожно толкнул ворота калитки. Обитая листовым железом с двумя врезными замками, она не сдвинулась ни на миллиметр. Издалека доносился шум загородного шоссе, кричала галка, сидевшая на столбе. Девяткин снова поискал взглядом кнопку звонка и убедился, что ее нет. Тогда громко постучал, сначала кулаком, а затем ногой. Собака залаяла еще громче и злее. Он решил сходить к машине и покопаться в бардачке, где оставил мобильный телефон, но тут услышал глуховатый, с хрипотцой голос, доносившийся ниоткуда. То ли с неба, затянутого облаками, то ли из-под земли.

– Вы – майор Девяткин?

– Верно, – ответил гость. – Можно войти? А то дождь собирается.

– Документы не забыли? Тогда так. Раскройте паспорт на той странице, где фотография. Поднесите его в открытом виде к верхнему замку в калитке и так подержите пару секунд. Затем те же манипуляции со служебным удостоверением.

– К чему все это?

– Мне надо убедиться, что вы – это вы. Минутное дело.

Девяткин, выругавшись про себя, полез во внутренний карман плаща. Он подумал, что типы вроде Владимира Ивановича Сонина, бывшего начальника службы безопасности инвестиционной компании «Ибис-групп», больше верят бумажкам, чем людям, да еще страдают манией преследования, тут свое слово должны сказать врачи, а не полиция, но сделал все, что требовал хозяин дома. Через минуту собака перестала лаять и жалобно заскулила, щелкнул замок.

Открыв калитку, Девяткин увидел дом красного кирпича с узкими окнами и черепичной крышей. Откормленная немецкая овчарка хищно обнажила клыки, готовая броситься на незнакомца и перегрызть ему горло. Но собаку обеими руками держала за ошейник крупная женщина лет тридцати.

– Тихо, Трезор, сидеть, говорю. Ах, дрянь такая… – Девяткин остановился, и она крикнула: – Вы идите, идите скорее! Я держу…

Гость прошел вперед по тропинке, выложенной желтыми плитками, удивляясь про себя, что участок земли – совершенно голый. Только два рахитичных деревца клонятся от ветра, и возле самого крыльца торчат из жидкой грязи колючие кусты боярышника.

В доме он столкнулся с другой женщиной. Она помогла снять плащ и провела Девяткина в дальнюю комнату. Окна оказались занавешены плотными шторами, под потолком горела лампочка в матерчатом абажуре. На письменном столе светился монитор компьютера. Световые блики отражались в стеклянных дверцах книжных шкафов. Пахло пылью веков и одеколоном «Шипр».

Хозяин дома, сухощавый мужчина лет пятидесяти пяти, с бритой под ноль головой, сидел у окна в кресле-каталке. На подоконнике стоял стакан чая в серебряном подстаканнике. Хозяин помешивал напиток ложечкой, дожидаясь, когда тот остынет. Ноги были прикрыты пледом, из складок которого торчала рукоятка пистолета. Из одежды на мужчине только застиранная майка без рукавов и подштанники, давно потерявшие первоначальный цвет. На правом плече пара шрамов и татуировка: пятиконечная звезда на фоне орденской ленты. На предплечье наколка боевого ножа, летящего на крылышках к своей цели.

Рукопожатие хозяина оказалось неожиданно крепким.

– Бери стул и садись где хочешь, – сказал Сонин. – Сам видишь, я тут живу просто, без всяких там… мерзостей капиталистического быта. С территории участка не выходил уже полгода. Прежде часто по докторам ездил, но понял, что от тех докторов проку немного, только деньги тянут…

– Могу рекомендовать вас одному специалисту по огнестрельным ранениям.

– Не трудитесь, – поморщился Сонин. – Я этих специалистов столько повидал, что до сих пор тошно вспоминать их умные физиономии. С тех пор как получил ранение, моя жизнь проходит в основном в этом доме, может быть, поэтому я еще жив. Это очень кисло – сидеть в четырех стенах и гадать про себя: кто из твоих врагов первым до тебя доберется. Одним себя утешаю: когда придут по мою душу, я заберу с собой пару-тройку подонков. Чтобы веселей было помирать. Ты вот что. Для начала расскажи, что обо мне знаешь. Объясни, что тебя интересует. А я расскажу, чего не знаешь ты.

– Ну, я проводил расследование похищения одной иностранки. Оно оказалось странным образом связано с историей жизни вашего бывшего босса. И его ребенка. Мальчика по имени Коля.

– Вот как? – удивленно поднял брови Сонин. – Кстати, я навел о тебе справки. Ну, по своим каналам. Ты не дружишь с бандитами. Это хорошо. – Он хлебнул крепкого чая, вытащил сигарету, размял ее и пустил в потолок струйку дыма.

– О вас я знаю не так уж много, – откашлявшись, начал Девяткин.

История жизни Сонина описана в личном деле, которое хранилось в архиве военно-морских сил. Бывший офицер военной контрразведки Балтийского флота, участвовал в локальных конфликтах. Имеет боевые награды. После демобилизации учился ремеслу охранника. Дважды, повышая личное мастерство, проходил стажировку в Израиле. Работал в охранных структурах столичных банков. Позднее ему предложили должность начальника службы безопасности инвестиционной компании «Ибис».

Милиция в свое время трижды привлекала Сонина в качестве свидетеля по делам, которые открывали на главу компании Игоря Аносова. Прокуратура выдвигала против него обвинения в финансовых аферах. Охранник не помог следствию, может, не знал ничего. Собственно, все свидетели хранили гробовое молчание. Адвокаты Аносова не зря получали баснословные гонорары. Уголовные дела разваливались на стадии следствия. Лишь одно дошло до суда, но было закрыто в связи с недоказанностью совершенного правонарушения.

Дважды Сонина допрашивали как пострадавшего. Когда совершались покушения на его хозяина, начальник службы охраны всегда оказывался в нужное время в нужном месте. При очередном покушении на босса Сонин был тяжело ранен. Рядом с машиной Аносова, сидевшего сзади, взорвалась другая машина, в багажнике которой находилось самодельное взрывное устройство. Преступление не раскрыто до сих пор. В общей сложности в том году на жизнь Аносова покушались трижды. И лишь благодаря грамотным действиям охраны и фантастическому везению он до сих пор жив. Последний раз гвозди и гайки, которыми было начинено самодельное взрывное устройство, серьезно повредили ноги и грудную клетку Сонина. Он перенес несколько операций.

Возможно, именно в тот день, когда взрывом покалечило начальника службы безопасности, в душе бизнесмена Аносова что-то сломалось. Вытаскивая из горящей машины раненого Сонина, бизнесмен словно заглянул в свое будущее и понял: за ним началась большая охота, если не уйти с дороги, не исчезнуть, бизнес просто отберут, а его положат в могилу.

Аносов стал присматривать собственность за границей. Его не интересовали синие моря и экзотические острова. Ему нужен был хороший, крепкий дом, похожий на крепость, желательно в уединенном уголке, где людей не встретишь даже по праздникам. Вскоре хозяин уехал за границу, а начальник службы безопасности Сонин вместе с женой перебрался в свой загородный дом. И перевез сюда весь оружейный арсенал.

Тубус стоял на пороге комнаты и потирал руки, будто они замерзли. Сейчас он не хотел верить собственным глазам. Случилось худшее из того, что могло случиться.

На кожаном диване устроился бывший капитан госбезопасности Игорь Куприн. Одно кресло занял незнакомый мужчина с широченными плечами, одетый в спортивный костюм. На столе сидел второй амбал, ростом выше первого и в плечах шире. Этот пришел сюда в майке и засаленных джинсах. Впрочем, машина гостей наверняка стоит где-то за углом дома. Дойти до нее – минута, этот дядя не простудится. Детина перебрасывал из одной ладони в другую настольную серебряную зажигалку, похожую на ручную гранату. Он без всякого интереса глянул на хозяина дома и продолжил свое занятие.

– Какими судьбами? – Тубус постарался изобразить что-то похожее на радостное удивление, но голос сорвался на высокую ноту, а левая коленка начала дрожать. – А я-то думаю, кто тут притаился…

– Мы ждали, когда ты допьешь свою водку, – сухо ответил Куприн. – Ну, теперь ты вроде бы освободился. Можно поговорить?

– Конечно, конечно.

Рома изобразил что-то вроде полупоклона и посмотрел на письменный стол, в котором лежал пистолет. Можно просто сесть в кресло и незаметно выдвинуть ящик. И тогда еще посмотрим, чья возьмет. С близкого расстояния Тубус не промахнется.

– Есть новые поручения? – шагнул он к столу и остановился.

– Ты за пистолетом? – спросил Куприн. – Можешь не беспокоиться, он у меня.

– Ствол мне не нужен. – Тубус переминался с ноги на ногу, соображая, что делать дальше, и не мог придумать ничего путного. – Орехи им разве что колоть, этим пистолетом. Если понравился, себе оставьте.

Куприн закинул ногу на ногу и стал внимательно разглядывать хозяина, топтавшегося посередине комнаты. Тубус чувствовал этот взгляд кожей. Он спрятал за спиной руку, на запястье которой проявились синяки от наручников, и подумал, что разбитую физиономию в кармане не спрячешь. Сейчас Куприн спросит, где Тубус пропадал всю ночь и почему у него такой вид, будто спал в ночлежке, а под утро подрался с ее обитателями? Прямо сейчас, сей момент, он задаст именно эти вопросы. Но что ответить? Что соврать, если язык едва шевелится от страха?

– Как погодка? – спросил Куприн.

– Ничего, приличная, – неизвестно чему обрадовался Тубус. – Вчера еще обещали похолодание. Это я сам по радио слышал. Но на самом деле совсем не холодно. А днем обязательно разгуляется. Тепло будет. И солнышко…

– У-угу, угу, – кивал головой Куприн, будто вопрос погоды имел крайне важное значение. – Значит, не холодно? Я лично холод не люблю. Хоть начинал работать в северных краях, в мурманской милиции начинал, но никак не могу к этой проклятой погоде привыкнуть.

Тубус собрал все свое мужество и спросил:

– Могу я узнать: что случилось?

– У меня ничего не случилось, – ответил Куприн. – А вот что с тобой стряслось? Ты на себя в зеркало уже смотрел?

– Я возвращался из кабака, взял тачку. – Сердце Тубуса то замирало, то начинало стучать с бешеной скоростью. И опять останавливалось. А глаза бегали по сторонам, будто искали дорогу к спасению. – Водитель оказался смертельно пьян. Ну, я это понял только в дороге. Короче, мы не вписались в поворот…

– Можешь дальше не врать, – голос Куприна звучал ровно, невыразительно. – Значит, ты сегодня с ментами дружбу свел? Продал старых друзей и… Что ты получил взамен? Деньги? Какие-то особые привилегии? Только не говори слова «жизнь», иначе ошибешься. Итак, что же случилось? Почему ты вдруг решил сдать нас, как пачку макулатуры? Объясни.

Тубус пытался выдавить из себя какие-то слова, хотел выхватить у судьбы лишнюю минуту жизни, но вдруг понял, что не сможет придумать историю, хотя бы отдаленно напоминающую правду, и опустил взгляд. Два здоровенных парня с неожиданным для их комплекции проворством подскочили к нему, заломили руки за спину и стали крепко держать его, пока к нему, натягивая на ходу кожаные перчатки, не подошел Куприн.

Тубус получил такую серию ударов по лицу и в корпус, что едва не лишился сознания от боли. Он хотел закричать, но не смог, слезы туманили взгляд, язык стал тяжелым и неповоротливым.

Неожиданно Куприн остановился и коротко приказал:

– Выбросите эту падаль!

Тубуса поволокли к подоконнику, взяли за руки и за ноги, приподняли вверх… Он закричал что было сил, зацепился кончиками пальцев за жестяной подоконник, сломал ногти. И, полетев с верхнего этажа, словно яркий парашют, с громким стуком ударился об асфальт.

Глава восемнадцатая

Сонин поправил плед, закрывавший ноги, отхлебнул из стакана остывший чай.

– В общей сложности я охранял своего босса десять лет, – сказал он. – Я же помогал искать его пропавшую любовницу Елену Степанову. Но из этой затеи ни черта не вышло. Следы потерялись. Позже я узнал, что Лена в колонии отбывает срок за убийство, но шефу об этом не сообщил. Аносов такой человек: ради этой женщины он мог совершить безумные поступки. Наделать ошибок, которые потом не исправишь. Мог себя погубить. Во время последнего покушения на босса я был ранен, почти полгода провалялся в больницах. Потом заново учился двигаться, но больших успехов не добился. Сам видишь: я больше похож на покойника, чем на живого человека. Понемногу стал забывать о Степановой.

– Вы поддерживаете контакты с Аносовым?

– Нерегулярно. На мой счет в одном из банков ежемесячно переводят деньги. На врачей и еду хватает.

– Знаете, где он сейчас?

По лицу Сонина скользнула тень улыбки.

– Мир большой. Есть, где спрятаться.

– Вы знаете, что Степанова погибла в заключении?

– Узнал только год назад. А о том, что она родила ребенка, – совсем недавно. Мой бывший хозяин в курсе событий. В течение последнего месяца Аносов всеми силами пытался найти мальчика. Нанял каких-то людей, чтобы сына тайно вывезли из страны. Но Аносова опередили. Наверняка постарались полковник ФСБ Николай Макарович Лихно и его правая рука капитан Куприн.

– Я уже слышал эти имена. Навел справки. Лихно вышел в отставку три года назад. Куприн тоже ушел из конторы.

– Служат они в конторе или нет – значения не имеет, – ответил Сонин. – У Лихно остались прежние связи, контакты, деньги, влияние… Что же касается ребенка, его наверняка прячут в какой-то отдаленной области, далеко от людей. Похитители найдут контакт с Аносовым, выдвинут требования о выкупе. Ну, обычный сценарий. Аносов заплатит. Он мечтает обнять сына, но вряд ли увидит ребенка живым. Это мое мнение.

– Еще вопрос. Вы уверены, что тот взрыв, последнее покушение на вашего босса, организовали Лихно и Куприн?

– Как уверен в том, что на моей левой ноге осталось только два пальца. Лихно тогда был подполковником ФСБ. Куприн – подающим надежды молодым помощником, лейтенантом госбезопасности. Они хорошо погрели руки, отбирая бизнес коммерсантов. Дела Аносова шли в гору, он потерял счет деньгам. А Лихно мечтал прибрать к рукам его дело… Разумеется, не он сам сделал ту бомбу и взорвал ее. С ФСБ сотрудничали московские гангстеры, готовые на все, лишь бы правоохранительные органы не мешали им заниматься своими делами. Это сотрудничество продолжается и сегодня. Просто об этом не принято говорить или писать в газетах. После последнего покушения мой хозяин сдался. Он уехал за границу, выждал время. Вернулся, чтобы закруглить все дела, и снова уехал. Уже навсегда.

– Я слышал, что у Аносова что-то вроде психического расстройства. Это правда?

– Вопрос не по моей части, но я отвечу. Когда человек переживает подряд несколько покушений, когда за ним ведут настоящую охоту, психика, конечно, страдает. Аносову начали сниться сны, будто рядом взорвалась бомба, а его живого завалило землей. Этот кошмар стал повторяться все чаще, почти каждую ночь. Аносов, заживо погребенный в земле, мучается и медленно умирает от асфиксии. Простите, мне сейчас укол жена будет делать… Еще есть вопросы?

– Вы слышали такое имя – Рита Гурвич?

– Гурвич? – Сонин почесал затылок. – Что-то знакомое…

– Она была близкой подругой покойной Лены Степановой. Единственной подругой. Мы пытались найти ее по своим каналам, но, видно, плохо искали. Из своей квартиры она съехала неизвестно куда, с мужем развелась, детей и близких родственников не имеет.

– Да, вспомнил. В свое время я пытался поговорить с этой дамочкой. Думал, что она поможет в поисках Елены. Но мне не повезло. Рита Гурвич с космической скоростью выскочила замуж, то ли за дипломата, то ли за сотрудника Министерства внешней торговли и уехала вместе с мужем в долгосрочную командировку за границу. Встретиться с ней не было никакой возможности. За границей к нашим дипломатам или их женам близко не подберешься. Много позже я слышал, будто Гурвич совсем съехала с катушек. Что вы хотите от нее узнать?

– Что-нибудь. Свидетелей в деле так мало, что любые показания имеют большое значение.

Сонин подъехал на каталке к компьютерному столу, пощелкал клавишами клавиатуры и минуту смотрел на монитор.

– В свое время я пробивал все адреса и контакты знакомых покойной Елены Степановой. Гурвич в то время была за границей, поэтому выпала из общей обоймы. Но один адресок остался. Город Лобня, что под Москвой. Там жила двоюродная тетка Гурвич. Вот этот адрес, пожалуй, можно проверить.

Девяткин записал адрес, поблагодарил хозяина за потраченное время и вышел на улицу. За спиной захлопнулась калитка, обшитая железом. И снова залаяла собака.

«Ауди» съехала с грунтовой дороги, передний бампер ткнулся в заросли вечнозеленых кустов. Машина остановилась рядом с каменной глыбой, торчащей из земли и напоминавшей огромный пожелтевший зуб, потерянный на вершине утеса каким-то сказочным великаном. Далеко внизу о каменное подножие скалы бились волны. Поднимался туман, закрывавший море и линию горизонта. В этом молочном киселе утонули редкие сосны, растущие по краю поля.

Сотник оглянулся назад и спросил:

– Ну, как она?

– Жар спал, – ответил Радченко. – Значит, внутренние силы организма на исходе. Нет сопротивляемости болезни.

– Я вижу, умник, что жар спал, – проворочал Сотник и дотронулся до плеча Джейн. – Ты идти сможешь?

Джейн сидела, привалившись плечом к задней дверце. Глаза были мутными, на лбу выступили мелкие капельки пота.

– Не знаю, – тихо ответила она. – Наверное, одна, без помощи… Нет, не смогу.

– Ты тут не одна. Он поможет, – кивнул на Радченко Сотник. – Теперь слушайте внимательно. Повторять все по два раза – язык отвалится. Если верить моей карте, от этих кустов начинается тропинка, которая спускается вниз, к морю. За мной двинут «лепила» и Джейн, последним пойдет Палыч. Тропа не слишком широкая. Если Джейн свернет себе шею или сломает ногу, я отверну башку тебе. – И палец Сотника ткнулся в Димину грудь. – Во время спуска не разговаривать. Идти медленно, смотреть под ноги. Ясно?

Он вылез из машины, взвалил на плечо рюкзак и начал медленно спускаться вниз по едва различимой в тумане тропинке. Слышался морской прибой. Налетевшие порывы ветра приводили за собой высокую волну, та с шумом билась о камни и отступала назад. Где-то в тумане кричали чайки, словно хотели показать людям другую, безопасную дорогу. Но другой дороги поблизости не было. Пахло солью, йодом и близкой опасностью.

Радченко поддерживал Джейн за плечи, чтобы та не упала, но, скорее, мешал идти, чем помогал. Узкая тропинка, петляя, уводила путников в сторону. Временами она обрывалась, но через пару метров снова появлялась. Иногда под башмаком трескалась сухая ветка, прямо из-под ног взлетала птица и терялась в тумане. После недавнего дождя песчаный грунт сделался мягким. Справа тянулись заросли барбарисовых кустов и низкорослых деревьев с голыми корявыми ветками. Когда кусты расступались, можно было разглядеть голый песчаный склон.

Минут через десять Джейн сказала, что больше идти не может, нужен хотя бы короткий отдых. Сотник остановился, сбросил с плеча рюкзак, опустился на землю. Он молча курил, глядел вперед, стараясь увидеть за пеленой тумана горизонт. Радченко сидел на песке, делая вид, что туже затягивает шнурки на башмаках с высокими берцами. Улучив момент, когда Палыч отвернулся, он тронул Джейн за плечо и заглянул ей в глаза.

Он хотел сказать: сейчас удобный момент, чтобы все кончить одним махом. Другой возможности может не быть. Вокруг никого, густой туман поможет беглецам. На расстоянии вытянутой руки от Радченко – отполированный водой и ветром булыжник. Хороший инструмент, чтобы проломить башку Сотнику. А с Палычем Радченко разберется один на один, в честной драке. Исход схватки предугадать трудно. У Палыча – пистолет, а на стороне Димы опыт службы в полку специального назначения морской пехоты, его шансы предпочтительнее.

Джейн не отвела взгляда. Кажется, она все поняла без объяснений. И про камень, предназначенный для Сотника, и про схватку с Палычем, где шансы противников примерно равны. Она плотнее сжала обескровленные серые губы, сощурила глаза и медленно покачала головой.

Сотник бросил окурок вниз, но с места не двинулся. Он по-прежнему видел только белую дымку, застилавшую собой весь мир.

– Слышь, ветеринар, ты как? В порядке? – спросил он.

– Держусь, – ответил Радченко.

– Давай, давай, – подбодрил Сотник. – А как настроение? Шальные мысли в голову не лезут?

– Какие мысли?

– Разные. Человек, как известно, способен думать. Скажем, раз в неделю. А мысли… Ну, на твоем месте я бы подумал о той здоровенной палке, что лежит рядом. Такой дубиной можно навернуть Палычу по репе, меня камнем заделать и сбросить тела вниз. А самому обратно в гору. Там машина. Ищи тебя потом с фонарями. Да и кому искать-то?

– Да я вовсе не об этом…

– Шучу, ветеринар, – покачал головой Сотник, – не бери в голову. Такой у меня юмор. Немного мрачный. Не все понимают, что я шучу. Бывает, что я и сам не понимаю… Да, что-то я сегодня слишком много говорю. И многословие – это не к добру. Ладно, надо двигать дальше.

Все медленно поднялись и продолжили спуск. Шум волн сделался громче, а Палыч, тащившийся сзади, стал вздыхать чаще.

Мобильный телефон зазвонил, когда Девяткин, откинувшись на спинку кресла и задрав ноги на рабочий стол, внимательно читал сводку происшествий.

Документ, предназначенный для офицеров главного управления внутренних дел, представлял собой несколько листков убористого текста и не содержал ничего интересного: перечень преступлений, совершенных прошлой ночью и утром. Но один случай выбивался из общего ряда. Трагически погиб, выпав из окна своей квартиры, бывший гангстер, а ныне авторитетный бизнесмен Рома Антипов, известный среди своих как Тубус. Оперативниками из районного управления внутренних дел и группой экспертов проведены первичные следственные мероприятия. Установлено, что обстановка в квартире не нарушена, входная дверь не взломана, а открыта ключом погибшего хозяина квартиры. На кухне найден недопитый стакан водки, разбавленной соком, на стекле – отпечатки пальцев Тубуса. Окно в кабинете, из которого предположительно выпал Рома, широко распахнуто.

Полицейские сделали вывод, что покойный стал жертвой несчастного случая. Согласно главной версии, он проветривал помещение, а заодно поправлял занавеску, слетевшую с крючков. Будучи пьяным, потерял равновесие и вывалился из окна. Рухнул на пустой в этот ранний час тротуар и мгновенно скончался. Что ж, версия удобная для всех и в общем и целом убедительная.

Девяткин нажал на кнопку телефона и услышал голос Николая Лихно.

– Я вам звонил на службу, – сказал он, – но трубку не поднимали. Были на задании?

– Честно говоря, сидел в столовке, а не бандитов ловил, – простодушно ответил Девяткин. – И не ждал, что вы так рано вспомните о моем предложении.

– Я ничего на забываю, даже мелочи, это профессиональное качество. Надо бы встретиться и обговорить… Ну, вы понимаете. Есть идея: давайте поужинаем. Проблемы легче решать на сытый желудок. В ресторане «Голубая лагуна» бывали?

– Только название слышал.

– Тогда в шесть вечера жду вас перед входом в заведение. Там чудесные морские блюда. Свежайшая рыба, морские гребешки и устрицы. Лично я поклонник рыбной кухни. А вы?

Девяткин рыбу не любил. Он подумал, что говяжья отбивная с гарниром из грибов и картошки, сдобренная холодным пивом, стала бы лучшим ужином. Но сказал совсем не те слова, что вертелись на языке.

– Рыбная кухня – это моя слабость. Чудесно. Мы никогда не встречались…

– Не беспокойтесь, я вас узнаю, – ответил Лихно. – До встречи. – И положил трубку.

Что ж, «Лагуна» место фартовое. По всем приметам, Девяткину должно сегодня повезти. Разговор с Лихно состоится, а дальше… Майор раздавил окурок в стеклянной пепельнице и подумал, что бывшему полковнику ФСБ не понравится ни одиночка, ни общая камера следственного изолятора, набитая уголовным сбродом. Но на новом месте Лихно придется обживаться. Хочет он того или нет.

Внизу, на плоской каменистой площадке, зажатой между морем и утесом, путники увидели человека в прорезиненном плаще, сапогах с высокими голенищами и меховой шапке армейского образца. Мужчина подошел к Сотнику, тряхнул его руку. О чем-то переговорив, показал на небольшой катер из дюрали, стоявший на берегу.

– Мне говорили, что будет только трое, – сказал лодочник, – а вас четверо. У меня ведь лодка, а не прогулочная яхта.

– Это врач, – кивнул на Радченко Сотник. – За него я доплачу из своего кармана. Сколько скажешь.

– Годится. – Быстро решив денежный вопрос, лодочник повеселел и заметно оживился. – А вам везет. Весной туман – не частый гость. А такого, как сегодня, давно не было.

– А что пограничники? – спросил Сотник. – Спят или бдят?

– На другом берегу – Турция, туда наших граждан без визы пускают. Но границу, конечно, охраняют. Ночью светят прожекторами или осветительные ракеты пускают. Но мой катер достать – у них кишка тонка. Он самый быстрый в здешних местах.

Мужик вытолкал лодку на воду, крикнул, чтобы все залезали, а дальше он сам справится. Когда люди расселись, навалился грудью на корму суденышка, оттолкнулся подошвами сапог от берега. Через минуту лодка уже болталась на воде в полосе прибоя. Заняв место на корме, лодочник крикнул, чтобы пассажиры надели спасательные жилеты, сели ближе друг к другу и крепче держались за сиденья.

Он включил оба мощных японских мотора, на которые, чтобы уменьшить шум, были надеты кожухи из синтетической ткани и пенопласта. Лодка повернулась кормой к берегу, разрезала носом набегавшую волну и, быстро набирая ход, пошла вперед. Туман стелился над водой. Ветер налетал, разрывая его в клочья, но белая мгла становилась еще гуще.

– Не заблудимся? – крикнул Сотник.

Лодочник в ожидании, когда появятся его пассажиры, торчал на берегу вторые сутки. Он соскучился по человеческому общению, живому слову.

– Ну, за это будьте спокойны, – ответил он. – Такого со мной не случалось при самой паршивой погоде. У меня есть спутниковая навигация, но я этой штукой пользуюсь редко – игрушка для детей, а я уже вроде бы вырос.

Лодка набрала полный ход и помчалась вперед. Шум моторов был едва слышен. Радченко старался найти взглядом береговую линию, но так и не увидел ее.

Зажглись первые фонари, когда Девяткин выбрался из такси и остановился перед парадным входом в ресторан «Голубая лагуна». Николай Макарович Лихно, одетый в серый плащ, появился ниоткуда, словно соткался из дождя и вечернего сумрака. В знак приветствия он приподнял шляпу.

Столик, что заказал Лихно, стоял в дальнем углу. Он был отделен от небольшого зала ширмой, расписанной иероглифами и разукрашенной диковинными синими рыбами. Девяткин попросил официанта принести кружку пива и стал изучать меню. Через пару минут он решил, что ни черта не смыслит в рыбной кухне и мудреных названиях. По опыту он знал: если у блюда красивое название, значит, в пищу оно малопригодно. А цены в «Голубой лагуне» позаимствовали из учебника астрономии. И в карте вин одни заморские напитки, разве что водка русская. Наверняка он уйдет отсюда голодным и немного пьяным.

– Не стесняйтесь. Заказывайте что хотите, – словно отвечая на мысли Девяткина, сказал Лихно. – Это ведь я вас пригласил.

– Отвык от таких цен, – помялся Девяткин. – Давно в хорошие заведения не забредал. А зарплата полицейского… – Он не стал заканчивать свою мысль, решив, что и так все ясно. Про зарплату и трудное материальное положение.

– Для разминки возьмите салат из мидий с соком лайма, – посоветовал Лихно. – Отличная холодная закуска. Моя жена любит именно это блюдо. Собственно, она и привела меня сюда в первый раз. Я сопротивлялся до последнего. Видите ли, я бывал во многих странах, и меня трудно удивить хорошей едой. Кроме того, мне казалось, что в Москве нельзя достать свежие морепродукты. Но я ошибался. Как видите, ошибаются даже чекисты.

– Да, да, все мы ошибаемся, – ответил Девяткин. – Я слышал, что совладелец этого ресторана японец. Такой толстый, просто огромный, похожий на борца сумо. Это многое объясняет. Еще слышал, будто охлажденную рыбу и креветки забрасывают с Камчатки. Судя по бешеным ценам, продукты доставляют на ракете.

Лихно не улыбнулся шутке. Его бледное вытянутое лицо оставалось печальным. Пару раз он снимал с носа очки в металлической оправе, протирал их платком и смотрел стекла на свет, чистые ли.

– Как вы относитесь к саке, японской водке?

– Положительно, – кивнул Девяткин, – но предпочитаю нашу.

Сделав добрый глоток пива, он расслабил узел галстука и подумал, что поужинать с Лихно – отличная идея. Наверняка два оперативника уже заняли позиции в зале, а основные силы, группа захвата из шести человек, сейчас находятся в автобусе, что стоит в ближайшем переулке. Оперативники прошли инструктаж, и каждый из них знает, что делать. Во внутреннем кармане пиджака лежит биппер, приборчик вроде пейджера. Девяткин нажимает кнопку – оперативники в зале и автобусе получают сигнал: операция началась, пора «паковать» клиента.

Он сегодня великодушен. Пусть Лихно последний раз насладится ресторанной кухней, а потом… Решено брать его на улице, а не в зале, где сегодня заказаны все столики.

– Ну, теперь, когда вокруг почти никого нет, мы можем обсудить размер премиальных, – начал Девяткин. – Я их заслужил. Несчастный случай с Тубусом произошел вовремя. Он не успел бежать. Поэтому…

– Поэтому вы решили, что меня, контрразведчика с большим опытом, который ловил шпионов, а не всякую шпану, можно взять на крючок. Простой крючок, даже без наживки. Вы сдаете мне Тубуса, потом получаете от меня деньги, возвращаетесь на Петровку и сочиняете рапорт.

– Это вы о чем? Не пойму что-то.

– Я же сказал, вы сочиняете рапорт примерно такого содержания: «Я, Юрий Девяткин, успешно вошел в контакт с подозреваемым гражданином Лихно. Сыграв роль продажного полицейского, получил от него такую-то сумму в иностранной валюте. Лихно доверяет мне полностью. Я готов к дальнейшей разработке подозреваемого». А утром вас вызывают к руководству. Начальник следственного управления Богатырев жмет вашу руку и говорит, что вы полностью оправдали его надежды и остаетесь сыщиком номер один… Чего доброго, старик даже прослезится и со слезами на глазах расцелует вас. А потом, не дожидаясь, когда высохнут слезы, выпишет грошовую премию. Так вы себе представляете нашу дружбу?

Девяткин уже открыл рот, чтобы ответить какой-нибудь шуткой. Не важно, что сказать, надо выиграть всего полминуты. Этого времени операм в автобусе хватит, чтобы ворваться в ресторан. А Девяткин успеет перевернуть стол на Лихно и пару раз саданет ему кулаком по очкам. Правая рука поднялась над столом и начала движение к внутреннему карману пиджака, где дожидался своей минуты биппер. Но тут возле стола выросла фигура официанта с перекинутой через левую руку салфеткой. Он потянул уголок ткани на себя, обнажая зажатый в правой руке пистолет с глушителем, навинченным на ствол.

– Слышь, гнида, – прошипел официант. – Одно неверное движение… И схоронят тебя в закрытом гробу. Потому что от башки останется пустое место.

Девяткин застыл, успев подумать, что официант не врет. У него пистолет «Люггер», полуавтоматический, девятого калибра. Пара выстрелов из такой пушки, и мозговое вещество придется отскребать от ширмы десертной ложечкой. А Девяткин ляжет в гроб без головы.

– Я все понял, – тихо ответил он, продолжая держать руки перед собой. – Только не надо насилия.

– Вы его слушайтесь, – поднял глаза на официанта Лихно. – Вася у нас строгий мужчина. Шуток не понимает. И слово держит. Если что пообещал – выполнит. Кстати сказать, владелец этого кабака не какой-то там жирный япошка, чемпион по сумо. Хозяин заведения – я. Но моего имени, разумеется, нет ни в каких бумагах. Все началось, когда мы с женой зашли сюда поужинать. Ну, посидели немного, попробовали фирменное блюдо. Знаете, мне понравилось, и я решил оставить себе этот ресторанчик. Я не жду от него большой прибыли, это просто прихоть души. У меня в Москве несколько ресторанов. И ужинаю я только в своих заведениях.

– А как же бывший владелец?

– Это вы про того японца? Кстати, он не был толстым, скорее наоборот, тщедушный такой, голос писклявый. Когда кричал от боли – хоть уши затыкай. А еще потомок самураев. Итак, наш японец… Нет, это грустная история. А я не люблю рассказывать вечером грустные истории. Их слишком много было в моей жизни. Хочу забыть их все. Но не умею забывать.

Лихно кивнул человеку, одетому официантом. Тот приказал Девяткину держать руки на уровне плеч, выйти из-за стола и медленно проследовать в служебное помещение. Майор поднял руки и выполнил все, что требовал этот ублюдок. В коридоре подсобки ждал еще один крепкий парень, который обыскал Девяткина с ног до головы, прощупал даже швы брюк. Нашел потертый кошелек, выкидной ножик и биппер.

– Эта хреновина нужна, чтобы ментов предупредить об опасности? – спросил официант.

– Нет, эта такая штучка, которая издает смешные звуки, когда нажимаешь на кнопку, – ответил Девяткин. – Просто хохма.

В эту секунду он попросил бога, чтобы этот верзила из праздного любопытства ткнул пальцем в кнопку. И тогда… Просьбу Девяткина на небесах не услышали. На его запястьях защелкнулись браслеты наручников, а верзила вытащил из биппера батарейку, бросил его на пол и раздавил каблуком. Девяткина спустили вниз по лестнице, провели длинным, уходящим в темноту коридором, затем приказали подняться наверх. Когда все трое оказались в каком-то темном дворе, пленника затолкали на заднее сиденье машины, за рулем которой уже ждал водитель.

С двух сторон Девяткина сжали могучие плечи проводников, машина сорвалась с места. Чья-то тяжелая ручища легла ему на шею, заставив пригнуть голову к коленям.

Глава девятнадцатая

Через час с небольшим машина остановилась, Девяткина вытолкали из салона. В темноте светились окна особняка с просторной летней верандой и полукруглым балконом на втором этаже. В небе висел молодой месяц. Майор хотел оглядеться по сторонам, но один из охранников толкнул его кулаком между лопаток. Вошли в дом, быстро миновали холл, не сбавляя темпа, прошагали по коридору. Охранник, идущий первым, распахнул двустворчатую дверь, и Девяткин оказался в большой светлой комнате с камином и огромной бронзовой люстрой, висящей над обеденным столом, за которым запросто рассядутся два десятка гостей. Один из парней, что-то шепнув на ухо напарнику, удалился. В том человеке, что остался в комнате, Девяткин узнал официанта из «Лагуны».

– Садись, – сказал официант. – Вот прямо во главе стола и приземляйся. Если дернешься, на меня не обижайся. На этот случай есть только одна инструкция: пуля в башку – и привет родителям.

– А ты что, в кабаке подрабатываешь? И еще здесь крутишься? Как бы на двух работах?

– Не умничай, – огрызнулся официант. – Менты вроде тебя плохо кончают. Даже не представляешь, насколько плохо.

Охранник расстегнул подплечную кобуру и устроился в кресле возле двери. Девяткин коротал время, разглядывая, как в камине догорают, покрываясь слоем пепла, сосновые поленья. Наручники натерли красно-синие полосы на запястьях. Хотелось курить, хотелось пить, хотелось набить морду охраннику.

Он встрепенулся, когда в коридоре послышался цокот женских каблуков. В комнату вошла особа лет сорока, одетая в серый дорожный костюм. Юбку до колен и приталенный пиджак дополняла ярко-голубая блузка. На лацкане пиджака маленькая золотая брошь, похожая на паучка. Женщина махнула охраннику рукой, чтобы не вскакивал со стула. Подошла к огромному деревянному глобусу, стоявшему на передвижной подставке у окна, откинула крышку и стала разглядывать бутылки, хранившиеся внутри. Выбрала немецкое красное вино, наполнила стакан почти до краев, сделала большой глоток.

– А зачем его притащили сюда? И почему этот… – пощелкала она пальцами, подбирая нужные слова. Но на языке, видимо, вертелась только нецензурная брань. – Почему этот субъект сидит в присутствии женщины?

Она посмотрела на Девяткина без малейшего интереса, брезгливо выпятила нижнюю губу, словно увидела перед собой грязного оборванца из тех, кто питается отбросами и ночует на помойке. Охранник пожал плечами. Дама не в настроении, на язык острая и жалуется супругу на любой пустяк. Не хотелось нарываться на неприятности. Поэтому он привстал с кресла и отчеканил:

– Не могу знать. Николай Макарович приказал доставить. И сказал, чтобы он здесь посидел, в столовой.

– Странно. Кажется, это наш дом, а не скотобойня, – сказала женщина и снова приложилась к стакану. – Впрочем, дом уже не наш, он продан. И вишневый сад вырублен. Хотя все это не важно. Мы уезжаем – вот главное. Николай Макарович когда вернется?

– Обещал с минуты на минуту, – отрапортовал охранник Вася.

– Странная у него манера появилась. Припрет какого-то хрена собачьего, посадит за обеденный стол, будто другого места нет, в подвале или еще где, а я должна нервничать. Господи, когда все это кончится? Нет, Лихно уже не переделать. Таким и останется до конца жизни. Почему я должна смотреть на этот жуткий бардак? Господи, дай мне силы…

Женщина торопливо допила вино, не заметив, как большая капля ярко-красной жидкости упала на воротник блузки, закрыла бар и стремительно вышла из комнаты. Охранник перевел дух: кажется, эту особу он побаивался.

Лихно вернулся, когда напольные часы показывали половину двенадцатого ночи. Он сбросил плащ на двухместный диван с гобеленовой обивкой. Уселся рядом с Девяткиным и, достав из кармана пачку сигарет и зажигалку, положил перед пленником.

– Курите. Сам я сроду к сигаретам не притрагивался, но всегда носил с собой пачку дешевого курева. Подследственные во время допросов просили только об одном: дайте покурить. Я никогда не отказывал. Так быстрее найдешь общий язык с человеком. Да и мои помощники все курили. Иногда допросы растягивались на сутки и дольше. Это была тяжелая работа. Физически тяжелая. Я работал и плавал в табачном дыму. С годами привык.

Девяткин закурил, в голове приятно зашумело.

– У меня утром самолет, – продолжал Лихно. – Улетаю за границу вместе с супругой. Вещи собраны, да у меня этих вещей – всего-то половина дорожной сумки. А заснуть не смогу без снотворного. Принимать его не хочу и не буду. Потом встаешь с дурной головой. Поэтому мы поступим так: скоротаем время за разговором. Не возражаете?

– Разумеется, возражаю, – улыбнулся Девяткин. Он все еще надеялся выбраться живым из этой переделки. – Я спать хочу.

– Придется потерпеть, потому что глупо проспать самое интересное, – Лихно повернулся к охраннику. – Скажи там, на кухне, чтобы мне, как обычно, омлет «четыре сыра». Но сегодня без ветчины. А вам, господин Девяткин, придется потерпеть без угощения. Моя охрана не позволит вам снять наручники и взять в руки нож с вилкой. Я подчиняюсь охране. Эта привычка не раз спасала мне жизнь.

Вася вышел из комнаты, его место занял другой дюжий парень, стоявший по другую сторону двери.

– Я знаю вашу биографию, все ваши заслуги. И провалы. Однажды жестоко избили подследственного, так избили, что он остался инвалидом. Наверняка подобных эпизодов в вашей биографии десятки, если не сотни. Вы давно потеряли им счет. Но тот бедолага имел высокие связи. И вы не попали под суд только потому, что тоже имели кое-какие знакомства. Водили дружбу с одним высокопоставленным ментом. В тот раз вы едва удержались на плаву. Перед вами была альтернатива: положить на стол рапорт об отставке или уехать в ссылку, в захолустный городишко, название которого можно найти только в большом издании энциклопедии. И больше нигде.

– Если бы сегодня возникла та же ситуация, что и тогда… Короче, я поступил бы точно так же. Тот подонок, которого я отделал, был жестоким убийцей.

– Его вина не была доказана. – На лице Лихно появилось некое подобие улыбки. – Вы посадили коммерсанта в инвалидное кресло только за то, что он не стал давать показания, которые вы от него требовали. Впрочем, черт с ним… Вы поймали много бандитов и убийц. Ваши методы работы довольно просты. Сначала два-три удара по морде, а потом личное знакомство. В целом вы мне импонируете. Мне по душе мужественные парни, люди, которые не отступают, глядя в лицо опасности. Иначе не стал бы тратить время на эту болтовню.

– Спасибо, – кивнул Девяткин. – Хотя вы меня перехвалили. Я немного смущен.

– Вы встречались с неким Сониным. В свое время он был начальником службы безопасности, преданной собакой известного бизнесмена Аносова. Так вот. Все, что он вам наговорил, – жалкий треп. Вранье, слегка сдобренное правдой. Но перейдем к делу. – Лихно потер ладони. – Сразу скажу правду: скоро вы умрете. Но перед смертью наверняка захотите узнать некоторые подробности дела, которым долго занимались. Всю жизнь мы что-то ищем. Такова наша профессия, такова наша судьба. И часто бываем до глубины души разочарованы результатами поисков. Боюсь, в тот момент, когда я закончу рассказ, вы испытаете как раз такое разочарование. По окончании следствия вы часто испытываете разочарование?

– Бывает, – кивнул Девяткин. – Хотя в моем положении следует говорить обо всем в прошедшем времени. Бывало, испытывал.

Лихно печально улыбнулся. Девяткин прикидывал, долго ли дожидаться смерти. И какой она будет? Возможно, тот верзила, что сидит у двери, подойдет сзади и выстрелит ему в затылок. Или жертву выведут на задний двор и пустят пулю на свежем воздухе. Или его отвезут подальше отсюда, куда-нибудь в поле или в лес, возможно, там уже выкопана могила. Лихно привык к любому делу, даже самому незначительному, вроде убийства человека, подходить серьезно и ответственно. Да, могила наверняка готова. Хорошая глубокая могила. Нет только покойника. Но ждать осталось недолго.

– Это грустный рассказ, – предупредил Лихно. – Когда слушаешь такие истории, понимаешь, что люди – свиньи, даже хуже свиней. Те хоть добро понимают и помнят его. С людьми все наоборот.

Охранник принес тарелку с омлетом, хозяин, запивая ужин минеральной водой, начал повествование. Он сказал, что с бизнесменом Игорем Аносовым у него давнее знакомство и давние счеты. Любая скверная история начинается с женщины. Итак, лет восемь-девять назад у Лихно, в ту пору молодящегося вдовца, возникли серьезные отношения с одной дамой, имя которой уже забылось за давностью лет.

Но нет… Сейчас Лихно не станет лукавить и назовет вещи и людей своими именами. Он хочет забыть это имя, но до сих пор не получается. Даму звали Лена Степанова. В ту пору это была девушка божественной красоты. Если бы она сотрудничала с каким-нибудь журналом мод, то тираж того журнала подскочил бы до небес. Если бы снималась в кино, ходили бы смотреть не фильм, а на Лену. Выросшая в нищете, в условиях, где в женщине ценят прежде всего физическое здоровье и силу, она не знала себе цену. Жаль, что так и не поняла своего призвания.

Вскоре выяснилось, что некий бизнесмен Аносов, редкий кобель, имеет на дамочку свои виды. Короче, любовные интересы двух мужчин вошли в противоречие.

Женщина выбрала того, у которого толще кошелек. Вполне естественный выбор, другого и быть не могло. Она не любила Аносова, но мечтала о той красивой жизни, которую видела в глянцевых журналах. Лихно в ту пору не был богатым человеком, он не мог дать девушке того, о чем она мечтала. Так или иначе, он проиграл этот бой. Обида за поражение крепко засела в сердце, а уязвленное мужское самолюбие мешало спать по ночам.

Лихно решил ближе присмотреться к своему недавнему конкуренту. Выяснилось, что Аносов имел прибыльный бизнес. В его кармане помещалось два с половиной десятка фирм, объединенных в концерн «Ибис». Лихно никогда не брался за дело, о котором имеет приблизительное общее представление, поэтому скрупулезно собрал всю доступную информацию и выяснил, что Аносов имеет гораздо более высокие доходы, чем те, что отражены в официальных бумагах.

Один знакомый устроил им встречу в номере приличной гостиницы. Все шло гладко. Мужчины съели ужин, выпили по рюмке коньяка. И Лихно перешел к делу: предложил бизнесмену делать ежемесячные пожертвования на нужды общественной безопасности. Другими словами, сливать тридцать процентов выручки на банковский счет Лихно. Цена за душевное спокойствие и неприкосновенность бизнеса вполне приемлемая. Плюс к тому, и это главное, Лихно забывает прошлую обиду.

Аносов повел себя как последний дурак. Вспылил, ответил в том духе, что не желает ишачить на Лихно.

В таком тоне с Лихно не смел разговаривать ни один человек. Но школа контрразведки научила проглатывать еще и не такие обиды. Научила и другому: не оставлять обиды без ответа. В гостиничном номере Лихно просто выслушал собеседника и решил выждать время. Он надеялся, что Аносов поумнеет и ответит «да». Неделя катилась за неделей, но ничего не происходило…

Лихно оборвал рассказ, вытер губы салфеткой, взглянул на охранника и сказал, что грязную посуду можно убирать. И еще пусть кто-нибудь из парней присмотрит за супругой, иначе к отъезду она напьется до поросячьего визга. Девяткин сидел с каменным лицом, будто не слышал последних реплик. Его руки, скованные наручниками, лежали на столе. В правом кулаке был зажат золотой паучок, забытый женой Лихно.

Он думал о том, что наручники импортного производства, на каждом браслете отдельный замочек. Как на отечественных. Достаточно расстегнуть один из двух замочков, и руки свободны. На это уйдет примерно… Трудно предположить, сколько времени потребуется. Полчаса или чуть больше. Главное, незаметно для посторонних глаз согнуть крючком заколку брошки, сделанную из мягкого металла. Хочется надеяться, эта заколка не сломается.

Над морем спустился вечер, когда лодочник выключил моторы, и посудина легла в дрейф. На корме зажгли желтый фонарь, довольно яркий, а на носу установили автомобильную фару. Лодка болталась на волнах больше двух часов в ожидании чего-то или кого-то. Палыч угрюмо молчал и плевал за борт вязкую слюну. Сотник тоже молчал. То ли решил, что все слова сказаны, то ли суеверно боялся разговором отпугнуть удачу.

Джейн чувствовала себя лучше. Еще днем ей соорудили что-то вроде постели, бросив на настил спасательные жилеты. Сверху накрыли армейским одеялом из грубой шерсти, поверх него постелили брезент, защищавший от холодного тумана. Радченко время от времени ставил Джейн градусник и сокрушенно качал головой.

– Состояние не улучшается, – повторял он. – Это меня настораживает… Сейчас главное, чтобы не развился отек…

– Хватить травить фуфло, – злился Сотников. – Если у нее разовьется отек, ты отправишься на корм рыбам.

– Я делаю все, что могу.

– Ты должен ее на ноги поставить, а не выдавать тут хреновые прогнозы.

Через пару часов к лодке подошел буксир. Ржавое корыто без имени и без флага, каким-то чудом державшееся на воде. Через борт свесился человек с темной бородой и пышными усами. Он скороговоркой о чем-то спросил лодочника на странной смеси русского и турецкого языка, лодочник коротко ответил. Было ясно, что человек на буксире не слишком доволен, заметив в лодке женщину, – от баб только несчастья. И еще затесался лишний человек, о нем заранее не предупреждали и денег за него не платили. Сотник тронул лодочника за плечо и сказал:

– Переведи капитану этой роскошной яхты, что сегодня он хорошо заработает. За врача будет отдельная плата. И за женщину добавим. Только пусть заткнется и больше не вякает.

– Не надо переводить, – ответил бородач. – Я немного понимаю по-русски. Меня зовут Джафар.

Он сбросил вниз веревочную лестницу и велел подниматься по одному и, главное, не спешить. Вода в море ледяная, если кто сорвется вниз, пусть обижается только на себя: за две-три минуты можно запросто превратиться в сосульку. Багаж поднимут, когда все пассажиры окажутся на борту. Первой по лестнице вскарабкалась Джейн, за ней Палыч, дальше Радченко с Сотниковым. Когда Джейн, оказавшись на палубе, глянула вниз, она не увидела ни лодки, ни воды. Вокруг была темнота, разбавленная густым туманом. На буксире огня не зажигали даже в рубке.

Дима взял Джейн за руку, светя фонариком, помог спуститься по крутым ступеням в трюм, насквозь провонявший рыбой и хлоркой. Капитан принес керосиновую лампу, показал на груду матрасов, сваленных в дальнем углу. Он оставил бочонок с водой, сумку с консервами и ушел, получив деньги. Сотник приказал всем ложиться и отдыхать.

– Эта лоханка идет с черепашьей скоростью, – сказал он. – У нас вагон времени. Теперь слушайте. Если Джафар свистнет два раза, значит, береговая охрана шерстит честного рыбака. Ну, с охраной Джафар договорится, на эти цели деньги выделены. Никто в трюм спускаться не станет, в крайнем случае только заглянут через люк. А нам надо будет собрать матрасы, накрыть их брезентом, самим спрятаться под лестницей. Там оборудовали что-то вроде комнаты.

– Экипаж большой? – спросил Радченко.

– Всего двое, включая Джафара. – Сотник стянул тяжелые башмаки и блаженно улыбнулся. – Хотя докторам эти сведения вроде бы ни к чему.

– Я просто так спросил. Мы что, в Турцию направляемся?

– Ты слишком любопытный, – нахмурился Сотник. – Смотри, как бы за твои вопросики ненароком язык не отрезали. Как Палычу.

Джейн уже спала на матрасе, заляпанном мазутом. Она подложила под голову руку, другой рукой закрыла лицо. Сон это был или реальные воспоминания, Джейн не знала. Но, проснувшись через час, поняла, что все виденное во сне случилось на самом деле.

Некоторое время назад

Джейн хорошо запомнила тот холодный зимний день, когда машина, пропетляв по разбитой лесной дороге, выехала на открытое пространство заснеженного поля. Вдалеке угрюмо застыл сырой хвойный лес. Чуть ближе, на опушке, из-за высокого забора виднелась двускатная крыша приземистого длинного здания. Где-то в стороне высокая железная труба выплевывала в небо клубы дыма, густого и черного, будто печь топили автомобильными покрышками.

Адвокат Дима Радченко, сидевший за рулем, кивнул головой и сказал:

– Подъезжаем. Это и есть детский дом на сто воспитанников. На самом деле детей там почти вдвое больше. На тебя, Джейн, никаких документов не оформлено, поэтому держись в стороне. Если зайдет разговор, ты – мой помощник. По-русски ты говоришь бегло, так что хитрость не раскроют.

– А если спросят документы?

– Ну, это же не военный объект, всего лишь приют для сирот-инвалидов. Главное, держитесь за моей спиной, говорить буду я.

Лайза со Стивом, сидевшие сзади, за всю дорогу не сказали и десятка слов. Верный признак того, что Лайза нервничает. Она немного напугана и растеряна одновременно, а в таком состоянии ее всегдашняя говорливость сменяется немотой. Стив же по природе молчун. Если он видит, что жена не в духе, обычно воздерживается от монологов и даже от коротких реплик. Сегодня же он нервничает не меньше Лайзы. Переминает зубами жвачку и глазеет на бедный пейзаж: занесенное снегом поле и хмурый лес.

Когда Радченко посигналил, из калитки, проделанной в железных воротах, появился мужик в ватнике, подпоясанном солдатским ремнем со звездой на пряжке. Поплевав на ладонь, он пригладил стоявшие дыбом пегие волосы, подошел к машине и долго выспрашивал, к кому приехали и за какой такой надобностью. Завязался длинный бестолковый спор, из которого стало понятно, что сегодня в детдоме банный день, воспитанники моются. Приезжать в такие дни не положено по инструкции. В споре победил адвокат, показавший какую-то бумажку с казенной печатью и подписью чиновника из Калуги. Человек в ватнике размотал ржавую цепь, открыл замок, разрешив заехать на территорию приюта.

Падал снежок, подморозило. Джейн вышла из машины, подняв голову, посмотрела на окна старого бревенчатого дома. Десятки детских лиц облепили оконные стекла, сотни глаз ловили каждое движение, каждый вздох приезжих. И, наверное, в каждом детском сердце жил вопрос: а вдруг это ко мне, вдруг за мной?

Джейн сделалось неловко за шикарный золотистый «Мерседес» Радченко, который он позаимствовал в своей адвокатской конторе. Неловко за его длинное, вызывающе богатое пальто, подбитое норковым мехом. Это пальто Дима надевал, чтобы пускать пыль в глаза начальникам. И представительская машина служила для тех же целей. Чтобы любой хмырь без слов понимал: он имеет дело с влиятельным человеком.

И все равно… Под детскими взглядами неловко за своих друзей. И за себя, хорошо одетую, сытую, довольную жизнью. Джейн подняла воротник. Радченко прошел вперед, с неожиданным проворством взлетел на высокое крыльцо и, распахнув дверь, пропустил вперед спутников.

Джейн хорошо запомнила длинный пустой коридор, куда детишкам разрешалось выходить только на общее построение перед завтраком и ужином. Запомнила мужчину в сером костюме, который вышел навстречу гостям. Радченко сунул ему под нос все ту же бумажку с печатью, и властный громовой голос директора приюта сделался мягче. Он провел незваных гостей за собой в просторный кабинет на втором этаже, усадил на жесткие стулья у стены.

– Меня зовут Иваном Павловичем Потаповым. – Мужчина, улыбаясь, по очереди протянул гостям свою крепкую руку. – Вам, наверное, сказали… Ах, еще не сказали… У нас так всегда, о главном – в последнюю очередь.

Выяснилось, что Потапов сменил на этой должности Раису Измайлову, которая была слишком либеральна с детьми и, говоря по совести, еще молода для такой ответственной работы. Сам Потапов любит детей, он двумя руками за ласку, за нежность и всякую такую лирику. Ему эта любовь по должности положена. Но этот контингент понимает и уважает только грубую физическую силу. Ну, может быть, воспитателю не помешает еще и пара мозговых извилин. Впрочем, можно обойтись и без этой роскоши. Короче, тут нужен человек твердый и волевой, чтобы воспитанников вот так держали. Потапов, упав в скрипучее кресло, выставил вперед заросший рыжеватыми волосками кулак.

– Понимаете, о чем я? Это только на бумаге написано, будто наш контингент – сплошные инвалиды. Немощные, нетрудоспособные… Когда эти мальчики и девочки приткнут вас ножом в подворотне или вытащат кошелек, вы не обижайтесь. Какой спрос с калек? – ЇДовольный собственным остроумием, он расхохотался.

Радченко закивал головой, а Лайза со Стивом, не понимая, о чем речь, молча переглядывались. Джейн, повернувшись к Лайзе, сидевшей рядом, переводила слова заведующего, стараясь пропускать своеобразный юмор.

Закончив вступление, Потапов сказал, что история с Колей Степановым ему хорошо известна и уже порядком надоела. Усыновители из Америки собрали необходимый пакет документов, обошли все инстанции. Но порядок есть порядок. В ближайшее время будет повторно собрана медицинская комиссия, и если врачи определят у мальчика инвалидность первой группы, формальных поводов для отказа в усыновлении нет. Состоится суд, который наверняка вынесет решение в пользу приемных родителей… И скатертью дорога.

Радченко перебил директора и объяснил, что Лайза и Стив хотят повидать мальчика. Собственно, это и есть истинная цель сегодняшнего визита, все остальное – позже. Следом за Потаповым снова спустились на первый этаж. Коридор, как и прежде, оказался пустым, только посередине него стоял мальчик, на вид лет шести. Вытянутое лицо, коротко стриженный, худенький и низкорослый. Он был одет в застиранные штаны на резинке, которые едва доставали до щиколоток, и рубашку с длинными рукавами. Левый рукав завязан узлом посередине.

Заведующий повертел головой, словно хотел увидеть няньку и спросить, отчего происходит вопиющее безобразие: ребенок один в коридоре. А Лайза выронила из рук сумочку и помчалась к мальчику. Тот побежал ей навстречу. Когда Лайза наклонилась, Коля обхватил рукой ее плечи и крепко прижался грудью. Стив поднял с пола сумку жены, в нерешительности постоял, переминаясь с ноги на ногу и не зная, что сейчас делать, потом медленно подошел к Лайзе и ребенку, присел на корточки и поцеловал Колю в щеку.

Когда ехали обратно, в машине царило молчание. Сердце Джейн сжимал железный обруч. И Стив выглядел грустным и каким-то отрешенным, молча смотрел в окно и вздыхал. Лайза плакала.

– Все будет хорошо, – неожиданно произнес Стив, но в голосе не чувствовалось уверенности. – Все должно кончиться хорошо.

– Только так, – сквозь пелену слез улыбнулась Джейн. – И никак иначе.

Глава двадцатая

Напольные часы пробили дважды, в комнате установилась тишина. Девяткин смотрел в темное окно и думал, что скоро наступят предрассветные сумерки, но он не увидит рассвета, если не справится с замком наручников. Руки, лежавшие на коленях, были спрятаны под складками скатерти, и теперь, загнув заколку брошки крючком, он пальцами правой руки пытался вставить этот крючок в левый замок наручников.

Прежде Девяткин был уверен, что легко откроет любую запертую дверь, сладит даже с сейфовым замком, однако этот крошечный замочек не хотел поддаваться. Крючок вошел в щель замка, зацепился за втулку и соскользнул с нее. Девяткин снова проделал те же манипуляции, но на этот раз крючок обломился. Значит, придется снова гнуть заколку и пытаться попасть крючком в замок наручников. Для этого потребуется как минимум минут пять. Слишком долго.

Лихно, словно угадав его мысли, мельком взглянул на часы и сказал:

– Времени остается все меньше, скоро ехать в аэропорт. Хотя моя история уже близка к завершению.

– Вы по какому паспорту летите? – Девяткину хотелось испортить настроение этому субъекту. – Ваши ориентировки поступили во все аэропорты. Вас задержат на паспортном контроле. И жену тоже.

– Ну, об этом можно не беспокоиться. – По лицу Лихно снова скользнула тень улыбки. – У меня много паспортов на разные имена. Есть несколько иностранных. Английский, итальянский… Сегодня я лечу по болгарскому дипломатическому паспорту. Итак, я все же закончу свое повествование.

Лихно помолчал, вспоминая подробности давних событий, и продолжил рассказ. Аносова в покое не оставляли, напротив, давление на него усилили. Было совершено нападение на инкассаторов, перевозивших выручку фирмы «Ибис», чуть позже взорвали гранату во дворе дома, где жил Аносов. Обычные предупредительные акции, которые должны заставить человека задуматься о том, что деньги с собой в гроб не положишь.

Через своих влиятельных знакомых Лихно договорился о новой встрече. Все в той же гостинице, только в другом номере. На этот раз на столе не было ни доброго ужина, ни марочного вина. Зато последовало еще одно предложение. С завтрашнего дня Аносов сможет спокойно вести свой бизнес. И еще получит гарантии личной безопасности. Никаких наездов со стороны московских гангстеров не повторится. А если кто-то позарится на собственность Аносова, горько об этом пожалеет, потому что все проблемы берется урегулировать Лихно. Нет, он не требует денег за свои услуги. Просит только об одном маленьком одолжении – отдать ему Лену Степанову.

Аносов снова отказался. И опять в грубой, оскорбительной форме, не стесняясь в выражениях. Лихно воздержался от ответных грубостей. Он ушел из гостиницы, сжимая кулаки. Он знал: его час скоро настанет. И не ошибся.

Через некоторое время до Лихно дошел слух, будто Елена Степанова сбежала от своего богатого любовника. Кто-то видел ее в Питере, но оттуда она уехала в неизвестном направлении. Вскоре судьба сделала чекисту королевский подарок. Вечером в его холостяцкой квартире раздался телефонный звонок, на проводе была Лена. Она сказала буквально следующее:

– Я убежала от своего ухажера. Он ищет меня повсюду, но не найдет, если у меня будут деньги. Сейчас я считаю последние копейки. Мне не на что снять комнату или хотя бы угол. Коля, когда-то мы были приятелями, даже друзьями. Пожалуйста, вышли немного денег. Я бы попросила у сестры, но она не даст.

– Где ты? – только и спросил Лихно.

Он велел Лене перезвонить через полтора часа. За это время отправил срочный денежный перевод в Самару до востребования. Затем созвонился с одним знакомым и попросил его порекомендовать одинокого надежного человека, желательно из бывших сотрудников ФСБ, у которого можно снять комнату. Вопрос срочный. Когда Степанова перезвонила, Лихно ответил, что у него есть хорошие новости. Деньги прямо сейчас можно получить на центральном почтамте. И еще: пусть запишет адрес одинокого вдовца, очень культурного, интеллигентного человека, который уступит Елене угол в комнате. Зовут его Иван Лаптев, по-простому дядя Ваня. Первое время Лена поживет у него, а позже найдется жилье получше.

Нет, в сердце Лихно не шевельнулась жалость к этой женщине. Тогда он мог взять ее легко. Она сама падала в руки, как падает с дерева спелый плод. Но эту подачку судьбы он уже не хотел принимать. Не хотел оказаться вторым после Аносова. Его поступками двигали только месть и злоба, горевшая в сердце.

Он отпросился с работы и на следующий день выехал в Самару. В сквере у вокзала встретился с хозяином квартиры, где поселилась Лена. Дядя Ваня оказался высоким костистым мужиком с загорелым лицом, прорезанным глубокими морщинами. Прямого отношения к ФСБ он не имел, но долгих двадцать лет состоял в местной конторе внештатным осведомителем. Работал кладовщиком в городской мэрии.

Зашли в привокзальную пивную, устроились за дальним столиком. Дядя Ваня получил некоторую сумму наличными и подробный инструктаж. На следующее утро квартирантка обнаружила, что из сумочки пропали все деньги, что получила из Москвы, вместе с деньгами исчезли золотая цепочка и кулон с камушками. Когда она сказала о пропаже дяде Ване, тот замахнулся на нее кулаком и обложил матом.

– В моей квартире воров нет! – орал он. – Закрой варежку, поганка паршивая! Может, у меня десять тысяч пропало, да я молчу.

Встретив такой отпор, Лена долго плакала за ширмой. Отревевшись, решила уходить из этого проклятого места куда глаза глядят. Но тут обнаружила, что чемодан с вещами наполовину пуст, исчезла теплая куртка. А в это время в соседней комнате дядя Ваня со своим старым приятелем Парфеновым уже выпили по три чарки водки и сыграли партию в буру. Начало смеркаться, когда дядя Ваня поднялся из-за стола, сказав другу, что у него есть одно дело.

Перекурив в коридоре, он вошел в соседнюю комнату, где на кровати плакала Елена. Сдвинул ширму и спросил у постоялицы елейным голосом:

– Ну, что, егоза, слезы льешь? Думаешь, дядя Ваня не поможет? Не выручит в трудную минуту? Думаешь, у меня жалости нет к слабой женщине?

Присев на край кровати, он проворно сунул руку под халат женщины. Лена вскочила, он ударил ее наотмашь по лицу, а когда она снова попыталась встать, вывернул руку, бросил постоялицу на кровать и навалился сверху. Минут через десять дядя Ваня вошел в соседнюю комнату, хватил рюмку водки, взял фотоаппарат, что получил от Лихно, и снова вышел. Он сделал несколько снимков: Лена, в разорванном халатике, с разбитым до крови и опухшим от слез лицом, лежит на кровати, лишившись чувств. Следующие полчаса мужчины резались в карты. Вдруг дядя Ваня снова поднялся и вышел в соседнюю комнату, а через пару минут Парфенов услышал крики. Девчонка, как оказалось, умела постоять за себя.

На суде все обставили как надо. Фотографии, сделанные дядей Ваней, Лихно лично изъял из материалов уголовного дела. Лена отправилась на двенадцать лет в Мордовию кормить комаров.

Лихно не мог ожидать, что прольется кровь, пусть даже такого ничтожного тупого стукача, как дядя Ваня. Ему были нужны только фотографии униженной, втоптанной в грязь женщины, чтобы Аносов полюбовался на эти снимки и умер на месте от сердечного приступа, если, конечно, у него есть сердце. Но все кончилось так, как кончилось.

Лихно по-прежнему жаждал мести, но подобраться к Аносову стало труднее. Он усилил охрану, стал все реже появляться в Москве. А потом вообще испарился, по слухам, переехал в загородную резиденцию, которую охраняли какие-то азиаты и бывшие профессиональные офицеры. Почту, что к нему поступала, первым штудировал начальник управления безопасности Владимир Сонин, бывший морской контрразведчик. Именно к нему и попал конверт с фотографиями. Но Сонин и не подумал бежать к боссу на доклад. Он уничтожил снимки, не помянув о них ни словом.

Была еще попытка передать карточки через доверенного человека, но и тут ничего не получилось. Сонин обыскал визитера, нашел все те же фотографии и выставил гостя за порог. Время шло, но Лихно не вешал носа. Одна особа, работавшая в «Ибисе» кем-то вроде курьера, сумела подсунуть короткое письмецо под дверь рабочего кабинета Аносова. И надо же – он не бывал в этом чертовом кабинете месяц, а в тот день, когда письмо лежало под дверью, вдруг нагрянул.

Аносов перечитал анонимку несколько раз, вызвал начальника службы безопасности и поручил ему осторожно проверить информацию. Сонин так и поступил: выписал командировку в Мордовию. По возвращении доложил, что все выяснил на месте. Елены Степановой в местах заключения нет и быть не может. В лагере сидят две женщины, полные тезки Елены. Информация, изложенная в письме, – ловко сфабрикованная фальшивка. Враги босса заманивают его в очередную западню. Сонин понимал, что Аносов способен на отчаянные поступки. И сам пропадет, но ничего не сможет исправить в судьбе Лены, не выдернет свою любовь из-за колючей проволоки. Короче, затея ударить Аносова в самое больное место закончилась провалом.

Лихно хоть и служил подполковником ФСБ и имел связи и высоких покровителей, но не был человеком всемогущим. Единственное, что удалось устроить через московских бандитов, – покушение на Аносова. Наспех подготовленное, оно провалилось. Аносов отделался парой царапин, тяжелые ранения получил начальник службы безопасности Сонин. Теперь бывший морской офицер похож на раздавленного таракана и не вызывает никаких эмоций, кроме брезгливой жалости.

После последнего покушения Аносов понял, что охота не кончится, пока его не уложат в гроб. Он уехал за границу, через доверенных лиц продал бизнес и надолго исчез где-то за бугром. По слухам, переезжал из страны в страну, менял города, отели. У него была куча паспортов на разные имена, но не было недвижимости, дорогих яхт, даже постоянной любовницы. Года полтора назад из надежных источников поступила информация, будто Аносов купил дом в пустынном районе Сирии. Живет уединенно, избегает людей. Кажется, он через всю жизнь пронес любовь к Степановой. Ее портрет висит в каждой комнате его дома. Но до недавних пор он ничего не знал о ребенке, которого родила Елена. Пока Аносов шастал по свету, ребенок подрос. Теперь ему семь лет. Честно говоря, про этого мальчишку Лихно со временем совершенно забыл. Но случай помог все вспомнить.

Полтора года назад, когда Лихно подумывал о том, чтобы уйти со службы в ФСБ, в Москве появились некие Лайза и Стив Бейкер, мечтавшие усыновить русского ребенка. Они положили глаз на некоего Колю Степанова. Контрразведчики проверяют всех приемных родителей из-за границы. Собственно, проверка иностранцев – пустая формальная процедура, но на этот раз Лихно затребовал себе все бумаги и лично взялся за дело.

Вскоре у Стива и Лайзы, дело которых было на сто процентов выигрышное, вдруг возникли трудности с усыновлением ребенка. Суд все переносили и переносили. Американцы улетели на родину, вернулись назад, но суд снова перенесли. Человек Лихно встретился с американцами, которые были близки к отчаянию, и предложил им выгодную сделку. Приемные родители получают Колю, да еще приличные деньги, которые компенсируют затраты на дорогу и адвоката. А в ответ – небольшое одолжение. Лайзу и Стива познакомит с Джейн Майси один адвокат из Нью-Йорка. Задача супругов – вытащить ее из Америки в Россию. Джейн – человек сентиментальный, история усыновления сироты, несомненно, тронет ее душу. Возникнет желание помочь и… Дело сделано.

– Лайза и Стив так и не получили деньги, – сказал в заключение Лихно. – И Коля им не достался. Что касается меня, то в последнее время я готовлю встречу мальчика и его любимого папочки, господина Аносова. Ну, понравилась история?

– Не очень, – покачал головой Девяткин. – Вы могли спасти ту молодую женщину, а вместо этого утопили ее в дерьме. Она была виновата лишь в том, что не легла с вами в койку.

– Только не надо высоких слов, Девяткин. Это не ваш стиль. – Лихно помолчал и, взглянув на часы, добавил: – Вы еще не знаете главного. Многие персонажи этой драмы, как и положено персонажам настоящей драмы, погибнут в финале. Аносов, Джейн Майси, даже этот мальчишка.

– Мальчишка? Почему он?

– Поймите, я не садист, но оставлять этих людей в живых нельзя. И мальчика нельзя. Большая часть состояния Аносова достанется мне, хотя с годами я становлюсь равнодушным к деньгам и роскоши. Кое-что получат парни, которые со мной в доле. Думаю, что уже завтра я закруглю дела в Сирии и отправлюсь в долгий отпуск. Поживу на южном побережье Франции, там у меня приличный дом. А дальше видно будет.

– Не забудьте, что солнце в больших количествах вредно, – заметил Девяткин. – Особенно южное солнце.

– Я учту, – кивнул Лихно. – А вы сейчас наверняка испытываете глубокое разочарование. Столько усилий пропало даром. Вы рыли носом землю, старались изо всех сил, но опять выиграли «плохие парни».

– Меня прикончат?

– Вы слишком много знаете, чтобы остаться в живых. Но если бы ничего не знали, все равно… Я не люблю, когда менты устраивают мне подставы. И еще мечтают взять меня тепленьким в моем же ресторане. – Впервые Лихно рассмеялся – тихий сухой смех был похож на кашель – и, поднявшись, легкой походкой покинул комнату.

Судно легло на курс и медленно двинулось к своей цели. Весь долгий день и весь вечер Джейн находилась в трюме. Когда сумерки сгустились, Джафар разрешил пассажирам подняться на палубу и подышать свежим воздухом. Полоса тумана осталась далеко позади, на темном бархате неба проявилась россыпь звезд. Джейн стояла на носу судна, смотрела вперед, в темноту. Теплый ветер дул в лицо, шевелил волосы и тихо шептал в ухо, что путешествие близится к концу. Все закончится хорошо, волноваться не нужно.

Вскоре буксир замедлил ход, заскрипела лебедка, на воду спустили деревянную весельную лодку. Сотников о чем-то пошептался с Джафаром, тот направил в сторону берега прожектор. Свет мигнул и погас. По веревочной лестнице в лодку спустились четверо пассажиров. Сотников приказал сесть на весла Радченко и Палычу.

– Что, бродяги, видите дальний огонек? – спросил он, показывая пальцем куда-то в темную даль. – Это не звезда, это костер светится. Нас ждут. Вот на этот огонек и держать курс.

Палыч стянул с себя куртку, поплевал на ладони. Радченко тоже взялся за свое весло. Заскрипели уключины, лодка двинулась вперед.

Через час с четвертью высадились на каменистый берег, затащили лодку на сухое место. Костра отсюда видно не было. Сотников скомандовал, чтобы шли гуськом, один за другим. И, главное, соблюдали тишину. Сам двинулся первым, поднимаясь вверх по пологому склону, делал короткие шаги, фонарик не включал и скорее угадывал под ногами тропинку, чем видел ее. Чем выше поднимались, тем круче становился склон. Джейн брела словно во сне. Она слышала сзади дыхание Радченко, чувствовала запах дыма. Ближе к концу пути склон опять сделался пологим, идти стало легче.

Наконец темнота расступилась, и путники увидели человека, стоявшего возле догорающего костерка. Мужчина средних лет, плотного сложения, одетый в свитер и куртку защитного цвета, шагнул вперед и остановился в замешательстве. Провел ладонью по бритой голове. Не сказав ни слова, внимательно вгляделся в лица людей, кивнул Сотникову.

– Один из ваших людей погиб во время наводнения, – сказал он вместо приветствия и показал пальцем на Радченко: – Тогда почему вас четверо? Это еще кто?

Сотникову снова пришлось объяснять, что дорогой Джейн заболела, поэтому пришлось взять с собой человека, который немного смыслит в медицине. Джейн чувствует себя лучше, но врач еще может понадобиться. Мужчина неодобрительно покачал головой. Никакой информации по поводу болезни женщины и врача, случайно затесавшегося в компанию, он от начальства не получал, и теперь приходилось самому решать, как действовать дальше. Женщина действительно выглядит неважно. Лицо бледное, кажется, будто она качается от порывов ветра и вот-вот бухнется в обморок. Что ж, пусть врач остается. Пристрелить его никогда не поздно. Решив это сложное уравнение, мужчина представился.

– Меня зовут Вадим Сергеевич. Можно просто Вадим. До лагеря путь не то чтобы дальний, но дорога плохая, вьется серпантином по горам. В любом случае к утру будем на месте.

– Вот что, Вадик. – Сотник шагнул вперед. – С Лихно и его помощником мы толковали о другом. Мы получаем бабки и заграничные паспорта, когда сдаем вам с рук на руки женщину. Не было уговора, чтобы куда-то ехать.

– Я – человек маленький, – пожал плечами водитель. – Мне приказали, я выполнил. Была команда привести вас. Тут не о чем беспокоиться. Я так понимаю, вы получите все, что вам обещали. И паспорта, и деньги… У нас без обмана.

За кустами стоял джип черного цвета. Джейн села на заднее сиденье за водителем. Машина тронулась, потащила за собой пыльное облако. Дороги тут не было, если не считать за дорогу две глубокие колеи, проложенные в грунте. Изредка свет фар выхватывал из темноты низкорослые деревца, кусты высохшей прошлогодней полыни и облака, медленно плывущие к морю.

После ухода Лихно Девяткин несколько минут сидел за столом, делая вид, будто устал и теперь готов уснуть прямо на этом стуле. Охранник, сидевший возле двери, изредка посматривал на пленника и листал журнал. В комнату заглянул второй охранник, наклонившись, что-то прошептал ему на ухо. До Девяткина долетели слова: «Она на ногах не стоит». Видно, речь шла о супруге Лихно, которая из-за своего пристрастия к спиртному давно стала предметом насмешек среди охранников.

– А ты чего рот открываешь? – обратился к Девяткину один из молодцов. – Спать захотел? Потерпи, уже скоро. Или торопишься?

– Я подожду, – помотал головой Девяткин. – Мне не к спеху.

Охранники рассмеялись, один вышел в коридор, второй остался в комнате. Они ждали чего-то: то ли отъезда босса, то ли его команды. Девяткин вспомнил, как жена Лихно обронила прямо ему под ноги брошку. Это не брошка упала, это сама фортуна улыбнулась ему. Но вскоре улыбка превратилась в гнилой оскал смерти. Заколкой брошки, загнутой на конце, он так и не расстегнул замок наручников. Только до крови разодрал подушечки пальцев, обломал ногти. Проклятый крючок так и не сдвинул с места крошечную втулку замка.

Девяткин по-прежнему держал руки на коленях. Чувствуя, как пальцы подрагивают от напряжения, он нащупал левый замок наручников, опустил в него металлический крючок. Работая подушечками большого и указательного пальца правой руки, повернул крючок вокруг своей оси на девяносто градусов. Продвинул его вверх на миллиметр и вправо на миллиметр. Почувствовал, как крючок зацепился за втулку. Кажется, теперь можно тянуть его вверх. От напряжения пальцы стали подрагивать, требуя отдыха. Если так и дальше пойдет, заколка может выскользнуть из руки. И тогда… В коридоре послышались какая-то возня, чьи-то далекие шаги и голоса.

Охранник бросил журнал на пол и скомандовал:

– Поднимайся!

Девяткин, продолжая сидеть за столом, закрыл глаза. Он крепко сжал подушечки большого и указательного пальца правой руки, решив, что крючок заколки крепко держит втулку замка. Плавно потянул пальцы вверх и скорее почувствовал кожей, чем услышал, как щелкнул замок на левом браслете.

– Слышь, ты, чучело, тебе прямо сейчас кадык вырвать?

Девяткин медленно поднялся на ноги, сжимая кулаки. Теперь он опасался, что правый браслет, замок которого расстегнут, может сам по себе раскрыться раньше времени.

– Я готов.

– Стой на месте. – Миниатюрное переговорное устройство, прикрепленное к правому уху охранника, пискнуло. – Внимание. Я вывожу его в коридор.

План освобождения сложился в голове сам собой. Сейчас этот малый поведет Девяткина по коридору на выход через заднюю или парадную дверь. Там, в коридоре, охранника и пленника будет разделять всего пара шагов. Воспользовавшись эффектом внезапности, Девяткин возьмет парня на прием, завладеет оружием и… Решит все проблемы.

Левый браслет наручников неожиданно раскрылся, наручники, теперь уже бесполезные, повисли на правом запястье.

Девяткина и охранника разделяли метров шесть-семь. Слишком далеко. Этот малый успеет выхватить пистолет и сделать пару прицельных выстрелов. Тут охранник увидел расстегнутые наручники и, запустив руку под пиджак, расстегнул перепонку подплечной кобуры. Девяткин схватил лежавший на грязной тарелке столовый нож с массивной рукояткой, зажал его двумя пальцами, завел руку за спину. Сделав шаг вперед, бросил нож, целясь охраннику в горло. Тот уже успел вытащить пистолет, но еще не положил палец на спусковой крючок.

Нож описал в воздухе не полуоборот, как положено на такой дистанции, а полтора оборота. Удар тяжелой серебряной рукоятки пришелся в лоб, чуть выше левой брови. Охранник тихо вскрикнул, пошатнулся, шагнул назад и свободной рукой схватился за лицо. Девяткин уже подлетел к нему, резко поднял правую ногу и твердым рантом ботинка ударил противника в предплечье правой руки. Пальцы разжались, пистолет упал на ковер. Девяткин не стал поднимать его.

А охранник, уже плохо соображавший, что делает, наклонился, пытаясь схватить оружие, и получил футбольный удар носком ботинка в лицо. Парень тяжело рухнул на пол, на столе зазвенела посуда. Уже лежа на ковре, он продолжал тянуться к пистолету. Одной ногой Девяткин наступил на вытянутую руку, а носком правого ботинка снова ударил по лицу, решив исход поединка.

Присев на корточки, он наскоро обшарил карманы, вытащил запасную обойму и бумажник, пустой, если не считать пары мятых купюр. Проверил пистолет: двенадцатизарядный крупнокалиберный «браунинг» готов к стрельбе, надо только опустить флажок предохранителя и нажать на спусковой крючок. Он встал напротив двери, прислушался.

Вот послышались шорохи, скрип половиц и быстрые шаги. Человек, находившийся в коридоре, взялся за ручку и потянул ее на себя. Девяткин левой ногой оттолкнулся от пола, подошвой правого ботинка изо всех сил ударил в дверь и выстрелил с левой руки. Раздался смачный хлопок, поглотивший другие хлопки выстрелов. Дверь, продырявленная пулями, готова была сорваться с петель. Длинная щепка с острым концов воткнулась в щеку Девяткина и обломилась, ее острие осталось под кожей.

Услышав стон, Девяткин распахнул дверь. С лицом, залитым кровью, на ковровой дорожке лежал второй охранник. Ноги вздрагивали, будто кто-то подносил к телу оголенный электрический провод; он доживал последние минуты. На мгновение пришел в себя, взглянул на Девяткина снизу вверх, застонал и обмяк. Пальцы руки, сжимавшие пистолетную рукоятку, разжались, ноги перестали дрожать. Осмотревшись, Девяткин присел на корточки, обшарил карманы убитого. Вытащил и бросил на пол замусоленную колоду карт, бумажник, в темном чреве которого хранилось немного денег и ключи от наручников. Ни документов, ни фотографий, ни мобильного телефона.

Одна сторона длинного узкого коридора выходила в холл, другая упиралась в закрытую дверь. Девяткин решил, что Лихно уехал несколько минут назад. Тишина такая, что муху можно услышать.

– Черт, черт, – прошептал он, понимая, что расслабляться еще рано.

Ключом открыл второй замок наручников, снял стальной браслет с запястья и встал на ноги. Этот особняк построен лет пятьдесят назад, а может, и раньше. Наверняка тут множество комнат и темных закоулков, за каждым углом ждет смертельная опасность. Самый разумный вариант – найти телефон и связаться с Петровкой. Там определят, откуда звонок, и вышлют сюда оперативников и группу силовой поддержки. Дом оцепят, потом всем желающим предложат сдаться. Но где найти этот чертов телефон? Куда повернуть, в сторону холла или в другой конец коридора?

Холл – открытое место. Риск поймать пулю возрастает многократно. Девяткин выбрал противоположное направление и зашагал осторожно, на цыпочках. Рассохшиеся половицы тихо поскрипывали. Он остановился перед дверью, из-под которой выбивалась полоска света, прислушался. С другой стороны двери что-то звякнуло, будто со стола на керамические плитки пола уронили ножик.

Девяткин толкнул дверь ногой, сделал шаг вперед. Он попал в просторную кухню, посередине стоял квадратный разделочный стол, заставленный грязной посудой. На краю стола сидел черно-белый кот с длинными усами. Глянув на незнакомца, лизнул одну из тарелок, спрыгнул на пол и пропал из вида.

За окном шумел ветер. Кажется, на втором этаже кто-то ходил, тяжело ступая по паркету. Девяткин развернулся, побежал по коридору в обратную сторону, к холлу, откуда наверх поднималась широкая лестница, и бросился вверх по ступенькам.

Глава двадцать первая

Около часа машина ползла по горной дороге, забираясь все выше и выше. Потом дорога пошла под уклон. Изредка попадались лачуги, прилепившиеся к горным склонам, словно ласточкины гнезда. И снова начинались безлюдные места, горные склоны и узкие равнины, где не было ни воды, ни растительности.

В первых утренних сумерках проехали селение – десятка три-четыре небогатых подворий, в основном одноэтажные дома с плоскими крышами и крошечными окнами, в которые едва ли пролезет крупная собака. Посередине поселка возвышалась мечеть с минаретом. Возле нее в ожидании утренней молитвы бродил мужчина в красных шароварах, жилетке из грубой овчины и длинной рубахе, подвязанной шнурком. На плече, будто ружье, он держал свернутый трубочкой рулон толстой оберточной бумаги, заменявший беднякам коврик для молитвы. Увидев машину, человек склонился в низком поклоне.

Джип остановился в другом селении, возле хибары, построенной из глины и соломы. Единственное окно дома выходило на дорогу, вместо стекла на раму натянули кусок прозрачной пленки. Через дверной проем видна керосиновая лампа, стоявшая на самодельном столе, контуры человеческой фигуры. Впереди – улица, застроенная такими же убогими домами. Селение оказалось беднее того, что проезжали пару часов назад. Мечети здесь не было, людей не видно, даже собаки не лают.

– Приехали, – сказал водитель, обращаясь к Сотникову. – Вам прямо сюда. В этот дом. А я поеду в свою конуру, успею пару часов поспать.

– Ты останешься здесь, – недовольно проговорил Сотников.

– Как скажете, – пожал плечами водитель. – Я – человек маленький. Что прикажете начальству доложить?

– Начальству я сам доложусь.

Сотников потянулся к водителю, залез ему под куртку и вытащил из внутреннего кармана пистолет. Из дорожной сумочки, висевшей на брючном ремне, достал нож с наборной пластмассовой рукояткой, обоюдоострым клинком и две запасные обоймы к пистолету. Тут выяснилось, что Палыч, задремавший дорогой, не спит. Он сидел, выпрямив спину, сжимая пистолет в левой руке и направив ствол в затылок водителя. Палыч готов был начать стрельбу по условленному знаку Сотника, но знака пока не было.

– Слушайте сюда. Сейчас я выйду, – щелкнул пальцами Сотников, – а Палыч остается за начальство. Водитель, не вылезая из машины, пересядет на мое место. За руль садится наш ветеринар, – он обернулся к Радченко. – Лепила, не вздумай бежать. Для тебя сейчас актуальны два варианта: или ты уходишь из этой чертовой дыры вместе со мной и остаешься живым и здоровым, или все происходит с точностью до наоборот. Кстати, что это за поселок?

– Черт его знает, – сказал водитель. – Люди тут давно не живут. Весной и осенью останавливаются пастухи. Ну, когда гонят скот на верхние пастбища и обратно. Другого народа тут не бывает.

Сотников вышел из машины. Вытащил из кармана сигарету, щелкнул зажигалкой и неторопливой походкой пересек дорогу. Оказавшись перед домом, отдернул москитную сетку, заменявшую дверь, переступил порог. Глаза не сразу привыкли к полумраку. В дальнем углу на широкой деревянной скамье сидел незнакомый человек в солдатской куртке с накладными карманами, держа на коленях автомат Калашникова. Второй незнакомец сидел на табурете в ближнем углу. У этого типа между колен был зажат самозарядный карабин Симонова, оружие старомодное, но вполне надежное.

Посередине комнаты на самодельном столе разложили армейскую карту, сверху поставили керосиновую лампу. Тут же лежали пистолет и коротковолновая рация. Навстречу Сотнику поднялся бывший капитан государственной безопасности Игорь Куприн, одетый в серо-желтую камуфляжную куртку. Он улыбнулся открытой улыбкой и хотел протянуть руку, но в последний момент передумал, только спросил:

– Что случилось? Вы выглядите усталым и…

– Обменяемся комплиментами в следующий раз, – резко оборвал его Сотник. – Перейдем к делу. Кажется, меня хотят поиметь за бесплатно. Мы договаривались, что я сдаю вам на руки эту дамочку и получаю взамен ксиву и деньги.

Улыбка мгновенно сползла с лица Куприна, уголки губ опустились вниз.

– Вы получите все, – сухо ответил он, – но не раньше, чем прибудет полковник. Деньги и документы у него. Мы ждем его к обеду. Тогда и рассчитаемся.

– Хорошо, – согласился Сотник. – Я готов ждать. А пока выберу дом, где можно отдохнуть. Со мной останутся дамочка и человек, который назвался Вадимом, водитель. Как говорят дипломаты, если в дальнейшем возникнут спорные проблемы, постараемся решить их путем взаимных переговоров и уступок. Но я не дипломат, поэтому скажу просто: захотите кинуть меня, как фраера, первым умрет ваш человек. Затем женщина.

– Я бы на вашем месте не торговался, словно старый сириец на блошином рынке, – не скрывал раздражения Куприн. – Будьте благоразумны. Приведите сюда Джейн, она нужна мне прямо сейчас, и отдыхайте на здоровье хоть до завтрашнего ужина. Как только появится Лихно…

– Будет как я сказал, – твердо произнес Сотников. – Или никак.

Мужчина, сидевший в дальнем углу, приподнял автомат и взял гостя на мушку. Другой мужчина передернул затвор карабина.

– Отставить оружие, – приказал Куприн.

– Я заберу вашу коротковолновую рацию, – сказал Сотник. – Сообщите мне, когда появятся деньги и документы. Мы произведем обмен. Есть возражения?

– Послушайте…

– Не сейчас, – покачал головой Сотник. – Как только обоснуемся в доме, пришлю своего человека. Нам нужен сухой паек на пятерых плюс вода, из расчета на сутки. Еще свечи или керосиновая лампа.

Девяткин взлетел вверх по лестнице и остановился. В темноту уходил прямой узкий коридор, освещенный тусклой лампочкой. По обе стороны, как и внизу, – двери жилых комнат или подсобных помещений. Он прошел коридор до конца, свернул налево, в темный закуток. Отсюда на задний двор выходило небольшое квадратное окошко. Через него виден другой дом, одноэтажный, с двускатной крышей, стоявший в сотне метров от особняка. Напротив мезонина постройка с плоской крышей: то ли гараж, то ли конюшня, а перед входом в дом стоял седан «Вольво» с открытой задней дверцей. Девяткин увидел, как из дома вышел мужчина в сером плаще и кепке. Тень падала на лицо, но Девяткин узнал бы Лихно и с большего расстояния. Николай Макарович держал в руке чемоданчик, на плече висела небольшая спортивная сумка. Он проворно сбежал вниз по ступенькам, остановился возле машины и обернулся назад, будто кого-то ждал.

Девяткин подумал, что от Лихно его отделяет метров сто с небольшим. Цель неподвижна – это хорошо, с длинноствольного «браунинга» на таком расстоянии трудно промахнуться. Он дернул щеколду окна, потянул на себя ручку, но рама не поддалась. Возможно, створка приколочена гвоздями к оконному блоку или старая краска, набухнув от влаги, закупорила окно намертво.

Девяткин бросился в ближнюю комнату, не зажигая света, отдернул тяжелую штору и посмотрел вниз. Лихно по-прежнему стоял возле машины. Он поставил чемоданчик на землю и переминался с ноги на ногу. Вот он повернулся лицом к крыльцу. Девяткин в считаные секунды разобрался с оконным замком и потянул ручку на себя. Рама открылась, в лицо ударил сырой холодный ветер. Он поднял пистолет, сжал рукоятку обеими руками, уперся локтями в подоконник и поймал на мушку цель. У этих пистолетов сильная отдача, при выстреле ствол дергается вверх. Надо взять прицел чуть ниже головы. В эту секунду Лихно, стоявший вполоборота к Девяткину, повернулся к нему спиной, словно дарил стрелку верный шанс пустить горячий кусочек свинца прямо под сердце. Девяткин задержал дыхание и стал медленно нажимать на спусковой крючок.

Над крыльцом вдруг погасла лампочка. Из дома вышли трое. Лихно шагнул в сторону, уходя с линии огня. Оставалось верные две-три секунды, чтобы снова прицелиться и выстрелить. Но Девяткин перевел взгляд с Лихно на людей, спускавшихся с крыльца. Первой шла женщина, державшая за руку ребенка, худощавого мальчика лет семи. За ней следовал мужчина, видимо, водитель. Девяткин подумал, что пуля запросто может срикошетить, ранить или уложить насмерть ребенка. Эта мысль застряла в голове, как заноза под кожей.

Он постарался прицелиться выше, точно в голову Лихно. Если попасть в цель, рикошет вряд ли возможен. На долю секунды голова Лихно пропала из виду, это он нагнулся, чтобы взять в руки чемоданчик… Звук пистолетного выстрела оказался таким громким, будто саданули из ружья. Левая фара автомобиля разлетелась на осколки.

– В машину! – крикнул Лихно. – Скорее!

Пропуская женщину с ребенком, он пригнулся. Вторая пуля просвистела в паре сантиметров над головой, едва не сбив кепку. Третья прошла ниже, задев ногу охранника, уже садившегося в кресло водителя. Видно, ранение оказалось пустяковым. Машина рванула с места, свернула направо, и ее контур последний раз мелькнул в просветах между деревьями и пропал. Девяткин со злости плюнул на пол.

Немного успокоившись, он подумал, что ничего еще не потеряно. Надо быстрее найти телефон, позвонить дежурному на Петровку. Ребята успеют взять под контроль все аэропорты и вокзалы. Лихно говорил, что летит по паспорту болгарского дипломата. Это облегчит поиски.

Девяткин нашарил на стене выключатель, и под потолком вспыхнула лампочка на коротком шнуре. Комната оказалась совершенно пустой, только в дальнем углу стояла бельевая тумбочка, покрытая слоем пыли. Майор выскочил в коридор. Соседняя дверь была заперта. Он ударил по ней ногой, навалился плечом, хлипкий замок рассыпался на части. В комнате не оказалось даже телефонной розетки, лишь остов железной кровати и разбитый деревянный ящик.

На обследование соседних комнат ушло немного времени, но результат оказался тем же. В дальней спальне Девяткин нашел телефонную розетку. Рукояткой пистолета разбил пластмассовую панель, осмотрел спрятанные под ней клеммы кабеля. Все в рабочем состоянии, сеть под напряжением. Где-то в доме должен быть аппарат.

Через полчаса он закончил осмотр особняка и признался себе, что попусту потерял уйму драгоценного времени. Телефонного аппарата не было нигде: ни в подвале, ни в комнатах первого этажа.

Еще минут десять Девяткин обыскивал мезонин, откуда вышел Лихно со свитой. Дом оказался довольно большим: пять комнат наверху и спортивный зал в подвале. Но здесь не было даже телефонных розеток. Он снова выскочил во двор, постоял на крыльце, оценивая ситуацию. Солнце взошло, но его свет прятали низкие тучи, плывущие с севера. Моросил мелкий дождик. За металлическими прутьями забора виднелся соседний дом: ставни плотно закрыты, на входной двери тяжелый замок. Похоже, что здесь не живут с прошлого лета. Других домов не видно, к забору подступает лес. Перепрыгивая через лужи, Девяткин побежал по единственной дороге в ту же сторону, куда ушла машина.

– Надо было раньше, – шептал он себе под нос. – Черт… Надо было раньше…

Через четверть часа Девяткин остановился на перекрестке двух узких дорог и, выбрав по интуиции направление, побежал дальше. Двигаться стало труднее, пиджак, промокший насквозь, заметно потяжелел. Рубаха прилипала к спине и груди, не давая свободно дышать. Добежав до другого перекрестка, он вышел на середину дороги и, расставив в стороны руки, остановил первую попавшуюся машину. За рулем сидел старик в лохматой зимней шапке, на носу очки с толстыми стеклами.

– Быстрее, отец, поехали! – прокричал Девяткин, упав на переднее сиденье видавших виды «Жигулей». – Телефона мобильного нет?

– Чего ты там шепчешь? – спросил старик. – У меня батарейка в слуховом аппарате совсем того… Громче говори.

– Быстрее езжай! – прокричал он во всю глотку Девяткин. – Ты чего едва плетешься? За смертью, что ли, едем?

На этот раз старик услышал и прокричал в ответ:

– Машина старая, она не хочет быстрее.

Через некоторое время «Жигули» остановились на окраине поселка, где на фасаде трехэтажного кирпичного дома Девяткин увидел вывеску «Почта». Оператор, всю ночь скучавшая в одиночестве, заметив пистолет под ремнем незнакомца, онемела от испуга. Он раскрыл полицейское удостоверение.

– Уголовный розыск! Быстро соединяй с Москвой!

После долгих бестолковых переговоров выяснилось, что болгарские дипломаты сегодняшним утром Москву не покидали. Состоялись вылеты шести рейсов из Шереметьево и Домодедово. Чтобы навести более подробную информацию, потребуется время. А пока за Девяткиным выслали служебную машину. Другая машина с оперативниками и криминалистами вскоре отправится в дом Лихно.

– А мы вас, Юрий Иванович, грешным делом похоронили, – сказал в трубку старший лейтенант Лебедев. – Думали, кранты… Перевернули вверх дном тот японский кабак, где вы встречались с Лихно.

– Значит, долго жить буду, – ответил Девяткин. – Примета такая. – Положив трубку, он посмотрел: – Есть что-нибудь теплое переодеться?

– Поищу. А пока… Вон через дорогу магазин. Можно взять водки, а то насмерть простудитесь.

– У меня денег – ни копейки, – покачал головой Девяткин.

– А я вас угощу, – отозвалась женщина.

Почта закрылась на внеурочный перерыв. А через полтора часа, когда старший лейтенант Лебедев вошел в помещение, его начальник спал, развалившись на голой деревянной лавке. Сердобольная женщина накрыла его своим пальто. Под лавкой стояла полупустая бутылка водки.

Дом, который выбрал Сотник, стоял на самом высоком месте в отдалении от других домов. Это была обычная лачуга из двух комнат, построенная из необожженного кирпича. Два окна выходили на улицу. Из них просматривалась пыльная грунтовая дорога, поднимавшаяся сюда от центральной части поселка. Из заднего окна виден голый двор, уже залитый солнечными лучами. В потолке зияет огромная дыра, будто в крышу попало пушечное ядро или небольшой метеорит. Из мебели чудом сохранились скамейка и шаткий самодельный стол. В дальнем углу печка, сделанная из ржавой бочки, и два сломанных ящика. Сразу за домом дорога обрывалась, начинался овраг, а за ним – заросли кустарника.

– Что ж, я бывал в местах и похуже, – оглядевшись, сказал Сотник. – А тут погода теплая. Дождя, кажется, не будет. И вообще мне тут… Мне тут нравится. Главное, дом высоко стоит. И единственная дорога простреливается до поворота. Это примерно метров сто двадцать.

– В кого вы хотите стрелять? – шепотом спросил водитель.

– Лично я стрелять не хочу, – ответил Сотник, – просто рассуждаю вслух.

Джейн сняла куртку, расстелила ее на земляном полу у стены. Села и тут же задремала. Радченко сел рядом и, задрав голову, через дыру в потолке долго рассматривал светло-голубое небо. Палыча отправили за сухим пайком. Вскоре он вернулся, вытащив из машины канистру с водой и пару буханок подгорелого ржаного хлеба. Еще он привез несколько банок рыбных консервов и пакет с сухарями. Хлеб оказался несъедобным, от рыбных консервов разыгралась изжога, но дело поправили сухари с водой.

Водителю Вадиму Сергеевичу после несытного обеда связали руки за спиной, приказали сесть в углу у железной печки и не двигаться без разрешения.

Сотник разложил на столе пару пасьянсов и вдруг сказал:

– Умирать почему-то не хочется. То ли день сегодня такой хороший, то ли что… Но вот не хочется умирать. Хочется еще пожить. Ну, хотя бы неделю.

– Кому умирать? – насторожился водитель.

– Для начала – тебе, – ответил Сотник. – Прострелю твою ляжку, выброшу раненного на дорогу. Пусть они снизу посмотрят, как ты истекаешь кровью. Твои хозяева должны знать: я настроен серьезно. А дальше видно будет. В смысле, посмотрим, кто умрет за тобой…

– Вы бы отпустили меня, – дрогнувшим голосом прошептал Вадим Сергеевич. – Зачем я вам?

– А ты еще поторгуйся, хотя сегодня не базарный день. – Сотник перетасовал карты. – Кстати, ты мне не очень-то нужен. Хватит нашей дамочки, она одна стоит дюжины таких орлов, как ты. Короче, давай договоримся так. Ты сообщаешь мне информацию, которая может быть полезной, а я тебя отпускаю. Иди на все четыре стороны.

– Вы это серьезно?

– Клянусь всем святым! – Сотник прижал ладонь к сердцу. – Только информация должна быть первосортной, достоверной. Говори все, что знаешь.

– В большом доме, который стоит между холмов на равнине, живет один богатый человек по имени Игорь Аносов. – Вадим вытер со лба пот, хотя было нежарко. – Особняк виден из заднего окошка этой хибары. Аносов хранит деньги и ценности у себя в подвале. То есть это даже не подвал, это что-то вроде большого сейфа. Короче, ему предложили поделиться деньгами. Взамен Аносов получит своего сына, семилетнего сопляка. Мальчишку привезет Лихно. Если Аносов вдруг заупрямится, мы возьмем этот дом штурмом. Здесь около двадцати вооруженных опытных бойцов. Парни хотят заработать и ни перед чем не остановятся. Охрана Аносова – всего два или три человека, а этот особняк – не крепость.

– Вы уже вступили в переговоры?

– Да. И вроде бы обо всем договорились.

– Мне кажется, ты что-то не договариваешь.

– Ну, я знаю, что живым Аносов никому не нужен. Люди Лихно заберут все, что он заныкал в своем подвале, и уйти этот малый не сможет. От дома к холмам проходят два тоннеля в человеческий рост. Подземные ходы вырыты в незапамятные времена. Через эти пещеры Аносов мог бы сбежать, бросить деньги, но спасти жизнь. Но мы вошли в эти ходы с того конца, где они заканчиваются, и установили в них мины нажимного действия. Короче, теперь Аносову деваться некуда. О существовании этих ходов Лихно знал, но, чтобы начать операцию, нужны были чертежи внутренних помещений особняка и подземных ходов. Эти чертежи сделала она. Лихно обещал порубить женщину топором на мелкие части, если в ее чертежах есть хоть одна ошибка.

– Продолжай. – Сотник снова принялся за карты.

– Я уже все рассказал, – пожал плечами Вадим Сергеевич. – Скоро Лихно привезет мальчишку. Завтра утром его отправят к папаше. Я не знаю всех деталей операции, честное слово.

– Лично ты чем занимаешься? Только не рассказывай, что просто водишь тачку.

– Я снайпер, прапорщик в отставке. Служил в пограничных войсках. Снайперская винтовка Драгунова и боекомплект – в машине. Спрятаны под задним сиденьем, за инструментами и ветошью.

– Палыч, проверь, – приказал Сотник.

– Вы обещали меня отпустить, – подал голос Вадим Сергеевич.

– Я передумал. – Сотник даже головы не повернул в его сторону.

– Но вы же клялись всем святым! – На глаза Вадима Сергеевича навернулись слезы.

– Я сказал неправду, – на секунду Сотник оторвался от карт и посмотрел в глаза пленника. – Вранье – это моя слабость.

Глава двадцать вторая

Лихно добрался до места, когда солнце начало медленно сползать за дальние холмы. С утра из-за последних событий на даче он пребывал не в самом благодушном настроении, но к вечеру волнение улеглось. Лихно решил, что опасаться московских ментов здесь – смешно и глупо. Он вышел из машины, передал Колю Степанова на попечение одному из бойцов, приказав накормить мальчика. Сам вошел в дом, где развернул штаб бывший капитан Куприн. Присев к столу, выслушал доклад о здешних делах.

– Значит, вы позволили Сотнику взять в заложники нашего человека, снайпера? И к тому же с оружием? Позволили захватить машину и спрятаться в доме на окраине? – переспросил Лихно, чувствуя, как на душу снова набегает темная туча. – Просто в голове не укладывается. Теперь этот хмырь отъедается нашими консервами и забавляется с Майси?

– Ситуация была нештатная. – Куприн подумал, что занимается пустым и унизительным делом: оправдывается перед Лихно. Оправдывается, когда в случившемся нет и грамма его вины. – Я не мог поставить под угрозу жизнь Майси.

– Одно слово – молодцы, – потряс кулаком Лихно. – Великие гуманисты!

– Мы хотели отделить Сотника и сопровождающих его мужчин от Джейн и только тогда кончить его, – развел руками Куприн. – Мы не могли предусмотреть, что он…

– Вы обязаны были предусмотреть все, – поморщился Лихно. – Наши парни – бывшие сотрудники госбезопасности. Профессионалы. А вас вокруг пальца обвел… Господи, мне говорить об этом тошно. К приезду Сотника вы должны были разместить на крышах домов снайперов и кончить все дело за несколько секунд. Ладно, проехали… – Он махнул рукой, давая понять, что эта тема временно закрыта.

Утром Лихно устроил в недорогой гостинице свою жену, проспавшую в кресле самолета весь перелет из Москвы в Стамбул. Оставил на столе немного наличных и заплатил вперед за три дня. Затем, взяв за руку ребенка, отправился в пункт аренды автомобилей. По дороге купил бутерброды, завернутые в целлофан, упаковку светлого пива, а мальчишке сладкой воды. До начала туристического сезона еще бездна времени, поэтому выбор автомобилей оказался богатым. Предъявив документы и банковскую карту, оформленные на чужое имя, Лихно взял напрокат «Опель» неброского серого цвета с навигационной системой.

Путь от стамбульского аэропорта до затерянной в горах сирийской деревни занял все утро и весь день. Мальчишка вертел головой, наблюдая за бегущим пейзажем, иногда опускал стекло, и тогда в машину влетал теплый весенний ветер, пропитанный запахом цветущих деревьев и молодой травы. Ребенок говорил мало, поэтому путешествие оказалось не слишком утомительным. Коля называл Лихно папой, как научили в Москве, и ни разу не сбился.

– За последние двое суток я пять раз разговаривал с Аносовым по спутниковому телефону, – продолжал Куприн. – Как вы знаете, в Москве через своих людей он пытался разыскать Колю. У него есть фотографии мальчишки и копии кое-каких документов, которые касаются судьбы мальчика. Но Аносов подозрительный человек, он хотел убедиться, что Коля – тот самый ребенок. Что он рожден там-то, воспитывался в таких-то детских домах, у таких-то приемных родителей, которые впоследствии от мальчика отказались. Аносов в ультимативной форме затребовал имеющиеся у меня копии документов. Наш человек отправился в условленное место, это в долине, у большого камня, и передал человеку Аносова бумаги и фотографии мальчика, что были у нас.

– И что в сухом остатке? – спросил Лихно.

– Я строго выполнял ваши приказы: запросил за мальчика три миллиона баксов. Аносов ответил, что таких денег у него нет, – улыбнулся Куприн. – Якобы он может наскрести только миллион долларов. И все купюры, что есть в наличии, – десятки и двадцатки. Ну, Аносова можно понять. Зачем переплачивать, если товар можно взять дешевле? С этого момента начался торг. Сошлись на сумме в миллион двести тысяч долларов. Если брать двадцатками, получится тяжелая поклажа. Более шестидесяти килограммов.

– Ну, и что дальше?

– Я действовал, исходя из принципа: главное, выманить Аносова из дома, чтобы внутри остались всего два-три человека охраны. Ну, тут и особо стараться не пришлось. В одиночку Аносов такую тяжесть просто не донесет. Сначала он сказал, что деньги принесут два человека. Завтра в десять утра они будут у большого камня. Мы отдаем мальчика и получаем деньги. Когда все было обговорено, Аносов изменил решение.

– Это его стиль: десять раз менять решение, – проворчал Лихно. – Так что он там поменял?

– Сказал, что за ребенком придет сам, – ответил Куприн. – С ним будет один охранник, который потащит бабки. Аносов боится, что ему подсунут не того ребенка, хочет увидеть мальчика своими глазами. С нашей стороны на место прибудут два бойца, которые передадут счастливому отцу его чадо и заберут бабки. Время встречи перенесли на завтрашний полдень. Таков уговор.

– Хорошо, – одобрил Лихно. – Я так и предполагал: за мальчишкой Аносов явится сам. Он считает, что копии документов, в том числе акт генетической экспертизы, можно подделать или купить. А вот отцовское сердце не обманешь. Да, Аносов становится сентиментальным и теряет бдительность… Значит, дело к старости. Наверное, плакал всю вчерашнюю ночь, рисуя в своем воображении предстоящую встречу с сыном. А почему назначили встречу ровно в полдень?

– В это время солнце удачно располагается. Горы не бросают тень на долину, отличное освещение, и вся картина как на ладони.

– Он не просил позвать к телефону Колю?

– Просил. Но я ответил, что мальчик очень зажатый, стеснительный. К тому же он много чего пережил за последнее время.

– Хорошо, – повторил Лихно. – Ты случайно не обмолвился, что подземные ходы заминированы? И Аносов уже в ловушке?

– Разумеется, я не сказал ни слова.

– Значит, завтра… Прекрасно.

Покусывая губу, Лихно барабанил по столу кончиками пальцев. Он думал, что к полудню надо решить вопрос с Джейн. Она должна быть здесь, а сопровождающие ее лица, эти два уголовника и первый встречный врач… Точнее, даже не врач, какой-то местечковый ветеринар, крутивший хвосты коровам. Ну, с этой публикой вопрос ясен. Трупы можно сбросить в узкую лощину за поселком, в том месте начинается подножие горы. В окрестностях полно грызунов и хищных птиц. День-другой – и от падали не останется даже обглоданных костей.

Лихно приезжал сюда второй раз. Полгода назад он осмотрел все окрестности. Облазил горы и каменистое плато, выбирая место для лагеря, куда прибудут его люди. Первоначально наметили жить в армейских палатках. Перед самым отъездом в Москву, обследуя склон холма, Лихно наткнулся на деревню в три десятка домов. Видно, что люди отсюда давно ушли. Глиняные хижины частично занесены песком, стены кое-где осыпались. Но эти убогие мазанки куда лучше палаточного лагеря. И деревня находится в удачном месте. С долины ее почти не заметно, а вот долина отсюда, особенно если спуститься до края откоса, видна прекрасно.

Он поднес к губам коротковолновую рацию, нажал кнопку.

– На связи «Орел-один». Вызываю «Орла-два». Сотник, ты как?

– В порядке. – Голос Сотника звучал так чисто и ясно, будто он сидел рядом, за этим самодельным столом. – Значит, прибыли? Надеюсь, мои деньги не забыли?

– Послушайте, такие разговоры не ведут в открытом эфире. Прошу откликаться только на свой позывной, и отвечайте коротко, односложно. Деньги у меня, но понадобится некоторое время, чтобы их пересчитать. А теперь, в знак того, что у вас дружеские намерения, отпустите нашего человека. «Орел-два», отвечайте.

– Плевал я на орла. На ваши долбаные позывные некому откликаться, кроме меня. В радиусе ста километров нет ни единой живой души, разве что какой-нибудь пастух и сотня баранов. Отпускать вашего человека и Джейн я пока не буду. Но могу прийти сам. Хоть на деньги взгляну.

– Понял, «Орел-два», – ответил Лихно. – Сообщите время выхода.

– Чего там сообщать, сейчас оденусь и выйду. Предупреждаю…

– Я все понял без предупреждений. – Лихно выключил рацию и спросил Куприна: – Ваши люди готовы?

– Снайпер на крыше дома, – отозвался капитан. – Второй снайпер через внутренний двор попадет в дом, что ниже по улице, и поднимется на крышу. Там хорошая позиция, площадь обстрела расширяется вдвое. Я проверял.

– Грохнем Сотника – одной проблемой меньше, – усмехнулся Лихно. – Ветеринар не в счет. Напарник Сотника, которому язык оттяпали, приползет сюда на брюхе, будет жрать землю и просить об одном: не убивайте меня больно.

Куприн улыбнулся, представляя, как Палыч горстями запихивает в рот сухой песок.

Девяткин прибыл на Петровку в свой рабочий кабинет, когда хмель немного выветрился. Закрывшись в туалете, он пустил воду, вымылся до пояса. Поменял рубашку, заклеил пластырем царапину на щеке. Через полчаса он, свежий и пахнущий одеколоном, уселся за стол. Нацедил воды из графина и осушил стакан, запив пару таблеток аспирина. Затем прочитал утреннюю сводку происшествий, вызвал старшего лейтенанта Сашу Лебедева и выслушал короткий доклад.

– Предположительно Лихно и ребенок улетели чартерным рейсом в Стамбул, – скороговоркой выпалил Лебедев.

– Предположительно или точно?

– Точно. В самолет сели именно они.

– Крой дальше.

– Жена Лихно вылетела тем же рейсом, зарегистрировавшись, как и муж, по чужому паспорту. И места в самолете у супругов были разные. Лихно сидел с мальчиком, который по паспорту значится его сыном Митей, а женщина в другом конце салона. Самолет сел в Стамбуле, когда… Ну, когда вы еще на почте спали, то есть отдыхали…

– Да, время упущено, – вздохнул Девяткин. – Обыск в доме Лихно начали?

– Я звонил старшему по группе. В этом старом клоповнике ни черта нет. Ни расчлененных трупов, ни оружия. Только два охранника, которых вы пристрелили, и те без документов. С убитых снимут отпечатки. Постараемся узнать, что это за люди.

– Что слышно о человеке с огнестрельным ранением голени или икроножной мышцы? – спросил Девяткин. – Я ведь зацепил их водилу, когда стрелял со второго этажа дома.

Лебедев подался вперед и прошептал:

– А этого типа мы, кажется, возьмем за яйца.

– Так что же ты молчишь?

– Докладываю, – хриплым шепотом продолжал Лебедев. – Машину «Вольво» обнаружили на проселочной дороге недалеко от города Внуково. Случайный человек мимо проходил. Дверь машины оказалась открыта, водительское сиденье испачкано кровью. Вскоре в милицию Внуково пришло сообщение из местной больницы. Там появился человек с огнестрельным ранением ноги. Пуля задела мягкие ткани, прошла навылет, кость не повреждена. Пострадавший назвал свое имя и адрес. Таковы правила, иначе бы он не получил помощи. Это – некий Кирилл Власов, бывший сотрудник ФСБ, капитан в отставке.

– Так-так, давай я расскажу, что было дальше. – Девяткин скрестил руки на груди. – Сначала Власов решил, что ранение пустяковое. Он вез чету Лихно и ребенка в аэропорт, но кровь все не останавливалась. Да и ехать на этой тачке нельзя: салон в крови, фара разбита, в багажнике пара пулевых отверстий. Дело может закончиться плохо. Лихно с женой и мальчиком пересели в маршрутный автобус или такси. Власов перевязывал рану. Вероятно, он ехал к знакомому врачу, проверенному человеку, но испугался слабости и головокружения. Подумал: вдруг не доеду? Загнал тачку на проселок, вышел на трассу и поймал попутку. Правильно?

– Наверное, – кивнул Лебедев.

– Наш герой отправился в ближайшую больницу. Там спросили документы. Власов их предъявил. Врач позвонил и сообщил о раненом в местное отделение полиции. Когда оттуда приехал дознаватель, чтобы снять показания с пострадавшего, Власова след простыл. Так?

– Пришло сообщение, что Власова видели возле дома, где он теперь проживает вместе со своей подругой. Это старая постройка на окраине поселка по соседству с городом Апрелевка.

– Давай короче.

– Местный участковый сообщил, что Власов прибыл на попутной машине. Нога забинтована. Власов, видимо, полагает, из-за пустяка, глубокой царапины на ноге, медики не станут беспокоить ментов и ему бояться нечего. Кстати, хирургу он хорошо заплатил. И на всякий случай припугнул. Сказал, мол, стукнешь ментам, до конца недели не доживешь. Врач оказался не трусливого десятка.

– Тогда какого черта мы здесь сидим? – нахмурился Девяткин. – Мне не терпится встретиться с нашим героем. Власов бодрствовал всю ночь, потерял много крови и теперь должен спать. Этот Власов нам нужен позарез, потому что дела наши – паршивые. Против Лихно, по существу, ничего нет. Нет прямых доказательств его причастности к похищению Джейн Майси и ребенка.

– У нас два медика, которые перевозили мальчика из больницы в морг.

– Они даже не знают о существовании Лихно, – возразил Девяткин. – Кстати, я очень сомневаюсь, что эти парни доживут до суда.

– Теперь вопрос: сейчас в отделе четыре оперативника. Еще двое освободились после суточного дежурства, я их попросил остаться на работе. Итого – шестеро плюс вы да я. Будем брать своими силами или возьмем ребят из ОМОНа?

– Парни из ОМОНа весь дом разнесут. – Девяткин поднялся, выдвинув ящик стола, вытащил пистолет, проверил его и сунул в подплечную кобуру. – Все кончится кровью, пожаром и неопознанным трупом на пепелище. Этот вариант мне не нравится. Поэтому справимся сами.

Сотник закончил переговоры по коротковолновой рации. Минуту посидел в задумчивости, затем осмотрел снайперскую винтовку Драгунова, что была спрятана в машине. Вадим Сергеевич утверждает, что винтовка хорошо пристреляна, кучность на сто метров – один сантиметр, прицел отечественного производства с четырехкратным увеличением. Штука весьма надежная, хоть гвозди заколачивай этим прицелом. Сотник знавал оружие лучшего качества, но сейчас выбирать не из чего. И эта штука – щедрый подарок судьбы.

Он положил винтовку на стол, стянул с себя куртку, вытащил из рюкзака кепку и обратился к Вадиму:

– У нас с тобой один размер. Снимай свой камуфляж. Надевай мою куртку и пидорку.

Вадим поднялся, скинул камуфляжную куртку, надел куртку Сотника. Он плохо понимал, для каких целей нужен маскарад. В то время, когда Сотник разговаривал по рации, его выводили на задний двор, оттуда ничего не слышно.

– Пойдешь вниз по улице к своим, – продолжал Сотник. – Тебя там ждут. Вроде даже соскучились.

Вадим Сергеевич застыл в дверном проеме. Ноги сделались ватными. Сердце вдруг забилось, как испуганный зверек, в предчувствии смертельной опасности.

– Я не пойду, – прошептал он. – Я не могу…

– Что? – Сотник медленно поднялся из-за стола.

– Я не пойду, – громче повторил Вадим, голос дрогнул, на глаза навернулись слезы. – Я не хочу подыхать тут. В этой грязной помойке… На краю света…

– А, вон оно что. – Сотник приблизился к Вадиму. – Ты ведь ехал за деньгами. Наверное, взял большой мешок. Или два мешка? Ты думал, что едешь на приятную прогулку, хотел подышать свежим воздухом и попробовать блюда национальной кухни. А тут такие дела. Могут шкуру продырявить. Нехорошо получается. Правда?

Открытой ладонью он ударил Вадима по лицу и тут же запустил кулак справа. Это был прицельный боковой удар, который пришелся в верхнюю челюсть. Вадим только потому удержался на ногах, что сзади была стена. Сотник врезал ему по шее и с разворота добавил в ухо. Жертва даже не пыталась оказать сопротивления, надеясь, что избиение прекратится, но получила еще пару чувствительных затрещин и удар кулаком в лицо снизу. В голове что-то щелкнуло, с губ закапала густая кровь, и Вадим повалился на земляной пол.

– Хватит! – поднялся Радченко. – Какого черта…

– Заткнись! – обернулся к нему Сотник. – Или хочешь погулять вместо него?

Радченко снова присел у стены, а Вадим Сергеевич медленно поднялся и увидел ствол пистолета, направленный ему в живот, холодные серые глаза и сжатые губы Сотника.

– Надень кепку и куртку поправь, – приказал он. – Ну, живо… – Большим пальцем взвел курок, стволом ткнул пленника в подбородок. Не сказав ни слова, тот надел кепку и шагнул через порог. Вечерний сумрак сгустился, ветер дул в лицо, мелкая пыль попадала в глаза. Палыч, которому страсть как хотелось посмотреть на происходящее, старался не показать любопытства. Он остался сидеть за столом, только задул сальную свечу, чтобы с улицы не было видно света.

Сотник встал возле двери, наблюдая за Вадимом. Вот он, превозмогая боль в ребрах, зашагал немного быстрее. Еще быстрее. Миновал один дом, второй… И тут перешел на мелкую рысь. На бегу хотел сбросить с головы кепку, козырек которой закрывал лицо, но руки дрожали, и кепка не хотела слезать с головы.

– Это я! – хрипло крикнул Вадим Сергеевич. – Не стреляйте! Это…

Один за другим ударили два выстрела. Первая пуля сбила кепку, вторая – попала в грудь. Вадим Сергеевич остановился, будто хотел подобрать упавшую кепку, медленно опустился на колени и, выбросив вперед руки, упал лицом в единственную на всю деревню лужу, которая не успела высохнуть после вчерашнего дождя.

– Уходите через задний двор, – приказал Сотник Палычу. – Здесь нельзя оставаться.

До места, где отсиживался подстреленный водитель Власов, оперативники из Москвы добрались к пяти вечера. Легковую машину и микроавтобус оставили за квартал до цели. Напрямик, через дворы, дошагали до улицы Озерной. Еще издали открылся вид на старый дом под несчастливым тринадцатым номером. Деревянный, в два этажа, он стоял в самом конце улицы, на отшибе от других зданий, таких же ветхих.

Известно, что на первом этаже живут три семьи. Алкоголиков и наркоманов в доме нет, малолетних детей тоже. Второй этаж Власов и его подруга делят с еще одной семьей. В доме три пустующие квартиры, две на втором этаже и одна на первом. Их бывшие обитатели переехали в новый дом. Сейчас жильцы на работе, на месте только два старика из угловой квартиры.

Участковый, переодевшись в штатский костюм, уже слетал на Озерную улицу. Сначала зашел в пивнушку, что через дорогу от дома, переговорил с продавщицей, которая сегодня видела Власова. Затем позвонил в дверь дома, постучал в окна первого этажа. Никто не открыл, только в крайней угловой комнате занавеску отдернула пожилая женщина, распахнула форточку и спросила, чего нужно. Участковый представился работником службы газа, но бабка дверь не открыла.

В автобусе Девяткин подробно изложил задачи операции, кажется, все растолковал, но странное волнение тянуло душу, словно самые главные слова остались не сказанными.

Три опера пошли в питейное заведение «Восток», что через дорогу от дома. Через пыльную витрину они, оставаясь невидимыми, могли наблюдать за фасадом здания. Вторая группа из трех оперов расположилась в густом кустарнике с задней части дома. Девяткин с Лебедевым и молодым лейтенантом Поляковым, который тащил кувалду в брезентовой сумке, миновали вытоптанный сквер с поломанными скамейками. На подходе к дому из кустов вынырнул невысокий востроносый мужчина в сером плаще.

– Капитан Василий Буштак, – отрапортовал он, по каким-то неведомым приметам угадав в Девяткине начальника. – Жду дальнейших…

– Майор Девяткин. Раз уж ты тут, Вася, пойдешь с нами. Оружие при себе?

– Так точно.

– Держи наготове. Может понадобиться.

Поднявшись на крыльцо, Девяткин долго давил пальцем кнопку звонка, потом постучал в дверь ногой. Послышались неторопливые стариковские шаги, человек остановился с другой стороны, выглянул на улицу через глазок. Увидел физиономию Девяткина – красные глаза, щека, заклеенная пластырем, за спиной топчутся еще три здоровых мужика в штатском.

– По какому делу? – высоким дрожащим голосом спросил старик.

– Комиссия из области. Проверка счетчиков электроэнергии, – ответил Девяткин. – Я председатель комиссии.

– Кажется, ты уже сегодня приходил.

Девяткин подумал, что старик имеет в виду участкового, и ничего не ответил. Упала цепочка, повернулся ключ в замке. Старик потянул дверь на себя, увидел внушительную фигуру лейтенанта Лебедева и инстинктивно отступил на шаг, наблюдая, как в дом входят четверо мужчин.

– Тихо, гражданин, – прошептал Девяткин, – мы из полиции. Квартирант со второго этажа на месте?

– Какой квартирант? Кирилл, что ли? Так он еще днем приехал. И вроде как не выходил.

– Тише, ты. Живо в свою комнату. И не высовывайся.

Бывший офицер ФСБ Кирилл Власов, дремавший на кровати, проснулся от каких-то неясных звуков. Переход от сна к бодрствованию занял лишь мгновение. Власов вытащил из-под подушки пистолет и сел на кровати. Потрогал повязку, вроде все в порядке. Встал, подкрался к двери и вслушался в звуки, доносившиеся с первого этажа. Стариковского разговора больше не слышно, чужих голосов тоже. Только, кажется, деревянная ступенька на лестнице тонко скрипнула. Или это мыши возятся между деревянными перегородками стен? Он прижался щекой к дверному косяку. Только сейчас Кирилл вспомнил, что в бумажнике лежит половинка тетрадного листка, исписанная рукой Лихно.

– Черт подери, – губы Власова беззвучно шевельнулись. – Вот дерьмо…

На бумажке адрес женщины, ее имя и еще приблизительный график рабочего дня. Лихно, уезжая, попросил об услуге. Эта бабенка что-то знает, чего ей знать не нужно. Вопрос лучше решить, инсценировав несчастный случай или нападение грабителей в темное время суток. Место, где живет та баба, тихое, когда она возвращается с работы, уже темно. Лихно сказал, что лучше всего дождаться ее на подходе к дому. Проломить голову, забрать кошелек. Якобы грабители напали.

Дело пустяковое, похожие поручения Власову уже доводилось выполнять. Но всегда он соблюдал железное правило – сначала наизусть учил все данные о своей «мишени», затем проводил разведку местности. Сейчас из-за этой проклятой царапины на ноге он обо всем забыл. Листок, сложенный вчетверо, содержал не только информацию о жертве. С другой стороны бумажки был нарисован план дома, где живет эта Маргарита.

Кровь из носа, бумага не должна попасть в руки ментов. Он схватил бумажник с зеркального шкафчика, вытащил листок бумаги. Не зная, что с ним делать, сунул в карман штанов.

Глава двадцать третья

Сотник глядел на пустую улицу, уходящую вниз. Не видно ни людей, ни крыс. Поселок словно вымер. Дом, что стоит напротив, накренился на левую сторону и готов развалиться, если рядом кто-то громко чихнет. От крыши, сделанной из листов ржавого железа, почти ничего не осталось. Соседний дом выглядит не лучше. Крыши там и вовсе не было, а стены потрескались.

От этой картины зевота сводила скулы. Но ожившая рация не дала заснуть.

– «Орел-один», вызываю «Орла-два», – голос Лихно, сухой и бесстрастный, на этот раз казался взволнованным. – Отвечайте, «Орел-два». Прием.

Где-то далеко на западе, за неровной линией горизонта, догорал закат. С гор налетал теплый ветер, принося с собой красноватую пыль, которая лезла в нос и горло. Сумерки сделались гуще, теперь трудно разглядеть тело, лежащее у второго от поворота дома. Вадим Сергеевич, уткнувшись носом в лужу, раскинул руки, будто готовился заключить в страстные объятия любимую женщину.

Там, внизу, Лихно приник к окулярам бинокля, он старается, но не может понять, что за человек лежит посередине улицы. И проверить не решаются, боятся нарваться на пулю.

– Я – Орел-один. Остаюсь на связи. Вызываю Орла-два. Повторяю, эфир могут слушать. Выходите на связь только на этой частоте. Прием.

Сотник грыз спичку и думал о том, что жизнь прекрасна, но коротка. В один карман куртки, снятой с Вадима Сергеевича, он сложил четыре снаряженные обоймы к винтовке, на десять патронов каждая. В карман штанов свалил пару горстей рассыпных патронов, где-то штук тридцать. Сотник посмотрел на часы и подумал, что Палыч увел Джейн и ветеринара на почтительное расстояние. Они взяли с собой всю воду, по две банки консервов на брата и немного сухарей.

– Орел-один, вызываю… Черт бы вас побрал, отвечайте кто-нибудь!

За дальним углом дома через улицу стоял «Лендровер». В задней части багажного отделения есть канистра с бензином на пятьдесят литров и старые тряпки, которыми покойный Вадим Сергеевич протирал стекла, плюс кое-какой инструмент, запасное колесо и домкрат. Впрочем, эти мелочи не в счет. Сотник положил в карман рацию, подхватил винтовку, пригнувшись, перебежал улицу. Остановился сзади машины, открыл багажник. Поставил канистру вертикально, открыл крышку и смочил в бензине ветошь. Прихватив с собой мокрую тряпку, закрыл багажник и сел за руль. Только тогда поднес рацию к губам и сказал:

– Привет, Лихно. Ты грохнул не того человека. Впрочем, это мелочи. Я по другому поводу. Направляю к тебе твою драгоценную Джейн. В целости и сохранности. Мне она больше не нужна. А теперь сделай все, чтобы она осталась жива. Пока, до связи.

– Не дури, Сотник! – крикнул Лихно. – Ты будешь жалеть об этом до конца дней своих. Один звонок по спутниковому телефону – и ты останешься без сестры и племянника. Слышишь меня? Они умрут медленно. И примут смерть с радостью, как избавление от адских мук. Неужели ты способен на…

– Пошел на хер. – Сотник покопался в кармане, достал ключ от машины, вставил его в замок зажигания и повернул. – Я с самого начала понял, что вытащить из тебя деньги будет трудно. Но я постараюсь это сделать. А теперь о сестре. Еще в Москве через своего человека я передал ей письмо. Объяснил, как надо уйти от людей, которые ее опекали. Сейчас моя сестра и племянник в надежном месте. Тебе до них не дотянуться, и ты это знаешь.

– Хорошо, тогда о себе подумай, живым отсюда все равно не уйти. И в цинковом гробу твой труп обратно в Россию не отправят. В лучшем случае похоронят в какой-нибудь яме, полной нечистот. Подумай, у тебя даже могилы своей не будет. Ну неужели ты достоин такой доли? Давай все уладим мирно. Мы разумные люди, можем договориться, шанс еще есть. Я отдам твои деньги…

– Отдашь? – усмехнулся Сотник. – Конечно, отдашь.

Больше он не стал слушать, выключил рацию, на малой скорости вырулил на дорогу. До трупа Вадима Сергеевича оставалось метров пятьдесят. Сотник убрал ногу с педали газа, крутанул большим пальцем колесико зажигалки, запалил тряпку, пропитанную бензином. Быстро повернувшись назад, бросил ее туда, где стояла открытая канистра, обложенная ветошью. Огонь ярко вспыхнул и, быстро набирая силу, стал подниматься к горловине канистры.

Бывший офицер ФСБ Кирилл Власов стоял в простенке у окна. Он прижимался плечом к стене и смотрел на забинтованную ногу. Да, ранение пустяковое. Но если, спасаясь от ментов, прыгнуть со второго этажа, можно разорвать cухожилие, тогда далеко не убежишь. Власов снова выглянул во двор из-за занавески: внизу три бочки с краской, сложенные в штабель струганые доски, рядом – завернутые в цветную пленку толстые листы утеплителя. Дом не ремонтировали с незапамятных времен, эту хибару давно пора ломать, но вдруг решили покрасить фасад и что-то сделать с дырявой крышей.

Людей внизу по-прежнему не видно, это хорошо. План уже сформировался в голове, простой и понятный план. Сложных решений Власов не любил. Оказавшись на улице, он пробежит через сквер. Неподалеку начинается территория старых складов текстильного комбината, бесконечные ряды покосившихся деревянных построек, где летом живут бродячие собаки.

К ним примыкают гаражи, где местные жители держат машины. Есть там бокс и у Власова, а в боксе подержанная, но вполне приличная машина. Надо только до нее добраться. Власов почувствовал, как сделалась влажной ладонь, сжимавшая рукоятку крупнокалиберного пистолета. Лоб покрылся испариной, капля пота скатилась вниз, защекотала подбородок.

– Господи, – прошептал он, – помоги… Прошу тебя, помоги.

Судя по звукам, менты в коридоре уже подобрались к двери. Они не хотят себя обнаружить, но рассохшиеся доски поскрипывают под ногами. Сколько их? Двое? Или больше? Они наверняка думают, что Власова взять легко, он ранен, не готов к сопротивлению. И пусть думают. Жаль, что он не успел надеть ботинки или кроссовки. Для этого нужно всего-то несколько секунд, но этих секунд в запасе нет.

Власов приподнял руку с оружием, задержал дыхание. И выпустил в дверь и стеновую перегородку все двенадцать пуль, точно зная, что не промажет.

Девяткин поравнялся с дверью, за которой находился Власов, и кивнул оперативнику, тащившему на плече тяжелую кувалду: мол, бей сразу, не мешкай, и так много времени попусту потеряли. За спиной Девяткина тяжело дышал местный участковый, наверняка злостный курильщик, который высаживает в день не меньше двух пачек сигарет. Замыкал шествие Саша Лебедев, готовый ворваться в комнату, как только высадят дверь. Лебедев не стал вытаскивать пистолет из подплечной кобуры, потому что мертвый свидетель обвинения – плохой свидетель. Он знал, что и как надо делать. Если бы противник стоял или сидел, Лебедев, ворвавшись в комнату, повалил бы его на пол и, выполнив болевой прием, заковал противника в наручники. Если Власов сейчас лежит на кровати, можно просто навалиться на него, подмять под себя, а дальше – дело техники.

Оперативник снял кувалду с плеча, сделал короткий замах. Но вместо того, чтобы высадить дверь одним ударом, неожиданно оступился, приоткрыл рот и, выронив кувалду, повалился на пол, схватившись ладонями за живот. Девяткин услышал хлопки выстрелов, когда кувалда упала ему на правую ногу.

– Ох, бляха-муха! – заорал он. – Мать твою… – И, инстинктивно отскочив в сторону от двери, уже продырявленной пулями, наклонился, чтобы потрогать пальцы ног.

Это спасло ему жизнь. Две пули прошли сквозь дверь на уровне груди, врезались в противоположную стену, выбив из нее гнилую труху. Другие две угодили в участкового, тот рухнул на пол, прижимая ладони к шее, из которой хлестала кровь. Старший Лейтенант Лебедев успел упасть за мгновение до того, как пулевые отверстия в стене появились именно в том месте, где он стоял.

– Саша, ты жив? – крикнул Девяткин, лежа на спине и пытаясь вспомнить имя участкового, вылетевшее из головы.

– Вроде бы, – раздался в ответ тихий голос Лебедева.

– Помоги раненым! – крикнул майор и выстрелил в дверной замок.

Обе пули, попавшие в цель под острым углом, срикошетили. Изменив траекторию полета, продырявив потолок, залетели на чердак и застряли в деревянной балке. Девяткин выстрелил по замку еще три раза, теперь запор разлетелся на куски. Не вставая с пола, он толкнул дверь ногой.

Власов не стал дожидаться, когда менты ворвутся в комнату. Выпустив двенадцать пуль, поменял пустую обойму на снаряженную и, сбросив с широкого подоконника горшки с цветами, вскочил на него. Даже не потратил лишней секунды, чтобы распахнуть створки окна, просто вжал голову в плечи и врезался плечом в оконную раму, разломав ее в щепки. В лицо дунул холодный ветер, от которого перехватило дыхание. Он шагнул на подоконник, оттолкнулся ногами от деревянного уступа и, набирая ускорение, полетел вниз.

В салоне «Лендровера» сделалось жарко. Сотник кожей чувствовал, что пора выбираться из машины. Он сосчитал до пяти, дернул ручку и, толкнув плечом дверь, выбросил винтовку, после чего, сгруппировавшись, выпрыгнул сам. Приземлился на правое плечо, перевернувшись через голову, поднялся на ноги, подхватил винтовку и побежал назад. Нырнул в первый попавшийся дом и замер, прижавшись плечом к дверному проему. Отсюда хорошо было видно Вадима Сергеевича, лежавшего посередине улицы. Каким-то чудом машина, не задев тела, покатила дальше. На стекла «Лендровера» ложились отблески пламени. Внизу какой-то человек с автоматом в руках перебежал дорогу и исчез. Сотник лег на землю, чувствуя животом ее сухое тепло, передернул затвор винтовки и приник к окуляру оптического прицела. Сквозь него увидел, как дорогу перед машиной перебежали еще двое мужчин.

Машина медленно катила вниз. Вероятно, сейчас в штабе Лихно царит паника или что-то похожее на панику. Велик соблазн расстрелять «Лендровер» из автоматов и кончить дело. Но если Сотник не соврал, там, на заднем сиденье машины, связанная, беспомощная, находится Джейн. Что тогда? Лихно плевать хотел на страдания женщины, но он не позволит ей умереть.

Сотник видел, как из темноты выскочил человек, повис на подножке «Лендровера» и, зацепившись за скобу на крыше, потянул на себя дверцу машины. С трудом открыл ее, попытался залезть на сиденье. В этот момент он дернулся всем телом, будто схлопотал кулаком по шее, ослабил хватку и, сорвавшись с подножки, упал на дорогу. Из винтовки вылетела стреляная гильза. Еще дымящаяся, она врезалась в стену и, отскочив, упала рядом.

Сотник вдохнул кисловатый запах горелого пороха.

– Раз, – сказал он вслух, – и в дамки.

Он видел, как «Лендровер», не вписавшись в поворот, ткнулся в стену дома, выбив из нее облако пыли, и встал. Скорость машины была небольшой, только поэтому дом не развалился на части. Огонь внутри грузового отделения разгорался, освещая дорогу и дом на правой стороне улицы. Сотник видел, как из темноты появился еще один человек и метнулся к машине. Стрелка от мишени отделяли, если верить показаниям оптического прицела, восемьдесят четыре метра. Но сейчас Сотник не пользовался оптикой, больше веря своему чутью и опыту. Кроме того, он сомневался, что оптический прицел исправен и пуля полетит туда, куда он метит, поэтому использовал обычный открытый прицел – этот не обманет.

Сухой хлопок выстрела. Пуля вошла именно в то место, куда целил Сотник, – в правое бедро противника. Перебив кость, вышла из внутренней части бедра и застряла в левой ноге. Человек остановился посреди улицы, колени его согнулись, он повалился на дорогу и протяжно, по-волчьи, завыл от боли.

– Два. – Сотник провел языком по сухим губам и увидел, как к раненому подползает третий боец. Выстрел – и пуля вошла под ребра.

– Три, – сказал он и еще раз подумал, что надо уходить. – Три… Счастливое число.

Четвертый выстрел может стать для него последним. Наверняка у людей Лихно есть ручные осколочные гранаты, автоматы с подствольными гранатометами. Когда Сотник уже собрался отползти в глубину дома и выбраться из него через заднюю дверь, внизу раздался взрыв. Заднюю часть «Лендровера» подбросило вверх, вылетели стекла, с ними задняя дверь. Над крышами поднялся столб пламени, повалил черный дым, грохот прокатился по улице.

Сотник увидел, как из дома, в который врезалась машина, выбежали двое. Убегая, люди не ушли с линии огня, а, выбрав неправильное направление, припустили вниз по улице. Он дважды нажал на спусковой крючок. Пуля остановила одного из убегавших, прошив тело навылет.

– Четыре, – сплюнул Сотник, – мать вашу!..

Второй беглец повернулся назад и выпустил в невидимого противника длинную очередь из автомата. Бросился дальше, замешкался, споткнувшись о камень. Это промедление длилось лишь полсекунды, но Сотник успел выстрелить, целясь в середину спины. И не промахнулся. Человек сделал полный оборот вокруг своей оси, бросил автомат, вскрикнул и упал на бок.

– Пять… Добрый улов.

Из темноты в сторону Сотника ударила автоматная очередь. Пули врезались в глиняную стену дома, прошли над головой. Вторую автоматную очередь выпустили с другой точки, пули прочертили в темноте неровную линию, покрошили фасад дома и забор. Сотник едва успел отползти назад, как на том месте, где он только что лежал, поднялись высокие земляные фонтанчики. Следующая очередь прошла совсем низко, едва не снесла голову. Когда Сотник начал приподниматься, чтобы выскочить через заднюю дверь, бухнул взрыв гранаты. Осколки разошлись веером, посекли стену и то немногое, что осталось от крыши.

Он вжался в землю, прикрыв голову ладонями. Второй взрыв ухнул где-то совсем рядом. Его подбросило вверх, а потом ударило об землю с такой силой, что разом стихли все звуки. Сверху полетели листы железа, сорванные взрывной волной, разломанные доски, куски битых кирпичей… Стены дома пошатнулись и рухнули.

Сотник попытался пошевелить языком, но не смог, рот оказался плотно набитым землей, руки и ноги окончательно потеряли чувствительность. А потом грохнул новый раскат взрыва.

Выпрыгивая из окна, Власов рассчитывал приземлиться на мягкие плиты утеплителя, лежавшие внизу, и действительно упал на них. Но встать на ноги и спрыгнуть на землю удалось не сразу. Стекло, проткнувшее здоровую ногу, сидело глубоко. Порез сильно кровоточил. В разбитом окне показался мент, который что-то проорал, но слова унесло ветром.

Мент дважды выстрелил в воздух и снова заорал:

– Власов, не дури, бросай ствол! Тогда останешься жив. Это слово майора полиции Девяткина.

– Пошел ты!.. – Власов даже побледнел от злости. – К матери иди со своим фуфлом…

Лежа на спине, он поднял руку и выстрелил в оконный проем, но, кажется, промазал. Теперь, находясь внизу, Власов увидел двух ментов в штатском, что спрятались за пустыми железными бочками и кустами бузины. Они боялись выйти на голое место, оружие держали наготове, целились в беглеца, но почему-то не стреляли. Власов перекатился с живота на спину и тяжело, словно мешок с картошкой, свалился на землю. Проклятый осколок стекла, засевший в ноге… Власов сжал зубы, чтобы не закричать от боли.

Передвигаясь на карачках, дополз до штабеля досок и выглянул из укрытия. Два мента вышли из-за кустов на открытое пространство, и Власов выстрелил, не целясь. Он знал, с такого расстояния не промахнется. Один мент выронил оружие, схватился за плечо, согнулся и пропал за бочками. Второй, спасаясь от пуль, дал задний ход. Добежав до кустов, остановился и упал носом в грязь. Уже лежа, дважды выстрелил в сторону Власова. Пули попали в бочку с краской, стоявшую рядом, проделав в ней внушительные дырки. Маслянистая жидкость потекла на землю.

Власов занимал неплохую позицию: сверху за штабелями досок и утеплителем его не видно. Зато он увидел, как из-за угла дома вынырнули два мента в штатском. Наверное, эти сволочи подтянули силы, стараются взять его в кольцо. Обложить со всех сторон и…

Не теряя времени, Власов достал из кармана коробок спичек, зажег одну, затем подпалил серные головки остальных спичек. Когда они вспыхнули, опустил горящий коробок в лужу краски.

– Бросай оружие! – крикнул кто-то из ментов. – Выходи с поднятыми лапами!

– Погоди, – отозвался Власов, – я сначала подумаю, а потом… Потом все остальное.

По краске пробежало голубое пламя, еще совсем слабое. Но вот краска вспенилась, выпустив черный едкий дым, и пламя мгновенно перекинулось на бочку. Дым стелился по земле, а огонь уже подбирался к штабелю досок. Власов подумал, что сейчас смеркается, видимость так себе, авось за дымовой завесой ему удастся прорваться к складам. Он поднялся и, пригибаясь, доковылял до старого тополя. Упал возле него на кучу песка и почувствовал, как на глаза навернулись слезы отчаяния.

– Власов, брось ствол! – крикнули со стороны дома. – Подними руки и медленно выходи. Последний раз по-хорошему прошу. – Девяткин успел спуститься вниз, занять безопасную позицию. – Иначе…

– И я тебе по-хорошему отвечаю: пошел к черту!

И тут Власов вспомнил о листке, лежавшем в кармане штанов. У него было много возможностей избавиться от проклятой бумажки, но он о ней совершенно забыл. Скомкав листок, он поспешно засунул его в рот и попытался пальцем протолкнуть в пересохшее горло. Стрельба не утихала. Еще одна пуля попала в ногу, выше колена, задев бедренную артерию. Власов смотрел на раненую ногу и думал, что совсем скоро изойдет кровью. Жить осталось совсем немного, минуты три-четыре…

Палыч вел своих пленников в неизвестность. Он не знал этой заброшенной деревни, не знал расположения домов и хозяйственных построек, но хорошо знал Сотника. Тот приказал увести ветеринара и Джейн подальше, по возможности найти надежное место, где можно отсидеться до утра. Если начнется стрельба, убежище не покидать. Самостоятельно не предпринимать никаких действий. Дожидаться, когда Сотник сам их найдет. Если к утру он не появится, значит, все, уже никогда не придет. В этом случае его не надо искать. Что делать дальше, должен решить сам Палыч.

Он медленно брел впереди, пробираясь сквозь лабиринт полуразвалившихся заборов и домов. Ему не хотелось говорить, что он потерял все ориентиры, заблудился в этих чертовых ходах и теперь не знает, как выйти к основанию горы, под которой стоит поселок, и где притаились враги.

Кстати, там же, внизу, лежат и деньги Сотника и Палыча. За эти деньги надо побороться. Смерть не слишком пугала, потому что свою жизнь Палыч ценил невысоко. Лагерный срок, побег, новый срок… Жизнь пролетела, как скорый поезд мимо полустанка. Палыч на тот поезд не успел…

Он объявил перекур, встал, прислонившись к стене дома. Джейн, не любившая табачный дым, села поодаль, подняла взгляд к небу, увидела яркий месяц и крупные звезды, горящие в вышине, и вдруг вздрогнула. Где-то неподалеку ударил одиночный винтовочный выстрел. Следом другой. Она услышала, как Палыч сказал:

– Э-э-э… Это Сотник шу-шу… шурует. Во дает!

Потом начался треск автоматных очередей. Прокатилось эхо близкого взрыва, затем еще одного, и еще. Палыч загрустил. Снова стали слышны автоматные очереди, за ними три новых взрыва. А дальше – тишина. Палыч вытянул шею, выставил вперед правое ухо и надолго застыл в этой позе, надеясь снова услышать винтовочный выстрел, но в поселке было тихо.

– Слышь, некого ждать, – прошептал Дима. – Надо уходить. Они поднимут всех бойцов. Прочешут деревню.

– Си-си… Сиди, – потребовал Палыч.

Выждав еще минут десять, он утешил себя мыслью, что мертвым Сотника не видел, значит, не потерян шанс увидеть его живым. Секунду подумал, выбирая направление, и вошел в узкий ход между двумя стенами, по-прежнему держа в левой руке пистолет, а в правой фонарик. Узкий ход протянулся метров на десять. Возможно, там кончаются постройки и начинается подножие горы.

Палыч вышел из темного коридора на залитое лунным светом ровное пространство, остановился, выключил фонарь, потому что территория хорошо просматривалась, и оглянулся назад, чтобы махнуть рукой или сказать, что они почти у цели. Но не успел. Длинная очередь прошила стены построек, оставив ровную полосу круглых отметин. Одна пуля ударила Палыча в грудь, вторая вошла в правый бок и застряла в почке. Палыч упал спиной назад, успев заметить стрелка. Видимо, услышав шаги, боец спрятался за полукругом каменного колодца. Затаившись, выглядывал из своего укрытия и, как только появилась цель, встал во весь рост и открыл огонь. Палыч был жив, когда услышал внятный шепот Радченко:

– Брось пистолет сюда. Слышь…

Оттолкнувшись от земли локтем, Палыч перевернулся на бок и успел вытянуть вперед руку с оружием. Но так и не узнал, удалось ли передать пистолет ветеринару. Стрелок снова дал короткую очередь, затем сделал несколько осторожных шагов вперед, остановился и сказал негромко:

– Все, готов.

– Он один? – спросил другой голос. – Бабы с ним не было?

– Этот один. Твой фонарь жив?

– Я его еще вчера где-то оставил. Тише… Кажется, кто-то крадется. Нет. Показалось. Надо посмотреть, что там… Ну, между домами. – Второй стрелок поднялся из-за колодца. Высокий и плечистый, он держал в руках то ли автомат, то ли карабин. Направив ствол на тело Палыча, сделал несколько шагов вперед, словно хотел окончательно убедиться, что противник мертв.

Первый стрелок вытащил зубами предохранительное кольцо гранаты, собираясь бросить Ф-1 в темную пустоту между домами.

Радченко сидел на земле, расставив ноги и прижавшись спиной к стене. В правой руке он сжимал пистолет. Надо бы передернуть затвор и убедиться, что оружие готово к бою, но один шорох – и все будет кончено. Те двое парней, что стоят у колодца, успеют бросить гранату или откроют шквальный огонь из двух автоматов. Дима сосчитал до десяти и приподнял полусогнутую руку. Джейн, сидящая рядом, кажется, перестала дышать.

Один из стрелков занес над головой руку с гранатой, готовясь к броску, Дима выстрелил. Стрелок споткнулся, выронил гранату, а за ней и автомат, опустился на колени и прижал ладони к простреленной груди. Его напарник дал короткую очередь. Пули прошили стену дома. Но Радченко выстрелил в ответ – и не промазал…

Месяц исчез за облаком, когда Дима, подхватив рюкзак и забросив его на спину, сказал Джейн:

– Там за колодцем что-то вроде глубокой ямы или оврага. Надо обойти его стороной. Дальше начинается склон горы. Попробуем спрятаться там.

Глава двадцать четвертая

Когда стрельба стихла, Девяткин вышел из укрытия. Остановился возле тополя и, опустившись на корточки, стал разглядывать физиономию Власова, искаженную гримасой боли. Подошел старший лейтенант Саша Лебедев, встал сзади.

– Местный участковый только что умер, – доложил он. – Среди наших – один тяжело ранен, еще один с ранениями средней тяжести. «Скорая» и труповозка с минуты на минуту подъедут.

– Понятно, – мрачно кивнул Девяткин. – Свяжись с местным отделением, пусть пришлют людей. Нужно поставить оцепление возле дома.

– Будет сделано.

– Мы не сумели взять его живым, – покачал головой Девяткин. – Господи… Один человек, да ко всему еще и раненный, такое сотворил. Что это значит?

– Если бы с самого начала стреляли на поражение…

– Если бы, – передразнил майор. – Это значит, что работать мы не умеем. И учиться не желаем. По этому случаю нам с тобой пора отправляться на постоянное жительство в деревню, растить картошку и помидоры. Там от нас будет больше толку. Гораздо больше. На тебе пахать можно, а я буду сеять. Кстати, у тебя ручка или карандаш есть?

– Протокол писать будете? – Лебедев вытащил из кармана самописку и протянул начальнику.

Девяткин, стоя на корточках, надавил ладонью на подбородок убитого и острым кончиком ручки вытащил изо рта мятую бумагу. Интересно… Адрес написан разборчиво, нарисовано что-то вроде плана двора – один дом, а вот другой, палисадник перед входной дверью.

А вот имя – Рита Гурвич. Гурвич… Не та ли давнишняя подруга покойной Елены Степановой? Эту дамочку искали две последние недели, но безуспешно. В конце концов Девяткин получил какой-то адрес от Сонина. Информацию проверили. Оказалось, Гурвич там давно не проживает. И вдруг бумажку с ее именем и новым адресом Девяткин находит во рту убитого человека. Почему же в последнюю минуту жизни Власов так хотел избавиться от этого листка? Ответа пока нет. Девяткин сложил бумажку вдвое и положил в свой бумажник.

Лебедев тронул начальника за плечо.

– Полицейские приехали и еще трое из прокуратуры. Вас зовут.

– Иду, иду, – рассеянно ответил Девяткин.

Майор оставил «Форд», потому что ехать дальше по раскисшей от дождя улице – все равно что по болоту. Чего доброго, утопишь казенную машину, а потом бегай, ищи трактор, чтобы ее вытащить. Он накинул на голову капюшон плаща и пошел вперед краем проезжей части, где в свете уличного фонаря виднелась полоска асфальта. Путь шел мимо забора, за которым начиналась территория склада вторичного сырья. Когда забор кончился, Девяткин прошагал еще полквартала и увидел вросший в землю деревянный дом, похожий на барак. Он поднялся на две ступеньки вверх, прочитал список жильцов – всего девять фамилий, Маргарита Гурвич – квартира номер шесть, и надавил пальцем кнопку звонка. Дверь приоткрылась, и на пороге появился упитанный малый лет двадцати пяти. Из одежды на нем были красные трусы и черная кожаная жилетка.

– Я к Маргарите Гурвич.

– К этой подстилке? К ней обычно лазают в окно, а не ходят через дверь…

Парень не договорил, так как Девяткин толкнул его в грудь и очутился в общем коридоре, пропахшем собачьей шерстью и жареной рыбой. За ближней дверью играла музыка и какая-то девица, повизгивая, хохотала, будто ей щекотали пятки. Парень дыхнул на гостя плодово-ягодным вином, поскреб ногтями бритый затылок и сказал:

– Я же тебе объяснил, дядя. Хочешь попасть к Ритке, залезай прямо в ее комнату через окно. Через дверь только приличные люди ходят. А к этой лярве приличные люди сроду не ходили.

– Значит, я буду первым.

– Первым? – переспросил малый. – Слушай, дядя, тебя проводить? Или сам не заблудишься?

– Жаль, некогда с тобой возиться. Поэтому пошел к черту! – усмехнулся Девяткин, повернул молодого человека спиной к себе и пнул коленом под зад. Малый мгновенно растворился в темноте коридора.

Дверь шестой квартиры открыла женщина неопределенных лет и пропустила майора в комнату, ни о чем не спросив. Согнав с продавленного кресла кошку, предложила гостю сесть. Сама остановилась возле круглого стола, стоявшего посередине комнаты. Подумав, присела на стул и, обхватив ладонями щеки, уставилась на Девяткина.

– Значит, вы тот самый майор с Петровки? – зачем-то спросила она, хотя знала ответ. – Когда вы позвонили и спросили насчет Лены, я сначала испугалась, а потом думаю: пропади все пропадом. Все равно меня достанете, поэтому нечего от вас бегать. Да… Уж сколько лет, как не стало моей бедной подруги, а покоя нет до сих пор. Когда Ленка бесследно исчезла, кто ее только не искал. Разные личности приходили. Сама не знаю, кто они.

– А в последнее время о Лене или ее сыне никто не спрашивал?

– Ну, пару недель назад тут появился один знакомый, Николай Лихно. В свое время он ухаживал за Леной. Бывший офицер. Я его с трудом узнала, он сильно изменился, и не в лучшую сторону. Он сидел на вашем месте, расспрашивал обо всем. Сказал, что нашел меня с большим трудом. После стольких лет захотелось встретиться, поговорить. Я не поверила. С чего это Лихно вдруг захотел со мной встретиться? Он принес бутылку марочного вина и хорошую закуску.

– О чем конкретно был разговор?

– Все вокруг покойной Лены крутилось. – Гурвич наморщила лоб, вспоминая подробности. – Спрашивал о нашей последней встрече. Еще сказал, что ребенка Лена родила от Аносова. Это один бизнесмен, который за ней бегал. А я ответила, что мальчик рожден совсем от другого человека. Я это знаю совершенно точно. Лихно задал еще какие-то вопросы, но вдруг заспешил куда-то, поднялся. А перед уходом попросил, чтобы я о его визите никому не говорила и чтобы имя Лены постаралась навсегда забыть. Он так на меня посмотрел… Как-то странно, словами не передашь. Я испугалась.

– Вернемся на восемь лет назад, – сказал Девяткин. – В то время вы вышли замуж и уехали вместе с мужем в командировку за границу. Правильно?

– Честно говоря, я долго искала парня, с которым можно уехать из России, – ответила Гурвич. – Уехать надолго, еще лучше – навсегда. Я из небогатой семьи, сколько себя помню, всегда стремилась вырваться из бедности, из этого убогого копеечного быта. А в России, казалось, красивой жизни просто быть не может. Ну, в ту пору я была недурна собой, хотя сейчас в это трудно поверить. Короче, захомутала одного типа из Министерства иностранных дел. Ради меня он развелся с женой. Вскоре после свадьбы муж получил назначение в одну европейскую страну. Да, второй секретарь посольства, неплохо для начала. Приемы, дипломатические тусовки… Но он потихоньку пристрастился к выпивке, а по пьяному делу болтал много лишнего. Короче, из Европы нас попросили. Но и в Москве мы задержались недолго. Мой благоверный получил назначение в Северную Африку. После Европы – это дикий край, хотя посольские были обеспечены решительно всем. Работы для сотрудников – только газеты читай и плюй в потолок. Ну, мой муж от скуки снова стал прикладываться к бутылке. Я-то думала, в Москве его вылечили. Мы ведь обращались к хорошим врачам. Однако этот хмырь даже в Африке не удержался. Чтоб ему сдохнуть в канаве, где он, наверное, сейчас и валяется. Свинья чертова… Выходила за дипломата, а очнулась вот в этой помойке. Живу тем, что сдаю однокомнатную квартиру. И еще подрабатываю оператором на складе.

– С Аносовым у Лены были серьезные отношения?

– Ну вы даете, – усмехнулась женщина. – По телефону вы сказали, что ребенок Лены пропал из детского дома, а теперь почему-то спрашиваете про Аносова.

– Может, ребенка Аносов и выкрал, – сказал Девяткин, чтобы немного расшевелить собеседницу. – Ну, такое ведь бывает…

– Но не в этот раз, – покачала головой Гурвич. – Значит, вы не знаете историю взаимоотношений Лены и Аносова? Тогда спрашивайте. Ну, что вас интересует?

– Вы сами расскажите, без наводящих вопросов, – улыбнулся Девяткин. – Вы так интересно говорите, а умного человека всегда приятно послушать. Кстати, у меня сигареты есть хорошие. И вот еще… Шел в гости, думаю, надо прихватить.

Он выложил на стол пару пачек американских сигарет, распахнул пиджак и выудил плоскую бутылочку французского коньяка. Через минуту на столе появились две рюмочки и тарелка, на которой лежали кружки колбасы, вареное яйцо и пара крупных соленых огурцов, пожелтевших еще на грядке.

Сотник очнулся, услышав близкие звуки, голоса и шаги. Он лежал на животе, присыпанный землей. Дышалось тяжело, в воздухе висело густое облако пыли, пахло горелой резиной. Слышно было, как два человека бредут вниз по улице и разговаривают.

– Всю улицу завалили камнями, – узнал он голос Лихно. – Ходить тут опасно. Не заметишь, как шею свернешь.

Люди остановились где-то неподалеку, но за кучей кирпичей Сотник не мог разглядеть собеседников, только увидел, как желтый световой круг от фонаря скользнул по развалинам лачуги взад-вперед. Человек с фонарем старался что-то разглядеть, но ему мешала густая завеса пыли и дыма.

– Пусто, – сказал Лихно. – Ни живых, ни мертвых.

– Трудно сказать, – ответил другой мужчина, вроде бы Куприн. – Убитый или убитые наверняка под завалами камней. На ночь можно поставить караул. А утром…

– Что тут караулить? Наши люди должны отдохнуть. Чуть свет прочешем деревню. Наверняка тут есть погреба или подвалы. Пойдем снизу вверх, до основания горы, а потом повернем обратно. Мне нужна эта проклятая баба. В сгоревшей машине ее нет. Все дома пустые.

Мужчина выключил фонарь, и через минуту все звуки стихли.

Гурвич, махнув рюмку, от удовольствия зажмурила глаза и по привычке занюхала выпивку соленым огурцом.

– Ленка никогда не любила этого Аносова. Он ее любил до безумия. Богатый… Но правильно говорят, что за бабки это дело не купишь. Ну, я про любовь. Короче, зря Аносов так суетился и переживал. Ленка от него сбежала, заняла у меня денег и махнула в Питер. Пожила там в приличной обстановке, между прочим, не в съемном клоповнике, а в хорошей гостинице. И ужинала в приличных ресторанах. В Питер приезжал человек, которого она любила по-настоящему. Она тогда не знала, что до беды остается всего пара шагов.

Девяткин хранил молчание и слушал хозяйку. После пары рюмок коньяка ее щеки порозовели, в тусклых глазах появился блеск, а повествование сделалось связным. Маргарита рассказала, что Лена убежала от Аносова не только потому, что боялась его необузданного нрава. Прежде всего она хотела встречаться со своим любимым мужчиной. Имени этого человека ближе к ночи она называть не хочет, потому что он обязательно приснится в каком-нибудь кошмаре. Да еще в таком виде, что страшно станет, словом, натуральный черт.

Так уж случилось, что Маргарита Павловна стала свидетелем знакомства этого черта и своей лучшей подруги. Помнится, они сидели в одном ресторане, не то чтобы очень модное заведение, но там была приличная музыка и кормили на убой. Словом, черт подрулил к их столику и предложил Елене потанцевать. Что-то такое медленное играли, вариации на тему «Серенады солнечной долины». А потом пригласил на следующий танец. Затем подсел к ним, расплатился по счету, когда ресторан закрывали, и предложил продолжить веселье в другом заведении. Он знает один ночной клуб, где музыка очень приличная. К Ленке не первый и не в сотый раз подъезжали в кабаках разные типы. Обычно она всех отшивала, но тут неожиданно согласилась.

Маргарита взяла такси и отправилась домой. А Ленка с новым приятелем поехали искать приключений.

На следующее утро она позвонила:

«Марго, я влюбилась».

«Проспись, детка, а потом говори глупости», – ответила Маргарита.

«Это не глупости. Я влюбилась по уши. Со мной такого не было. Господи, даже не знаю, как все это произошло. Но я влюблена».

«У тебя с ним что-то было?»

«Это не имеет значения. Я говорю, что влюбилась. И, возможно, это на всю жизнь. Честно. Господи, я болтаю какой-то вздор. Если посторонний человек услышит, решит, что я сумасшедшая. Но я в своем уме и не пьяная. То есть я пьяная, но вовсе не от вина. Только не говори никому, иначе Аносов меня убьет. А потом убьет его».

Маргарита задумалась на минуту, стряхнула пепел в банку из-под консервов.

– Да, Ленка в ту пору была редкая красавица, – сказала она. – И держаться умела, хотя изящным манерам ее никто не учил. Короче, она могла бы осчастливить любого мужчину. Но все получилось иначе – по уши влюбилась в первого встречного негодяя. Ленка говорила, что влюбилась на всю жизнь. Так и вышло. Она любила его всю жизнь. Всю свою короткую жизнь.

Сотник пошевелил руками, отодвинул в сторону какую-то деревянную штуку, похожую на крышку гроба, и медленно поднялся. Побаливала спина, левая нога занемела до бесчувствия. На затылке неглубокая рана, из которой сочится кровь. Но все это мелочи, сущие пустяки. Он дешево отделался, ведь по дому били из подствольных гранатометов и десятка стволов.

Он убрал с дороги разбитые в щепу доски, вдруг увидел торчавший из-под слоя песка ствол винтовки и вытащил оружие, передернув затвор, досылая патрон в патронник. Кажется, все в порядке. Сотник перебежал через улицу, скрылся в тени какого-то сарая, а через десять минут оказался на том месте, откуда начал путь вниз. По-прежнему вокруг не видно ни души, месяц спрятался за голубой кисеей прозрачного облака. Полчаса Сотник мотался по лабиринтам задних дворов, по пустым полуразрушенным домам, овечьим кошарам, стараясь понять, куда же делись Палыч, ветеринар и Джейн.

Голова кружилась, губы растрескались, сейчас он отдал бы год жизни за глоток воды. Но воды не было. Обойдя деревню, Сотник миновал высохший колодец, перебрался через овраг и двинул вдоль основания горы.

Наконец нашел что-то вроде ниши в горе, решив, что здесь подходящее место для привала, присел на камень и закурил, глядя на равнину, залитую лунным светом. Отсюда хорошо виден большой дом под черепичной крышей, дворовые постройки. Да, если человек искал место для уединения, он нашел как раз то, что ему требуется. Чего-чего, а тишины и покоя здесь хватает. Услышав за спиной шорох, Сотник вскинул ствол винтовки и прицелился на звук.

– Эй, – донеслось из темноты. – Эй…

Он узнал голос Радченко.

Позже, где-то через год с небольшим, Маргарита Гурвич приехала в поселок при женской колонии, где отбывала срок подруга. Была зима, с севера сутками дул холодный ветер, а снега навалило по пояс. В поселке Маргарита нашла приличный дом, договорилась с хозяйкой, что поживет недельку, и начала хлопотать о свидании. Ведь Гурвич даже не родственница, просто подруга, личных встреч с заключенной ей не положено. Она сумела сунуть денег лагерному начальству, и эта взятка решила дело.

В назначенный день и час младший офицер провел Маргариту в кирпичный одноэтажный дом на территории колонии. Час она ждала Лену в большой холодной комнате с длинным столом и двумя скамейками по обе его стороны. Наконец подругу привели. Суд и тюрьма красоты никому не прибавляют. Вот и Лена превратилась в бледную тень самой себя.

Они сидели у окна, забранного решеткой, долго смотрели друг на друга, словно чувствовали, что видятся последний раз, но разговор как-то не клеился.

Маргарита тихо плакала и все повторяла:

– Как же это так? Как же тебя… Леночка, дорогая моя, как же ты могла убить человека? Как у тебя рука поднялась?

– Это меня убили. – Губы Лены превратились в две серые тонкие линии. – Ты его должна помнить, моего убийцу. На моем последнем дне рождения в ресторане «Будапешт» он выдал десяток тостов. Его зовут Николай Лихно. Это тебе так, для сведения…

– Лихно? – переспросила Маргарита. – Этот облезлый козел? Но почему?

– Не знаю. Может, из-за того, что я не легла с ним.

Маргарита выложила на стол пачку сигарет. Лена вытащила одну, сделала три жадные затяжки, помолчала, а потом спросила о главном:

– Ты привезла?

– Мы встретились с ним перед моим отъездом.

Маргарита замолчала, решив не вдаваться в подробности. Мужчина встречаться не хотел и писать не хотел, но все-таки сделал то, о чем просила Маргарита. Она полезла за пазуху, разорвала подкладку пальто и положила на стол запечатанный конверт. Лена оторвала бумажную полоску, и на стол выпал листок. Он был исписан крупным почерком с обеих сторон. Лена перечитала письмо раз пять и только потом заплакала.

Маргарита знала содержание письма. Любимый мужчина просил прощения за то, что не смог приехать на суд. Еще написал, что двенадцать лет за колючей проволокой – слишком долгий срок для такого хрупкого чувства, как любовь. Спустя годы не будет надежды начать жизнь сначала, так что лучше не строить иллюзий, честно сознаться себе, что все кончилось. Еще он писал, что вскоре уезжает из Москвы навсегда, потому что контракт заканчивается. Что касается ребенка, рожденного уже в неволе, – это вопрос простой. Лично он считает, что решение о том, быть этому ребенку или нет, приняла сама Лена, не посоветовавшись с ним, поэтому он снимает с себя моральную ответственность за случившееся. Пусть ребенок растет счастливым и так далее…

– Ну, вот теперь все, – сказала Лена. – Я боялась, что он напишет то, что написал. Надеялась на другое… Если еще застанешь его в Москве, верни письмо назад. И передай мое. – Она вытащила из кармана листок и ручку, написала пару строк и, свернув бумажку вчетверо, передала ее Маргарите. Вскоре появился охранник и объявил, что до конца свидания остается полчаса.

– Нам не нужны эти полчаса, – ответила Лена. – Отведите меня обратно.

Через неделю она покончила с собой в лагерном лазарете. А бывший любовник уехал на родину, когда Маргарита еще не вернулась в Москву из поездки на зону. Письмо, что написала Лена Степанова, он так и не прочитал. А вскоре и сама Маргарита вместе с мужем-дипломатом отправилась в долгосрочную командировку. В России остался только этот несчастный мальчик Коля, который годами мотался по казенным приютам.

– У вас, случайно, то самое письмо не сохранилось? – спросил Девяткин. – Знаете, как бывает… Годы проходят, а бумажка остается.

Маргарита поднялась, достала из бельевого шкафа коробку из-под конфет, полную пожелтевших от времени открыток. Присев к столу, протянула Девяткину листок серой бумаги, исписанный неровным почерком. Чернила поблекли, но слова можно разобрать. Девяткин прочитал письмо дважды.

Всего пара строк, написанных неровным почерком, видимо, в минуту душевного волнения. «Прощай, Стив. Ты обещал жениться на мне и забрать с собой в Америку. Увезти в счастливую жизнь. Жаль, что ничего не получилось. Жаль, что не смогу тебя больше увидеть. Моя жизнь прошла совсем не так, как я хотела. Я ни в чем тебя не виню. Будь счастлив, изредка вспоминай меня. Люблю тебя. Всегда твоя, Лена».

– У вас есть возможность передать это письмо тому самому человеку, ну, отцу Коли. Если, конечно, захотите с этим письмом расстаться.

– Вы с ним знакомы? – округлила глаза Маргарита. – Он что, сейчас в Москве?

– Он в Москве, – кивнул Девяткин. – Стив и его супруга проходят свидетелями по одному уголовному делу. Я с ними встречался, разговаривал. Следствию они помочь не смогли, потому что сами ничего не знают.

– Да, тесен мир. Письмо я, конечно, отдам. Почему бы и нет, оно ведь не мое.

– Сейчас поздний вечер, – Девяткин посмотрел на часы, – но я смогу устроить встречу со Стивом… скажем, завтра в полдень. На работу не ходите. Я вам справку оформлю, что вызывал вас по служебной надобности.

– А что тут делает этот человек? – удивленно спросила Гуревич.

– Он приехал забрать своего сына. Насколько я понимаю, Стиву Бейкеру неплохо жилось в Америке, но чего-то в жизни не хватало. Точнее, его жена Лайза не могла иметь детей. Стив вспомнил о московском приключении, о девушке Лене, с которой крутил любовь, когда был здесь в командировке. Его фирма устанавливала холодильное оборудование на одном промышленном объекте. В общей сложности Стив прожил в России более восьми месяцев и много чего успел сделать. Ну, помимо установки холодильников.

– Да, он успел многое, – вздохнула Гурвич.

– Наверное, он хорошо подумал, взвесил все «за» и «против» и решил так: лучше растить родного сына, чем чужого ребенка. Затем через адвоката навел справки о Лене и Коле. Рассказал жене московскую историю, покаялся и вымолил прощение. Дело в том, что он состоит в браке с Лайзой уже десять лет. В ту пору, когда он закрутил московский роман, пообещал Елене Степановой жениться на ней и забрать с собой в Америку, Стив уже был женат. Такая вот история. Кстати, я не знал, что он говорит по-русски.

– Не знаю, как сейчас, но в прежние времена он неплохо владел языком. Ну, на разговорном уровне.

Девяткин вытащил мобильный телефон, набрал номер и услышал незнакомый женский голос.

– Я – майор полиции Юрий Девяткин, – сказал он, – убойный отдел МУРа. Простите за поздний звонок. С кем я говорю?

– Это хозяйка квартиры.

– Не могу ли я поговорить со Стивом Бейкером?

– Со Стивом? – переспросила женщина, будто плохо слышала. – Они с женой съехали. Еще неделю назад. Запаковали чемоданы, вызвали такси. Я все видела своими глазами. Приехала, чтобы получить окончательный расчет.

– Они нашли другую квартиру?

– Зачем? У них был билет на самолет до Нью-Йорка. Мне Стив сказал, что его работа ждет, они с супругой и так слишком долго задержались.

Девяткин дал отбой и сказал:

– Встреча отменяется, Стив улетел на родину. Простите, что отнял много времени, но я должен был внести ясность в эту историю.

Глава двадцать пятая

За полчаса до восхода солнца Николай Лихно приказал всем бойцам собраться во дворе дома, где он остановился. Двенадцать человек, включая самого Лихно, сели вокруг костра и выслушали последние наставления: народу в группе поубавилось, вчера отряд понес потери, неоправданные и совершенно неожиданные. Никто не мог подумать, что этот ублюдок, московский урка Сотник, развяжет настоящие боевые действия. Но в строю остались бойцы, которые доведут дело до конца. Операция вступила в заключительную стадию. Ее нельзя остановить, нельзя изменить первоначальный план.

– Нам остается закончить дело. – Сидя на вещевом мешке, Лихно отхлебывал крепкий кофе из оловянной кружки. Сейчас он испытывал душевный подъем, какой испытывает стрелок перед большой охотой. – Помните, что каждого ждет большой бонус. Собственно, нам нужна только эта баба, американка. Она начертила план подземного хода, который ведет из дома к одной из ближних пещер, а оттуда в горы. Проход мы заминировали. Но я хотел до конца, на двести процентов быть уверенным, что информация достоверная, что этот ход – единственный и другого нет. Поэтому Джейн нужна мне живой. Если ни американку, ни Сотника, ни ветеринара найти не удастся, ничего менять не будем. Все пойдет так, как спланировали. Только что я лично разговаривал с Аносовым. Ему не терпится закончить дело поскорее. Так тому и быть. Вопросы, господа?

Один из мужчин поднял руку.

– Кто поведет ребенка и получит миллион двести тысяч?

– Я думал об этом, – ответил Лихно, – и решил поручить ребенка капитану Куприну. Он всегда любил детей. Если мальчик испугается, Куприн сможет без посторонней помощи поменять подгузники.

Кто-то рассмеялся, кто-то пропустил шутку мимо ушей.

– Отставить смех! – Сам Лихно тоже улыбнулся. – Куприн, можешь взять в помощники любого бойца. На свое усмотрение. Прогуляетесь. Впрочем, этот миллион с мелочью мое воображение не будоражит. В доме Аносова хранятся еще как минимум тридцать миллионов наличными плюс ценные бумаги, облигации, векселя. По моим данным, есть золото в слитках, монетах и ювелирные изделия. Вот это – добрый улов. Все ценности, по тем же достоверным сведениям, стерегут три или четыре охранника и сам Аносов. Другие активы этот хмырь раскидал по европейским банкам. До тех денег нам не добраться. Пока… – Он снял с огня закопченный котелок и нацедил еще полкружки кофе. – С божьей помощью давайте начинать. Сотника живым не брать. И ветеринара тоже.

Устроившись на земле у входа в пещеру, Сотник возился с винтовкой.

– Затвор иногда заедает, – сказал он, – а в чем дело, понять не могу. Кажется, все дело в возвратной пружине.

Он собрал винтовку, несколько раз передернул затвор и нажал на спусковой крючок. Кажется, все в порядке. Куском бинта протер стекла оптического прицела. Потом, закурив, стал наблюдать, как бледно-розовое солнце поднимается над горными склонами. Радченко через бинокль разглядывал деревню: осыпавшиеся стены домов, сохранившиеся кое-где плоские крыши и внутренние дворики.

– О чем думаешь? – спросил Сотник.

– Желание загадал: остаться в живых и вернуться домой, – честно ответил Радченко. Он говорил тихо, поглядывал на Джейн, спавшую неподалеку прямо на земле. – Но для этого надо дожить до вечера.

– Доживешь, – отозвался Сотник. – Лучше скажи, ты любишь эту женщину? Ну, Джейн?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что Радченко помедлил с ответом.

– Вообще-то… Я женатый человек. У меня маленькая дочка. Я люблю их, жену и дочь. А с Джейн мы просто добрые знакомые.

– Добрые знакомые, – проворчал Сотник. – Будто я не вижу, какие вы добрые знакомые. А давно ты с ней, как бы это правильно сказать… Давно ты с ней поддерживаешь добрые отношения?

– Познакомились около года назад. Она приезжала в командировку. Влипла в одну историю, и наша адвокатская контора вытащила ее из этой передряги. На этот раз тоже случилась неприятность, но эту историю, от начала до конца, я расскажу позже. Ну, если ты захочешь ее послушать. А как ты угадал, что мы знакомы и что я испытываю к Джейн некое чувство? Слышал наш разговор?

– Эх, парень, тут не надо подслушивать чужие разговоры. Когда Джейн немного очухалась после болезни, я заглянул ей в глаза, потом посмотрел на тебя. И все понял. Без долгих объяснений.

– Думаете, и Палыч догадался?

– Конечно, он же не дурак. Жаль Палыча. На премию, что нам причиталась, он мечтал поездить по миру, посмотреть другие страны. Ну вот, посмотрел… – Сотник лег животом на землю и через прицел с четырехкратным увеличением стал разглядывать деревню. – Похоже, нас ищут, живых или мертвых. Вон парочка бойцов зашла в дом без крыши и вышла на задний двор. А вон еще двое. Эти поднимаются вверх по дороге. Сюда они вряд ли доберутся. Тропа неприметная, подниматься опасно, и место открытое, хорошо простреливается.

– Значит, ты хочешь получить свои деньги?

– Почему бы не попробовать? – пожал плечами Сотник. – Сегодня отличный день, ну, чтобы заняться стрелковыми упражнениями. Влажность в пределах нормы и ветер слабый. Одно мучение стрелять при сильном боковом ветре. Делаешь поправки и все равно мажешь. Словом, сегодня нам сам бог помогает. И не только с погодой…

– С чем еще?

– Ну, хотя бы эта пещера. Она как будто ждала нас, ждала этого дня. Ее трудно найти, но каким-то чудом вы с Джейн, а позже и я, оказались здесь. И встретились. Мистика?

– Вряд ли, – покачал головой Радченко. – Сюда ведет тропинка. Пусть звериная, но она есть. А мы пришли сюда, потому что внизу не нашли места, где можно спрятаться. Ну как, обсудим наши действия?

– Обсуждать мы ничего не будем. Поднимай Джейн и уходите отсюда. Тропа идет дальше. Там наверняка найдется еще один грот или глубокая пещера. Переждете сутки и уйдете завтрашним утром. Идите горами, так вас труднее найти. Впрочем, завтра вас уже никто не станет искать. Возьмешь с собой всю жратву, что у нас есть. Мне останется немного воды. Еще заберешь пистолет Палыча плюс бинокль и карабин, что добыл вчера в честном бою. Все, собирайся.

– Джейн не согласится бросить этого ребенка. И я бы хотел…

– Заткнись! – нахмурился Сотник. – И не разыгрывай из себя великого гуманиста и великого умника. Отбить ребенка у этих парней мы не сможем по одной простой причине: ребенок далеко, мы даже не видим его. А у Лихно автоматы, гранаты.

– Но ты сам ведь не уходишь отсюда, на что-то надеешься?

– Эх, Дима, сегодня можно неплохо заработать. Я насчитал внизу восемь бойцов. Плюс Лихно. А у меня приличная винтовка и шикарная позиция. Если я отстреляюсь быстро и точно, то заберу свои бабки. Шансы приличные: пятьдесят на пятьдесят. Даже выше.

– Так что же, бросить мальчишку?

– Что ты привязался ко мне со своим мальчишкой? Я объяснил, что мы не сможем ему помочь, и на этом точка. А теперь вытряхивайтесь отсюда. И раз уж ты такой образованный и вежливый, не забудь сказать «спасибо» за то, что не прихлопнул тебя в первый день нашего знакомства. Правда…

– Что «правда»? – Радченко подался вперед.

– Ну, есть один вариант, – помялся Сотник. – Ты сказал, что неплохо стреляешь. Можно заключить что-то вроде соглашения. Ты поможешь мне взять деньги, а я постараюсь, чтобы мальчишка остался в живых. Вы с Джейн спуститесь вниз метров на пятьдесят. Вон, посмотри… Внизу, почти у самого подножия горы, высокий уступ, заваленный камнями. Это хорошая позиция для человека, который стреляет из простого карабина без оптики.

– Что мы должны сделать?

– Наблюдайте из-за камней за поселком. Как только я начну стрелять, и ты не спи. Карабин «Тигр» – серьезное оружие, хороший стрелок срежет цель на расстоянии в километр. Посмотрим, на что ты способен. Есть возражения?

– Нет возражений.

Сотник и Радченко обернулись назад. Джейн сидела на земле и внимательно слушала их разговор.

– Нет возражений, – повторила она.

Лихно пальцем поманил к себе мальчика, сидевшего на скамейке возле дверного проема. Коля молча подошел к нему и получил то, чего ждал: леденец, завернутый в прозрачную бумажку. Леденец долго лежал в кармане штанов, успел нагреться и сделаться мягким. Мальчик одной рукой ловко развернул бумажку, положил конфету в рот. Лихно шлепнул ладонью по скамейке, мол, садись.

– Коленька, я уже говорил тебе, что мы разыскали твоего папу, – заговорил он. – Это очень хороший дядя. Добрый. Он детей любит. И хочет с тобой встретиться. Ты ведь тоже этого хочешь?

Мальчик только вчера, по дороге сюда, узнал от Лихно эту новость. У него есть отец. Не просто человек, который хочет его усыновить, а потом выбросить из дома, как уже бывало в его жизни. У него есть настоящий отец. Добрый, смелый и сильный, по имени Игорь Иванович Аносов. Еще он богатый и не позволит Коле вернуться в детский дом, не даст сына в обиду, наоборот, будет защищать его, беречь пуще глаза. Так сказал вчера дядя Лихно, а ему верить можно. Он тоже добрый и хороший. Долго искал отца Коли, всю Россию облазил, а нашел в другой стране.

– А моя фамилия теперь как у папы будет? – спросил Коля. – Аносов?

– Это не важно, – раздраженно поморщился Лихно. – Слушай меня. Сейчас вы с этим дядей пойдете к папе. – Он показал пальцем на Куприна, сидевшего через стол от него. – Дядю зовут Алексеем. Ты должен его во всем слушаться, должен выполнять все, что он скажет. Понимаешь меня?

Мальчик кивнул.

– Сейчас сюда будет звонить твой папа. – Лихно посмотрел на часы и показал пальцем на трубку спутникового телефона. – Коленька, ты скажешь папе, что любишь его, что ждешь встречи с ним. И выплюнь, пожалуйста, изо рта эту дурацкую конфету!

Звонок раздался, когда Лихно еще не успел выдать все наставления. Он взял трубку, нажал кнопку и заговорил елейным голосом:

– Игорь, здравствуйте. Вот ваш сын. Сидим тут за столом. Чай хотели попить, да выходить скоро. Не успеем. Как договорились, мальчика будут сопровождать два человека с нашей стороны. Все вчерашние договоренности в силе? Отлично, прекрасно… Подлинники документов на ребенка вы получите на месте. Бумаг не так уж много. Хотите поговорить с сыном? Тогда даю ему трубку.

Коля взял тяжелую трубку здоровой рукой, прижал ее к краю стола, боясь уронить, и спросил тихо:

– Папа? Это вы?

Лихно подвинулся ближе и прислушался к тому, что говорит Аносов. Слов не разобрать, какое-то невнятное бормотание. Он показал мальчику кулак.

– Я очень тебя люблю, папа, – сказал Коля, глянув на кулак. – Давно хотел встретиться, но только не знал, что ты у меня есть. Ну, я об этом только вчера узнал. Раньше мне не говорили. Почему-то.

Лихно вырвал трубку из руки мальчика, но на том конце уже пикали гудки отбоя.

– Что ж, собирайтесь, – сказал он Куприну. – Через пять минут – на выход.

Склон горы в этом месте был пологим, заросшим вечнозелеными кустами и карликовыми деревьями. Когда-то сюда сошла лавина, за ней оползень, и теперь на подходе к горе высилась вертикальная стена из крупных валунов. Сверху камни поменьше образовывали площадку, откуда открывался отличный вид на окрестности. Можно удобно устроиться на камнях, высоко поднять голову и при этом остаться незамеченным снизу.

– Тут хорошо принимать солнечные ванны, – сказала Джейн, – но для стрелка это не лучшая позиция. Надо подняться выше. Вот туда. За кустами большой камень, от него зона обстрела значительно шире, и почти вся территория деревни остается в пределах убойной дистанции.

– Ты слишком хорошо разбираешься в стрельбе. – Радченко через стекла трофейного бинокля рассматривал дом за домом, выискивая в деревне людей, но никого не увидел. – Откуда столь обширные познания?

– Удивительно, как человека с дырявой памятью еще не выгнали с работы. Адвокат по уголовному праву, который ничего не помнит. Это нонсенс.

– Да, да… Конечно… То есть я хотел сказать, что помню решительно все. Твой отец в прошлом неплохой стрелок. Он занимался с тобой, стреляя по консервным банкам из мелкокалиберного пистолета и винтовки. А дело было в его поместье в штате Северная Каролина. Вот названия поместья действительно не помню. Какой-то там ручей.

– «Лесной Ручей». Мы поднимемся к тому камню?

– Нет, – ответил Радченко. – Зона обстрела оттуда шире, но там негде спрятаться.

Радченко, замерев, около часа вел наблюдение за поселком, пока на дальней окраине не увидел двух мужчин, один из которых вел за руку мальчика. Люди направлялись в сторону дома.

– Посмотри, – передал он бинокль Джейн, – кажется, что-то начинается.

– Начинается обмен, ребенка меняют на деньги.

Джейн вгляделась в контуры человеческих фигур. Лихно не видно, а вот тот человек, что ведет за руку мальчика, кажется, капитан Куприн.

– Возможно, все пройдет гладко, – вздохнул Радченко. – Отец получит сына, а мы смотаемся отсюда, не вступая в перестрелку. Что думаешь?

– Думаю, надо ждать.

Куприн шагал неторопливо, с тем расчетом, чтобы подойти к большому камню ровно в одиннадцать. За руку он держал мальчишку, который вяло перебирал ногами. То ли на встречу с отцом не торопился, то ли мало каши съел на завтрак. Время от времени Куприн молча дергал рукой, чтобы пацан шагал веселее. Следом двигался один из бойцов по имени Артем. Под светлой курткой свободного кроя он нес автоматический пистолет, несколько снаряженных магазинов к нему и пару гранат.

– Ты к папке-то хочешь? Ну, увидеться с ним? И все такое… – в очередной раз дернул мальчика за руку Куприн.

– Хочу, – ответил Коля. Непривычный к дальним прогулкам, он быстро выдохся и теперь тяжело дышал. – Он хороший. Мы с ним сегодня по телефону говорили.

– Ну, теперь уж скоро, – усмехнулся Куприн. – Да, теперь совсем скоро встретитесь. И наговоритесь всласть.

Он остановился, глядя на цель своего путешествия: большой камень, торчавший посередине равнины. Людей рядом с камнем пока не видно, но не беда – подойдут. Куприн подумал, что этот Аносов и вправду законченный дурак, если позволил выманить себя из дома. Он должен был торговаться до хрипоты, пустить в ход всю хитрость, весь нажитый годами опыт, все красноречие. Должен был навязать Лихно свои условия. А сдался почти без сопротивления. Сдался, как только получил достоверную информацию, что Коля именно тот мальчик, кого он искал. Сын Лены Степановой. Его сын.

Вскоре дошагали до большого камня. Артем и мальчик сели в тени на песок, но Куприн скомандовал пересесть туда, где солнце, иначе их не видно со стороны поселка. Лихно сейчас внимательно наблюдает за перемещениями людей, он приказал им всегда оставаться на виду. Достав из кармана куртки коротковолновую рацию, Куприн доложил, что на место прибыли. В бинокль он видит двух людей, которые направляются от особняка к камню.

Один из спутников, без сомнения, Игорь Аносов. Среднего роста, широкий в плечах, довольно крепкий для своих лет мужик. Правда, за последние годы его когда-то прекрасная шевелюра поредела, а ярко-голубые глаза выцвели, но узнать Аносова можно безошибочно. Он одет в светлую рубаху без рукавов. Катит за собой чемодан на больших колесах. Чуть поодаль идет бородатый мужик с рюкзаком за плечами. Видно, ноша тяжелая.

– Понял, – голос Лихно звучал спокойно. – Дополнить картину нечем. Я тоже вижу Аносова и его спутника. В доме внешних изменений не наблюдается. Внутренние ставни в окнах закрыты. На крыше дома и соседних строений людей нет. На дворе тоже никого не видно. Не волнуйся, Алексей. Мы страхуем вас от любых неожиданностей. Прием.

– У меня все, до связи.

Куприн опустил рацию в карман и поднялся. Он стоял возле камня и наблюдал, как медленно, словно нехотя, приближаются Аносов и его бородатый спутник. Если на глазок, до них метров сто с небольшим. Пускай подойдут на расстояние ближнего боя, где цель легко срезать из пистолета. Если со стороны дома все же начнется стрельба, Куприн успеет спрятать чемодан и рюкзак с деньгами за камнем.

– Эй, Коля, – сказал он, – встань и махни отцу рукой. Ему будет приятно.

Коля поднялся и пару раз взмахнул ладонью. Куприна охватило какое-то странное волнение. Срок жизни, который Создатель отмерил этому маленькому существу, подходил к концу.

Перед самым выходом из лагеря Лихно в приватном разговоре сказал как бы между делом, что мальчик должен умереть раньше отца. Точнее, Аносов должен видеть агонию и кончину своего отпрыска. Он помолчал и добавил, обращаясь к Куприну:

– Ну, в упор ты не промахнешься. Один выстрел по ногам. Сделаешь паузу. Еще раз по ногам. Потом в живот или в бок. Пуля должна пройти по касательной, чтобы не кончить пацана сразу. Тогда и крови будет много. Обилие крови производит впечатление. Щенок должен прожить хотя бы пару минут. А потом в голову…

– Меня в детей стрелять не учили, – ответил Куприн, опустив глаза.

Лихно эти слова позабавили.

– Некоторым наукам, друг мой, нас не учат, мы постигаем их сами. Сами, и только сами. Кстати, при разделе денег и других ценностей я учту ваше особо трогательное отношение к детям. Этот высокий гуманизм, достойный подражания. Учту обязательно… Так что мы будем делать с этой проблемой? Ну, с ребенком?

Он вопросительно посмотрел на Артема, и тот молча кивнул, мол, об этом даже не волнуйтесь, я не чистоплюй.

Два путника сблизились на расстояние пятидесяти метров. Для тренированного стрелка это не дистанция, и можно уже начинать. Но Куприн все стоял возле камня, подставляя лицо ветру, вдруг подувшему с гор и приятно холодившему кожу. В нескольких шагах от Куприна стоял Артем. Он поглядывал на старшего по группе, дожидаясь команды, но Куприн молчал, будто потерял дар речи. Он завел руку за спину, вытащил из-под ремня пистолет и выключил предохранитель.

– Ну, что? – терявший терпение Артем начал нервничать.

– Еще подпустим, – не шевеля губами прошептал Куприн, – чуть ближе.

– Ну? – процедил сквозь зубы Артем.

Он больше не хотел ждать приказаний, решив, что в критическую минуту Куприн наложил в штаны. Его самого впору пристрелить, чтобы не путался под ногами и не портил воздух.

Куприн подумал, что до цели метров тридцать или того меньше. Пора начинать. Он открыл рот, чтобы дать приказание, выдавил из себя какой-то мычащий звук и почувствовал во рту такую сухость, что едва ли мог пошевелить языком. Обернулся назад, и его взгляд встретился с презрительным взглядом Артема. Тот шагнул вперед, одной рукой схватил Колю за шиворот курточки, другой выдернул из-за пояса автоматический пистолет и медленно опустил ствол вниз, словно решая, в какую ногу мальчишки удобнее стрелять.

Куприн увидел, как Аносов бросил чемодан, что-то прокричал и побежал вперед, к сыну. Бородатый мужик остановился, сбрасывая с плеч лямки рюкзака, и готов был побежать следом. Куприн не услышал выстрела, только увидел, как на груди Артема появилось темное отверстие. Он пошатнулся и выпустил мальчишку. Вторая пуля попала Артему в голову.

Куприн не слышал и второго хлопка, он не понял, откуда прилетели пули, сразившие Артема, лишь подумал, что на равнине винтовочный выстрел слышен за километр. Значит, стреляет специалист. Сотник, кто же еще…

Он вышел из ступора, вскинул руку с пистолетом и, трижды нажав на спусковой крючок, пустил все три пули в живот. Мужик споткнулся на бегу, полетел лицом на землю, а мальчик встал на колени, прикрыл голову ладонями и громко заплакал.

Куприн снова не услышал выстрела. Пуля вошла под правое ребро, ударила, обожгла. Его отбросило к камню, пистолет вывалился из разжавшихся пальцев. Ветер налетел, бросив в лицо горсть пыли, слезы навернулись на глаза. Он сел на горячую землю. Еще не было слабости, голова оставалась ясной, и боли не было, только жжение в боку. Его фиалковые глаза сделались темными, словно южная ночь.

И тут вторая пуля ударила в середину груди. Куприн хотел что-то сказать, но почувствовал, что захлебывается горячей кровью, которая хлещет из горла.

Аносов добежал до сына так быстро, как только мог. Мальчик сидел на земле и закрывал глаза ладонями. Он не хотел видеть перекошенного от боли окровавленного лица Куприна, уже не дышавшего. Не хотел видеть другого мужчину, неподвижно лежавшего на песке. Мальчик решился открыть один глаз и посмотреть, что изменилось вокруг, но тут к нему подбежал Игорь Аносов и тоже упал на колени. Взял в ладони лицо мальчика, согнулся и поцеловал его в мокрые от слез щеки.

– Коленька… Сыночек… Дорогой мой…

За последнюю неделю, с того самого дня, когда он точно узнал, что обнимет Колю, Аносов не раз представлял себе сцену встречи с сыном. Бессонной ночью он, дожидаясь рассвета, думал о том, что скажет Коле, о чем спросит… Но сейчас все слова пропали, будто у Аносова отшибло память. Он гладил ребенка по голове, по худым плечам, по мокрым щекам. Он хотел вытереть детские слезы, но только размазывал по лицу пыль и грязь.

Аносов понимал, что сейчас и сам плачет. Понимал, что должен увести ребенка из этого опасного места. Понимал, что должен казаться сыну сильным и мужественным, но не мог сдержать слез, не мог подняться, будто ноги отнялись. Он заглядывал мальчику в глаза и говорил себе, что у покойной матери Коли глаза были точно такие же, светло-зеленые, миндалевидные. И ресницы длинные. Еще он подумал, что для руки, ампутированной чуть выше локтя, наверняка можно заказать такой протез… Такой… от настоящей руки не отличишь. Аносов задрал рукав курточки, глянул на неровные грубые швы, оставленные на детском теле, и заплакал еще сильнее.

– Коленька, мальчик мой, – повторял Аносов, – родной мой. Господи, я не верю… Сейчас мы пойдем домой. Сейчас пойдем. Дай мне немного посидеть, а то сердце лопнет.

– Сиди, папа, – сказал Коля. – Отдохни. Теперь куда торопиться?

Эти первые слова, сказанные сыном, вдруг успокоили душевную боль. Аносов подумал, что они с сыном встретились и теперь никогда не расстанутся. Это, в конце концов, самое главное. Все остальное – пустяки.

Лихно устроился в крайнем доме с восточной стороны поселка. Отсюда, через крохотное окошко, все пространство до большого камня просматривается прекрасно. Через армейский бинокль, установленный на штативе, Лихно во всех деталях видел сцену перестрелки и подумал, что оба бойца замешкались в самый последний решающий момент. Куприн опытный человек, исполнительный офицер, а как дошло до дела, повел себя хуже бабы. А Сотник из снайперской винтовки положил двух бывших офицеров, словно охотник пару жирных гусей. В том, что стрелял именно Сотник, сомнений не было. Другого хорошего стрелка поблизости нет.

– Что же делать, мать вашу? – прошептал Лихно. – Этот урка скоро и меня пристрелит.

Он нервно постукивал костяшками пальцев по стене, припав глазами к окулярам. Наблюдал, как Аносов, забыв самые простые правила осторожности, стоит на коленях и разговаривает со своим отпрыском. Словно нарочно подставляется под пулю. Лихно поманил пальцем молодого бойца, ожидающего команды, и приказал:

– Свяжи меня со снайпером.

Парнишка протянул Лихно ожившую коротковолновую рацию.

– Я Волна-один. Видишь цель?

– Так точно. Расстояние тысяча двести девять метров. Могу срезать его аккуратно, одним выстрелом.

– Нельзя ли, голубчик, чтобы сначала мальчишку, – спросил Лихно, – а этого олуха вторым номером? Ну, чуть погодя… Когда он поплачет над телом сына? Прием.

– Я Волна-два, никак нельзя, – ответил снайпер. – Как видите, он стоит на коленях, спиной к нам, и закрывает собой мальчишку. Так закрывает, что я его почти не вижу. Будем ждать, когда они переместятся? Или…

Лихно хотел матерно выругаться, но сказал:

– Ждать некогда. Положи Аносова так, чтобы тот упал и придавил своего ублюдка. Хорошо придавил. Чтобы мальчишка не выбрался из-под мертвого тела. Приказ ясен? Тогда выполнять. Нам еще с Сотником придется повозиться. Прием.

– Волна-два, приказ ясен.

Лихно снова шагнул к треноге с биноклем. Он увидел фигуру Аносова, влажная от пота рубаха прилипла к спине. Короткий, как хлопок в ладоши, выстрел, и пуля вошла чуть ниже шеи, разорвав позвоночник надвое. Аносов, не договорив, повалился на ребенка и, придавив его, прижал к земле.

Лихно перевел дух. Он отступил от бинокля, присел к столу и хлебнул из кружки кофе, сдобренного коньяком. Этот напиток бодрил, как меткий выстрел, как точное попадание пули в цель, как горячая кровь врага. Покойного врага, чья душа уже на пути в ад. А мальчишка долго не протянет. Этот калека не сможет выбраться из-под тела здорового мужика. Он умрет от асфиксии или от обезвоживания, и эта смерть не будет легкой.

– Спасибо, – сказал Лихно в рацию. – Хороший выстрел. А теперь вот что… Чемодан и рюкзак видишь? Выстрели в другую мишень. Есть сомнение, не принес ли Аносов вместо денег несколько кирпичей или старые газеты. Все ясно?

Он потер ладони и снова приблизился к биноклю. Ждать пришлось несколько секунд. Первым выстрелом с ближнего чемодана сорвало верхнюю крышку. Над землей поднялся фонтан бело-зеленых купюр. Подхваченные порывом ветра двадцатки поднялись высоко, начали разлетаться во все стороны. Лихно хотел крикнуть в рацию, чтобы снайпер не стрелял в рюкзак, и без того ясно, что в нем деньги, но не успел рта раскрыть. От попадания пули рюкзак словно взорвался, взлетел над землей и упал, извергнув из себя облако банкнот. Аносов даже не потрудился упаковать купюры в пачки. Теперь деньги разлетятся по всей равнине и предгорьям. Ищи их потом. Лихно тут же утешил себя мыслью, что потеря миллиона, по большому счету, ничего не меняет. Сокровища покойного Аносова остались в доме, золотишко не улетело, и деньги не пропали. Все на своих местах. Так что не стоит понапрасну волноваться.

Сначала надо кончить с Сотником. А десерт подают в конце застолья.

Глава двадцать шестая

Радченко крепче сжал бинокль, всмотрелся в контуры тел, лежащих возле камня. Разгулявшийся ветер поднимал тучи пыли, кружил и уносил прочь зеленые долларовые банкноты.

– Он умер? – спросила Джейн.

– То ли мне показалось, то ли на самом деле… Мальчик пошевелил рукой.

Дима передал бинокль Джейн и тут без всякой оптики увидел, как на крыше одного из ближних домов выросли фигуры двух парней. Он успел подумать, что люди прятались в узком пространстве между забором и сараем и вели наблюдение за Сотником. Действовали они грамотно, по всем правилам военной науки. И позицию выбрали удачную. Один из бойцов поднял ручной противотанковый гранатомет, встав на одно колено, положил его на плечо и стал целиться. Значит, место, где залег Сотник, засекли.

Сотник лежал на животе возле входа в пещеру, он поймал в сетку оптического прицела фигуры двух людей в камуфляжной форме, забравшихся на крышу одного из ближних домов, и уже решил, кого положить первым.

Один из бойцов неожиданно вытащил откуда-то из-за спины противотанковый гранатомет. Не теряя ни секунды, Сотник прицелился, нажал на спусковой крючок. Он точно знал, что не промахнется. Но вместо выстрела раздался сухой щелчок. Сотник потянул затвор на себя, снова нажал на спуск. Но выстрела опять не было. Торопясь, волнуясь, он вытащил обойму на десять патронов, снова вставил обойму в направляющие, передернул затвор. Кажется, все нормально. Патрон вошел в патронник. Чтобы сделать прицельный выстрел, есть полсекунды. Сотник нажал на спусковой крючок, но винтовка снова не выстрелила.

Радченко спросил себя, почему не стреляет Сотник? Задумался о чем-то или просто не видит цели? Он поднял прицельную планку карабина, выставил приблизительное расстояние до человека с гранатометом. На все про все – мгновение. Но уже бухнул выстрел, заряд гранатомета, оставляя за собой шлейф серого дыма, полетел к цели и врезался в ту точку, куда метил стрелок. Радченко услышал грохот за спиной. Сверху посыпались мелкие камушки. Из пещеры, где прятался Сотник, вырвался язык пламени и серая туча пыли. Дима нажал на спусковой крючок и отметил про себя, что у карабина мощная отдача, тыльник приклада сильно ударил в плечо. Боец бросил гранатомет, схватился руками за окровавленное лицо и опустился на колени. Жить ему оставалось не больше минуты.

Дима выстрелил снова, на этот раз во второго бойца, который лег на край крыши. Человек искал взглядом, откуда стреляют. Пуля прошла над его головой, он поднялся, сделал короткий разбег и сиганул на крышу соседнего сарая, оттуда собирался спрыгнуть на землю. Вот боец бросил автомат, поджал ноги, но замешкался на мгновение. Радченко, прицелившись в бедро, выстрелил. Пуля ударила в плечо, сбросила бойца на землю вниз головой, но раненый тут же поднялся, рванул с места и скрылся за углом ближнего сарая.

– Две новые цели, – сказала Джейн, не отрываясь от бинокля. – Десять градусов вправо. Примерно двести метров.

– Понял. – Дима облизнул пересохшие губы.

Он опустил прицельную планку, решив, что сейчас мало толку от прицела секторного типа. Пара секунд уходит на то, чтобы выставить расстояние до цели. Быстрее выстрелишь, если пользоваться открытым прицелом, тут нужен только хороший глазомер. Он видел, как три бойца приближаются к горе, перебегая от дома к дому. Вот никого не видно: люди готовятся к новой перебежке. Побежали на счет «восемь». Радченко выстрелил. Человек, бегущий последним, выронил автомат и упал на землю. Его напарники не вернулись к раненому, спрятавшись за невысоким глиняным забором, они пропали из вида. Одно из двух. Или готовятся к новой перебежке, или хотят вытащить из зоны обстрела человека, который корчился в пыли, зажимая ладонями рану в груди. Раненый перестал двигаться, раскинул руки по сторонам и замер. Радченко крепко сжимал цевье карабина левой рукой, указательный палец правой руки застыл на спусковом крючке. Руки быстро устали, ствол стал выписывать в воздухе восьмерки.

– Ну же, – шептал Дима, – давай…

Но ничего не происходило. Еще минуты три-четыре бойцы не вылезали из своего укрытия. Наконец один сорвался с места, перебежал через двор и скрылся за углом дома. Напарник бросился за ним. Радченко выпустил две пули вслед ему, но обе прошли мимо цели.

– Черт, черт! Куда же они бегут?

– Хотят перебраться через овраг, – объяснила Джейн, – затем подойдут ближе… Дима, две новые цели – справа пятнадцать градусов, примерно сто десять метров.

Радченко увидел трех людей в камуфляже, поднимавшихся вверх по улице, и выстрелил сразу, без раздумий. И снова промазал. Он поменял обойму в карабине, удобнее положил локти, крепче прижал к плечу тыльник приклада. Видно, что эти парни, как и первая группа, использовали обычную тактику. Совершали короткие перебежки от дома к дому, брали передышку и бежали дальше. Вот с места сорвался один человек, словно тень пролетел от дома к дому и пропал. За первой тенью понеслась вторая… Радченко выстрелил трижды и промазал.

– Не промахнись! – закричала Джейн. – Слышишь? Не смей больше промахиваться!

– Они далеко. Пусть подойдут ближе.

Дима посмотрел на Джейн и увидел, как слезинка выбежала из глаза и, скатившись по щеке, оставила на ней блестящую полоску. За одно короткое мгновение он словно прочитал все ее мысли. Сейчас она думала о том, что мальчик, возможно, ранен и истекает кровью, теряя последние силы. О ребенке забыли все. На Сотника больше нет надежды, за последние четверть часа из пещеры не было ни одного выстрела, значит, заряд противотанкового гранатомета достал его.

– Что будем делать?

– Пока можно уйти, я уйду, – ответила Джейн. – Попробую добраться до ребенка. Только не надо ничего говорить. Пожалуйста.

Приподнявшись, она поцеловала Радченко и через пару секунд исчезла за каменным уступом.

Лихно сидел за столом в душной комнате, слышал стрельбу и поглядывал на циферблат наручных часов. Время, кажется, замедлило свой ход или вовсе остановилось. Перестрелка, которая давно должна кончиться, еще продолжалась. Иногда на коротковолновой рации загоралась красная лампочка. Это снайпер общался с Лихно.

– Может, мне развернуться в сторону горы? – спрашивал он. – Там из двух стрелков в живых остался один. Его трудно достать. Он прячется за уступом у подножия горы. Хочешь, я его заделаю?

– Приехали парни, которые стояли внизу на дороге, – ответил Лихно. – Подкрепление. У них есть РПГ и все, что нужно. Скоро эта бодяга кончится. Тебе нельзя раскрывать свою позицию. Со стороны дома за нами наверняка наблюдают.

– Ну, хотелось поторопить события. – Было слышно, как снайпер, причмокивая, сосет конфету. Леденцы помогали ему побороть привычку к курению. – Я слышал один разговор.

– Что за разговор? – насторожился Лихно.

– Ну, наши ребята вроде как разочарованы, что деньги из чемодана и рюкзака разнесло ветром. Теперь те бабки не соберешь. Ребята говорят, что не надо было стрелять по чемодану.

– Я устал объяснять, что деньги ждут нас в этом доме. – Лихно едва сдерживал раздражение. – Говорю, говорю… Как о стенку горох. Будто меня не слышат. – Он наклонился к биноклю на штативе. – Павел, внимание! Вижу машину. Она выехала из-за угла дома и движется к старой дороге. Джип синего цвета.

Лихно выключил рацию, отметив про себя, что стрельба смолкла и наступила такая тишина, что стало слышно, как урчит желудок молодого парня, бывшего армейского прапорщика. Что ж, когда рядом свистят пули, проблемы с пищеварением бывают даже у опытных бойцов. По привычке щуря глаза, Лихно смотрел в бинокль и думал, что сейчас наступает решающая минута, развязка действия. Все приказания отданы, снайпер не оплошает, и оружие у него что надо – длинноствольная крупнокалиберная винтовка с прицельной дальностью до трех километров.

Машина катила по равнине, поднимая за собой облако густой пыли, которую даже ветер не разгонял. Переднее стекло без затемнения, через него хорошо видны водитель и человек, сидящий рядом с ним. Это азиаты крупного сложения, широкоплечие и мускулистые. Судя по всему, таджики или узбеки. Таких парней покойный Аносов держал в охранниках еще в Москве. Наверное, надеются, что хозяин ранен, а не убит, и хотят вытащить его из зоны обстрела.

– Ну, давай же, – шепнул Лихно, будто снайпер мог слышать его команды. – Чего ждешь?

Первый выстрел раздался, когда машина не доехала до камня метров двести. Пуля разбила решетку радиатора и попала в моторный отсек. Вторая вошла чуть выше, пробив капот. Джип сбавил скорость, капот задрался кверху. Еще мгновение, и он оторвался от машины, вращаясь в воздухе, поднялся вверх, пролетел метров пятнадцать и резко пошел вниз, углом врезавшись в песок.

Машина вильнула в сторону. Видимо, водитель сообразил, что надо уходить из-под снайперского огня, но было поздно. Пуля в мелкие осколки разнесла лобовое стекло, прошила грудь водителя, сломала спинку сиденья. Срикошетив, изменила траекторию полета и вошла в плечо пассажира. Он широко открыл рот, что-то прокричал, а в следующую секунду распахнул дверцу и вывалился из остановившейся машины. Тут же вскочил на ноги, встал во весь рост. Лихно увидел его лицо, перекошенное от боли и злобы. Следующая пуля попала ему в правую ногу. Человека отбросило назад, из раны хлынул фонтан крови.

Лихно вздохнул и, помолчав немного, произнес:

– Хорошая работа.

Стреляная гильза, дымясь, запрыгала на камнях. Радченко снова промазал. Человек в камуфляжной куртке появился из-за дома, сделал перебежку и спрятался за последним забором на другой стороне оврага. Впереди открытое пространство, почти ровное. Там, где начинается спуск вниз, несколько крупных камней, за которыми можно спрятаться. Вероятно, боец побежит к самому большому камню. Радченко замер. В тот момент, когда человек, поднявшись, выскочил из-за забора и бросился вперед, выстрелил дважды. Человек оступился, будто ногу подвернул, упал, перевернулся через голову и больше не поднялся.

– Есть, – вытер пот со лба Дима.

Хотелось сделать глоток воды, но фляжка лежала слишком далеко. Он посмотрел направо и выругался. По той же улице наверх поднималась очередная группа бойцов. Радченко насчитал троих, но их может оказаться и четверо, а то и пятеро. Передвигались осторожно, короткими перебежками. Эти мишени слишком далеко.

Он стал искать другую цель, поближе, когда пулеметная очередь раздалась со стороны ближних домов. Пули прошли чуть выше головы, ударили в основание горы. Каменная крошка разлетелась в стороны. Дима едва успел пригнуться, когда следующая очередь еще ниже прочертила неровную линию над головой. Теперь стреляли прицельно. Распластавшись на камнях, он не смел поднять головы. Вдруг стрельба стихла: видимо, пулеметчик менял короб с лентой.

Не теряя времени, Радченко пополз к цели, волоча за ремень карабин и подсумок с патронами, залег между двух валунов и подумал, что сейчас его задача усложнилась. Чтобы сделать новый выстрел, придется каждый раз менять позицию, а это долго: минута или полторы. В подсумке две осколочные гранаты. Они пригодятся, когда противники под прикрытием пулемета перейдут овраг и начнут подниматься вверх по склону. Но двух гранат вряд ли хватит, чтобы отбиться. И еще вопрос: сумеет ли он бросить эти гранаты?

– Ну, ну, попробуйте еще, – шептал Радченко, обращаясь неизвестно к кому. – Вот черти!.. Слетелись, как мухи на падаль…

Он не договорил, потому что за спиной на высоте пещеры снова раздался взрыв. Из горы вылетел язык огня, за ним горизонтальный столб пыли и дыма, вниз полетели камни и перемолотый в пыль известняк. Дима приподнял голову, заметив, что противник значительно сократил расстояние и оказался напротив него. Три бойца уже преодолели открытое пространство и теперь один за другим спускались в овраг. Дима прищурил глаз и нажал на спусковой крючок. Пуля прошла мимо, другая попала в голову первого бойца, сразив его наповал.

В ту же секунду пулеметный огонь снова прижал Радченко к камням.

На этот раз выстрелы слышались совсем близко. Видно, пулемет перетащили к оврагу, за камнями нашли удобное и относительно безопасное место для обстрела.

Когда пулеметчик, расстреляв еще один короб с патронами, взял передышку, Дима поднял голову и припал к биноклю, надеясь в последний раз увидеть Джейн. Но увидел совсем другое. Неподалеку от большого камня горела легковая машина. Огонь лизал передние покрышки, вырывался из моторного отсека. За черным дымом, стелившимся по земле, угадывалась фигура лежащего человека, то ли убитый, то ли раненый – не разобрать. Джейн нет нигде, и ребенка возле большого камня не видно. Он опустил голову, и в ту же секунду пулемет заработал снова. В следующее мгновение послышался свист, и выстрел гранатомета ударил в склон горы.

Взрыв был близким, десятью метрами выше каменного уступа, на котором лежал Дима. Горячая волна накатила сверху, припечатав тело к камням. Земля приподнялась и опустилась на место, горы задрожали, будто сошла лавина. Радченко хотел сделать глубокий вдох, но воздуха не было, только пыль и копоть. Он открыл глаза, но увидел лишь темноту.

Снайпер послал еще три пули в поврежденную машину и стал выжидать, когда огонь погаснет и станет видна цель.

Невысокий человек азиатской наружности, выскочивший из машины, был ранен в ногу. Пуля на излете ударила в бедро чуть выше колена, зацепив кость, вырвала из ноги добрый кусок мяса. Но человек сумел выбраться наружу. Перед тем как упасть, самостоятельно сделал несколько шагов, а потом пополз вперед. Спрятавшись за кузовом автомобиля, вытащил нож, спустил с себя окровавленные джинсы, выдернул ремень и изо всех сил затянул его на бедре.

– Черт подери, – сказал он, коверкая русские слова. – Приехал…

Мужчина вытащил из кармана брюк коробочку размером чуть больше сигаретной пачки, подложил под голову штаны, чтобы не уставала шея, зубами вытянул из коробочки телескопическую антенну, повернул переключатель. И услышал короткие гудки. Оставалось нажать на плоскую кнопку. Он подумал, что может прожить еще хоть час, прячась за остовом машины, но есть риск потерять сознание, и тогда поручение хозяина останется невыполненным.

Мужчина нажал на кнопку и повернул голову назад.

Он увидел, как большой двухэтажный дом дрогнул, из оконных проемов разом выскочили стекла и рамы, посыпалась штукатурка, обнажилась кирпичная кладка, с крыши вниз полетела черепица. Последние заряды тротила, заложенные в комнатах первого этажа, в винном погребе и под лестницей, рванули так, что от грохота заложило уши.

Над равниной поднялось огромное облако серо-бурой пыли, в котором утонули руины дома, дальние горы, синее небо. Весь погожий весенний день.

Мужчина закрыл глаза и сказал себе, что теперь можно умереть.

Солнце уже клонилось к закату, когда Лихно закончил все дела. Он поменял прохудившееся колесо автомобиля, взятого напрокат в Стамбуле, и вернулся в хибару, которая еще утром была чем-то вроде командного пункта.

– Вот и все, – сказал вслух Лихно, отвечая на собственные мысли. – Свет в конце тоннеля есть. Но нет конца тоннелю.

На душе было тяжело, а сердце поедом ела черная меланхолия. Он крыл себя последними словами за то, что, оказавшись так близко к победе, крепко ухватив ее за теплое место и прижав к стенке, вдруг выпустил из рук. Вместо денег ему досталась горькая пилюля поражения. Смерть Аносова и Сотника лишь подсластила ее вкус. Слегка подсластила… Получается, что уже мертвый Аносов сумел перехитрить живого Лихно.

Сейчас в расщелине возле основания горы были наспех свалены и присыпаны землей тела погибших бойцов. Лихно подумал, что солдаты, которые воюют за деньги, часто заканчивают жизнь в помойной яме, и оплакать их смерть некому. Те, что остались в живых, вынуждены в спешке удирать отсюда. Весь отряд уместился в двух машинах. Скоро бойцы сменят камуфляж на гражданскую одежду, закопают оружие и, добравшись до Турции, растворятся в толпе мирных граждан.

У Лихно другая дорога – в Стамбул.

Туда он доберется к завтрашнему утру, конечно, если машина не сломается. Жена к тому времени окончательно проспится и попробует затащить его в ресторан, чтобы там снова накачаться вином. Придется заказать побольше минеральной воды и провести в гостиничном номере вместе с супругой пару дней, пока винные пары не выветрятся окончательно.

Лихно положил в сумку свернутую карту, застегнул молнию. Подхватив свою ношу, вышел из хибары на просторный двор, где стояла машина.

Вдруг послышались чьи-то негромкие шаги, и Лихно замер, правая рука легла на рукоятку револьвера, торчащего сбоку из-под брючного ремня. Так и есть, под подошвами ботинок хрустят мелкие камушки. Он осторожно подкрался к углу полуразрушенного забора, выглянул на улицу, но увидел все ту же хорошо знакомую картину разрухи и запустения: развалившиеся дома и черный остов сгоревшего вчера «Лендровера». Минуту постоял в нерешительности и вернулся к машине. Он уже собирался сесть за руль, когда вспомнил, что в доме осталась сумка с ноутбуком. Сделал шаг вперед и остановился, услышав за спиной женский голос:

– Стой! Руки поднять и за голову!

Лихно безропотно выполнил приказание и спросил, можно ли повернуться. Возле входа в кошару стояла Джейн. Она изменилась с тех пор, как Лихно видел ее последний раз. Похудела, кожа сделалась болезненно бледной, спутанные волосы похожи на паклю. И все же – это та самая Джейн. Та самая… Чтоб ей провалиться на этом месте!

– Хочешь минуту, ну, чтобы помолиться? – спросила она. – Или ты не веришь в бога?

– Верю, – ответил Лихно и заплакал.

Чтобы выдавить из глаз несколько мутных мелких слезинок, не потребовалось усилий. С того момента, когда особняк взлетел на воздух, ему хотелось или плакать, или ругаться самыми грязными словами. Он медленно опустился на колени, хорошо зная, что такие фокусы производят впечатление, особенно на женщин.

– Зачем тебе моя жизнь? Я прошу пощады. У меня больной сын. Если меня не станет, кто позаботится об этом парне? Он просто умрет с голоду. – Медленно перебирая ногами, Лихно пополз к Джейн. – И еще у меня внуки, две девочки. Не станет меня – девчонок отдадут в приют, и жизнь у них будет ничем не слаще, чем у того паренька… Ну, который, ну… умер от удушья.

– Не двигайся! – сказала Джейн, отступая на пару шагов. – Откуда ты знаешь, что мальчик умер от удушья?

– Я видел, как он лежал… Ну, я так понял, что его придавило тело отца. – Лихно выразительно шмыгнул носом. – Люди, придавленные тяжестью, обычно умирают от асфиксии.

– Мальчик жив, – со злорадством ответила Джейн. – Я напоила его водой и принесла в поселок. От испуга он лишился чувств, а когда пришел в себя, спрятался за телом Аносова. А позже за камнем.

– Ну слава богу. А я уж плохое подумал. Слава Господу…

На этот раз Лихно без всяких усилий улыбнулся, будто искренне радовался чудесному воскресению мальчика. Пока он ползал на коленях, протирая штаны, расстегнулась пуговица пиджака, и теперь, чтобы достать шестизарядный короткоствольный револьвер, рукоятка которого торчала сбоку из-под ремня брюк, ему достаточно всего полутора секунд. Движение хорошо отработано. Ему не требуется время, чтобы прицелиться, расстояние до Джейн небольшое, метров восемь. Вытаскиваешь ствол, нажимаешь на спуск. Бах! И езжай в Стамбул.

– Спросите у мальчика, я был добр с ним. Нашел его в клоповнике под названием детский дом и привез сюда. К родному отцу. Спросите… – Лихно ждал момента, когда эта стерва немного расслабится, решив, что ей ничего не угрожает, опустит руку с пушкой. И тогда… Первую пулю он пустит в живот, вторую – в коленный сустав ноги. Потом поставит в машину сумку с компьютером. Еще раз проверит, не оставил ли чего в доме, добьет жертву выстрелом в голову и оставит труп в этом дворе. – Послушайте… Я не вымогатель, поверьте. И не убийца. У меня нет собственности, на банковском счете небольшая сумма, сущие копейки. Аносов, покойный отец мальчика, был должен мне большие деньги. Я согласился списать долг наполовину, но он не хотел отдавать и этого. Этот проклятый долг стал для меня вопросом жизни и смерти. Пришлось принять крайние меры…

Радченко открыл глаза и увидел, что солнце по-прежнему светит, а по камням ползают крошечные черные муравьи. Только пулемет на другой стороне оврага молчит, стихли выстрелы и крики бойцов. Он приподнял голову – карабин и бинокль, припорошенные пылью, лежали рядом, а фляжка с водой куда-то подевалась, подполз как можно ближе к уступу, за которым начинался спуск вниз, и посмотрел в сторону поселка.

Людей не было нигде. Справа посередине равнины темнел обгоревший остов автомобиля. Дома с балконом больше не было, на его месте дымились отвалы кирпичей, битой черепицы и обуглившихся балок. Потом взглянул на часы и подумал, что был без сознания час с лишним. Или два часа? Подняв бинокль к глазам, Дима тут же вздрогнул, будто увидел призрак. Возле растрескавшейся стены стояла живая Джейн. В вытянутой руке пистолет. Но с этой позиции не видно, на кого направлено оружие…

Голова продолжала кружиться. Он с усилием поднялся на ноги и глянул вниз. Спуск довольно крутой. Есть шанс не свернуть шею и не поломать ноги, если двигаться медленно и осторожно. Повесив на плечо ремень карабина, Радченко шагнул вперед.

Сейчас Джейн сама была готова заплакать от бессилия. Она шла сюда с твердым намерением раздавить эту мразь. И в тот момент, когда остается пустить пулю между вечно прищуренных водянистых глаз негодяя, у нее не хватает духу нажать на спусковой крючок.

– Когда меня похитили и бросили в подвал, там была женщина, – сказала она. – Кто она? Нет, я спрошу по-другому: я убила ее? Это правда или…

– Ни боже мой! – ответил Лихно. – У этой бабы такое здоровье, что она переживет нас с вами. Ну, в тюремную камеру заключенных часто подсаживают провокатора, который организует драку или убийство. А потом судят невиновного. Так и с этой…

– О чем ты?

– Давным-давно эта баба выступала в театре – да, да, она настоящая актриса. Позднее отбывала тюремное наказание за мошенничество. Когда вышла на волю, я предложил ей что-то вроде работы. Чтобы организовать всю эту музыку, потребовался нож с лезвием, уходящим в ручку, и около литра свежей коровьей крови. Ваши нервы были расстроены, и вы приняли эту инсценировку за чистую монету. А дальше сами все знаете…

– Не все, – помотала головой Джейн. – С чего началась эта история? Кто еще в ней замешан?

– Я расскажу, – кивнул Лихно. – Вы узнаете всю правду. Горькую правду. Только наберитесь терпения. Мне потребуется время.

– Говори. Руки можешь опустить, но с коленей не поднимайся.

Лихно заметил, что правая рука Джейн, держащая пистолет, подрагивает от напряжения. Значит, недолго ждать момента, когда она опустит оружие или переложит пушку в другую руку. На это уйдет пара секунд. Этого времени хватит, чтобы сделать точный выстрел. Джейн совершила несколько грубых ошибок, каждая из которых роковая. Не застрелила своего врага сразу. Не обыскала его. Даже пиджак не приказала снять. Вступила с ним в разговор. Заглянула ему в глаза. Дала себя разжалобить. И вот теперь позволила опустить руки.

Господи, сколько подарков!..

Глаза Лихно больше не источали слез. Лицо сделалось задумчивым и немного печальным.

– Возможно, вам придется пережить разочарование в людях, которых вы знаете. – Он тяжело вздохнул и горестно покачал головой. Получилось очень натурально. – Вы доверяли своим друзьям, но они не платили вам той же монетой. Будьте готовы к неприятным сюрпризам.

– Я готова ко всему. Продолжай.

Джейн убрала указательный палец со спускового крючка, и Лихно сделал глубокий вдох. Дальше мешкать нельзя. Правая рука нырнула под пиджак, пальцы захватили рукоятку револьвера. Одно движение – и оружие выскочило из-под ремня. Большой палец лег на курок и привел его в положение боевого взвода. Указательный оказался на спусковом крючке. Лихно согнул руку в локте…

Два выстрела ударили почти одновременно, один за другим. Первая пуля попала Лихно в грудь, чуть ниже левой ключицы. Револьвер выскользнул из пальцев, словно кусочек мыла. Вторая вошла в лоб, над правой бровью. Лихно упал на бок, открыл рот, будто хотел закончить свою историю, но не сумел. Возможно, в последнее мгновение своей жизни он вспомнил фразу, вычитанную в досье Джейн, а позже забытую, где было упомянуто, что женщина одинаково хорошо стреляет с левой и правой руки.

Джейн бросила пистолет, пошатываясь от слабости, сделала несколько шагов и медленно вышла со двора. Коля ждет ее в одном из домов. Наверное, он уснул, но выстрелы разбудили его. Она остановилась, подумав, что ребенок ничего не ел с утра, да и воды осталось всего пара глотков. А когда подняла взгляд, увидела, как сверху по улице бредет Дима Радченко.

Джейн замерла на месте, чувствуя, что дыхания не хватает. А в следующее мгновение сорвалась с места и побежала навстречу, позабыв об усталости.

Вместо эпилога

Уже через три дня после описанных событий Джейн Майси, Коля Степанов и Дима Радченко получили временные документы и вылетели из Сирии в Россию. Джейн провела в Москве в общей сложности не два месяца, как планировала, а задержалась до осени, до первых заморозков. Она собрала документы на усыновление Коли Степанова. Судебное слушание состоялось в городе Калуге в конце октября и окончилось решением в ее пользу.

Вскоре вместе с приемным сыном она вылетела в Америку. Коля подружился с Кристиной, пятилетней дочерью Джейн. Через год мальчик, быстро усвоивший основы нового языка, пошел в школу и стал одним из лучших учеников в классе.

Джейн пыталась дозвониться своей знакомой Лайзе. К телефону подошел незнакомый человек, назвался Клифом и сказал, что Лайза со Стивом в спешке продали дом и уехали. Ни нового адреса, ни мобильного телефона супруги не оставили. Видимо, не очень хотели разговаривать с прежними знакомыми или родственниками. Больше Джейн не пыталась искать супругов Бейкер.

Вскоре после возвращения она получила приглашение в Нью-Йорк на переговоры. Руководители известной аудиторской фирмы предложили ей должность начальника консалтингового управления по странам Восточной Европы и России. После недолгих колебаний Джейн приняла предложение. На новом месте она записалась в стрелковый клуб, занимается шейпингом. Говорят, что готовится к новой командировке в Россию.

Майор Девяткин был временно отстранен от работы в связи тем, что не сумел правильно организовать работу по поиску пропавшей американки. Ходили слухи, будто его хотят уволить из полиции или предложить почетную ссылку – назначить на должность начальника уголовного розыска в один далекий провинциальный город. Еще злые языки поговаривали, что на этот раз Девяткину точно не уйти от ответственности. За такие методы работы по закону положено отправлять не в почетную ссылку, а в тюрьму. Но сначала надо снять с него погоны и лишить всех правительственных наград. На его должность в главном управлении внутренних дел есть подходящий кандидат: молодой человек, образованный и культурный. А опыт – дело наживное.

Своему начальнику об этих разговорах доложил старший лейтенант Лебедев, а Девяткин велел передать недоброжелателям, что наград у него немного, всего три-четыре памятные медали из самоварного золота и какие-то грамоты. Он с большим удовольствием вернет эту ерунду по первому требованию, но сначала надо бы вспомнить, где так называемые награды валяются.

Опала Девяткина продолжалась недолго. Буквально через две недели его вызвали на Петровку и без долгих объяснений приказали приступить к дальнейшему исполнению своих непосредственных обязанностей. Причину он понял сразу. Накануне в газетах напечатали, что в самом центре города совершено дерзкое нападение на головной офис частного банка. В это время группа инкассаторов выходила из служебного помещения с крупной суммой денег. В ходе перестрелки убиты двое инкассаторов и менеджер, пытавшийся вызвать полицию. Деньги бесследно исчезли. По горячим следам убийц взять не удалось.

Дело поручили Девяткину, он за короткое время раскрыл преступление, нашел убийц и часть похищенных денег. За эту работу майор получил благодарность с занесением в личное дело и денежную премию в размере месячного оклада.

Летом Девяткин отдохнул на море, где свел знакомство с одной интересной женщиной Евгенией, директором продуктового магазина. Женщина была не только собой хороша, главное, у нее было золотое сердце. Недавно она пережила расставание с мужем и теперь была готова к новым испытаниям. После отпуска Девяткин задумал как-то устроить свою личную жизнь, но к Евгении неожиданно вернулся бывший муж, и она простила ему прежние прегрешения. А Девяткин отложил свою затею с женитьбой до лучших времен.

Дима Радченко так и не стал партнером юридической фирмы «Саморуков и компаньоны». Вопрос о его назначении начальство обсуждало, и, кажется, готовилось положительное решение. Но в последний момент кто-то высказал мысль, что Дима еще слишком молод, чтобы занять это положение. Он неплохо справляется со своими обязанностями, но тяготится черновой бумажной работой. Порой проявляет изобретательность и настойчивость, а в другое время бывает медлителен и нерасторопен.

Когда Радченко приступил к поискам Джейн Майси, надо сказать честно, упустил много времени, поэтому злоумышленникам удалось вывезти Джейн на территорию другого государства, где жизнь ее подвергалась смертельной опасности. Он едва не провалил все дело, но, видимо, сами звезды на небе расположились так, что Дима все же вышел из трудной ситуации. За что честь ему и хвала. Плюс солидная премия и благодарность на словах.

На премию Радченко купил подержанный спортивный мотоцикл и какие-то безделушки жене, а годовалой дочке несметное множество подарков. Дима счастлив в семейной жизни, недавно он получил от Джейн приглашение в Соединенные Штаты, но не поехал, потому что начальник не разрешил уйти в отпуск. Когда Радченко на работе достается слишком много скучных дел, когда незаметно подкрадываются тоска и скука, он применяет испытанное лекарство. Ночью спускается в гараж, выезжает за город и на пустом шоссе выжимает из своего мотоцикла все, на что тот способен.

Content

Андрей Троицкий
Приговоренные

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Вместо эпилога