Петр Катериничев

Корсар. Наваждение

Вот родословие Адама… Дней Адама по

рождению им Сифа было восемьсот лет, и

родил он сынов и дочерей… Всех же дней

жизни Адамовой было девятьсот тридцать

лет; и он умер… Всех же дней Сифовых

было девятьсот двенадцать лет; и он умер…

Всех же дней Еноса было девятьсот пять

лет; и он умер… Всех же дней жизни Мафусаила

было девятьсот шестьдесят девять лет; и он умер.

Бытие, 5: 1—25

Глава 1

Диме Корсару снилась зима. Вернее, длинное белое пространство, и одинокий путник брел через него по тропке вверх, к огням жилого строения, откуда веяло дымом и теплом… И отчего-то он знал, что там и самовар гудит в жарко натопленной горнице, и огонь весело резвится в печурке, и пахнет травами и медом… И путник шел, преодолевая секущую поземку, неспешно, в такт шагам, повторяя и повторяя невесть откуда берущиеся странные строки…

А потом – снилось какое-то здание в стиле позднего сталинского ампира, и вокруг искрили высоковольтные провода, устилая все пространство огнем, и люди с личинами на лицах, в средневековых длинных домино, указывали на него, Корсара, пальцами… И был запах опят, преющих осенних листьев и стылой, промерзающей по ночам земли… А потом он – заблудился.

Корсар мчал прозрачными осенними перелесками и тосковал – об уходящем лете… Ведь летом, как и юностью, все иное. Беспутные, бездумные дни летят хороводом, длинные, как детство, и теплые, как слезы… И кажется, ты можешь вспомнить их все – до капли дождя, до оттенка травы, до проблеска вечернего луча по струящейся прохладе воды, до трепета ресниц первой возлюбленной, которой и коснуться не смел, до взгляда другой девчонки, той, с которой некогда рассеянно разминулся, чтобы теперь помнить всю жизнь… И когда упадет первая хрусткая изморозь, когда прозрачные паутинки полетят над нежно-зеленой стрельчатой озимью, светящейся переливчатыми огоньками росы, когда небо высветится синим сквозь вытянувшиеся деревца, когда лес вызолотится и запламенеет алым и малиновым, станет ясно, что лето кончилось, что его не будет уже никогда, по крайней мере такого…

И все, что пряталось в тайниках и закоулках души, вдруг проступает неотвязной явью, и ты снова переживаешь несбывшееся и мечтаешь о том, чего никогда не случится, и это будущее вдруг становится истинным в своем совершенстве. И осень – делается строгой. И холодные нити дождей заструятся с оловянного казенного неба, и листья обвиснут линялым тряпьем, и капли будут стынуть на изломах черных сучьев, и земля вдруг запахнет остро, призывно, то ли прошлым снегом, то ли свежеотрытой могилою… И мир становится серым – в ожидании снега…

…Открыв глаза, Корсар некоторое время смотрел на распахнутое настежь окно и удивлялся, почему не мерзнет, и только потом сообразил – сейчас лето. Будильника Корсар не заводил: во-первых, потому, что терпеть их не мог, во-вторых – вставать всегда привык, когда нужно. Но тут – что-то сбилось в отлаженных биоритмах: когда он открыл слегка залипшие веки и взглянул на часы, было двадцать пять одиннадцатого! То, что на презентацию он опаздывает, – не беда: по опыту знал, полчасика, а то и больше уйдет на усушку-утряску организационных моментов. Да и сама презентация была чистой фикцией, желанием издателей; грех было не уступить им в такой просьбе.

Корсар метеором влетел в душ, смыл остатки сна и похмельной мути – коей и не было почти: хороший коньяк господа французы делали, во-первых, для себя, во-вторых – для истинных ценителей старинного напитка… Так что похмелья не было вовсе, а некая алкогольная вялость ушла минут через семь.

Саша Буров разлепил глаза, приподнялся на диванчике:

– Чего ты подхватился? Суббота, выходной…

– Презентация у меня. Начало – через семь минут! – Корсар, уже одетый, бросил ключи от квартиры Бурову. – Я – погнал. Дом книги. Хочешь – догоняй, хочешь – досыпай. Кофе – в кофеварке, сок – в холодильнике.

Буров присел на диванчике, опустив на ковер босые ноги:

– А коньяк?

Но Корсар его уже не услышал; хлопнул входной дверью.

– Ну и ладно… – Буров оглядел остатки вчерашнего затянувшегося застолья, продекламировал: – «Бойцы вспоминали минувшие дни…» И не хило так вспоминали…

Налил себе полстакана коньяку, выпил единым духом. Подхватил новую книжку Корсара «Грибница», повернул: на оборотной стороне улыбающийся Дима Корсар в широкополой черной шляпе, затененных очках, джутовом пиджаке… Буров хмыкнул, отыскал на вешалке ту самую шляпу и пиджак, надел их, водрузил на переносицу очки:

– Ну и чем я не творец? – Плеснул еще коньяку на донышко, выпил, хмыкнул, глядя в зеркало: – Вылитый!

…Корсар, не дожидаясь лифта, скатился по ступенькам, выскочил из подъезда, ринулся к машине…

Человечек, с виду предпенсионного возраста, тихохонько кемарил на лавочке; когда Корсар пробегал мимо, он поднес ко рту короткую духовую трубку, резко дунул… Потом надвинул соломенную шляпу-капелюх[1] на глаза, поправил старомодные солнцезащитные очки и пошел себе прочь из двора, через арку…

Корсар выругался, когда сзади в шею больно впилось что-то, хлопнул ладонью, сгреб маслянистый комочек, похожий на раздавленного овода, чертыхнулся, отер руку платком и бросился за руль.

Через сорок минут он уже припарковал автомобиль на тротуаре, возле Дома книги. Соскочил с подножки машины, услышал рядом скрип тормозов мотоцикла: изящная, вся затянутая в тонкую черную кожу, наземь спрыгнула журналист Ольга Белова:

– Я не опоздала?

– Привет, акула пера… Боюсь, мы – оба опоздали… – Не задерживаясь, Корсар устремился в двери.

Ольга только устанавливала мотоцикл на подножку.

– Где вас там искать? – крикнула вослед Корсару девушка, окинув взглядом многоэтажный магазин.

– Мимо не пройдете, – бросил Корсар, оглянувшись, увидел чуть поодаль стройного господина в модном пиджаке, темных очках, седого; успел заметить, как Ольга Белова обменялась с господином мимолетным понимающим взглядом, в памяти даже всплыло нечто похожее на «профессор» или «академик», но где и когда Корсар встречал его – так и не вспомнил. Да и – некогда было.

Корсар отчего-то нервничал. То ли от недосыпа, то ли все-таки от легкого похмелья… Оглянулся – нигде ничего похожего ни на скопление людей, ни хотя бы на подготовку к презентации…

Хотя – что он: в магазине – четыре этажа, отделов не счесть, а он… Увидев проходящую мимо сотрудницу в униформе и с беджиком, на котором значилось «Татьяна», Корсар скроил на лице жизнеутверждающий оскал, по крайней мере, Дима подумал, что выглядит так лучше, чем…

– Татьяна! Только вы сможете мне помочь!

Полноватая девица остановилась, замерла, глядя на Корсара глазами сытой коровы – на него и как бы сквозь. Впечатление усиливалось ритмично пережевывающими «двойную свежесть» челюстями.

– Я автор, и у меня сегодня здесь презентация книги…

Губы Татьяны сложились в подобие улыбки, и не понять, чего в ней было больше – ленивого презрения или равнодушного превосходства:

– Я – маркетолог. Вам нужно в отдел public relations.

Она двинулась было дальше эдаким плавным круизным теплоходом, белым и сиятельным, но Корсар довольно невежливо заступил ей дорогу:

– А где…

– Второй этаж, направо.

Он хотел еще что-то спросить, но в глазах вдруг помутнело, фигура Татьяны растроилась и расчетверилась, удаляясь; свет померк; все окружающее – предметы, лица, полки сделались резко контрастными – настолько, что стало больно глазам. Корсар прикрыл веки, помассировал пальцами.

– Вам помочь?

Корсар с трудом разлепил ресницы; веки резало так, будто насыпали песка; он чувствовал, что глаза слезились; в конце концов ему удалось сконцентрироваться на лице молодого человека в униформе продавца, со скучающей улыбкой на худощавом, лошадином лице.

– Вам помочь что-то выбрать?

– Да. У меня сегодня в вашем магазине презентация книги, и…

– В нашем магазине свыше ста тысяч наименований книг. Скорее всего, презентация состоится в соответствующем отделе.

Молодой человек подошел к стойке с монитором компьютера:

– Как название вашей книги?

– «Грибница».

Молодой человек быстро пробежался пальцами по клавиатуре, сообщил равнодушно:

– У нас такой книги нет.

– Не может быть! – с какой-то агрессивной яростью, совершенно ему несвойственной, хрипло прокричал Корсар; но и то, что «прокричал», – ему только показалось: горло сдавил спазм, и вместо крика слышалось сипение.

Молодой человек потянул носом, чуть поморщился:

– Может быть, вам стоит зайти в бар напротив и выпить кофе… с коньяком? Или – коньяк без кофе?

Внезапный порыв ярости накатил на Корсара, кулаки непроизвольно сжались; и желание было одно – броситься на этого педанта с лошадиной физиономией и въехать ему в тонкий костистый нос… Не желание даже – жажда… Усилием воли Корсар переждал охватившее его вдруг наваждение, лоб обметали бисеринки пота…

Продавец по-своему истолковал перемены в лице Корсара: авторы, они все – психи. Кто – немного, кто – по-крупному. Он повернул монитор к Корсару, сказал:

– Посмотрите сами…

Корсар уставился в экран, прочел, беззвучно шевеля губами:

– «Грибные супы», «Грибные места Подмосковья», «Чайный гриб», «Грибной царь»… Но мне же точно сказали…

– Попробуем поиск по имени автора? Как ваше имя?

– Корсар.

– Это – псевдоним?

– Фамилия. Редкая.

– Да уж… А зовут, простите? У нас – тридцать пять тысяч авторов и…

– Дмитрий Корсар.

Продавец набрал на мониторе, кивнул:

– Есть. Третий этаж, отдел 3Б, серии «Загадки и артефакты».

– Спасибо!

– Вот только название… – продолжил было продавец, но Корсар его уже не слышал, устремившись вверх по лестнице.

Через минуту он был в отделе. Никакой презентации не было и в помине, редкие покупатели слонялись между стеллажами, и тут – Дмитрий увидел книгу. Тот же формат, и фамилия на обложке – Дмитрий Корсар, на оборотной стороне – его фотография, вот только название…

На книге, на мрачном серо-коричневом фоне красовалось стилизованной готикой: «Дмитрий Корсар. «ГРОБНИЦА».

Он быстро встряхнул книгу, пролистал – содержание – безалаберный и бессистемный набор статей из его прошлых книг; рисунки – вообще невесть откуда взявшиеся…

Шею защемило, холодная изморозь пробежала по спине и рукам судорогой – до кончиков пальцев так, что Корсар едва не выронил книгу.

– Эта – наша новинка. Поступила только сегодня. Дмитрий Корсар – известный культуролог и аналитик; мы рекомендуем его книги только вдумчивым и интеллектуальным читателям, таким как вы…

Дмитрий обернулся. Продавщица «Надежда», в фирменной униформе, заученно и приветливо щебетала текст… Что уж было в глазах Корсара в этот миг – неведомо, но… девушка инстинктивно сделала шаг назад…

– «…только что погиб известный культуролог и аналитик по проблемам древних и загадочных культур и цивилизаций Дмитрий Корсар…» – услышал он вдруг несущееся по залу.

В центре зала висел плоский плазменный телевизионный экран. Программа «В последний час». На переднем плане стоял бритый наголо репортер в шведке и темных очках, на заднем плане – машина скорой помощи, в которую грузили прикрытое простыней тело. Чуть поодаль валялась широкополая шляпа и плоский мобильный…

Действуя по наитию, словно сомнамбула, Корсар вынул мобильный, набрал номер Бурова и увидел, как завибрировал лежащий у машины телефон…

– Сашка… – произнес Корсар одними губами. Он вспомнил, как Буров вчера ночью примерял шляпу и очки, стремясь быть похожим на его, Корсара, фотопортрет, прикрыл глаза… Странная, горькая боль пронзила тело…

– «…на вопрос, был ли наезд автомобиля случайным, или это было намеренное убийство, нам не ответили. Но посетители кафе, расположенного в этом же доме, утверждают, что автомобиль стоял некоторое время, потом резко сорвался с места…»

– Сашка…

…Корсар коротко, без замаха, бросает несколько гранат. Товарищ, прошитый вражеской очередью, замирает. Взрыв гранаты рядом – и еще двое пограничников, полуприсыпанные, замирают безжизненно. Корсар жестко огрызается короткими очередями, хрипит в микрофон рации: «Огонь на меня! Огонь!»

…Буров двумя короткими очередями в упор расстреливает двоих «духов», появившихся на бруствере окопчика…

…Они остаются вдвоем – раненные – Корсар и Буров – спина к спине и ведут огонь по приближающимся «духам»…

– Вы хотите купить? – словно сквозь вату услышал Корсар голос хорошенькой продавщицы, все еще стоящей рядом.

– Что? Да.

– Пройдите к кассе, пожалуйста.

Корсар кивнул автоматически, потом спросил:

– Где я могу найти товароведа?

– Первый этаж, направо, комната девятнадцать. Только…

Корсар ее уже не слышал. Он устремился вниз.

Мыслей не было никаких. Наверное, он принял бы все это за плохой и неудачный розыгрыш, если бы не телекартинка и не слова ведущего… Десять лет назад Сашка Буров выжил там, на таджикско-афганской границе, чтобы теперь – умереть?.. Вместо – него? Почему?

Состояние Корсара было странным: то ему казалось, что он еле плетется, то, напротив, летит по ступенькам вниз так стремительно, что еще секунда, и он не успеет переставить ногу и – упадет… И еще – саднила шея… Вернее – от шеи к голове шел какой-то жар, и оттого все вокруг казалось то блекло-мутным, то, напротив, контрастно-ярким, черно-белым, тревожным и пугающим…

Он спустился, вошел в административное крыло, пронесся мимо ряда дверей, влетел в комнату товароведа. За столом восседала эдакая советская тетка, в годах, в перманенте и с унизанными перстнями пальцами. На столе стоял монитор компьютера, рядом – принтер; но тетка была занята другим: пила чай. Вернее, это только так называлось: на аккуратных скатерках перед ней были разложены в изобилии бутерброды с ветчиной, икрой, семгой, маслом и сыром; огромная кружка с чаем – с алыми маками, и чуть в стороне – шкалик дорогущего коньяку, почти пустой. Похоже, коньяку в чае было никак не меньше, чем воды.

Тетка подняла на Корсара спокойные, коровьи глаза, скомандовала низким, грудным голосом:

– Гражданин! Выйдите из помещения!

Корсар ее даже не услышал:

– Скажите, откуда и когда поступила в ваш магазин вот эта вот книга!

– Да вы кто такой, собственно? В чем дело?

Возможно, будь у Корсара хоть какое-то подобие «красной книжечки», он тут же пустил бы ее в ход, но ничего, кроме прав… Да и – мысли плавали в продолжающей гореть голове едва-едва, как лохи[2] на прогретой отмели…

– Я автор и…

– Гражданин, я вам ясно сказала: выйдите из помещения! – Тетка брезгливо взглянула на обложку «Гробницы», передернула могучими плечами, добавила: – И уберите со стола это ваше творение…

То, что случилось следом, никто не ожидал, ни сам Дима, ни тем более товароведша.

Одним движением Корсар смел со стола все: чашку, бутерброды, какие-то бумаги, ручки… Чашка с грохотом раскололась о пол, терпкий запах коньяка поплыл по небольшой комнатке…

– Да ты пьяный! – взвизгнула было тетка, вскочила, но – тут же опустилась объемной задницей обратно, в массивное кожаное кресло, буквально вбитая в него тяжелой дланью Корсара.

– Когда и от кого поступила эта книга? – проговорил он, четко отделяя слово от слова, бледный – от бешенства и сдерживаемой ярости…

– Что… что вы себе позволяете… я сейчас милицию… охрану… – залепетала тетка и – замолкла разом. Нож для разрезания бумаги, что допрежь мирно покоился на столешнице, молниеносно прочертил в воздухе дугу и с треском впился в стол прямо перед администраторшей. Тетка замерла, побелела и как-то сразу оплыла молча – то открывая, то закрывая рот, словно выброшенная на горячий песок глубоководная рыба.

– Вы поняли вопрос? От кого и когда?

Тетка беспомощно заметалась взглядом по комнате, Корсар протянул ей початый шкалик коньяку, та схватила жадно, опростала мигом, выдохнула:

– Ща… посмотрю… все накладные у нас в компьютере… – Она споро защелкала мышкой, кивнула на экран: – Вот. Вчера вечером. Издательство «Око».

– В распечатку!

– Ага…

А Корсар видел в этот момент собственный кулак, словно сжатый судорогой, стиснутый на рукояти разрезного ножа…

Поднял голову, рассмотрел свое отражение в стекле стенного шкафа – оно плыло куда-то вдаль, и в этом бледном человеке с красными, словно с перепоя, белками, с затаенной паникой в глубине глаз он с трудом признал самого себя… Невероятным усилием воли он заставил себя разжать кулак, долго смотрел на руку, как на чужую…

А тишину – разрезала мелодия мобильного. Корсар взглянул – Буров. Он мгновенно поднес трубку к уху.

– Шея болит? – услышал он незнакомый голос.

– Что? – Интуитивно Дима поднял руку к зудящему, горящему месту, куда его укусил «овод».

– Шея… Голова… Спазмы… Легкий тремор… Тревога… Страхи… Беспокойство… Нарушение концентрации и координации… Порою – отчаяние…

– Кто это?

Да. Голос был чужой: вкрадчивый, размеренный, мягкий, он слышался словно сквозь ватную стену…

– Покраснение белков глаз… иногда небольшие галлюцинации… Все это – последствия… – Голос замолчал на какое-то время, добавил с другой, визгливой интонацией и тембром: – Вы знаете? А ведь вас – убили!

– Убили другого…

– Вас… Именно вас… Снадобье действует уже чуть больше часа…

– Какого черта?!

– …а это значит – вы умрете через двадцать три часа. Или – чуть раньше.

Внезапно, вспышкой, Корсар вспомнил странную боль – там, во дворе, и мужичонку, шаркающей походкой уходящего в арку… Овод? Какие к лешему оводы в июне в центре Москвы?!

– Что с Сашей Буровым? Он жив?

– О себе беспокойся… Я еще позвоню…

В трубке раздались короткие гудки.

В ярости Корсар раскрошил телефонный аппарат об пол, растер осколки ногой, повторяя навязчиво:

– Суки… суки… суки…

Выдернул из принтера распечатку и вылетел прочь из кабинета, хлопнув дверью.

Он уже выходил из магазина, когда высунувшаяся из двери товароведша заверещала неожиданно высоким дискантом:

– Охрана! Охрана!

Парнишка в униформе у входа сделал было шаг наперерез, но Корсар быстрым, взрывным ударом кулака сшиб парня на пол, где тот и остался лежать бездвижно. Корсар выскочил на улицу, открыл дверцу автомобиля.

– За вами не угонишься… – Ольга Белова была рядом. – Так могу я рассчитывать на интервью?

– Нет.

– Почему? Ведь вы обещали…

– Меня – убили.

– Да? – Ольга приподняла бровь. – И – давно?

– Час назад.

Корсар захлопнул дверцу, и джип сорвался с места.

– Действительно, выглядишь ты неважно… – тихо произнесла девушка, провожая глазами машину. – Хотя – бывает хуже.

– Вариант «Омега» завершен штатно. Конец связи.

Глава 2

Автомобиль Корсара мчался по улице, нарушая все мыслимые правила и правила немыслимые тоже, обходя рывками другие машины, выруливая порой на встречную, разворачиваясь в неположенных местах, проскакивая проходными дворами на высокой скорости… Он стремился к дому.

Нацепил наушник, набрал на запасном мобильном номер.

– Да, – ответили ему.

– Лёшка? Это Корсар.

– Дима, если у тебя что-то срочное… у меня через пять минут совещание.

– Понял, генерал. Уложусь. Примерно час назад возле моего дома автомобиль сбил Сашку Бурова.

– Насмерть?!

– Скорее всего. Он был одет как я. Сложения и роста мы одинакового.

– Подожди, откуда ты…

– По телевизору увидел! Найди его, Игнатов! Должность-то у тебя генеральская… Морг, больница – я не знаю!

– Где он прописан?

– Понятия не имею! Не видел почти десять лет, вчера случайно встретились.

– Как он оказался у тебя дома?

– Выпивали. Он дурачился – примерял шляпу, очки, как на книжной фотографии.

– То есть ты хочешь сказать, хотели сбить тебя, а…

– Возможно.

– Почему?

– Пока сам не знаю. Я написал книжку. Она – вышла. Но – другая и под другим названием.

– Под каким?

– «Гробница».

– Мрачновато. Слушай, у меня время совсем кончается…

– Найди Сашку…

– Если повезет…

Генерал Алексей Викторович Игнатов нажал отбой. В его кабинете царил полумрак; шторы были занавешены. Он нажал кнопку, в кабинет вошел офицер с погонами лейтенанта.

– Определите местонахождение объекта по номеру мобильного телефона, – Игнатов скосил глаза на свой смартфон, продиктовал номер, с какого ему звонил Корсар, – и отслеживайте все его перемещения.

– Есть.

– Докладывать мне лично каждые тридцать минут.

– Есть. Псевдоним объекта?

– Пират.

– Есть. Разрешите выполнять?

– Выполняйте.

Офицер строево развернулся и вышел из кабинета. Генерал Игнатов выдвинул ящик стола, достал оттуда стаканчик и игральные кости, пробормотал «Если повезет…», встряхнул несколько раз стаканчик с кубиками и выбросил на стол. Все пять легли как по заказу: шестерками вверх.

– «Покер на тузах»… Повезет…

Генерал встал, подошел к окну, отодвинул штору, прищурился от режущего солнечного света… Ободки век были красными, как и белки глаз, словно он не спал несколько суток или беспробудно пил это же время. Полковник вынул из кармана кителя футляр, оттуда дымчатые очки, надел.

– Через пять минут начинается совещание у начальника управления… – напомнила секретарша по селектору.

– Очень хорошо, – сквозь зубы процедил Игнатов, подошел к столу, выдвинул другой ящик: там была черно-белая фотография в рамке: Таджикистан. Он, Игнатов, в центре, в полевой форме капитана, по бокам – сержанты Буров и Корсар. Игнатов некоторое время смотрел на фото, потом задвинул поглубже в ящик. – А что делать? Кесарю – кесарево. А Корсару – Корсарово.

Развел губы в оскале, весьма отдаленно напоминающем улыбку, встал и покинул кабинет.

…Корсар проскочил проходной двор, вырулил на улочку с односторонним движением – до его дома оставалось метров двести, когда…

Дорога перед ним словно пропала, потекла расплавленным гудроном, автомобиль будто повело куда-то в сторону, дома приобрели все тот же, контрастно яркий вид, а солнце стало ослепительным и ослепляющим…

Корсару казалось, что его автомобиль просто несет потоком, как несет могучая река мелкую щепку… Вот только поток этот черен, вязок, а впереди, прямо поперек него, застыла молодая женщина с искаженным от ужаса лицом, с детской коляской…

А его руки – просто свело судорогой. Невероятным усилием воли Корсар повернул рулевое колесо, завалившись вправо всем корпусом… Автомобиль грузно ударился в ограждение и замер. А Корсар продолжал сидеть недвижно: лицо его обметало холодным потом, резь в глазах была нестерпимой; одним движением он достал из бардачка светофильтровые очки и надел.

И мир вокруг – обрел покой. Потемневшая листва вяло колыхалась под дуновением знойного ветерка, редкие прохожие спешили по своим делам, женщина с коляской уже въезжала на тротуар… Асфальт перестал казаться жидкой массой. Корсар тронул автомобиль и черепашьей скоростью добрался до дому. Поднял взгляд и уперся в знакомую вывеску: кинотеатр «Иллюзион». Усмехнулся невесело, спрыгнул с подножки машины и пошел было в арку дома, как его окликнули:

– Дима?!

Он обернулся. На пороге кафе, располагающегося на первом этаже дома, стоял Гарик, владелец. Сигарета застыла в губах, а когда Корсар обернулся, так просто-напросто выпала.

– Ты?!

Корсар подошел к Гарику:

– Ты что такой удивленный?

– Так тебя же… машина сбила.

– Да?

– Часа полтора назад. Аня сама видела.

– Как интересно. Она занята?

– Да не очень. Посетителей раз-два и обчелся… Зайдем, кофейку выпьешь… А то вид у тебя, прямо скажем, неважнецкий…

Они вошли, заняли столик в углу.

– Аня! – позвал Гарик. – Принеси три чашки кофе! Покрепче! И – коньяк! Мой, личный!

Девушка увидела Корсара, с губ ее слетело девичье «Ой!», но вид начальника рядом напрочь не предполагал слез и всяких бабских терзаний по поводу страхов, настоящих или вымышленных. Через минуту она уже была у стола с тремя чашками крепчайшего кофе.

– Присядь. Рассказывай.

Аня, все еще с некоторой опаской поглядывая на Дмитрия, тихонько спросила Гарика:

– А… что рассказывать?..

– Можешь меня потрогать. Я – живой, – скривив губы, произнес Корсар, а в памяти тут же всплыло слышанное по телефону: «Тебя убили».

Девушка осторожно коснулась руки Корсара, несмело улыбнулась.

– Что мнешься, рассказывай! – подбодрил ее Гарик.

– Не знаю даже, с чего начать…

– С начала.

– Ну, вышла я, значит, на порожки, покурить, Гарик Ашотович нам курить в помещении запрещает…

– И сам не курю, заметь, – поправил Гарик.

– Ну вот: на машину ту я сразу обратила внимание. Какая-то она была… хищная, что ли.

– Марка? Цвет?

– «Японка». Полуспортивная, черная или очень темная – синяя, или «гнилая вишня», – это я не запомнила. Стекла были тонированы вглухую. Стояла метрах в тридцати, у обочины, но мотор работал – дымок вился.

– Почему все-таки ты на нее обратила внимание?

– Не знаю. Страшная какая-то, и все.

– Женская интуиция, – авторитетно вставил Гарик.

– Что дальше? – спросил Корсар.

– Дальше? Пошла работать. А минут через пять – скрежет покрышек по асфальту, визг, и – ты лежишь у бордюрчика…

– Я?

– Ты. Шляпа твоя откатилась – я что, шляпу твою не знаю или пиджак? Пиджак на тебе от «Хендерсон» был… Ну, вернее, на том, который лежал…

– А лицо ты не разглядела?

– Так ничком лежал, лицом вниз. И сложения твоего. А машины той – и след простыл.

– Ждала, – вставил Гарик. – Тебя и ждала. Если полуспортивная, то она с места за пять секунд сотку набирает… Тридцать метров – разбег порядочный. Поддала парня капотом, решив, что ты, – и была такова.

– «Сыр выпал, с ним была плутовка такова…»

– Какой сыр?

– Это я думаю. Слушай, Анюта, а откуда так скоро телевизионщики прорисовались?

– Ну – это просто. Как раз перед тем фургончик Седьмого канала во двор зарулил, Вальку Самоцкую подхватить, она у них исполнительным продюсером, что ли… Ну, которая с тем перцем из Магнитогорска здесь в семикомнатной живет; вернее, он – наездами бывает, а она – прислонилась к богатому мужчине и прижилась… Хотя, если разобраться – ни кожи ни рожи и попа – с пятачок!

– Не завидуй, Анна! Нехорошо это. Тебе у меня плохо, да?

– Да замечательно, Гарик, только…

– Замуж тебе надо. Не в приживалки, а – замуж. За хорошего человека.

– Да они вповал на дороге не валяются, хорошие-то…

– Хорошие – вообще не валяются. Они – деньги зарабатывают.

– Ребята, вы отвлеклись…

– Извини, Дима, – покраснела Анюта. – Короче, как только случилось – телевизионщикам – только технику развернуть: две минуты. И профиль – их. Несчастный случай. Вот так было.

– Знаешь, Корсар, кому-то ты дорогу перешел по-взрослому. – От волнения, видимо, у Гарика усилился акцент. – Хоть знаешь кому?

– Нет.

– Худо. – Гарик помялся. – Если хочешь, я своей крыше отзвонюсь, потолкую, подъедут. Ты не думай, там спецы – те еще волки. Помогут, чем смогут. Не бесплатно, конечно…

– Не надо.

– Как знаешь. Хозяин – барин. Ты тогда хоть своей звякни…

– Нет у меня крыши.

– Да ты что?! Москва – город сложный. Кто же тогда твою голову соблюдет, без крыши-то?

– Бог.

Гарик помолчал некоторое время, потом сказал:

– Так-то оно так, но… Я вот тут в одном фильме слышал американском: «Хочешь рассмешить Господа Бога – расскажи Ему о своих планах». Что, скажешь – не так?

– И – что? Я – русский.

– И – что? – в тон ему повторил Гарик. – Вера у нас, армян, с вами – одна.

– Пословицы разные.

– Да? А, помню. На Бога надейся, но сам – не плошай.

– Это теперешняя интерпретация.

– Как это?

– Наши современники заменили исконно существовавший в пословице соединительный союз «и» разделительным «но». И смысл – исказился.

– И как правильно?

– На Бога надейся и сам не плошай.

– Так лучше, – примирительно кивнул Гарик.

– Спасибо тебе. И тебе, Аня. Пойду.

Они пожали руки, и Корсар направился к выходу.

– И сам – не плошай, – тихонько проговорил ему вослед Гарик, а Аня едва заметно – перекрестила православным знамением.

Глава 3

Дима стремительно вошел в арку, что вела во двор, и тут же остановился: навстречу ему неторопливо шествовала соседка, Роза Соломоновна Гай, вдова известного советского литератора Пантелеймонова и бессменный сопредседатель всех и всяческих комиссий, комитетов, подкомитетов по расследованию бесчинств «сталинских сатрапов», «брежневских маразматиков», «андроповских выдвиженцев», «ельцинских проходимцев» и «лужковских махинаторов». Она буквально раскинула руки, перегораживая Корсару проход, потом взяла под локоток, напористо воткнула в угол арки, прикрыв Диму от белого света могучим телом и широкой панамой с бахромой, купленной где-то в Абхазии году эдак в шестьдесят втором, не позже.

– Дмитрий, это – вы?

– Да.

– И вы еще ничего не знаете?

– Кроме того, что меня два часа назад убили, – ничего нового.

– И вы можете шутить со смертью? Ну да, молодежь… Ничего запретного… В наше время такие шутки часто заканчивались трагически. В подвалах Лубянки. Вы бывали в подвалах Лубянки?

Роза Соломоновна преувеличивала. Ни она сама, никто из ее родственников в таком экзотическом для нашего времени месте не был. Женщина была типичная «шестидесятница» и о «подвалах Лубянки» только читала – у Солженицына и Гинзбург.

– Роза Соломоновна, мне срочно нужно домой…

– Боже ж мой, как вы нетерпеливы! Как раз домой – вам нельзя.

– Почему?

Роза Соломоновна понизила голос до шепота, хотя в арке не было больше ни души:

– У вас дома – КГБ.

– Да ладно…

– Уверяю вас! Этих молодчиков я узнаю по походке. – Она понизила голос до шепота. – В семьдесят пятом, уже после того, как выслали Александра Исаевича, к нам домой тоже приходили. Вот такие вот молодцы. Искали. Но ничего не нашли. Да и что они могли найти у писателя земли Русской Василия Пантелеймонова? Мой муж был осторожен, как настоящий подпольщик. Ничего, кроме фотографий обнаженных девиц. Я потом беседовала с мужем, так знаете, что оказалось?

– Что?

– Эти скабрезные фото ему подкинули те же молодчики! Он мне клялся, что – таки да! А как они могли еще дискредитировать Василия Ивановича? Но… разве прозаика Пантелеймонова можно было дискредитировать этим? Когда они ушли, я буквально хохотала – им в лицо! Хохотала!

Корсар вспомнил: Пантелеймонов писал какие-то бесконечные романы о деятелях революции «второго ряда» – Баумане, Кржижановском, Косиоре, Бонч-Бруевиче, и иных, и прочих – несть им числа. И в серии то «Горение», то «Пламенные революционеры» раза два в год выходили писанные им книги, переводились на все языки народов СССР и – давали семье немалый достаток. Да что там немалый: титульные писатели во времена СССР были официальными советскими миллионерами!

Корсар представил, как Роза Соломоновна «хохотала в лицо» уже удалившимся кагэбэшникам, кашлянув, едва сдержал улыбку, произнес насколько мог серьезно и значимо:

– Он был чист как стекло. Стальной человек.

Корсар задумался, что бы еще сказать вдове приятного о покойном муже, но, кроме определений «медный лоб» и «железобетонный бабник» – так его звали коллеги, – ничего в голову не приходило.

– Естественно. Но с тех пор – вы же знаете мою наблюдательность – я этих гэбистов за версту вижу. Вы мне верите? Да тут и видеть нечего: все как монеты одной чеканки – в темных костюмах, в темных очках…

– Люди Х.

– Что, простите?

– Кино вспомнил, про инопланетян.

– Да какие инопланетяне?! Чистые юные пионэры. Но – с Лубянки. – Она снова понизила голос, прошептала: – Думаю, у вас уже обыск.

– Вот даже как…

– У вас раньше бывали обыски? Вам есть что скрывать?

– Фотографии обнаженных девиц если только…

– Сейчас за это не привлекают. Вы все-таки пойдете?

– Я – чист перед законом.

– И – что? Кого и когда сие спасало в этой стране? Будьте бдительны, Корсар. Не поддавайтесь на провокации. Обещаете?

– Ни за что.

– Будет жаль, если такого привлекательного молодого человека упекут в Соловки. «Во глубину сибирских руд», – как сказал поэт. Да. Это – многих славный путь, но лучше обойтись без этого, нет?

– Вы абсолютно правы, Роза Соломоновна.

– Надеюсь, о нашей встрече они не узнают?

– Будьте покойны…

– Покой… Зачем старому человеку покой?

Качая головой, она пошла дальше, обернулась, погрозила Корсару указательным пальцем:

– А вы не так просты, да?

– Думаю, это просто недоразумение…

– А мы всем соседям так и будем говорить…

Вышла из арки и – скрылась за поворотом.

Что бы ни накручивала Роза Соломоновна, но была она наблюдательна и вовсе не заполошна. Войдя во двор, Дима боковым зрением отметил на лавчонке «читающего газету» молодого человека атлетичного сложения, в темных очках и темном костюме. Лавочка, на которой поутру сидел странный пенсионер… В этот час дня она стояла на самом солнцепеке, и, чтобы выбрать это место для знакомства с прессой, нужно быть истинным мазохистом. Или, как водится, героем.

«Нормальные герои всегда идут в обход», – напел Корсар и вошел совсем в другой подъезд. В подъезде было темно и прохладно, он снял очки, въехал на четырнадцатый этаж, позвонил в дверь.

Здесь жил Тимофей Павлович Бороватов, пятидесяти с гаком лет от роду; некогда, в бытность еще в стране налоговой полиции он служил в оперативном управлении ея неким средним чином, и, когда пришла нужда кого-то отослать на Крайний Север начальником управления – то ли на Ямал, то ли где-то рядом, но тоже очень холодно, – послали его. Другой бы горевал, но сам Бороватов вспоминал о том времени ласково: «Под ноги глянешь – а там то самородок, то – алмаз! Ну как тут не жить? Сам живи – и другим жить давай!»

Из командировки он вернулся через три года – барином; купил роскошную квартирку, отдербанил у кого-то в Подмосковье сеть магазинов, переименовал звучным названием «Тимоня», бизнес развил на города и веси… Из налоговой, понятно, уволился по выслуге и без скандала, а через неделю ее и закрыли – указом президента. И с той поры жил себе припеваючи – кум королю. Правда – пил. И не просто так – а редкими, но могучими запоями. Корсар однажды по-соседски закрутился с Тимоней дня на три и – прямо по анекдоту: «Лучше бы я умер вчера!»

Едва Корсар тронул кнопку звонка, дверь распахнулась чуть не настежь; Палыч, одетый в отороченную соболем чуйку, был под свежим хмельком – если и запил, то день второй-третий: подъем сил и энергии. Узнав Корсара, он только и сказал:

– О! Здорово, Митюха! А сказывали, тебе трындец! Нет? Так заходи, оживлять тебя будем!

Дима прошел в гостиную. Там обретались две девчушки самого субтильного возраста; из одежды на обеих по летнему времени присутствовали только легкие босоножки на каблучках. Одна, присев к роялю «Беккер», беглыми пальчиками наигрывала что-то из Грига, другая меланхолично курила длинную папироску с анашой.

– Да у вас тут оргия…

– Оргия была вчера. Сегодня – отдохновение организма, – радостно пояснил Палыч, поболтал в бокале льдинками, допил: – Будешь?

– Нет.

– Слушай, Митюха, а ведь я точно по телику видел, будто тебя придавили? И вроде даже до смерти? Или – глюки?

– Точно. Ошибочка у них вышла.

– Да? И – надолго? – Палыч склонил голову набок и смотрел на Корсара здраво и трезво.

– Надеюсь – навсегда.

– Ну-ну… А что у тебя с глазами?

– Да… – Корсар замялся, выдумывая объяснение, но Палыч его и не слушал:

– Анекдот знаешь? Наркоша мчит на мотоцикле, глаза красные, твердит: «Остановит гаишник, спросит: «Чего глаза красные? Обкурился?» – отвечу: «Нет, ветром надуло». Едет и твердит: «Обкурился?» – «Нет, ветром надуло»… Останавливает его гаишник, спрашивает: «Чего глаза красные, ветром надуло?» – «Нет, обкурился!»

– Смешно, – скривил рот Корсар.

– Понимаю. Накрыло. И не попустило. Кофе, коньяк, папироску?

Девушки заинтересованно разглядывали Корсара; та, что у рояля, закончила вариации, встала, подошла, прильнула к Палычу, проворковала:

– Тима, познакомь с мужчиной…

– Я не остаюсь. – Корсар отчего-то покраснел вдруг.

Девица приняла его смущение на свой счет, произнесла:

– О! Ну надо же! Такие еще бывают, – и, расставив безукоризненные ноги, потянулась всем телом…

Но покраснел Корсар вовсе не от смущения наготой девушки – кого нынче этим смутишь? Ему вдруг стало отчего-то стыдно врать Палычу – хотя бы оттого, что он абсолютно в эту ложь не поверит. Впрочем, Корсар и правды сказать не мог – оттого, что не знал. Что происходит, почему? И единственное, чего он боялся и там, в кафе, и сейчас, – что его накроет вызванное неведомым снадобьем наваждение и тогда… А что тогда – он и сам не знал. Новый взрыв почти немотивированной агрессии? Или – «жуткая измена»: когда стены станут текучими, гостиная начнет сдвигаться до размеров спичечного коробка, девицы предстанут ведьмами, а Палыч – вурдалаком…

Корсар тряхнул головой. Только этих мыслей не хватало сейчас «для полного щастя»!

– Слушай, Палыч, я чего забежал? Я тут дверь захлопнул, ключ – дома оставил. Может, я через твой балкон?

– Ты точно не траву курил?

– Нет.

– Но вид у тебя… Давай, Митюха. Руки у тебя вроде хваткие.

– Это у тебя, Тима, хваткие, – поправила девушка с сигаретой. – А у молодого человека – сильные.

– Ты понял, Митюха, какие подруги? С виду – дуры дурами, а завоспитывали, как… кролика!

– Бывает, – пожал плечами Корсар, двинулся на балкон.

– Бывает, что и за рупь убивают… А бывает, что и за два – не трогают… – пробурчал ему вослед Тимоня привязавшуюся пословицу.

Солнце резануло по глазам, едва Корсар вышел на балкон. Он надел очки, перелез ограждение, чуть спустился и завис на пальцах на краю балкона. Вытянувшись во весь рост, дотянулся ногами до узкого декоративного парапета, некоторое время помедлил, чувствуя, как сердце падает куда-то в пустоту, и – отпустил руки. Некоторое время постоял, приникнув всем телом к стене, потом – потихоньку начал передвигаться в сторону флигелька, к распахнутому окну собственной квартирки.

Сторожко заглянул: двое мужчин в темных костюмах и черных очках собирают и пакуют его ноутбук, записи, бумаги, еще один тщательно обследует специальным прибором стены и пол в поисках тайников… Работают несуетливо, спокойно…

«И – никаких понятых… Как и следовало ожидать… Нет, это не государство…» – пронеслось в голове. Но Роза не соврала – все они действительно были чем-то похожи, словно монеты одной чеканки… И еще одна мысль буквально пронзила все его существо: «Какие-то отморозки сбили Сашку, а теперь хозяйничают в квартире!»

И дальше – Корсар не думал. Неожиданно свет померк, мир снова сделался рельефным и контрастным, стена показалась мягкой и гуттаперчевой, она словно прогибалась под его ладонью… Страх мелькнул искрой и тут же – исчез, а на смену ему пришла вдруг холодная, всесокрушающая ярость… Совсем не та, бездумная и жесткая, что накатила на него в книжном, – расчетливая, ясная и острая до того, что кончики пальцев закололо, словно ледяной изморозью.

Одним движением он запрыгнул на подоконник, вторым – метнулся на ближнего из парней, сбил с ног, перелетел по инерции через него. Локтевым сгибом левой руки перехватил парню горло, правая – юркнула под пиджак, и ладонь уперлась в ребристую рукоятку пистолета.

Парень дернулся дважды – его напарник успел выхватить ствол и выстрелил на движение, но попал в своего. Корсар выдернул пистолет, выстрелил в ответ – второй с дыркой во лбу упал, как сбитая кегля.

Тот, что возился с металлоискателем, прыгнул на Корсара с места. Корсару показалось, что на него рухнуло бетонное перекрытие – его враг, казалось, состоял не из мышц и сухожилий, а из сплетенной железной арматуры; пистолет отлетел куда-то, они покатились по полу, сцепившись, словно два барса, рыча от ярости и злобы. Парень притиснул Корсара к полу, отвел руку – нанести разящий, сокрушительный удар, Корсар выгнулся дугой, мостиком, одним движением стряхнув с себя противника, и ударом под основание носа загнал хрящ переносицы тому в мозг.

Вскочил, нервный, разъяренный, готовый крушить и разносить все на свете, – когда в двери показался четвертый, с коротким УЗИ с глушителем… Прыжком Корсар взлетел на подоконник другого окна и с него прыгнул на крышу двенадцатого этажа… Пули веером простучали по подоконнику, противник подбежал к окну, выглянул…

Приземлился Корсар на полусогнутые, откатился под основание скульптуры рабочего, замер, когда новый веер пуль буквально вздыбил пыль и цемент рядом… И, как только услышал щелчок затворной рамки – выпущен весь магазин, – рванул к слуховому оконцу, с маху проломил его и – оказался на лестнице.

Лифт – капкан, поэтому Корсар рванул просто по лестнице… Тревожило его только одно: если у ребят есть рации, а они должны у них быть… И точно: дверь внизу хлопнула, несколько пар ног – наверх…

Думать было некогда. Корсар позвонил сразу в две квартиры. Из-за одной спросили: «Кто?», Дима уверенно рявкнул: «Горгаз! Утечка газа! Возможен пожар!» – и, едва дверь приоткрылась, дернул ее на себя, подхватил в объятия ветхого старичка, закрыл дверь и задвинул засов, поставил старичка на место, спросил:

– Где балкон?

– Там… – Старичок махнул в сторону гостиной, добавил: – А газ – на кухне…

– Очень хорошо! Никому не открывать! Иначе взрыв! Понятно?!

– Но запах газа я бы почувствовал…

– Задача ясна? – Теперь Корсар буквально навис над стариком, который, судя по ветхости и худобе, помнил еще первую Русско-японскую войну…

– Так точно, – неожиданно ответил старик. – Стеречь дверь!

– Молодца! – похвалил Корсар, в мгновение пересек комнату, оказался на балконе…

Дальнейшее было делом техники: с этого балкона – на нижний. Снова на нижний, снова… На крышу кафе, где они мирно беседовали с Гариком Аветисяном, на газон – Корсар перекатился по нему, вскочил на ноги…

Из арки выбежали двое в костюмах; две пули из «тишаков» почти синхронно чавкнули в травяной коврик…

Корсар рванул через дорогу, лавируя между машинами; тупо палить по всему, что движется, преследователи заопасались: побежали следом…

«Крошка моя, хорошо гулять нам вместе…» – летела из какого-то автомобиля песня… Корсар бежал вдоль по дороге, энергично работая локтями, и даже не умом – страхом ощущал свою незащищенную спину и то, что пуля в любой момент может перерубить позвоночник и он так и останется на этой «беговой дорожке» – сдувшейся резиновой игрушкой…

Визг тормозов раздался совсем рядом; Корсар повернул голову: Ольга.

– Что застыл? – рявкнула она. – Церемонного приглашения ждешь?

Дима оседлал заднее сиденье мотоцикла, прижался к спине девушки, и она – рванула так, что ветер засвистел в ушах… Наклонно прошла поворот, метнулась в какой-то богом забытый «сквозняк», обошла скопище машин на проспекте, искусно лавируя между застывшими в пробке автомобилями, проскочила еще пять или шесть длинных проходных дворов…

Через тридцать минут они были уже в подвальчике-ресторане; сквозь открытые окна задувал теплый ветерок; подвальчик был почти пуст; старые сводчатые потолки бывшего подвала купеческого дома наводили на мысли о бренном и вечном…

Ольга потягивала минеральную, Дима заказал водку с лимоном.

Девушка дождалась, пока он выпьет, внимательно на него посмотрела, кивнула официанту «повторить», и, когда Корсар единым духом осушил второй стаканчик, руки его перестали дрожать и плечи расслабленно опустились и он произнес, глядя прямо перед собой:

– Только что… я убил… двоих.

Ольга чуть прищурилась, спросила:

– Почему?

– Они хотели убить меня.

– Вот как… – Закурила, внимательно посмотрела на Корсара: – У вас это – впервые?

– На гражданке – да.

– А где было раньше?

– На войне. Таджикистан. Но там… были враги. А здесь…

– Неужели – друзья?

– Нет. Тоже враги.

– Тогда выпейте еще – и забудьте.

– Это возможно?

– Когда как. Горькое – лечит.

– Просто я думал… война для меня… кончилась.

– Так все думают, вот только…

– Чужой войны не бывает?

– Да. Рано или поздно она снова цепляет: кого – краем, кого – по полной.

Запахло кровью и вином —

Так скоро битва!

Творим, как строчки аксиом,

Слова молитвы,

И души рвутся по ночам

Поближе к небу,

И сонно жаждется причал

В краях, где не был,

И торим путь по январю

Свинцом свирепым,

И благодарны главарю

В венце нелепом,

За то, что верит он судьбе

В молчанье строгом,

За то, что кажется себе

Почти что богом.

И нам отчаянно дышать

Пред этим утром,

Когда придется умирать

В терпенье мудром,

И верить в то, что воскресит

Под этим небом

И не забудет – одарит

Вином и хлебом[3] —

тихо и размеренно прочла Ольга. Корсар помолчал, спросил:

– Откуда это знаете вы, корреспондент The Daily Majestic?[4]

– Я работала на разные информационные агентства. Мало ли где приходилось бывать… Ну как? Дождусь я эксклюзивного интервью?

– А как вы думаете?

– Уверена, дождусь. Вам же нужно проговорить свои мысли вслух, чтобы понять их.

– Откуда вы знаете…

– Все мужчины – таковы. А из слушателей здесь – одна я.

Корсар промолчал. Он лишь чувствовал огромную усталость – то ли за сегодняшний день, то ли за всю свою не такую уж длинную жизнь…

Посмотрел в открытое настежь окно. Летняя Москва словно плыла в теплом мареве; в углах у стен мягко стелился тополиный пух…

– Итак?

– Думаю, с чего начать…

– Начните с чего-нибудь, а там уж все образуется.

– Вчера. Все началось вчера. Примерно в это же время. Обычно летняя Москва для обывателей тяжела и сутолочна…

Глава 4

…Летняя Москва для обывателей – тяжела и сутолочна, и совсем не важно, пешком ли ты бредешь по пыльным мостовым, вяло покачиваясь в ритме движения пешеходов, в подземке ли, по одинаковым плиточным коридорам офисов или – передвигаешься в автомобиле. Частые пробки, застывшие в неземном раздумье на перекрестках девушки «в таких желтеньких-желтеньких машинках», громады «роверов», высокомерно проносящиеся впритык, медлительные катафалки представительских мерсов и «ауди» – все это способно измотать самую благонамеренную душу.

Душу свою от избыточного сквернословия, даже внутреннего, Дмитрий Корсар берег. А потому в знойные летние времена, если уж приходилось бывать в Москве, а не у берегов океана, на островах или где-то еще, – по столице нашей Родины и городу-герою передвигался Корсар на мотоцикле. Была у него и машина.

В общем, в наше непростое время был он не то чтобы богат, но и не беден; проживал в высотном доме с видом на Кремль, откупив в нем отдельный флигелек-надстройку с окнами на все четыре стороны света; некогда это была художническая мастерская, потом, еще в семидесятых, сей «бельвельдер» передвинули в «жилой фонд» и квартирку, общей площадью всего-то в сорок метров, выдали работнику здешней, отдельной котельной с женой и дочкой.

С тех пор, как говорится, минуло; выросла дочка, вышла замуж, родила, и две семьи с весьма малыми доходами обретались в этом «скворечнике», который ненавидели всей душой – и из-за тесноты, и оттого, что не было никакой финансовой возможности поставить хорошие окна, а оттого сквозняки там гуляли самые отвратительные. И чувства тихо попивающий на пару с женой отставной котельщик испытывал к молодым самые оттого неприязненные.

Когда Корсар предложил им обменять «башенку» на две улучшенные однокомнатные – они были просто счастливы! Деньги брать опасались – вдруг кинут? – так что Корсар сам купил эти однушки, произвел обмен, а затем и ремонт полученного странного жилья.

Надстроил внутри балюстрадой второй этаж, печник соорудил ему самый настоящий камин, все преобразования, включая камин, были законным образом, но за очень дополнительные деньги зарегистрированы в соответствующих инспекциях и инстанциях. Окна стали европейскими и сквозняков не допускали… Короче, Димина квартирка, прибежище одинокого холостяка, сделалась уютной и совершенно не похожей на другие.

Штор не было вовсе: высотка и без того стояла на холме, до ближайших домов было километра три-четыре, а те, что ближе, – были особнячками, что виделись с такой высоты крохотными, почти игрушечными. Напротив сиял подсвеченной декорацией Кремль, справа – стелился Китай-город… Красота-то какая, лепота…

Да, был в этом некий сюрреалистский кайф: печь на подоспевших углях в камине картошечку, как идеальную закуску к коньяку «Хеннесси», и, перебрасывая особо горячие с ладошки в ладошку, наблюдать притом, полеживая у того же камина на шкуре леопарда, как в сторону Кремля размеренно и красиво несется кортеж… И кто сказал, что нет в мире совершенства?

Денег ни у государства, ни у частных граждан Дима Корсар не крал; все его благосостояние покоилось на литературных его дарованиях, впрочем самим Корсаром оцениваемым весьма скромно: он был просто импровизатор; компилируя фрагменты древних знаний, он, частью интуитивно, частью осознанно, создавал новые их трактовки, порою весьма необычные.

Обладая неплохим литературным слогом, отличной работоспособностью и тягой «к перемене мест», он сам бывал на раскопах[5], захоронениях, городищах, не ленился читать сочинения прежних эпох и дней, вымыслы современников и домыслы «настоящих ученых» и вскоре вывел беспроигрышный механизм успеха: языки – разные, символы – одни. И он стал изучать значение символов и подтексты преданий давних времен и народов, и из-под пера его выходили небольшие по объему, но всегда – вызывающие неприятие научных сообществ и страстный интерес публики книги; оживляя и интерпретируя старинные предания, он словно оживлял саму генетическую память народов…

В родном отечестве брошюры эти издавались весьма скромными тиражами в небольших издательствах, зато мгновенно переводились на все европейские языки и уходили там на ура. И – что сказать? В нашей стране можно очень хорошо жить даже в Москве, если зарабатывать – на Западе. В евро и фунтах. Долларов Корсар тоже не сторонился – это Северо-Американские Соединенные Штаты сторонились его сочинений. Пока.

Он определенно рассчитывал, что новая книга, названная им без затей и замысловатостей «Грибницей», пробьет, наконец, брешь в практичных американских мозгах, для которых генерал Грант и «Бостонское чаепитие» были самой седой древностью, а все, что старше, – казалось от лукавого, ибо могло привести среднего американца от привитого с пеленок «комплекса сверхполноценности» к комплексу «домашнего цветка», выращенного в оранжерее и не имеющего ни корней, ни сородичей в диких-диких лесах.

Следуя классику, «красивый, двадцатидвухлетний»… Действительно, добавив дюжину годков и вспомнив титул первого диктатора Рима – «Луций Корнелий Сулла Счастливый, любимец Венеры», представим себе русоволосого мужчину, с удовольствием и увлечением отдающего время спортивным единоборствам и красивым девушкам, без единой унции лишнего веса, без проплешин в шевелюре и комплексов, улыбчивого, приветливого, и – всегда при деньгах… И – получим почти точный портрет Дмитрия Петровича Корсара, можно сказать, если и не главного героя нашего времени, то уж точно – и не его, этого переменчивого времени, изгоя. Но все это было, так сказать, внешнее. А что до души, то, как упомянуто выше, душу свою Корсар берег, и не только от бранных слов, но и от чужих взглядов и чуждых прикосновений…

Всякая душа – потемки, а в иных – царит не просто мрак кромешный и «тьма внешняя», но и тот жутковатый морок, в который обладатели таковых пропащих душ пытаются навязчиво затянуть прозелитов, кто – мнимым глубокомыслием, кто – явной удачливостью в жизни. И все затем, чтобы если и не спастись, то хоть на время укрыться от самого навязчивого и самого распространенного страха всякого человека – страха вечного одиночества.

Уединение и одиночество – различны, как свет и тьма. В уединении человек может отдохнуть от суетных проблем и опостылевшего псевдообщения, поразмыслить над тем миром, что вокруг, и над тем, что внутри него, может быть, поплакать о несбывшемся, может быть, пожалеть ушедшее и самого себя – такого неразумного, несуразного, потерянного… А потом вернуться из уединения в жизнь – обновленным, полным энергии, сил, жажды свершений и способности к ним.

Одиночество – разрушительно. Ты можешь день, два, неделю сидеть в жилище, но домом оно от этого не становится. Домом жилище делает семья. И даже если ты живешь совсем один, но где-то живы родители, – ты не одинок. Ты знаешь: есть место, где тебя всегда примут, каким бы ты ни был, и пусть родительская забота порой кажется в тягость, и пусть их опека видится утомительной, угнетающей, навязчивой, важно одно: ты знаешь – что бы ни случилось, во всем пустом мире остается место, где тебя будут любить только потому, что ты – есть.

Родители Корсара жили в небольшом районном городке Троицке, в частном домике с садиком и огородом и – были довольны собой, сыном и жизнью. Одно их беспокоило – отсутствие у сына семьи; впрочем, сей недостаток восполняла младшая сестренка Людмила, родившая в скоропалительном замужестве сразу двойняшек, мальчика и девочку; и, хотя жила она в областном центре, лета проводила с детьми у «стариков», и те были совершенно и полностью счастливы. Так уж бывает: дочь мужа к своей семье приваживает, а сын – отрезанный ломоть, сам себе и семье своей – голова.

Корсары не всегда были Корсарами и обретались в глуши. Еще в детстве Дима разыскал на чердаке альбом, где предки его красовались в мундирах царскосельских гусар и были дворянами древнего и славного рода Корсаковых. Родоначальник рода получил отчину еще от Ивана III Рюриковича в XV веке; с той поры Корсаковы надежно служили Отечеству.

В ранних двадцатых, когда по всей, ставшей Советской, России были еще в ходу старые царские паспорта, ветвь рода Корсаковых осела в провинциальном Троицке, предварительно озаботившись выправить за мелкую взятку фамилию – на Корсаровых, а позже, по лености, малограмотности или нерадению, уже советский чиновник, при выдаче «молоткастого-серпастого», записал мещан города Троицка, работавших в каком-то тресте, – просто Корсарами, видимо полагая их выходцами с Украины (ну не с Корсики же!).

Таким образом, став Корсарами, потомственные столбовые дворяне Корсаковы и пережили годы иных советских лихолетий; правда, в Великую Отечественную и прадед, и оба деда Корсара славно сражались на ее фронтах; из троих вернулся один. Отец Дмитрия Корсара, Петр Олегович, успел повоевать во Вьетнаме, на приснопамятной реке Бенхай[6], да и самого Диму семейная доля – служения Отечеству – не миновала…

Его призвали, когда он уже поступил в МГУ на исторический и – был близок к отчислению: закружила яркая круговерть московской жизни первой половины девяностых! Призыв тот пожалуй что и спас шебутного молодого человека или от тюрьмы, или от пули – как знать…

Впрочем, своей пули Корсар не миновал; два с половиной года на таджикско-афганской границе в составе Московского погранотряда оставили метку в межреберье и ставший теперь белым осколочный шрам по надбровью… Что и говорить – счастливчик. Повезло.

Служить пришлось два года и восемь месяцев, но службу эту свою Корсар никогда не поминал ни лихом, ни добром, как и награды: две медали «За отвагу»; они так и лежали в шкатулке у отца, дома, в Троицке; Петр Олегович, похоже, гордился наградами сына куда более, чем сам сын; впрочем, гордость эта выражалась совсем скупо, как принято было и у всех пращуров Корсаковых, и у Корсаров XX столетия. Отец посмотрел тогда на свежий еще шрам сына, кивнул каким-то своим мыслям и проговорил только: «Как водится: серебро – за кровь». А грустную истину о том, что у каждого поколения русских – своя война, Дмитрий и так знал сызмала. Впрочем, с той поры, как говорится, минуло…

На период тягостного безвременья экономического дефолта и политического бессилия самого конца девяностых Корсар просто пропал. Исчез. Где странствовал Дмитрий эти четыре с небольшим года, обучаясь умениям и навыкам, шлифуя их на практике в разных странах на всех континентах, осталось тайной: московские его приятели и приятельницы так ничего и не узнали; потаенные эти науки и странствия остались секретом и для родителей: им регулярно приходили открытки от Димы с одного из нефтяных промыслов Восточной Сибири; родители полагали, сын повзрослел, решил подзаработать… Вольному – воля.

Период этот закончился так же странно, как и начался: в один прекрасный день конца августа Корсар, поджарый, загорелый, появился вдруг в ректорате элитарного МГУ и сумел не просто восстановиться; в три с небольшим года он успешно закончил два факультета: исторический и журналистики.

И – почти сразу по окончании нырнул в «нулевые» годы. Журналистика, как профессия и без того хлипкая и заказная, постепенно превратилась в житийное живописание «персон грата», обслуживание политических кланов, кланов ТВ и прочего «бомонда», слегка разбавленная в некоторых изданиях поверхностной аналитикой с претензией на «умность» и «объективность». Нет, если попадаешь в «кремлевский» или «правительственный» пул, то и деньги, и командировки, и уважение… Но для этого нужны связи и та гибкость позвоночника, что чужда была роду Корсаров издревле.

Если Дима и раньше полагал, что журналистика, как и сравнительно недавняя история, – «продажные девки политики», то теперь и та и другая сделались просто-напросто содержанками «на довольствии». Скучно это было Корсару – и все тут.

Были предложения стать военным корреспондентом на Кавказе, но к войне по неизвестным остальным причинам, которые он называть не стремился, Дмитрий относился с презрением. «Пушки – последний довод королей» – известное изречение; а то, что короли с легкостью жертвуют пешками, да и прочими фигурами, и не ради каких-то там высших интересов, а порою – вовсе походя…

Писать о героизме действительно героев и о «мировой закулисе»? Это все одно что водить палкой в Тихом океане, где-нибудь над Марианской впадиной, надеясь устроить воронку, что достанет вихрем до дна… и, как у классика, вылезет бесенок и поинтересуется: чего, мол, взыскался? Может, такое и случается, но… Редко. И только в сказках классиков.

Выбор оставался невелик: первый – возвращаться в Троицк и учительствовать до пенсии, – хотя в Троицке у него были варианты и поприличнее – пробиться в руководители районной газетенки, а то и райадминистрацию, руководить там местной культурою, посылая в область то ансамбль заслуженных ложкарей, то группу танцевальной молодежи… По возможности – приворовывать потихоньку и тихо пережить все и всякие грядущие катаклизмы, начиная от обещанного вскорости конца света и падения астероида и заканчивая китаезацией всей страны…

Второй – найти богатую московскую тетю из bissines-woman и стать при ней дорогой вывеской, благо университетское образование, мужественная внешность, дан по карате-до, боевое прошлое, бурное и нескучное настоящее, и – все это вместе, гарантировали Корсару достойное место не то что в приживалах, но и – в мужьях.

Естественно, по тем же вышеперечисленным причинам, – оба варианта были отвергнуты напрочь и Корсар стал искать третий. Ибо где-где, а в России третий – никогда не лишний.

– Объект движется по проспекту Вернадского. Начало операции «Омега». Конец связи.

Глава 5

Корсар ехал по Москве в сторону проспекта Вернадского на хорошей скорости: волею случая пробок не было, легкий летний ветерок задувал в оконце, по радио, настроенному на нездешнюю волну, вещали на иноземном языке очень для Корсара приятное:

– «Демис Корсар, русский культуролог и системный аналитик по проблемам древних знаний и народов, сопоставляет полученные им данные с уже известными; его интерпретация фактов и того, что считалось артефактами, поражает воображение…»

Рядом, на сиденье, лежали россыпью журналы на немецком, польском, английском, французском… На некоторых был снят он сам, на других – его фото красовались на развороте в коллаже из ацтекских фигур, горы Синай, рунического алфавита, масок этрусков или раскопа в Древнем Аркаиме; вынесенные заголовки или анонсы статей выделялись ярко, привлекательно, иные – полные неприкрытой иронии, другие – восторженно зазывные, как токование брачного глухаря: «Корсар заново «открыл Америку!», «Русский ученый опровергает все!», «Научный мир отказывается признавать «открытия» Корсара: комментарий профессионалов», «Книга Демиса Корсара «Знаки» – четвертый месяц в десятке мировых бестселлеров!».

Сам Дима относился к такой популярности с изрядной долей юмора: как-то в интервью на одном из каналов он честно сказал:

– PR-компания на Западе по поводу моих книг сделала из меня некое подобие гамбургера: блестящ, аппетитен, приходи и – кушай.

– Вы этим удручены?

– Вовсе нет! Это мечта каждого – встать по популярности вровень с вездесущей котлетой!

– Будьте осторожны, Дмитрий! Мечты – сбываются! – сыронизировала ведущая.

Как он узнал (естественно, из пересудов, так и не озаботившись посмотреть впоследствии передачу), после того, как он покинул студию, ведущая проехалась по нему тяжелым танковым клином, как Гудериан по Бельгии: дескать, «Корсар – действительно как гамбургер: кушать приятно, но желудок портит. А поскольку сие «низкопробное чтиво» попадает людям даже не в желудок, а в мозг – возникают последствия разной степени тяжести: от легкой олигофренической восторженности до тяжкого идиотизма обожания нашего доморощенного плейбоя, очаровавшего всех домохозяек Запада…»

Вот эти слова про себя он прочел в каком-то желтом таблоиде: из уважения к шустрой, как метелка, ведущей ее слова там привели дословно… Но сказать, что сие было Корсару неприятно, – покривить против истины. Дима хорошо понимал: популярность – это те же деньги. Превратить известность в наличные – просто вопрос времени.

И действительно: примерно четверть доходов он получал от лекций, читаемых по разным, довольно престижным университетам Германии, Франции, Великобритании, Швеции, Дании… В России родной МГУ его сторонился как черт ладана, но было множество частных учебных заведений, где принимали его очень даже благожелательно. Гонорары за лекции были символическими, но… студентки! Их раскованное разнообразие вносило в жизнь Корсара столько очарования, а значит, и смысла, что…

Вот только что греха таить – порою вечерами, как и всякой русской душе положено, он вспоминал несбывшееся и непережитое, и в эти минуты жизнь его казалась ему самому блеклой, скучной, малозначительной… Да она, по правде, и была таковою… Как только уходил азарт написания очередной книжки, Корсар, как слепой щенок, оглядывался вокруг, пытаясь если и не понять, то хотя бы почувствовать ритм окружающей действительности и… не чувствовал ничего.

Люди жили как привыкли. Он, по сути, тоже… Ему хватало ума, чтобы понять: все его произведения – всего лишь лекарство от скуки, и его собственной, и его читателей… Простор для их фантазии он оставлял необъятный.

Конечно, ему хотелось, как любому «творцу», «открыть неоткрытое и объять необъятное». Ну и, само собою, объяснить необъяснимое.

Самое забавное было в том, что Корсар чувствовал, как чувствуют порою археологи, – находка, способная перевернуть и всю его жизнь, и представления людей о себе и мире – где-то рядом, может быть за следующим слоем обыденной «поливной керамики», нужно только взглянуть как-то иначе на все, что происходило и происходит… Нет, не только с планетой Земля, космосом, но и – с ним сам… И – не впасть при этом в легкую шизофрению – в маниакальной уверенности собственного совершенства, и – не побояться допустить в свое сознание недопустимое…

– Дмитрий Петрович, – расплылась в улыбке сорокапятилетняя преподавательница гуманитарных наук Стелла Леонидовна, встречая его у дверей заведения, – вас ждут, очень ждут!

Что-то было в ее тоне этакое… Да и понятно что. Все эти вечные «кандидаты в доктора» искренне считали его неучем и выскочкой; и если студенты «посадят его» – Стелла Леонидовна не впадет в расстроенные чувства, напротив…

Да. Для писателей он был – публицист, для публицистов – легковесный писака, для желтой прессы – находка: по нему можно было слегка потоптаться, одно плохо – в тусовках не участвует, в скандалы не ввязывается… Для всех остальных он – повеса, плейбой, занятый несерьезными упражнениями праздного и не отягощенного истинным знанием ума; впрочем, почти так оно и было. «И – нужно соответствовать!»

Дима улыбнулся во все шестьдесят четыре зуба; все остальное: стильные джинсы и шведка, мокасины, продуманная небритость – все работало на привычный образ: «счастливчик», «везунчик», легкий в общении и в жизни, ментально продвинутый, гетеросексуально ориентированный и, безусловно, раскрепощенный!

…Лекция катилась плавно и размеренно. Дима давно выработал свой, особый стиль рассказа о тех или иных культурах мира; он и представлял, и лицедействовал, и становился временами надменно-серьезен, но всегда давал понять аудитории, что и надменность его – не более чем маска, вроде хоккейной у вратаря… Тем более в каждой аудитории попадались три-четыре человека, чаще из молодых людей, стремящихся разоблачить в нем… Кого? Самозванца от науки? Ловкого манипулятора нестойкими душами?

Вообще, если аудиторию не «прессовать» строгостями, «отпустить вожжи», то в каждой непременно заметишь три-четыре центра притяжения: словно металлические опилки, влекомые магнитами, студенты тянутся к этим «центрам», неформальным лидерам; это может быть и красивая, но обязательно неглупая девушка, и умный, но свойский соученик, и самый сильный физически парень, или, наконец, просто вроде ничем не примечательный ученик, тем не менее обладающий выраженными лидерскими качествами, умеющий выстроить вокруг себя иерархию и, что греха таить, легко манипулирующий «вассалами». Причем так, что сами «вассалы» никаких манипуляций не замечали, а действовали «по своей воле». Любой побудительный мотив к их активности был, как правило, «непрямого действия»: брошенная фраза, двусмысленная усмешка или красноречивый жест или мимика лидера.

Лидерские группы, как правило, соперничали. «Один на льдине», независимый в суждениях и действиях студент, и всегда-то был редкостью, а в наши времена предпочитал маскировать свою независимость примыканием к какой-либо группе, чтобы постепенно стать тенью лидера и тем самым сделаться лидером по сути.

Все эти мысли промелькнули скоро, Корсар не сбился с ритма изложения, при этом чутко улавливая реакцию аудитории. Группы он выделил две: небольшого роста крепкий парень, рядом с которым расположились высоколобый очкарик – явный умник, и высокий атлетичный парень, наверняка неглупый и с хорошими волевыми качествами, но некоторая рисовка в одежде заставляла предполагать и тайную неуверенность в «игре на чужом поле»: этот парень должен был чувствовать себя «при своих» на всех спортивных или силовых состязаниях, а вот в умственных ристалищах, типа коллоквиумов и семинаров, старался быть в тени высоколобого, идти, так сказать, в фарватере. И более всего опасался, надо полагать, коротких, едких, хлестких замечаний насмешек невысокого крепыша. Когда начнутся вопросы или замечания, можно будет легко увидеть всех явно стремящихся к этому «триумвирату».

Второй центр представлял собой задумчивый парень; он слушал очень внимательно, сосредоточенности ради рисуя что-то на листиках и время от времени выставляя там же пометку – не забыть спросить или уточнить. Рядом – серьезная красивая девушка в очках, еще несколько девушек. Судя, как теперь принято говорить, «по прикиду», вторая группа отличалась и «по материальным» соображениям: одежда выделялась стильностью и была дорогой, из хороших бутиков.

Третья группа – несколько парней вокруг двух девушек; одна – некрасива, но обаятельна, другая – красива, но рассеянна… Чем можно объяснить ее рассеянность – недосыпом, отсутствием прописанных доктором, но игнорируемых очков, поэтичностью натуры либо, напротив, практичностью ее – Корсар, конечно, пока не вычислил, да и не мог.

Два человека диссонировали с остальными: седой сухощавый мужчина лет пятидесяти, с внимательным, изучающим взглядом, в хорошем костюме и девушка лет на вид двадцати двух, но Корсар был уверен, что ей никак не меньше двадцати семи, а то и тридцати с небольшим. Взгляд ее ясных, ярких, как сентябрьское небо бабьим летом, глаз, копна соломенных волос, самую малость раскосый разрез глаз, высокие скулы, пухлые губы… Но не походила она никоим образом на обычных поклонниц Корсара; более оттого, некоторая внутренняя оторопь находила на него от этого взгляда…

И он понял почему… Именно такими он представлял себе половчанок: с волосами цвета «половы», с ясными глазами, гибкими, уверенными…

Впрочем, довольно скоро он заставил себя забыть о странных визитерах и сосредоточился на лекции.

По некоему, особому напряжению аудитории он чувствовал: будут и вопросы, и подначки, и просто безапелляционные грубости или глупости (а их порой и не различить), но… Это Корсара даже забавляло: он не претендовал ни на чьи троны и аксиомы в науке, но сказать впрямую, что он здесь просто отвлекается – ведь когда сидишь, зашторенный, и пишешь – теряешь связь с миром… Но сказать это – было бы…

Как он и предполагал, первой в наступление пошла группа «триумвирата». Сразу, как только он взял паузу. Тем более после краткой лекции о знаках посыпались вопросы-обвинения…

– Дмитрий, вам не кажется, что все ваши аргументы легковесны и ненаучны? – начал высоколобый студент. – А если говорить чистую правду, то попросту высосаны из пальца…

– Мишин, прошу соблюдать культуру дискуссии, – бросила реплику разом воссиявшая Стелла Леонидовна.

– Когда мне что-то кажется или мерещится, я – крещусь.

– Помогает? – игриво бросила девчонка из окружения «триумвирата».

– Когда как…

– Так вы верите в иудейско-библейскую картину мира? – спросил задумчивый и беспрестанно рисовавший парнишка – видимо, не желая отдавать инициативу «триумвирату».

– Верю я в Бога…

– И Его вы тоже сами выдумали, как и все остальное? – не удержался высоколобый Мишин. – Или – согласно Писаниям?

– «Верую во единаго Бога отца Вседержителя, Творца небу и земли, Видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца родженнаго прежде все век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша… И в Духа Святого, Господа, Животворящего, Иже от Отца исходящего, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшего пророки…»[7]

– Это не ответ по существу…

– Существеннее не бывает. Вера в троичность Единого Господа была дана испокон всем народам, как и обетование о приходе Спасителя было дано всем, Пресвятая Троица только называлась по-разному: у русов – Триглав, у индусов – Тринити…

– Но… «Если ударят по правой щеке – подставь левую» – разве это не есть воспитание рабов?

– Недопустимо вырывать одну фразу из контекста Евангелия, состоящего, напомню, из двадцати семи книг, ставить ее над другими и с такой позиции критиковать все Евангелие.

– А Лев Толстой?

– О нем и речь. Выбрав из всего Евангелия лишь одну нравственную категорию, «непротивление злу насилием», Толстой в гордыне своей возвел ее в абсолют, отрицая все остальное… За что и был предан анафеме… Еще раз повторю: в Новом Завете – двадцать семь книг. И ученые богословы тысячелетия изучают мудрость его…

– А вы, значит, изучать не рискуете?

– Пока – нет. Помните, в Книге Сираха: «Что дано тебе, о том размышляй, ибо не нужно тебе то, что сокрыто».

– Вы отрицаете познаваемость мира?

– Как возможность познать всё и докопаться до исконной сути? Да, отрицаю. Гностики впали в этот соблазн, и результат – ереси. Не изжитые и поныне, ведущие последователей к гордыне и – в бездну…

– «Где тьма внешняя и скрежет зубов»? – не удержался от цитирования рисовальщик.

– Именно так.

– Мне казалось, вы шире во взглядах.

– Я стараюсь быть пристальней в них.

– То есть берете что попроще и – манипулируете? – вступил снова Мишин.

– Стараюсь понять.

– Судя по вашей книге «Знаки» – вы стараетесь не понять, а запутать… И заставить современного человека ощутить самого себя ничтожеством в своем рационализме…

– А разве это не так? – жестко оборвал его Корсар. – Вы знаете азбуку?

– В смысле… Алфавит? – смутился Мишин.

– Хорошо, – мягко улыбнулся Дмитрий, – попробуем алфавит сначала. Кто сможет перечислить все буквы?

Под хохот и подначки несколько человек попробовали, но у всех кончалось на «ОПРСТ»…

– А теперь – азбуку.

– А какая разница?

– Огромная. Слово «алфавит» считается образованным от греческого…

– Альфа-бета-гамма…

– Вроде того. У нас тоже первая буква означала «Я» – «Аз». А теперь возьмем несколько букв последовательно и произнесем так, как учили наши предки еще школярами: «Аз – буки – веди – глаголь – добро – есть – живете – земля – иже – како – люди – мыслете – наш – он – покой – рьцы – слово – твердо…» – Корсар почти декламировал, как стихи; аудитория притихла. – Переведем? – Дмитрий продолжил, старался говорить нараспев: – «Аз, Книгой Вед, ведаю (и веду!) по слову добра, которое сущее есть, жизнь на земле, потому что как люди мыслите, таков и покой ваш, говорю в этом слово твердо…»

Аудитория зачарованно затихла.

– Здорово! – искренне ахнул кто-то.

– А кто – говорит? Кто этот Аз? – спросила серьезная в очках.

– «Аз есьм». Или «Я есть».

– И это…

– Бог. Все остальное – тварно, создано, эфемерно, преходяще, и только Сущий может сказать о себе всегда: «Я есть». «Аз Есмь».

– Выходит, в Азбуке зашифровано послание Господа?

– Полагаю, да.

– Доказательства?..

– Попробую. Вспомните сначала Исход…

– Если кто его вообще читал, – раздался ехидный голос.

– Я напомню. Моисей в те времена пас овец своего тестя Иофора, мадиамского священника, и пришел к горе Божией Хориву. И увидел горящий и несгорающий куст, и пошел к нему, и получил поручение от Господа, и Моисей спросил: вот он придет и скажет сынам Израилевым, что послал его Бог отцов их, «А они скажут мне: как Ему имя? Что сказать мне им? Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий».[8]

– Очень Ветхий завет… – иронично прокомментировал кто-то с места.

– И – почти два тысячелетия спустя… Когда Господь Иисус Христос с учениками пребывал в саду, «Иуда, взяв отряд воинов из служителей и фарисеев, приходит туда с фонарями и светильниками и оружием. Иисус же, зная все, что с Ним будет, вышел и сказал им: кого ищете? Ему отвечали, Иисуса Назорея. Иисус говорит им: это Я»[9]. В церковнославянском переводе сохранено точно: он сказал, как и Бог Моисею: «Аз Есмь»[10]. И что случилось потом?.. «И когда сказал им: это Я, они отступили назад и пали на землю».

Аз Есмь! «Я есть». А кто «есть» всегда – вчера, тысячелетие или десять тысяч лет назад, и – сто тысячелетий вперед? Только тот, для кого нет времени!

Знали стражники, поняли, что это – Господь! И – пали ниц! И без Его слова не посмели бы даже приблизиться к Нему! Но служили давно не Ему; далеки были их сердца и души от Бога, и, когда Петр извлек меч и отсек ухо одному из нападавших, Иисус сказал ему: «Или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов? Как же сбудутся Писания, что так должно быть?»[11]

Сначала стояла тишина. Потом один из студентов произнес:

– Увлекательно рассказываете. Живо. Словно там были.

– Вот только сомнительно… все это, – раздумчиво произнес рисовальщик.

Корсар улыбнулся, напел:

– «С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде…»[12]

Все заулыбались, кто-то начал подпевать…

– А было на самом деле так. Перескажу, как помню. – Одним жестом Корсар прекратил веселье: – Дело было ночью. Апостолы устали и уснули в лодке. А когда проснулись, увидели, как по воде, «аки по суху», идет к ним Христос. И Петр, как самый эмоциональный, воскликнул: «Господи, повели мне, и я приду к Тебе!» – «Иди», – сказал Господь. И пошел Петр по воде ко Христу. И вдруг – усомнился, и – стал тонуть!

Его, конечно, вытащили, и Господь сказал апостолам примерно следующее: «Вы, видите и – не верите! Блаженны не видевшие и – уверовавшие!» Вот так. – Корсар улыбнулся обаятельно, закончил: – Это что касается сомнений.

Тишина наступила неожиданно, и никто не пытался ее нарушить. Потом одна девушка спросила тихо:

– Тогда – что такое вера?

– Вера – это любовь, лишенная страха потери.

Глава 6

Пусть потаенно, но Корсар загрустил. Он вовсе не желал в мимолетной и необязательной лекции говорить о том, что вечерами и ночами порой томило душу его – незнанием или полузнанием… И тем, что все, что он пишет, – по большому счету ничего не значит и не стоит. Так, мимолетное развлечение для праздных умов. А решиться на нечто большое, всеохватное – не чувствовал он за собою пока такой отваги. Проще было отмахиваться от вопросов ставшими расхожими словами древних «Человек – есть мера всех вещей», «Я знаю только то, что ничего не знаю…».

– Дмитрий Петрович, а вы – не такой легкий и незатейливый, каким хотите казаться… – с игривой миной проворковала Стелла Леонидовна.

– Не прост русский человек… – сумел подобрать достойный ответ Корсар, обаятельной улыбкой превращая саму тяжеловесную серьезность произнесенной фразы почти в шутку…

– Извините, Дмитрий, вы не ответили на мой вопрос по существу, – строго выговорил ему высоколобый Мишин. – О вашей книге «Знаки».

– Я писал то, что видел, чувствовал, о чем смутно догадывался. Только и всего. Кстати, а что означает «существо вопроса», как таковое?

– Ну… Это по меньшей мере – аргументация и научно-справочный аппарат, который вы используете. Вернее, не используете. И выходит – все ваши книги яйца выеденного не стоят.

– Да? А люди платят деньги. Чтобы их купить.

– Быдло готово платить за все, что распиарено.

– А вы, значит, не быдло?

– Надеюсь на это.

– Как вас зовут, господин Мишин?

– Сергей.

– Так вот, Сергей, если вы знаете ответ на свой вопрос, зачем вы его задаете мне?

– Возможно, я ошибаюсь…

– Да. Вы ошибаетесь. Теперь вы – удовлетворены?

– Нет. В своих так называемых работах, как и сейчас, вы скользите, как полоз по стеклу… А порой – топаете по научным достижениям других – грязными кирзовыми сапогами.

– Именно так я и делаю. Иначе – как вывести вас из состояния равнодушия и равномыслия?

– Но вы же декларируете чушь!

– И зачем вы эту чушь читаете? Есть много других книжек – хороших и разных. Тем более… если вы «не быдло».

– Чтобы судить о чьей-то работе, нужно знать ее.

– Резонно. Теперь – знаете и ее, и все ответы на все свои вопросы.

– Вы – слабак, поэтому и уходите от дискуссии… А в споре – рождается истина!

– Кто вам это сказал? Любой спор – бесплоден априори. Хотя порой по эмоциональному накалу он в чем-то и сродни страстному половому акту… Но это – не наш с вами случай.

По аудитории грохнул дружный смех – судя по всему, Корсар попал не в бровь, а в глаз, по крайней мере по отношению к оппоненту… Одним движением руки Дмитрий убрал шум и оживление, словно Мерлин – рябь на воде, продолжил:

– К сожалению, все спорщики всегда расходятся «при своем мнении», и споры затеваются лишь для снятия эмоционального напряжения, вызванного одинокой и кропотливой научной работой…

– Именно кропотливой, – не сдался Сергей, добавил с нарочитой иронией: – А не как у вас…

– Но! – прервал студента Корсар. – Все высоты на этом поле битвы уже заняты престарелыми академиками, которые не отдадут вам ни пяди завоеванной за десятилетия территории! И, выражаясь фигурально, вам придется пройти весь путь «от сперматозоида до маршала», перебиваясь статейками «К вопросу о…», и стать такими же чахлыми защитниками непоколебимых научных истин, если вы не возьмете на себя смелость выбрать абсолютно нетривиальную тему и – развить ее, не оглядываясь на так называемые научные авторитеты…

– Например? – с вызовом спросил розовощекий широкоплечий спортсмен, сосед Сергея.

Корсар усмехнулся:

– Скажем, «О влиянии Великой Октябрьской социалистической революции на менструальный цикл болотной улитки»!

Аудитория снова грохнула.

– По-моему, вы нас всех унижаете! – произнесла красивая девушка в больших очках. – И унижаете – намеренно!

– Разве? Просто вы, наверное, забыли, что Великая Октябрьская революция – главное событие двадцатого века! По крайней мере, ваши преподаватели об этом что-то слышали…

– Это – вопрос спорный… – брякнула Стелла Леонидовна.

– Это – аксиома.

– А при чем здесь тогда болотная улитка и ее… цикл? – не унималась девушка в очках.

– Сочетание вроде бы несочетаемого, как пример нетрадиционного подхода к теме. Вспомните фантастический рассказ, где герой попал в очень далекое прошлое и раздавил бабочку, а когда вернулся – не узнал свой мир! Он – стал другим!

– Похоже, и вы прикрываетесь авторитетами? – съехидничал Сергей.

– Пытаюсь мыслить нестандартно. А вообще – так и есть. И до нас жили гении, возможно, они есть и среди вас… И главная задача моих, с позволения сказать, опусов – в том, чтобы подвигнуть вас мыслить нетрадиционно…

– Это же касается и вашей ориентации? – вяло, явно нарываясь спросил розовощекий спортсмен. Он был на две головы выше Корсара, свитер не скрывал широченных плеч. Сидящий рядом с ним невысокий лидер кривил губы в предвкушении немудреного развлечения. – Очевидное не скроешь, Димочка, – добавил спортсмен, смешно при этом вытянув губы.

– Берг, вы ведете себя некорректно… – пыталась вмешаться преподавательница, но Корсар остановил ее тем же магическим взмахом руки, растянул губы в улыбке, дождался полной тишины и спросил здорового:

– А – по морде?

Тот ухмыльнулся, вставая:

– А – попробуй…

– Попробовать?.. Ну, если – на то будет знак…

– Дмитрий Петрович, вы, кажется, потакаете Бергу, а ему только того и надо… – беспокойно затараторила преподавательница, но Корсар остановил ее, приложив палец к губам: – Тс-с-с-с… – Затем жестом иллюзиониста вынул из кармана пятирублевую монету, подбросил, спросил Берга: – Что?

– Орел!

Монета в полной тишине переворачивалась в воздухе, рассылая по всей аудитории солнечных зайчиков. Корсар поймал ее на лету и, уложив между указательным и средним пальцами, без видимого напряжения большим – согнул ее вдвое, сплющил и – согнул вчетверо.

Бросил получившуюся «икебану» Бергу:

– Разогнете в «орла» – можете рассчитывать на три раунда вольного боя.

Берг скривил губы, бросил:

– У вас крепкие пальцы. И цепкие. Это, видимо, сказывается на величине ваших гонораров…

– Аксиома первая. Тот, кто считает чужие деньги, никогда не будет иметь своих.

– Аксиома вторая, – продолжил Берг. – Цепкость пальцев и сила удара – разные вещи. Может быть, спустимся в спортивный зал? Или – боитесь «попортить вывеску»? Дружки любить перестанут?.. – Лицо Берга было откровенно злым.

– Боюсь, – сокрушенно вздохнул Корсар. Легко, пружинисто подошел к стене, отделяющей аудиторию от коридора, и – ударил. Сам удар был столь быстр и резок, что никто его не успел заметить: но теперь в стене зияла дыра, сквозь которую в известковой пыли пробивались лучики света.

– Ой, – только и сказала Стелла Леонидовна и замолчала, скорбно и озадаченно сложив губы. Возможно, хотела добавить, что крушить стены гуманитарного университета Корсара никто не приглашал…

А он тем временем вернулся на возвышение кафедры, подошел к доске, отер немного испачканную штукатуркой руку жестом, каким преподаватели вытирают пальцы от мела, произнес ровно, размеренно, словно продолжал читать лекцию:

– Это сложнее, чем может показаться. Стена перекрытия деревянная, укрепленная сухой деревянной же дранкой и оштукатуренная; доски, кстати, еловые, сохранились прекрасно, а поскольку дерево пружинит, нужно ударить очень быстро; в противном случае – ломаются фаланги пальцев или рука. Тем самым мы пришли к тому, с чего начали. – Корсар посмотрел на Берга: – Сила удара рассчитывается…

– Масса умножить на ускорение… – подсказал высоколобый Сережа, видимо поняв, что у пытавшегося вступиться за него Берга не осталось никакого желания выходить против Корсара на «три раунда вольного боя» хотя бы потому, что бой вряд ли продлится дольше семи-восьми секунд…

– Нет. Сила удара рассчитывается по формуле импульса силы: MV квадрат, разделить на два. И это – аксиома. – Корсар помедлил, добавил: – Пока. – Он выдержал паузу, улыбнулся: – Все аксиомы остаются таковыми, пока кто-то в них не усомнится. Скажем, аксиома «две параллельные прямые не пересекаются» оставалась такой тысячелетия; на ней базировалась эвклидова геометрия; стоило Лобачевскому усомниться, предположить искривленность пространства и то, что в определенной, бесконечно удаленной точке две прямые все же пересекутся… И он создал новую математику, математику Лобачевского. И – к чему это я?

– И – к чему? – спросила серьезная девушка в очках.

– Все устоявшиеся понятия, мнения, авторитеты, все они – до поры. Пока кто-то не дерзнет усомниться… А споры… Теперь вы поняли, что в спорах никаких истин не рождается? Я намеренно обострил каверзное замечание господина Берга и – убедительно, на примере, показал, что даже в самом остром споре чья-то позиция сильнее изначально. Надеюсь, вы на меня не сердитесь за столь невинную демонстрацию.

– А что же делать с такой большой дырой… – растерянно пролепетала преподавательница.

Корсар даже зажмурился, волей заставляя себя не улыбаться и, как в анекдоте про Ржевского, мысленно приказывая: «Господа гусары, молчать!»

– Это – не дыра, Стелла Леонидовна, это – отверстие, – елейным голоском проговорила серьезная девушка в очках.

– А дыра – это… – попытался продолжить ее сосед, но, получив от девушки короткий тычок под ребро, замолчал.

– У нас платный факультет, Стелла Леонидовна. Перегородке – лет сорок, вот пусть проректор и озаботится починить, – резонно и сухо заметила какая-то девушка с заднего ряда.

– Придется, – вздохнула преподавательница. Со значением взглянула на часы.

– Вы так ничего и не сказали о вашей новой книге… – произнесла серьезная девушка в очках.

Дима сокрушенно тряхнул головой. По правде, он уже сожалел, что допустил эдакое ребячество, ну да – чему быть, того уж не воротишь… Осталось сказать два слова и – звонок…

– Презентация состоится завтра в Доме книги. Приглашаю всех.

– А как название?

– «Грибница».

– Вы заинтересовались пищевыми продуктами?

– Отнюдь. Царство грибов насчитывает как минимум полтора миллионов видов – это больше, чем в растительном или животном мире. Из них описаны примерно семьдесят тысяч видов, то есть менее пяти процентов всех существующих. Это первое. Второе. Примерно тридцать процентов грибов обладают галлюциногенными свойствами, приводящими людей…

– К наркомании…

– К иному состоянию сознания, я бы так сформулировал. И люди используют эти свойства – многие тысячелетия. Один из первых исследователей, признавших определенный познавательный для науки потенциал экстатического изменения сознания, был американский философ и психолог Уильям Джеймс. В начале двадцатого века он сказал примерно так: «Наше нормальное, или, как мы его называем, разумное, сознание представляет лишь одну из форм сознания, причем другие, совершенно от него отличные формы существуют рядом с ним, отделенные от него лишь тонкой перегородкой… Наше представление о мире не может быть полным, если мы не примем во внимание и эти формы сознания».

– Да в каждом дурдоме этих форм сознания и без грибов – палаты!

– И третье, по порядку, но не по значению. – На реплику не обратил внимания не только он, но и вся аудитория. – Я предполагаю, что тысячелетия существуют и законспирированные группы людей, знающие о свойствах многих грибов, – из тех девяноста пяти процентов, до которых не добралась официальная наука. – Дмитрий отвесил ёрнически-церемонный поклон в сторону Сергея Мишина, – и использующих их качества для…

В аудитории стояла звенящая тишина.

– А вот как и для чего – я и попытался догадаться на страницах книги. Насколько мне это удалось – судить читателю. Как сказал Горький Алексей Максимович: «Любите книгу – источник знаний!» Если, конечно, нет более интересного предмета для любви.

Аудитория грохнула смехом и аплодисментами, заглушая звонок. А Корсар – поклонился, церемонно, с достоинством, словно монарший арлекин в тронном зале.

Глава 7

К Корсару уже спешили студентки с книжками – получить автограф… Но он для себя отметил не тех, что спешили, а тех, что медлили. Корсар привык к вниманию «девочек без комплексов»; для них он был – приключением, каждая из них для него – тоже; и сложностей никаких, и… Короче, ничего, кроме радости общения и секса… Самое приятное было в том, что и тягот расставаний – не было: симпатии взаимные, безусловно, присутствовали, но вот всех этих надрывов и прочего… Поэтому встречи, как правило, становились реже; похоже, девчонки, присоединив к собственной «коллекции» очередную мало-мальски «знаменитость» и тем приподняв собственный имидж, шли по жизни дальше…

Пока он подписывал первые несколько книжек, то снова заметил – но чуть в стороне – ту самую красивую девушку лет около тридцати; она пристально и внимательно рассматривала Корсара, словно редкую бабочку, будто примериваясь – как бы половчее насадить это насекомое на иглу и присоединить к имеющейся коллекции… Смутное то ли удивление, то ли воспоминание на миг вспыхнуло где-то глубоко в подсознании и – угасло: когда Корсар снова бросил взгляд в ее сторону, девушка исчезла.

А «медлительных» девчонок оказалось две: одна – с жесткой копной волос, слишком рыжая, чтобы цвет был естественным, слишком зеленоглазая, чтобы на радужке не присутствовали контактные линзы… Имидж эдакого дерзкого чертёнка…

– Дмитрий, меня особенно в вашей книге заинтересовало вот это, – ткнула она в какую-то иллюстрацию, схематично изображавшую совокупление… – И меня, и мою подругу… – Она кивнула на русоволосую стройную девушку, стоящую рядом – в короткой юбке, гольфиках-гетрах, с видом примерной старшеклассницы… – Могли бы мы проконсультироваться с вами… по этому поводу?

– Если вам интересно…

– Очень интересно.

– Сегодня после шести?

– Сегодня? – Рыжая замялась… – А можно – завтра?

– «Завтра» в этом мире наступает не для всех, – подал голос седой худощавый господин в темных дымчатых очках, подошедший столь тихо и незаметно, что впору было вздрагивать и креститься…

Но рыжая лишь смерила его уничижительным взглядом:

– А вас, дяденька, не учили манерам? Вмешиваться в разговор дамы и молодого человека – это по меньшей мере…

– Предосудительно, – с покаянной интонацией произнес седовласый, впрочем, никакого раскаяния в голосе его не чувствовалось, скорее – озорство, столь не свойственное его «академическому облику». Он отошел в сторонку.

– Мы – сегодня не сможем, – глядя Корсару прямо в глаза зелеными, кошачьими глазами, произнесла рыжая. – У нас сегодня – бассейн. И – художественная гимнастика…

Вторая девушка прыснула, прикрылась ладошкой.

– Ага, – ничуть не смутившись, продолжила рыжая. – Показательные выступления. Как насчет завтра?

– Может быть. – Корсар подал девушке визитку.

– Здорово! – Она подпрыгнула от радости. – Мы – очень прилежные ученицы… А можно с нами придет еще одна? Для вас не слишком?

«Ничто не слишком», – вспомнил Корсар девиз одного сомнительного героя из «Альтиста Данилова», улыбнулся:

– Все, что не слишком для вас, и для меня – приемлемо.

– Здорово. Меня зовут Юля, это, – она кивнула на подругу, – Лека, и с нами будет, скорее всего, Оля.

Олюня. Она – такая выдумщица! Да и вы, судя по всему, не консерватор.

– Только в политике.

– Вот политика нас совершенно не интересует… Мы позвоним вам около четырех, пойдет?

– Легко.

Юля, не теряя ни секунды и глядя в визитку, набрала мобильный Корсара, дождалась, когда он выдал приятную мелодию, резюмировала:

– Ну вот. Теперь – не потеряемся. Запоминайте. Только не «кисой». Юля Кравцова. О’кей?

– Договорились. А что написать вам на книге, Юля?

– Завтра и напишете. Надеюсь, после нашего… собеседования у вас появятся нетривиальные мысли и неизбитые выражения. Бай!

Она сделала пальчиками «оревуар», ее подруга Лека, хотя и не участвовала в разговоре, окинула фигуру Корсара одним взглядом, подмигнула, как старому знакомому, и ушла вслед за подругой, успев бросить:

– Мы очень прилежные ученицы. Но иногда – непослушные. – Улыбнулась застенчиво: – Будьте с нами построже…

– Насколько смогу, – смущенно пробормотал Корсар; смущенно оттого, что от стены, прикрывая собой пролом, как Александр Матросов – амбразуру вражеского дота, на него осуждающе взирала Стелла Леонидовна.

И только Корсар вознамерился сказать ей что-то утешительное, нет, не пригласить к себе, всякое благодеяние должно иметь разумные границы, а хотя бы предложить за свой счет заделать пробоину, как на него словно возникшим из небытия каменным Командором снова надвинулся седовласый:

– Дмитрий Петрович?

– Да?

– Меня зовут Иван Ильич Савельев, – произнес он, протягивая карточку. – Давно слежу за вашим… э-э-э-э… творчеством и рад, наконец, увидеть вживе.

Корсар бросил взгляд на визитку: «Президент фонда изящных искусств, профессор…»

– И чем же вам так пофартило мое э-э-э-э… творчество, профессор?

– Вы хотите казаться вульгарнее, чем есть?

– Да никем и ничем я не хочу казаться! Я такой, какой есть! Точка. Это вы заговорили о моем… э-э-э-э-э… творчестве, вот я и стремлюсь узнать причину вашей радости от лицезрения меня, как вы выразились, вживе…

– Соблаговолите подписать для меня ваш труд? – Он протянул книжку.

– Не соблаговолю. Вы ведь ее не читали!

– Читал. И очень внимательно.

– Да неужели?

– «Знаки», по вашему мнению, – это те же жесты, только зафиксированные в камне, металле, дереве, и передают понятные лишь посвященным знания не только непосредственно, но и сквозь века и тысячелетия. И вы дерзнули догадаться, что передают нам те или иные знаки. Это – всегда ценно.

– Вы считаете?

– Тот, кто умеет догадываться, имеет право на то, чтобы знать.

– Отлично. Давайте книжку.

Корсар отвернул лист, написал: «Профессору Ивану Ильичу Савельеву….», поднял глаза:

– А вы в какой области профессор, Иван Ильич?

– В разных. Я доктор биологических наук. Но специализация лежит скорее в плоскости биохимии. Органической химии.

– Изучаете грибы?

– Скорее вещества, что составляют живое… во взаимодействии… с другими веществами.

– Занятно, – пробормотал про себя Корсар. Дописал что положено: «…с добрыми пожеланиями» – и размашисто и неразборчиво расписался.

– Прошу.

– Завтра можно будет приобрести вашу новую книгу?

– Сделайте одолжение. Начало презентации в одиннадцать. Хотя… Как вы сказали? «Завтра» в этой жизни наступает не для всех»?

– Извините уж меня, бесполетного ученого червя, за такое ребячество… Зависть. К сожалению, я не вызываю искреннего внимания слабого пола.

«Ты еще крепкий старик, Розенбом!» – пронеслась в голове Корсара фраза из древнего мультфильма.

– Вы производите впечатление сильного человека.

– Это так. Но сие – не добавляет мне обаяния. А обаяние – качество куда более ценное, чем сила, и уж куда более редкое… Да, кстати…

Иван Ильич легко разогнул пятирублевик, свернутый намедни Корсаром из чистого озорства и каким-то образом оказавшийся у Савельева, подал Корсару:

– Деньги все-таки… Может, сгодится? – Кивнул на пробитую дыру в стене: – Только не говорите, что просто шутили. Таковое у психологов называется «эффект демонстрации».

– Да. Будем считать, это – риторический прием.

– Он вам удался… Я думаю, это самое меньшее, на что вы способны.

– «Каждый человек способен на многое, но не каждый знает, на что он способен», – отшутился было Корсар цитатой из «Бриллиантовой руки».

– Именно поэтому мне кажется, мы скоро встретимся вновь, – абсолютно серьезно ответил Савельев.

Он смотрел Корсару прямо в глаза, но вот Дима его глаз – ни цвета, ни выражения – рассмотреть не мог – дымчатая темень линз модных очков делала визави почти неузнаваемым.

«Стоит ему постричься, выкрасить шевелюру и одеться попроще – я его и не узнаю…»

Зачем Корсару узнавать случайного слушателя, почему он чувствует некую неосознанную не тревогу даже – беспокойство, но не то что сродни страху, тут что-то иное, чего нельзя даже объяснить… словно он общался… с кем-то… давно ушедшим. Корсару даже в уме неприятно было произносить слово «умершим».

Корсар скроил европейский жизнерадостный оскал «cheese» – эдакую вежливую, но непроницаемую броню от всех и всяческих попыток «надавать», «залезть в душу», кивнул насколько мог запростецки:

– Возможно.

– Вы хотели добавить: если Бог даст?

– Разве?

– Мне так показалось. Ну да: или – как Бог даст, или – как черт нашабашит… а – встретимся. – Савельев наклонил церемонно голову в поклоне, развернулся и ушел. Шагал он, как всегда, бесшумно.

– Странный субъект… Работает в вашем университете? – спросил он Стеллу Леонидовну, – дама во время разговора стояла тихохонько, как бы стараясь «не отсвечивать», превратиться в нечто неосязаемо-невесомое, вроде сухого осинового листка в школьном гербарии.

– Я его впервые вижу… – тихо произнесла она, словно переводя дух. – Веет от него чем-то таким… Даже не напряжением и не силой… или такой силой, какой не можешь противиться, потому что….

Стела Леонидовна поняла, что запуталась – в словах? чувствах? ощущениях? Она замолчала, скроила на лице подобие улыбки:

– Наверное, кто-то из родителей. Мы не препятствуем, в конце концов, у нас – платный университет и… – Помедлила, добавила: – Бандит, наверное. – Сложила сухо губки, поправилась: – В прошлом.

Корсару он бандитом как раз не показался. Даже в прошлом. Возможно, служивший в ГБ в те еще годы – он как-то привычно чуть «придавливал» собеседника, делая это почти интуитивно… Похоже – из борцов с «идеологическими диверсиями». И – что? Корсару уважать бы такого, только за что? Просвистели они идеологическую войну с «разлагающимся Западом» по полной, а потом – просвистели и страну! И прежде всего потому, что не смогли противостоять «кремлевским старцам» из Политбюро, которые еще в конце семидесятых по предложению Андропова программу постепенного изменения советского общества приняли, а вот исполнение ее – тихо похерили… И тогда каждый, кто поумнее, в Пятом Главном управлении стал тихохонько распахивать свою делянку…

А может, и не из Пятого, а из Одиннадцатого, курировавшего «техничку» и закрытые НИИ. Всяко может быть. И хотя выглядел профессор Савельев лет на пятьдесят, мог быть и старше, много старше… А уж эти обороты речи, словно сошедшие из фильмов шестидесятых про самое начало XX века: «Соблаговолите подписать….»

Корсар показал Стелле Леонидовне визитку. Но даму эту так просто было не пронять: уголок рта чуть опустился вниз, тщательно подведенная бровка приподнялась.

– Профессор? Сейчас чего только не напишут на этих… листовочках. Я больше доверяю личному впечатлению.

– И как прошла встреча со студентами, по вашему личному впечатлению? – быстро переменил тему Корсар.

Лицо дамы осветилось неискренней улыбкой.

– Живенько.

– Мне, право, неудобно, – так же неискренне улыбнулся Корсар, мельком глянул на зияющее отверстие в стене, вынул портмоне, – и если я могу компенсировать…

– Пустое, – отрезала Стелла Леонидовна. – За пару часов завхоз – он у нас действительно пышно именуется проректором по хозяйственной работе – все исправит. Это – его работа. – Еще раз бросила взгляд на визитку Савельева, потом на Корсара и с милой улыбкой процитировала, намеренно подправив, Пруткова: – «Если на клетке со львом написано «буйвол» – не верь глазам своим!»

Глава 8

Корсар вышел, наконец, из здания университета, спускался по ступенькам, щурясь на солнышко и всем существом своим ощущая тепло и умиротворение, когда услышал насмешливый голос:

– Дмитрий Корсар, ученый, спортсмен, плейбой… Кто еще?!

Та самая девушка, что буквально испарилась из аудитории, стояла в двух шагах от ступенек, не сводя с него объектива мощного фотоаппарата. Видимо, на лице Корсара отобразились разные чувства, от растерянности до ярости… и фотоаппарат прилежно фиксировал всю эту сменяющуюся гамму: затвор работал как скорострельный автомат…

– Ольга Белова, специальный корреспондент The Daily Majestic в России, – скороговоркой проговорила она, опустив аппарат, который продолжал снимать. – Я хочу…

– Во-первых, предупреждаю вас о том, что разрешение на съемку я не давал и появление любого из моих фото, сделанных вами сейчас, на страницах прессы будет расценен моими юристами как вмешательство в частную жизнь и ваши издатели раскошелятся на кругленькую сумму…

– А мне казалось, вы не чураетесь прессы, напротив….

– Креститесь, когда кажется.

Девушка посмотрела ему прямо в глаза; ее взгляд был столь необычен, что…

– Где я вас мог видеть раньше?.. – совершенно неожиданно для себя спросил Корсар.

– В аудитории, где вы читали лекцию. Нужно сказать, довольно своеобразную.

– А – раньше?..

– Везде. У вас – Deja Vu?

– Возможно…

– Не пугайтесь. Для меня это – нормальное состояние.

– Ну да… Для вас и чародейство – норма жизни…

– А для вас разве – нет?

– Вы пишете наш разговор?

– Конечно. Какой же без этого специальный корреспондент?

– И что побудило ваше издание проявить особое внимание к моей скромной персоне?

Девушка хмыкнула иронически:

– Скромность – это ваше второе имя? Не замечала…

– Это – седьмое. После любви, доброты, справедливости, утонченности, внимательности к людям и миру и имени собственного – Дмитрий.

– Вы совершенны, как Эверест в ясную погоду.

– А еще – я умный и красивый.

Ольга, не выдержав, расхохоталась:

– Здорово. Так могу я рассчитывать на эксклюзивное интервью?

– Завтра…

– По-моему, на завтра вы уже назначили… консультацию двум… молоденьким леди…

– Ревнуете?

– Я? Да боже упаси! Если только самую чуточку…

– Хоть это приятно. Так что же все-таки заинтересовало кудесников из The Daily Majestic?

– Ваша новая книга. «Грибница», кажется.

– Завтра в одиннадцать в Доме книги у меня презентация. После я обещаю…

– Димка! Корсар!

Налетевший мужчина, крупный, ширококостный, словно медведь, подхватил Корсара, сжимал в объятиях…

– Ну надо же! Сколько лет!

– Бурый! Ты?!

– Я, Корсар, я.

Ольга, не теряя времени, защелкала фотоаппаратом.

– Девушка, я попросил бы, – досадливо поморщившись, выговорил Корсар.

– Ольга. Меня зовут Ольга.

– Я помню. И еще вы – специальный корреспондент.

– Да ты что! – Буров обратился к девушке, щелкнул каблуками, чуть склонил голову: – Александр Буров, для своих – просто Бурый!

– Ольга Белова. – Девушка испытывающе рассматривала Бурова, Корсар заметил – точно так же, как намедни его самого: словно стрекозу или бабочку, оценивая, заслуживает сей экземпляр быть присоединенным к коллекции или…

А Буров тем временем приобнял Корсара:

– Ну так – запечатлейте встречу боевых друзей после более чем десяти лет разлуки! Для истории!

– Бурый…

– Боевых друзей? – удивленно приподняла бровки Ольга.

– Ну! Мы с Корсаром в Таджикистане в свое время… рассекали пространство… А? Каково сказано? Вы запишите: рассекали пространство – трассирующими пулями… Ночь была теплой и сказочной, а в этой ночи злые «духи» вели тихие караваны с «белой смертью»… И мы, безымянные герои тех лет…

– Бурый, заткнись, а?

– Суровые мужчины, «зеленые береты»…

Фотоаппарат разразился серией щелчков.

– Ну! – откровенно веселился Буров. – Бойцы насквозь невидимого фронта борьбы с…

– Бурый! – пытался одернуть его Корсар.

– Не злись, Корсар! Это я – от внутренней зажатости перед объективом!

– От чего?

– Смущаюсь я!

– Да ну?

– Сам не подозревал, пока не увидел такую красавицу… Скажите, Ольга…

– Вы попутали, Буров. – С нарочито высокомерной иронией Белова смерила «однополчанина» красноречивым взглядом. – Это я – беру интервью.

– Да? – радостно осклабился Буров, «не заметив» сарказма. – Так я – дам. И не только интервью…

– А по ушам? – тихонько бросил ему Корсар.

– Ну, звыняйтэ, дядько, нэ зразумив…

– О-тож.

– Извините, мисс Ольга. – Буров принял уморительно серьезный, почти скорбный вид, оттого слова его звучали особенно забавно. – Долгая монотонная служба в гусарском полку, так сказать, на периферии, среди малообразованных туземцев, наложила неизгладимый отпечаток на интеллект и…

– Это – очевидно.

– Как жаль. Но надежда-то есть?

– Кро-о-охотная.

– Лучше, чем никакой. Зато я – товарищ хороший.

– Подтверждаете? – Ольга бросила лукавый взгляд на Дмитрия. Корсар кивнул. – Тогда – прощаю. – Ольга посмотрела пристально в глаза Корсару: – До завтра?

– Да. Я же обещал.

Девушка улыбнулась, сдула обоим с руки поцелуй, развернулась, подошла к навороченному мотоциклу, надела шлем, завела в одно касание и – вихрем умчалась в поток машин.

Корсар проводил девушку долгим взглядом…

– Извини, старик. У вас тут, похоже, роман намечается… А тут я – не в тему… – Буров вздохнул: – «Все лучшее в этой жизни достается камер-юнкерам или генералам…»

– Не могу вспомнить, где же я ее все-таки видел?..

– Во сне.

– Может быть…

– А скорее – в телевизоре. Я тебя, Корсар, только там крайнее время и вижу. Знаменитость, ёлы-палы.

– Да ладно. Просто – жизнь сейчас такая. Разводит.

– Да жизнь – всегда такая! Ты сегодня вечером свободен? В смысле – посидеть, старое помянуть…

– Я вообще-то к спиртному – не очень…

– Помню. «Чай пьешь – орёль лэтаешь, водка пьешь – дрова лэжишь…» Но по пятьдесят грамм – кому оно вредило?

– Да за рулем я…

– Так я – тоже. Димыч, ну неправильно это – столько лет не видеться и – разъехаться вот так вот – «пока-пока…».

– Неправильно. Ладно. Поехали. Прямо в моем доме есть кафе.

– Приличное?

– Увидишь.

– И в нем можно – по-взрослому?

Корсар махнул рукой:

– Ну, если будет вытанцовываться по-взрослому – поднимемся ко мне. Ты на чем?

– Да вон, «росинант». – Буров кивнул на притертый к поребрику «мерседес» этого года выпуска. Добавил скромно: – Служебный.

– Бурый?! А ты, часом, не генерал?

– Нет.

– И какой же службе государь простым служивым такие авто жалует?

– Частное предприятие «Сириус». Руковожу там «безпекой».[13]

– «Сириус»… Не слышал. Чем торгуете? Не звездами, случаем?

– Мечтами. О красивой жизни. Материализованными, естественно. Недвижимость, земли, замки… Тебе не надо?

– Надо. Как всем. Вот схроны с золотом отрою… И еще бы – немного вечности.

– Поищем – найдем.

– А покупают? Ну да, ну да… Мог бы по машине догадаться. И пистоль-самопал у тебя где, Бурый?

– Я же начальник службы безопасности, а не «торпеда». Зачем мне пистоль?

– Для авторитета.

– Для него есть у меня «стечкин» в сейфе. Полновесный. Вообще-то все наши аналогами «макаровых» обходятся, но я для себя – расстарался.

– Солидности прибавляет?

– И ее тоже. Но и, если что…

– Помню. Вещь убойная. Кстати, ты спьяну не буйный?

– Веселый я! Ты что, забыл?

– Десять лет минуло.

– Ну и вычтем их. Годы-то были – нулевые. От вычитания таких – сумма не меняется.

– «От перемены мест слагаемых сумма не меняется…» – напел Корсар, сам не зная почему…

– Ты о чем?

– Не знаю уже. По коням?

Корсар на джипе плавно вписался в поток, «мерседес» двинул следом.

Оптика приближает с высокой точки лица Корсара и Бурова. Щелчки затвора фотокамеры. – «Операция «Омега». Первый этап проведен штатно. Принимайте. Конец связи».

Автомобиль Корсара мчится по улицам Москвы. За ним – «мерседес» Бурова. Чуть поодаль, прячась за чередой машин – фургончик «автосервис» с наглухо тонированными стеклами. – «Второй принял. Штатно. Конец связи».

Глава 9

Приятели расположились на роскошном ковре во весь пол; горел камин, а они как-то незаметно для непьющих и «совсем мало пьющих» «приговаривали» уже вторую полновесную литровую фляжечку «Хеннесси» и были, что называется, навеселе «очень и очень» и что-то не в такт и неслаженно напевали…

Черно-белая фотография, где были сняты трое бойцов в полевой форме – среди них, конечно, и Корсар, и Буров, и еще один, с лицом худощавым и взглядом серьезным, была выужена из альбома и стояла на каминной полке на почетном месте.

Плазменный телевизор работал скорее фоном; какой-то музыкальный канал транслировал клип за клипом; звук был приглушен, и только разноцветные блики с экрана делали лица Александра и Димы странными, похожими на маски или, скорее, на личины на улицах средневекового венецианского карнавала…

Корсар вдруг впал в странное состояние – будто такое с ним было уже или еще будет; блики отражались в расширенных черных зрачках, ритм музыки нарастал, становился дробным и неровным, как прицельные пулеметные очереди, и он не вспомнил даже – увидел все, бывшее с ними давно-давно, в той жизни и на той войне…

…И вспышки блицев стали вспышками близких разрывов, огнем из пламегасителей автоматов…

…Корсар, вжимая приклад РПК в плечо, ведет огонь короткими очередями из пограничной засады-секрета…

…Чуть поодаль – караван: навьюченные животные; мешки пробиты пулями; оттуда сыплется белый порошок… «Секрет» пограничников окружен «духами»; четверо парней огрызаются во все стороны короткими очередями; разноцветные трассы пуль во все стороны… Четвертый – пытается вызвать по рации подмогу. Пуля пробивает каску и голову, убитый с открытыми глазами сползает на дно окопчика…

…Корсар коротко, без замаха, бросает несколько гранат. Товарищ, прошитый очередью, замирает. Взрыв гранаты рядом – и еще двое пограничников, полуприсыпанные, замирают безжизненно. Корсар жестко огрызается короткими очередями, хрипит в микрофон рации: «Огонь на меня! Огонь!»

…Буров двумя короткими очередями в упор расстреливает двоих «духов», появившихся на бруствере окопчика…

…Они остаются вдвоем – раненные – Корсар и Буров – спина к спине и ведут огонь по приближающимся «духам»… Прикрывая раненого командира – капитана Игнатова, что лежит на дне окопчика…

…Из темноты выныривает «крокодил»; работает ракетами и пулеметами. Все пространство вокруг – в огне; огненные блики пляшут на радужке черных расширенных зрачков упавшего на спину Корсара…

…Огненные блики пляшут на радужке расширенных зрачков Корсара…

– Что с тобой, Димка! – Буров тряс товарища за плечи…

– А что – со мной?

– На команды не реагируешь, чарку в длань не принимаешь…

– Достаточно уже.

– Ну что, тогда я – на посошок и – поеду?

– За руль, в таком состоянии?

– Такси. Есть такое изобретение.

– Да ладно. Укладывайся на диван, а я – на второй этаж.

– Всегда мечтал спать рядом с камином.

– Вот и осуществишь…

– Не, серьезно, что с тобою вдруг стало…

– Да вспомнилось… Как накрыло нас…

– А-а-а… Я стараюсь не вспоминать.

– Почему?

– Сгинули бы ни за что. Я тогда – дурак был. Молодой.

– А сейчас?

– Сейчас умный. Видишь, какой коньяк пью? И с каким человеком? Во! Так что – лучше не вспоминать. Воспоминания не лечат. От них – только хуже.

– И я не вспоминаю, – отозвался Корсар. – Просто сейчас… отчего-то.

– Живы и – хорошо. А как Вовка Игнатов? Что-то я о нем давно ничего?

– В гору идет. Генерал.

– Чего?

– ФСБ. Вроде. Или чего-то похожего.

– По пограничной страже?

– Куда там! Какое-то управление возглавляет. Не Главное, конечно, но… А из тебя бы, Бурый, хороший генерал получился. Представительный.

– Мне и так неплохо. Да и… Не стал бы я генералом.

– Чего?

– Прогибаться не люблю. Прежде чем начнешь других нагибать – самому эту науку превзойти нужно…

– Не всегда… наверное.

– Всегда.

– А в твоей частной службе безопасности у тебя что, боссов нет?

– Есть. Но до них далеко, как до того Сириуса. Встречаюсь раз в полгода на совещаниях…

– Если нет иных указаний…

– Ты не лыбься, Корсар. Если служба поставлена правильно, она сама работает как отлаженный механизм.

– Да ты что?

– А ты думал…

– А как же КГБ? Служба была поставлена правильно, а такую страну позволила развалить…

– Видно, «прогнило что-то в Датском королевстве…». А гниль, она всегда сверху, ежели начнется.

– Выпил много, а рассуждаешь – трезво.

– Я – такой…

Буров подхватил книжку «Грибница», прочел название, посмотрел на обратную сторону обложки, где красовался фотопортрет Корсара – в широкополой шляпе, дымчатых очках… Буров заметил эту шляпу на вешалке, надел, водрузил на переносицу темные очки, глянул на Корсара:

– Похож?

– Копия!

– То-то. Но – умом не шибко вышел. – Буров небрежно взлохматил страницы книги, попытался придать пьяной ухмылке сарказм: – А вот ты умный, Корсар, да?

– Не знаю.

– А пишешь – всякую хрень! Не, про древние цивилизации, про то, что в земле отрыли, про пирамиды, которые повсюду, – это я и у тебя, и до тебя читал. Это – интересно. А теперь – что? Пособие какое-то, как отличить боровик от мухомора?!

– Не юродствуй, Бурый! И поаккуратнее с книжкой, пока – это единственный экземпляр, сигнальный.

– Лады. Буду беречь.

– Дай сюда. И это – не хрень.

– Обоснуй! – Бобров с пьяной настойчивостью вперился взглядом в Корсара.

– Понимаешь… Некоторые виды грибов содержат психоактивные вещества…

– Слушай, это и ежам известно! Скушал очень бледную поганку – и сделался не еж, а полный песец! Трындец – общий и окончательный!

– Ты не перебивай!

– Я – дискуссию поощряю! Надеюсь, стенку в доме крушить не будешь?

– А ты откуда знаешь? Про стенку?

– Это – основное, что запомнилось молодежи из твоей, с позволения сказать, лекции… Слухами земля…

– Ну и слушай! Тысячелетия назад – тысячелетия! – шесть, семь, восемь, двадцать пять, неведомо сколько – люди заметили и изучали свойства грибов.

Самые известные вещества, способствующие изменению сознания…

– Чего?

– Другому взгляду на мир и самого себя…

– А-а-а…

– …это – псилоцибин и псилоцин. В грибах основными психоактивными веществами являются псилоцибин и псилоцин, также часто встречаются химически схожие баецистин, норбаецистин, которые, как буффотенин и серотонин, являются производными триптамина. Как все дериваты триптамина, псилоцибин и псилоцин также схожи с LSD, все они относятся к соединениям индола.[14]

Буров склонил голову набок, внимательно глядя на Корсара:

– Сам понял, что сказал?

– Ну!

– Переведи!

– Короче: благодаря этим веществам служители разных культов – от русских волхвов до ассиро-вавилонских и египетских жрецов и мексиканских индейцев – вводили себя или паству в особое состояние сознания…

– Ты хронологию попутал…

– Нет. Русы, они же асуры, были раньше и ассирийцев и египтян. Они…

– Наркоманили, короче… – перебил Буров, ухмыльнулся: – А те, кто толк знал, – наркошествовали!

– Словами играешься?

– Ну не тебе же одному!

– Но дело даже не в этом! Если бы ты был на лекции, ты бы понял!

– Так растолкуй простыми словами…

– Хорошо. Грибов полтора миллионов видов – это больше, чем видов растений и животных, вместе взятых. Из них описано примерно семьдесят тысяч, то есть менее пяти процентов всех существующих. Свойства остальных – девяноста пяти процентов грибов неизвестны, вернее, известны, но – не официальной науке, а определенным людям, которые тысячелетия изучали эти свойства!

– Кажется, я – понял…

– Вот именно: «Грибница» – это еще и сообщество посвященных, которые могут воздействовать на сознание больших групп людей или отдельных индивидуумов – избирательно. Ни целей, ни задач, ни возможностей этих людей мы не знаем…

– А нам – оно нужно?

– Ну интересно же! Ты пойми… Тут… не про то… В древних обществах тогдашние алхимики…

– Помню. Золото из дерьма делали. – Буров хохотнул. – Только дерьмовое у них получалось золото, видно.

Двое в неприметном автомобиле-фургоне переглянулись автоматически: все, что говорилось в квартире Корсара, писалось на диск компьютера. У обоих были красные белки глаз и чуть припухшие, словно воспаленные веки… В фургоне стоял полумрак, светились только приборы, но тот, что глянул на экран, чтобы подстроить диаграмму записи, поспешил надеть темные светофильтровые очки…

Буров скривился саркастически:

– Знаешь, что я тебе скажу, друг Корсар? Лет десять назад легенды о «мировом заговоре» еще будоражили умы; они и сейчас в каждом втором номере какого-нибудь «Оракула» или «Космоса и Вселенной», если не в каждом первом. Так что… Ты сам-то во все, что написал, веришь?

– Верю я в Бога. Обо всем остальном просто стараюсь догадаться.

Корсар, горячась, развернул книгу:

– Вот фотографии. Сделаны с фресок многотысячелетней давности в разных частях света. И – с более поздних – рисунков, картин, парсун… Ничего не замечаешь?

– Что-то у них с глазами… «И пьяницы с глазами кроликов «In vino veritas!» кричат». Владимир Маяковский, поэма «Хорошо!».

– Бурый, Маяковскому было хорошо по другому поводу!

– Да?

– А это – Александр Блок. «Незнакомка».

– Правда?

Буров иронично прищурился, продекламировал неожиданно сильно и выразительно, аккомпанируя себе рукой:

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух…

Буров замолчал, внимательно посмотрел на Корсара:

– Димыч, ты, по-моему, опять «уплыл…».

– Нет, здесь другое… Вспомнилась эта Ольга… Ведь я ее… где-то видел… вернее, даже не так: я ее откуда-то помню… И помню очень хорошо, зримо, как это блоковское стихотворение…

…И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука…

Корсар задумался на мгновение, тряхнул головой… Буров посмотрел на товарища как на закапризничавшего дитятю, вздохнул:

– Да не переживай ты так, пират. Завтра объявится эта ненаглядная, никуда не денется… – Напел, чуть фальшивя: – «Роман и есть роман, в нем все как надлежит…»

– Ты не понимаешь, Сашка…

– Да куда уж плотнику супротив столяра… Слушай, а что это за знак на некоторых рисунках? Похожий на греческую букву омега?

– Символ уробороса.

– Что за зверь?

– Пресмыкающееся. Мировой змей. Круг. Бесконечное множество бесконечно малых прямых, замкнутых в бесконечности.

– Бред.

– Тогда уж – бред мироздания. Бесконечно малая прямая – это точка, стремящаяся к исчезновению.

Корсар кивнул каким-то своим мыслям, плеснул обоим коньяку, выпили.

– «И сказал Господь Бог змею: проклят ты пред всеми скотами… и вражду положу между тобою и между женою… Оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту…»[15] Это одна версия… А вторая – из книги Славяно-Русских Вед: «И в провал, в ущелье, в подземный мир по хотенью-веленью Сварожьему был низвержен Змей – повелитель тьмы».

– Ну раз низвержен, так и – пес с ним…

– Не пес… – с нетрезвым упорством возразил Корсар. – «Вслед за Змеем в царство змеиное все низринулись силы черные…»

– И заниматься ими будут работники серпентария. Хватит бредить. Спать пора.

– Сашка… ты ухватил самую суть книги… ты понял…

– Слушай, ученый… Четвертый час. Скоро светать начнет. Давай все-таки по крайней и – баиньки?

Огонь в камине догорел; редкие угольки переливались малиновым, подернутые тонкой патиной сгоревшего пепла.

Глава 10

Перелет частным бортом в Польшу прошел быстро. Как и поездка по словно выглаженной дороге; автомобиль остановился у ворот, они автоматически отъехали в сторону. Автомобиль припарковался в длинном ряду подобных – дорогих, породистых иномарок.

На едва различимом ветерке вяло плескался польский флаг рядом с американским. Ивана Ильича Савельева и бывшего с ним рядом худощавого парня в темных очках встретили и препроводили в здание, оказавшееся большим залом, представили как Гарри и Джона двоим мужчинам и даме лет тридцати.

Мужчины тоже представились Смитом и Джексоном. Смит был высок, скуласт, коротко стрижен; пшеничного цвета волосы обильно помешались с сединой; ему было явно за шестьдесят; костюм сидел как влитой, но было очевидно, что ему привычнее военная форма; холодные голубые глаза смотрели безо всякого выражения на Савельева и его спутника, лишь обязательная улыбка при знакомстве и символическом рукопожатии. Джексон явно был латиноамериканцем по происхождению, был он моложе, гибче; темные глаза смотрели весело, но за веселостью этой тлела привычная неприкрытая угроза – всем в этом мире, а может, и самому миру. Савельев только усмехнулся про себя. Молодость, глупость… Дама представилась как Джейн.

Зал был устелен татами; но он вовсе не походил на обычный спортивный зал – скорее на цех какого-нибудь захолустного, заброшенного завода. Огромные металлические стропила поддерживали высокую крышу; поверху проходили и коммуникации – лесенки с перилами и монорельсы; там же были укреплены и прожекторы, заливавшие центр зала почти бестеневым галогенным светом.

Иван Ильич Савельев с этими троими расположился за столиком на балюстраде, опоясывающей зал-цех. Его помощник удалился.

По всей балюстраде – так же, группками, расположились господа и дамы, предвкушая древнее как мир, но по-прежнему изысканное и волнующее зрелище – как люди будут убивать людей.

Сначала, как и в любом шоу, прошел «разогрев» публики. Бойцы попарно и группами, обряженные в античные туники, азартно избивали друг друга, с треском ломали конечности… Крики, вой боли и страха… Кровь…

Но… Присутствовал рефери. Он давал знак молодцам в униформе, стилизованной под тигриные шкуры, команду, и они уносили отключившихся. А победитель или группа победителей срывали жидкие аплодисменты.

Постепенно публика подогревалась спиртным, заводилась, и вот – настал черед настоящих первых гладиаторских боев…

Звенели мечи, доспехи, с треском ломались кости и рвались сухожилия, порою кровь фонтаном била из напряженной боем взрезанной артерии, но никто не спешил остановить, позвать на помощь… Как в римском Колизее, поверженный лишь протягивал руку к публике с мольбой о пощаде и получал или надежду на жизнь, или – быструю смерть.

Несмотря на хорошую работу мощных кондиционеров, в воздухе отчетливо пахло кровью… И чем-то еще – страхом? похотью? неприкрытым цинизмом насилия? – не понять.

Шесть пар гладиаторов сменили друг друга. Наступил перерыв. Свет ушел вверх, на длинный подиум, на котором в странном танце извивались обнаженные, раскрашенные разноцветными красками под татуировки танцовщицы, аккомпанируя себе браслетами на ногах и руках, щелчками, хлопками, гортанными выкриками… Единственным музыкальным инструментом был похожий на шаманский бубен, в который глухо ударял детина с телом атлета и лицом проститутки.

В это время внизу татами посыпались свежими опилками… Заявленный бой был сразу обозначен как основной. Пришли – ради него.

На арену, обнаженный по пояс, в высоких шнурованных ботинках и пятнистых штанах спецназа вышел сухощавый мужчина, приехавший с Савельевым. В руке его был короткий обоюдоострый боевой нож. Против него выстроилась маленькая армия – с мечами, дротиками, кинжалами всех мастей и размеров…

Смит бросил взгляд на Савельева:

– Устроителям необходимо отработать собранные деньги – и плату, и тотализатор… Не хотите ли тоже сделать ставку?

– Я не играю в азартные игры.

– Отчего? – спросила девушка.

– Всегда выигрываю.

– Вы уверены, что ваш боец… не будет ранен? Скажем, эти два китайца мастерски владеют мечами, а остальные…

– Это не имеет никакого значения, – бросил Савельев.

Бой барабанов постепенно нарастал за сценой, пока не замер, мгновенно погрузив зал в звенящую тишину.

Свист холодного оружия рассек воздух, раздались короткие гортанные боевые выкрики… А все дальнейшее – напоминало побоище. Казалось, боец Савельева не допускает ни одного лишнего или ненужного движения, да и они были столь стремительны и притом плавны, что это более походило на какой-то танец тайного шаманского камлания…

Взрывы крови из напряженных боем взрезанных артерий, короткие жесткие удары ножа, пробивающие грудину или череп… И вот уже вся дюжина вооруженных бойцов лежала на опилках: кто – не дыша, глядя в высокий потолок остекленевшим взглядом, кто – давясь последним смертным хрипом или сотрясаемый последней судорогой. Все произошло так быстро, что….

Зал замер. Боец с ножом кротко поклонился, словно извиняясь за неэффектность представления, и покинул ристалище – в полной тишине.

– «Зал затих… Я вышел на подмостки, прислонясь к дверному косяку… Я ловлю в случайном отголоске – что случится на моем веку…»[16] – спокойно, словно нехотя, и с какой-то едва уловимой долей то ли усталости, то ли цинизма продекламировал Савельев…

Похоже, русский понимала одна Джейн. Она со странным выражением посмотрела в глаза Савельева – вернее, пыталась это сделать сквозь дымчатое стекло в золотом ободке: очки Савельев так и не снял. Потом произнесла хрипло, кивнув на заваленное трупами татами внизу:

– Вы знаете что-либо более волнующее, чем это?

– Да, – безэмоционально произнес Савельев. – Убивать – самому.

Воцарилось молчание. Моложавый «викинг» Смит невозмутимо смерил Ивана Ильича «нордическим» взглядом, пожал плечами:

– Просто работа.

– И в рукопашной? – едва приподнял бровь Савельев.

Что-то зажглось дальнее и давнее в невозмутимом взгляде легионера, уголки губ чуть дрогнули, и он произнес, пригубив коньяк:

– Да. Пожалуй, вы правы, Гарри. Послевкусие… отменное.

– Итак?

– Мы согласны на эксперимент, господин Савельев.

– Очень хорошо. Мой человек сделает десяти вашим бойцам по одной инъекции.

– Хотелось бы знать…

– Конечно, те же навыки, что мой боец, им получить не удастся… сразу. Какое-то время им придется привыкать…

– К чему?

– К новому качеству работы – мозга, нервной и эндокринной системы, костно-мышечного аппарата…

– Как я понял, ваш препарат ускоряет реакцию…

– Он ускоряет все процессы, и прежде всего – в головном мозге… Известно, что в мозгу человека – порядка десяти миллиардов клеток, а многие, прожив даже очень долгую жизнь, используют не более трех процентов потенциала этого могучего инструмента. Но качество работы мозга зависит даже не от количества задействованных клеток, а от количества связей между клетками мозга, скорости их взаимодействия друг с другом и передачи сигнала клеткам других органов и тканей…

– Ускоряются все процессы?

– Да. Я думаю, ваши парни быстро с этим освоятся.

– Побочные эффекты?

– При ярком свете – небольшая резь в глазах, иногда – легкие галлюцинации… Сначала. Потом проходит.

– Я заметил, у вашего бойца красные веки. И белки глаз.

– Ведь обычные солнцезащитные очки сейчас носят почти все и везде, нет?

– Вы правы, это несущественно. Срок действия… сыворотки?

– Пожизненно. Но, думаю, трех-четырех месяцев вам хватит, чтобы убедиться в выгоде такой сделки для армии США.

– Вы уверены, что мы представляем армию? – вмешался латиноамериканец.

– А какая мне разница?

– Вы не боитесь, что наши спецы по анализу крови сумеют распознать элементы препарата и синтезировать нечто подобное?

– Нет.

– Тогда у нас – один выход: захватить вашего супермена с вами вместе и узнать формулу или из ваших уст, или произведя анализ препарата из ампул, – насмешливо прищурился Смит. Помолчал, разглядывая бесстрастное лицо Савельева. – Я думаю, так лучше, чем платить вам миллион сейчас и впоследствии, когда сделка заработает в полную силу, – пятьдесят миллионов долларов.

Плечи Савельева затряслись, и, только когда он не смог сдержаться и изо рта его вылетели булькающие звуки, американцы поняли, что этот русский – так смеется.

Савельев глотнул вина из бокала, перевел дух, взглянул на Смита и выговорил резко, грубо, сымитировав техасский выговор Смита:

– «Я думаю, так лучше…» Да кого интересует, Смит, что и как вы думаете?

Бронзовое лицо «викинга» залила краска гнева, а Савельев продолжил:

– Выполняйте то, что вам приказано. – Хохотнул, добавил по-русски, ерничая: – Шаг вправо, шаг влево – побег, прыжок на месте – провокация.

Улыбнулась одна Джейн. Пискнула эсэмэска на ее мобильном, Джейн посерьезнела:

– Смит у нас – генерал. Он не может без этой глупой военщины… – Она уперлась взглядом в переносицу Смита.

– Джексон, дайте команду нашей группе и проследите, чтобы… договор был выполнен с точностью, – тихо произнес Смит, не глядя на латиноамериканца Джексона.

– Да, сэр, – кивнул Джексон и удалился.

– А вы, генерал, поскучайте пока в одиночестве. С господином Савельевым хочет поговорить еще один человек. – Она повернулась к Савельеву, добавила на чистом литературном русском: – Конечно, если вы, Иван Ильич, соблаговолите принять это предложение…

– Соблаговолю, – с неприкрытой иронией произнес Савельев. – Тем более ради разговора с господином Збигневом Джезинским мы и прилетели, нет?

– Следуйте за мной… – чуть раздосадованно бросила Джейн и пошла вперед.

Они шагали по коридору довольно быстро.

– Раз уж вы догадались, с кем будете говорить, это не обязательно произносить вслух, – едва слышно, но очень внятно произнесла девушка с долей раздражения.

– Да бросьте, Джейн. Если уж вам так надо соблюсти «тайну вкладов», велите зарезать и «генерала Смита», и его подручного «Джексона». – Савельев хохотнул: – Или в Штатах – генералов мало?

– Мне не очень импонирует ваш тон, – старательно подбирая слова, тихо выговорила Джейн. – Вы должны отдавать себе отчет в том, что господин Джезинский – весьма сильный человек, а… – Она помедлила, закончила: – Как вы выражаетесь, «велеть зарезать» можно любого.

– Приказать – можно, сделать нельзя.

Лицо Джейн, помимо ее воли, скривила улыбка презрения и превосходства.

– Доктор Джезинский могуществен даже среди очень сильных людей, и…

– Но не сильнее смерти, – кротко бросил Савельев, и Джейн прикусила губу. Потом, пересилив себя, произнесла насколько смогла мягко:

– И все же – это не рубака Смит; он может быть очень жестким, а может – и одарить так, что…

– «Волхвы не боятся могучих владык, и княжеский дар им не нужен…»

– Простите?

– Пушкин Александр Сергеевич. «Песнь о Вещем Олеге».

Джейн поджала губы, открыла одну из дверей, произнесла:

– Прошу.

Джейн пропустила Савельева вперед, обменялась мимолетным взглядом с пожилым господином, сидевшим в кресле так, что жесткое лицо его оставалось в тени, и – ретировалась, прикрыв за собой дверь.

– Итак, вы, господин Савельев, догадались, с кем будете говорить. Может быть, вы уже знаете о чем?

– О да. «Всех же дней жизни Мафусаила было девятьсот шестьдесят девять лет; и он умер». Вам – восемьдесят девять. И вы – хотите жить.

– Да. За столько лет – привык как-то.

– И сколько вам нужно еще?

– А сколько вы можете… предложить?

– Девятьсот не обещаю – поизносили вы организм, господин Джезинский… Но за шестьсот – семьсот лет, пожалуй, поручусь. Естественно, если исключить насильственную смерть. Но это – уже ваша проблема.

– Это – вообще не проблема.

Лицо Джезинского закаменело, он молчал минуту-другую.

– Скажите, господин Савельев, а среди ваших клиентов были такие, что умерли… в своей постели… после семисот или восьмисот лет жизни?

– Не знаю, – совершенно равнодушно отозвался Савельев. – Мне и двухсот-то нет!

Джезинский замер, глотнул из маленькой чашечки, спросил тихо:

– И что вы за это хотите?

– Господин Джезинский, мне – торговаться с урожденным польским евреем, столпом американской демократии и одним из теневых князей мира сего… прямо сейчас?

– Я спросил – что.

– Решим по ходу дела. Семьсот лет, знаете ли, срок достаточный.

Джезинский прикрыл веки, кивнул:

– Согласен. Но… вы ведь… не вполне владеете… технологией, нет?

– Что вы имеете в виду?

– Вот этого господина.

Джезинский бросил на стол черно-белое фото. На нем американский миллиардер Арнольд Хаммер и председатель Совнаркома Владимир Ильич Ленин сидели рядом за столиком и синхронно улыбались в объектив…

– Арнольд Хаммер был первым из представителей американских деловых кругов, решившим начать бизнес с Советской Россией. Ну а Ленин… и «теперь живее всех живых», – не удержавшись, хохотнул Савельев.

– Меня интересует третий. Это – он?

В глубине фото нечетко вырисовывалось лицо человека с короткой бородкой и длинными, гладко зачесанными назад волосами.

Лицо Савельева замкнулось, закаменело.

– Да.

– Здесь ему на вид лет около шестидесяти. Как он выглядит теперь?

– Так же.

– Как его настоящее имя?

– О…

– Я имел в виду – его теперешнее имя…

– Для вас это будет избыточное знание, господин Джезинский.

– Даже так?

Пауза застыла, как остановленное время. Лицо Джезинского, казалось, сделалось маской. Тишину нарушало только едва слышное гудение кондиционера.

– Я знаю об этом мире столько, господин Савельев, – тихо прошелестел магнат, – что вам и не снилось…

– Сны… Порой мне кажется, что сны – это и есть истинная жизнь, а жизнь так называемая реальная – лишь прелюдия к ним…

– Да вы – поэт… – с легкой иронией заметил американец.

– «От многие знания многие печали, и, умножая познания, умножаем скорбь…»

– Не нужно мне цитировать Экклезиаста. У нас деловой разговор. Как я понимаю, этого господина, – Джезинский кивнул на третьего на фото, – уговорить не удастся.

– Вы правильно понимаете.

– Итак, что вам нужно сейчас, для быстрого получения… технологии? Вы поняли меня, доктор Савельев?

– Да. Для начала – чашку чаю, пожалуйста.

Джезинский нажал невидимую кнопку. И – снова замер, прикрыв веки… Спросил вдруг:

– Я вот подумал… Вы называете сроки в шестьсот – семьсот лет, и вам нет смысла лгать мне…

– Все это правда.

– Неужели за… столько лет… никто не… догадался?

– Случалось. Но… одним мы делали предложение, которое невозможно было отклонить, а другие… Долго они и раньше не жили, и теперь… Все как-то скоропостижно…

– Разумно. – Слова эти прошелестели по комнате, как ссохшийся пергамент.

Вошла девушка в наколке и фартучке, катя перед собой сервировочный столик.

– Вам чай с сахаром? – вежливо осведомилась она у Савельева.

– С медом. – Русский снял очки, помассировал прикрытые веки, посмотрел на девушку, растянув губы в улыбке с холодным взглядом льдистых глаз в красных ободках слегка воспаленных век: – Продрог.

Глава 11

…Солнце скрылось в тучах, по сводчатому пространству ресторанчика загулял прохладный сквознячок… А Корсару – представлялась зима. Вернее, длинное белое пространство, и одинокий путник брел через него по тропке вверх, к огням жилого строения, откуда веяло дымком и теплом… И отчего-то знал, что там и самовар гудит в жарко натопленной горнице, и огонь весело резвится в печурке, и пахнет травами и медом… И путник шел, преодолевая секущую поземку, неспешно, в такт шагам, повторяя и повторяя невесть откуда берущиеся странные строки…

Я, наверно, опять эту зиму забуду,

Как забыл триста зим и три тысячи лет,

И вернусь в свое лето почти ниоткуда,

Безупречен, как бог, и внезапен, как бред,

И пойду по песку к кромке волн океана,

И пойду по воде – в предрассветную тишь,

И барахтаться будет счастливо и рьяно

В полусонной волне полусонный малыш,

И потом – встанет солнце, играя и грея,

Пробираясь сквозь волны до самого дна,

И пойдут корабли к берегам Эритреи,

Где земля и вода от закатов красна.

И поверю, что сбудется вечное чудо —

Снова солнце раскрасит туманный рассвет…

Ну а зиму, наверное, снова забуду,

Как забыл триста зим и три тысячи лет.[17]

Корсар отчего-то прочел это стихотворение вслух. Они по-прежнему сидели с Ольгой Беловой в том же ресторанчике.

– Забавный стих… – задумчиво проговорила Ольга. – Откуда это?

– Не знаю. Вспомнилось отчего-то сейчас.

– Итак, теперь я начну спрашивать, господин Корсар?

– Ольга, а вам… не страшно?

– Страшно? Страшно было на Цейлоне, заложницей у «Тигров освобождения». Да и то – не очень. А с вами, я думаю, будет интересно. Когда вокруг свистят пули, материал обещает стать сенсацией.

– Если доживете до публикации…

– Я постараюсь. Обычно у меня – получается.

– The Daily Majestic это все интересует?

– Я же говорила – работаю со многими информационными агентствами. И за сенсацию можно получить весомый гонорар.

– Настолько, что вы готовы рисковать?

– Да. К тому же я – журналист.

– «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется…»

– А дело – тем более.

– И это – обязывает?

– Нет. Просто – нравится. А что у вас с глазами, Корсар?..

– Соринка попала…

– Это когда за вами гнались двое с пистолетами? Или – раньше?

– Оля, вы точно хотите все это знать? Такое впечатление, что я – как заразный… И Сашка Буров, возможно, погиб из-за меня…

– Погиб?! Это тот, который вчера…

– Да. Или – серьезно ранен.

– В него тоже стреляли?

– Сбила машина. Намеренно. Его приняли за меня.

– Вы мне не показались сильно похожими…

– Я уехал на презентацию. Он, видимо, решил подурачиться – надел мой пиджак, шляпу, темные очки…

– …и мне он не показался дурашливым… до такой степени.

– Мы выпили крепко. Вот и…

Корсар почувствовал вдруг слабость: опять приступ? Все словно потемнело вокруг, он смотрел на Ольгу и чувствовал, что не понимает ее слов… И больше всего он боялся сейчас – немотивированного порыва гнева или ярости…

– Я… перестал порой узнавать окружающее… – с усилием проговорил Дима, добавил: – И – самого себя… в последнее время…

Он прикрыл лицо ладонями, зажмурился… Голос, что звучал в телефонной трубке еще там, в магазине, слышался явственно… «А вы знаете, что вас убили?» Сколько ему осталось?.. Двадцать часов? Или – уже меньше?

– В последнее время – звучит фатально… – сказала девушка.

«А оно и есть для меня – последнее… Или – нет?»

Темно-фиолетовое облако заволокло все вокруг, потом он видел мелькание золотого на алом, потом – серебряного на синем, и это было похоже на имперские гербы…

– …и ты – перестаешь узнавать окружающее… – продолжила Ольга. – Все – словно уже было… Или – скоро произойдет, но ты это уже знаешь…

Корсар мотнул головой:

– Что ты сказала сейчас?

– Размышляла вслух. Пыталась говорить значимые фразы и выглядеть умной и философичной…

– Зачем?

– Наверное, хочу тебе понравиться.

– Ты мне и так нравишься… – произнес Корсар. Как они оба перешли на «ты» – он даже не заметил.

– Вот и хорошо.

Корсар грустно кивнул.

– Что с тобой было сейчас? – спросила Ольга.

– Приступ.

– Ты – болен?

– Нет. Я – убит.

Оля поморщилась:

– Давай сначала, а?

– Сначала? – Корсар посмотрел на Ольгу так, словно впервые видел, спросил неожиданно для самого себя: – Олёна, где я тебя видел раньше?

– Вчера. На лекции.

– Нет. – Корсар помотал головой. – Такое впечатление… что мы знакомы давным-давно… тысячу лет…

– Ну, это преувеличение, хотя – мне приятно…

– Ты не ответила.

– Что?

– Где я мог тебя видеть раньше?

– В снах. Такие, как я, бывают только в снах.

Корсар снова кивнул.

– Тебе так легче? – участливо спросила девушка.

– Намного.

– Так что все-таки случилось? Из-за чего…

Корсар заговорил, глядя в одну точку:

– Сначала… меня убили. Потом… чуть не убили. На самом деле – убили моего друга. Приняв за меня.

– Это бред?

– Бред, конечно. Но все так и есть.

– По-моему, тебе стоит снова выпить кофе. И что-нибудь покрепче.

– Пожалуй.

Корсар сделал знак официанту, и через минуту перед ними дымились две чашки крепчайшего кофе и стояла большая рюмка коньяку. Корсар выпил спиртное, как воду, разжевал лимон, не чувствуя вкуса, сделал глоток кофе…

– «Когда б я знал, что так бывает, когда решался на дебют…»

– «…что строчки с кровью – убивают. Нахлынут сердцем – и убьют»[18]. Тебя преследуют… из-за… твоего нового сочинения?

Корсар вынул из кармана пиджака книгу, положил на стол:

– Вот. Украл с полки магазина.

Ольга аккуратно взяла книгу, приподняла брови:

– «Гробница»? Мрачно-то как. – Открыла наугад, прочла: – «Смерть не поддается ни философскому, ни бытовому осмыслению, как и вечность». – На лице ее промелькнуло что-то странное, с явным усилием она придала лицу постное выражение, произнесла саркастически: – Умнó.

– Это – не моя книга.

– А слова твои?

– Совсем из другой статьи, по другому поводу…

– Разве есть повод весомее, чем смерть?

– Есть. Жизнь.

Ольга взглянула на него с непонятным выражением, отхлебнула кофе, тихонько свела ладони трижды:

– Браво. Очень мажорно.

– Оля… – Корсар поморщился.

– А что – по факту?

– Это – другая книга. Не моя. Ее заменили всю, целиком. Из квартиры забрали компьютер, все подготовительные материалы…

– Зачем? Ты… раскрыл там что-то важное? Или – тайное?

– Наверное. И важное, и тайное… Но… настолько туп, что сам этого не заметил.

– И у тебя не осталось копии?

– Нет.

– Флешка, диск?..

– Ничего.

– Так в наш век бывает?

– Была у меня флешка, на брелоке, вместе с ключами… Но я спешил, Буров – «тормозил» с похмелья, я – оставил ему ключи и рванул в Дом книги. Где нашел вот это. – Корсар кивнул на «Гробницу».

– Всю жизнь мечтала!

– О чем?

– Книга, за которую убивают! Может выйти «бомба»! Информационная, конечно. – Ольга прищурилась, как довольная кошка, отпила кофе. – Так что же там такого? Текст у тебя изъяли, приготовительные материалы – тоже, но голова-то – на плечах!

– Пока…

– А что в этом мире постоянно? Итак? Сам-то что думаешь? Ты же эту книгу, или не эту, но похожую, – писал?!

– Если коротко – существует структура, возможно – древняя, возможно, сросшаяся с отщепенцами и отставниками одной или нескольких спецслужб разных государств и преступными организациями, которая обладает технологией превращения людей в зомби. В массовом порядке.

– Упасть – не встать!

– Их продукт – двойного назначения. В «полном» варианте используется для зомбирования или кодирования людей, в облегченном – просто как синтетический наркотик, дающий хозяевам прибыль для содержания структуры организации, силовых подразделений, исследовательских центров.

– И называется эта хрень – «Грибница»?

– Называлась. Теперь – так. – Корсар кивнул на лежавшую на столе «Гробницу».

– Круто-то как! Держите меня все – и еще восемь человек!

– Ты мне не веришь?

– Верю, конечно, но…

– Но?..

– Ту байду… извини, версию, что ты прогнал, можно прочесть в двух десятках бульварных романов и паре сотен бульварных же газетенок – по всему миру.

– Да?

– Короче: за это – не убивают.

– Сашка Буров сказал то же самое. Почти теми же словами. Теперь он – скорее мертв, чем жив.

– Возможно – несчастный случай…

– Возможно, и те ребята, что орудовали у меня в квартире, а потом бежали за мной, – мне тоже привиделись?

– Не, они – настоящие. Только… странные какие-то. – Ольга прыснула, прикрыла рот рукой: – Теперь – понятно почему. Они – зомби.

– «За это не убивают». – Дима прищурился, испытывающе глядя на Ольгу: – А ты знаешь, за что убивают?

– Естественно. Я же – хороший журналист.

– Ну и?..

– Имена, явки, пароли, цифры, контакты и контракты, полученная прибыль, проведенные мероприятия, фигуранты, номера счетов. Убивают за то, что конкретно. У тебя там есть что-то? Помимо версий?

– Знаки. Символы. Фотографии, но или старинных предметов, или – живших когда-то людей.

– И выходит…

– Выходит, я все-таки раскопал и выболтал что-то важное и конкретное, но сам не понял, что это… И – не заметил.

– И сейчас не понимаешь?

– Нет. Но если так… почему я еще жив?

– Ты спешишь?

– Ладно, я дурак. Но если бы книгу прочел кто-то умный, он смог бы сопоставить, понять, догадаться… Именно поэтому они прибегли к столь изощренному способу… Книга вышла, но…

– Не та.

– Другая. Коричневая, как… чума.

– Опять бредишь?

– Бредить – моя работа.

Глаза Корсара загорелись азартом, он быстро набрал на мобильном номер:

– Здравствуйте, это – Дмитрий Корсар, литератор. Могу я поговорить с Михаилом Александровичем… – Неожиданно лицо его закаменело. – Когда? Три дня назад? Примите мои соболезнования… – Корсар нажал отбой, сказал, глядя в пустоту: – Лежнев. Профессор. Биохимик. Консультировал меня по книге…

– Неужто… убит?!

– Скоропостижно скончался. Аневризма аорты. – Чуть помедлив, Корсар набрал другой номер: – Это Дмитрий Корсар, мы с Евгением Владимировичем…

Некоторое время он слушал, все более мрачнея. Нажал «отбой».

– Умер?

– Да. Вчера. Сердце.

– Кто он?

– Редактор книги.

– Сильно.

Корсар поднял глаза на девушку… и – словно впервые заметил, как она хороша… Мотнул головой, проговорил неожиданно вслух:

– Таких сейчас не бывает…

– Хороший был человек?

– Что? – Помедлил, произнес: – Это я про тебя, Оля.

Девушка улыбнулась вымученно и, как показалось Корсару, чуть смущенно:

– Ну надо же… И смерть, и слезы, и…

А Дима сделался вдруг грустным, как потерянный щенок, потом собрался, произнес твердо, как решенное:

– Пора прощаться, милая девушка. Пока… ты жива.

– Нет. Никто и никогда не решал и не будет решать ничего за меня. Это – принцип.

– И тебя не…

– Нет. – Лицо ее вдруг осветилось улыбкой: – Как говорил Наполеон, главное – ввязаться в битву. А там – поглядим…

– Может, он этого и не говорил…

Лицо Оли сделалось заговорщицким и лукавым. Наклонившись к Корсару, она прошептала:

– Говорил, говорил… Мне верный человек шепнул… Он – сам слышал.

– И ему можно верить?

– Можно. Как мне. Ты же мне – поверил.

Корсар замер, прислушиваясь к себе… Если у него и была некогда интуиция, то сейчас она спала – спокойно и умиротворенно. Да и дело даже не в этом… Просто он почувствовал вдруг, что такую девушку он мечтал встретить всю жизнь. А сейчас, когда жизнь его отмерялась минутами и часами, ему сделалось понятно с пронзительной ясностью: для того чтобы любить в этом мире, полном несовершенства, насилия и зла, – нужна доблесть. Отвага. Мужество. И – вера в то, что твои близкие – будут с тобой всегда. И тогда – и мир твой – навсегда, и он на самом деле – меняется, наполняется добротой, щедростью и совершенством, становится таким, каким мы желали его видеть, но порой – не смели даже мечтать.

– Объект Пират после двухчасового исчезновения вновь обнаружен. Передвигается в сторону Юго-Запада.

– Установили, когда и почему он исчез?

– В Замоскворечье. Возможно, находился в туннеле, подвале – телефон объекта невозможно было обнаружить спутниковым сканированием.

– А если он умный и сейчас «прицепил» телефон к случайному контакту?

– Это возможно.

– Выясните, когда и где объект прекратит движение, и вышлите туда группу – проверить визуально наличие или отсутствие объекта Пират. Выполняйте.

– Есть.

Глава 12

К дому Марины Левиной они подъехали после шести. До этого Корсар смог-таки дозвониться до офиса редакции «Око», узнал, что никакой редакции уже не существует, а офис – сдается.

– А как ты вообще вышел на это «Око» всевидящее? Ты же раньше работал с другими… – спросила Оля.

– Они меня нашли. Предложили за новую рукопись очень хороший гонорар на простых и выгодных условиях.

– «Бойся данайцев, дары приносящих…»

– Да не было никаких «данайцев»! Все было просто, как яйцо!

– Большие деньги и льготные условия… Тебя не насторожило?

– Мы – в России, здесь – все бывает.

– Это я давно поняла. Короче, деньги. Только и всего?

– Ну да. Редактуру я всегда делаю сам, а помогает мне Марина Левина, она же и корректор.

– С ней расплатились тоже по договору?

– Нет. Я сам ей плачу. Мы давно вместе работаем…

– Ты уверен, что рукопись у нее?

– Абсолютно. Марина очень хороший корректор и всегда вычитывает «с листа», а не с экрана.

– А иллюстрации?

– Тоже у нее. Вторая читка – по полной книге. Она настояла: съездила в это «Око» и взяла.

– Таким образом, у нее может оказаться единственный экземпляр твоего… э-э-э-э… творения.

– Да.

– Дерзай. Красивая девушка?

– Не дурнушка.

– Но в свои «слегка за тридцать» – не замужем. Была, что-то не сложилось…

– Ты ее знаешь?

– Психологический этюд. И у вас с ней – было.

– Оля…

– Молчу. Было, но давно, за окном – зима, мело, вечер был – томный, кагор – красный, «свеча горела на столе, свеча горела…».

– Ольга!

– Извини. С кагором я погорячилась. Скорее – белое полусухое. Нет?

– Нет. Красное полусладкое.

– Иди уже, любитель сладкого!

– Я скоро.

– Да как получится…

…Вид у Марины был невеселый.

– Ты бы хоть позвонил, что объявишься. А то я сегодня из дома ни ногой – слоняюсь чистой лахудрой…

– Не наговаривай на себя. Ты всегда – в форме. – Дмитрий легонько коснулся губами щеки девушки. – Я очень ненадолго…

– …и – по делу.

– Да.

– Корсар, знаешь, что больше всего обижает молодых девушек? А немолодых – особенно?

– Мужское невнимание?

– Нет. Когда их ставят в очередь с делами. И когда заезжают «на минутку по делу»… Да после этого меня с моим самолюбием, знанием Бродского и Меттерниха, любовью к музыке Рубинштейна и Шнитке… меня – легче закрасить, чем отлепить!

– Марина, ты сегодня в миноре.

– Редакцию закрыли.

– И что тебе до этого?

– Да не «Око», а мою, постоянную. Всех распустили в отпуск… на неопределенное время.

– Бывает. Но ты со своими талантами – не пропадешь.

– Я уже почти пропала, Корсар. Типичная старая дева приятной наружности.

– Помяни мое слово – буквально завтра объявится мачо и будет очарован тобой. Целиком, полностью и окончательно.

– Он холост, у него дворец и пара скважин в Сибири?

– Холост – обязательно, дворца нет, но квартира в центре и – небольшой, но надежный бизнес.

– Может, ты и фамилию знаешь?

– А как же! Леша Нельбаум! Он у меня «чисто по секрету» очень тобою интересовался…

– Нельбаум? Который стихи пишет? Да ему до мачо как обезьяне до Китая ра…

– Не говори. Это тебя не красит. Ничего, потягается на тренажерах, сходит к массажисту… А стихи для него – так, забава. А вот торговля продуктами питания и сеть магазинов «Сельмаг» по всей России – чистый бизнес.

– Что, правда?

– Истинная!

– И он мною интересовался?

– Причем комплексовал, как школьник! Да будет тебе известно, к своим сорока трем он так и не был никогда женат.

– Может, он еще и девственник?

– Марина, это жизнь, а не литература…

– То-то и оно…

– Но жениться – уже хочет. И даже – мама его хочет.

– Короче: я ему подхожу, как положительная образованная девица из интеллигентной еврейской семьи.

– Марина, не ершись. Это все – подходит его маме. А он – без ума от твоих ног, бедер… ну и… других частей тела.

– Спасибо, что не сказал «души». Где это он все рассмотрел?

– А абонемент в зал и бассейн помнишь?

– Ну. Я туда и сходила-то пару раз…

– Чего так?

– Надеть было нечего.

– Забавно…

– Но не смешно! Корсар, видеть вокруг девиц восемнадцати лет в купальниках по штуке баксов…

– Да ладно тебе… У них – работа такая. А купальники – отхватили где-то на распродажах за четыреста…

– Это я на распродаже – за двести. Но не могу же я ходить постоянно в одном купальнике?

– Нельбауму – одного хватило. А твои глаза? А волосы? А… очарование?

– Ладно, убедил. Что же он не подошел знакомиться, раз был так очарован?

– Комплексы. Животик, лысинка…

– Ему проще купить шиксу за двести баксов…

– Правильно мыслишь. Но теперь он настроен серьезно. Ему – о потомстве думать надо.

– А мне – о чем?

– Об Алексее Нельбауме.

– Балабол ты, Корсар! Но… на душе легче. Хоть он никогда и не объявится.

– Позвонит. Как только смелости наберется.

– Тогда – жди еще сорок лет и три года.

– Мара, я его потороплю, как только…

– …выдастся свободная минутка. Корсар, она у тебя никогда не выдастся, если ты будешь так много болтать.

– Я – много болтаю?

– Еще бы. А вон та девушка в черном и у черного мотоцикла уже третью сигарету курит. А то и четвертую.

– Завтра не обещаю, но как только размотаюсь с делами… лично привезу!

– Опять?

– Да не ставил я тебя «в очередь» с ними, просто…

В глазах Корсара вдруг померкло разом… и когда он пришел себя, то ничего не помнил… Он лежал на полу в коридоре, а Марина сидела рядом и водила перед носом ваткой с нашатырем.

– Что… со мной… было?

– Ничего страшного. – Марина прятала глаза.

– Марина, мне нужны подробности…

Девушка вздохнула:

– Изволь. Сначала ты ударил в стенку ванной кулаком, – видишь вмятину? Потом вдруг закрыл лицо руками, упал, свернулся калачиком, словно ребенок в утробе матери… У тебя все лицо было мокрое от пота и слез… Но… Это не эпилепсия. Дима, можешь думать себе что угодно, но тебе нужно показаться доктору. Ты ведешь слишком активный образ жизни. И отдыхом считаешь сильнейшее умственное напряжение, когда ты пытаешься решить все загадки…

– Немудрено и сбрендить?

– Бессонница, головная боль, снотворные, коньяк… Так?

– Наверное, ты права…

– У меня есть очень хороший знакомый доктор. Психотерапевт, но он и просто терапевт и диагност прекрасный… Если хочешь…

– Марина, потом. Я пришел за рукописью.

– Последней книги?

– Крайней…

– Ну, крайней… если тебе так легче.

– Она – у тебя?

– Конечно. Один экземпляр я отослала в редакцию, второй, ты знаешь, всегда ксерю и держу у себя – на случай.

– Там – всё?

– Абсолютно. А – что случилось?

– Потом. Покажи, пожалуйста.

Левина принесла гранки, упакованные в аккуратную советскую еще папку – с тесемками. На папке так же аккуратно была наклеена бумажка: «Д. Корсар. «Грибница».

Дмитрий нетерпеливо открыл, бегло просмотрел, выдохнул:

– Действительно, тут – всё.

– У меня – всегда и во всем идеальный порядок, ты же знаешь. Но… на тебе лица нет. Что все-таки случилось?

– Не знаю, Марина, но что-то происходит вокруг книги, что-то очень нехорошее. – Он запнулся – пересказывать ей свою стычку с «людьми в черном»? Ведь не в кино же живем, в самом деле! Сейчас, к вечеру, это казалось и ему самому таким давним и дальним, словно было в другой, иной жизни или вовсе – пригрезилось наяву… Но оставлять девушку в неведении – совсем нечестно. – Марина, за крайние три дня умерло двое причастных к изданию книги. Сам я – тоже чудом избежал гибели. Сегодня.

– Тебя кто-то преследовал?

– Да. Люди в черном.

Эта фраза вылетела сама собою. И Корсар сразу пожалел, что произнес ее, увидев, как встревоженно взметнулись брови Марины. И в лице девушки промелькнула некая тень, и Корсару стало ясно: она боится не «людей в черном», а тревожится за его психическое здоровье, но остановиться уже не мог:

– Мне кажется, и ты – в опасности.

– Ты… уверен?

– Марина… Тебе есть к кому пойти?

– В смысле?

– В смысле – родственников: переждать, отсидеться…

– Ты же знаешь, я – единственный ребенок. Мама с папой – в Израиле.

– Дальние родственники, друзья, подруги…

– Дима, так не делается. Свалюсь к кому-то среди ночи и – что я скажу? Что моему автору привиделись люди в черном? И мне – нужно «отсидеться»?

– Марина… – начал Корсар, и снова неведомая волна накрыла его, как накрывает неопытного пловца во время свежего прибоя… Стало темно, по рукам прошли судороги до кончиков пальцев, а все тело, казалось, тащило по скользкой гальке, и он хотел вдохнуть и – не мог…

…И снова – пришел в себя, сидя на полу, прислонившись спиной к стене.

– Дима, так дальше продолжаться не может! – В глазах Марины стояли слезы. – Ты – болен, ты серьезно болен, я звоню Ефиму Леонидовичу, он прекрасный доктор… И не дергайся, его визит и помощь будут совершенно приватными, никто ничего не узнает…

– Марина, я…

– Дима, ты видел свои глаза? Если бы я тебя не знала, то решила бы, что ты пил три недели подряд! Но… ты ведешь себя так, словно наглотался каких-то таблеток…

– Марина, ты же знаешь, я никогда ничего наркотического не принимал и не принимаю…

– Тем более! Сейчас приедет Ефим, и все выяснится. – Она уже набирала номер, но Корсар вырвал у нее трубку, с силой швырнул в стену так, что она развалилась на части, взял в ладони ее лицо, приблизил к своему:

– Марина, послушай меня внимательно! Очень внимательно! Меня действительно пытались отравить или уже отравили, но организм справляется! – Говорить ей, что ему дали время «помучиться» и время это истекает, как песок сквозь пальцы, он не стал: примет за очередной виток параноидальных галлюцинаций. – Я уже принял лекарство. Это – так, остаточные явления. Но ты – в опасности!

Сознание не только вернулось к Корсару – наступила особая, пронзительная ясность; ему казалось, что он говорит убедительно, здраво, понятно.

– Ты говорила, у тебя есть дом где-то в деревне?

– Да. Купила в мае. Еще никому даже похвастаться не успела. Маленький такой…

– Отлично! Далеко?

– Под Козельском – часа три на машине.

– Купчая оформлялась в Москве?

– Нет. Прямо там, в сельсовете.

– Очень хорошо. Езжай. Сейчас же. Немедленно.

– Я боюсь. Водитель из меня – плохонький, а ехать в ночь, уставшей…

– Возьми частника. Только такси по телефону не вызывай – поймай случайного. – Корсар выгреб из кармана всю наличность, вложил в ладонь Левиной. – Здесь – хватит.

– Ехать с незнакомым частником – я боюсь еще больше. Но… если ты настаиваешь – я уеду. Завтра, рано утром.

– Марина…

– И – не волнуйся за меня. Дверь у меня железная, засов, четвертый этаж… Надеюсь, твои «люди в черном» не умеют лазить по вертикальным стенам?

– Не знаю…

– Ну не пауки же они!

– Марина, ты ведь поняла, что я не шучу.

Левина долго всматривалась в лицо Корсара, потом кивнула:

– Да. Не бойся, я все поняла.

– Тогда – закрывайся на обе двери, на все замки, ставь будильник и рано утром – под Козельск…

– Деревня называется…

– Стой! Даже я этого знать не хочу!

Марина погрустнела, все еще вглядываясь в Корсара, по-видимому так и не решив до конца: болен он психически, или в его словах все же присутствуют логика и здравый смысл. Подошла к окну, взглянула мельком сквозь занавеску:

– А эту твою девушку в черном, на черном мотоцикле – ты не боишься?

– Нет.

– Ей грозит никотиновое отравление.

– Завтра утром тебя здесь не должно быть. И – оставь мобильный дома. Хорошо?

– А как я узнаю, когда можно будет вернуться?

– Через месяц, – сказал Корсар наобум, подумав, что при таком скором развитии событий все может кончиться и значительно раньше. – Отдыхай. За это время все уляжется.

Корсар мягко коснулся губами ее щеки и пошел к двери.

– А ты все же присмотрись к этой своей «леди в черном», ладно? – услышал он вослед, кивнул. Улыбнулся:

– Закройся надежно. Сразу за мной.

Корсар подождал в подъезде у двери, пока не услышал поворот ключа и звук задвигаемого засова.

– Надежно… – произнесла Марина Левина одними губами. – Только ко мне никто никогда особо и не ломился… А – жаль.

Дверь перед ней начала двоиться, расплываться, словно сделанная из мягкого бархата, и, только почувствовав влагу на щеках, девушка поняла, что это – просто слезы.

Глава 13

– Тебя только за смертью посылать… – Оля бросила сигарету, запрыгнула на мотоцикл.

– Уже ревнуешь? – попытался пошутить Корсар.

– К смерти?

– Ну и шутки у тебя – на ночь глядя. К девушке.

Ольга бросила взгляд на окно четвертого этажа, где за тюлевой занавеской стояла Левина. Приветливо помахала ей рукой. В ответ – на окно опустилась тяжелая портьера.

– Она меня – да. Ревнует. А мне – с чего?

– А ты самоуверенна.

– Я просто уверена в себе. Без «само». Разницу объяснить?

– Не нужно.

Мотор мотоцикла заработал низко и мощно.

– И – далеко едем? – спросил Корсар.

– В ресторанчик. Ужинать. А то дома – шаром покати.

– Слушай… – замялся Корсар.

– Понимаю. Ты оставил девушке все деньги.

– Ты всегда так быстро думаешь?

– Всегда. Не беспокойся. У меня – хватит.

– Но…

– Корсар, давай хотя бы час-другой поживем без извечного российского мужского шовинизма, по-западному: я – приглашаю, я – плачу.

– Это не шовинизм, Оля, это – вековые традиции. И даже – национальный характер.

– Одобряю. Но раз ты такой щедрый – не оставаться же нам голодными?

– Твоя правда. Только…

– Что еще?

– На меня порой… накатывает.

– Я помню. Не пугает. Двинули.

Мотоцикл легко выкатил со двора и помчался по пустеющим улицам в сторону центра.

…Через десять минут во дворик, созданный четырьмя хрущевскими панельками, тихо въехала машина с затененными стеклами. Оттуда вышли двое – в темных костюмах и, несмотря на упавшую ночь, в темных очках. Поглядели на окна.

– Не светятся…

– Спать девушка легла.

– Тем лучше. Какая квартира?

– Тридцать два. Четвертый этаж. Левина Марина Марковна.

– А вот имя ее – мне без надобности.

– Как скажешь.

Двое подошли к подъезду, легко открыли замкнутый домофоном магнитный замок и, неслышно и мягко ступая, пошли вверх по лестнице…

…В ресторанчике было малолюдно, звучала живая струнная музыка, горели свечи…

Ужин был закончен; Ольга заказала только кофе, Дмитрий – еще и рюмку кальвадоса. Ольга курила, следя за причудливыми завитками дыма, и казалось – сейчас она совершенно отрешена от всего сущего, слушая музыку и время от времени бросая на Корсара задумчивые взгляды – словно вспоминая что-то неслучайное и несбывшееся…

– «Где аромат цветов изыскан и медов, где смутной амброй воздух околдован…»[19] – умело вел мелодию певец, а когда закончил, зазвучал саксофон, заполняя небольшой уютный зальчик «временем лета…».[20]

Когда усну – пусть мне приснится плёс,

Когда проснусь – уйду в лесной распадок,

Где свеж настой брусники и берез

И аромат цветов медов и сладок,

Где ласково играется с травой

Ладонь лукавой нимфы златокудрой,

Где просто сочиняется покой

И жизнь течет рекой простой и мудрой.

Ну а потом, усталый от ветров,

Вернусь в осенне-зимний полустанок

И заблужусь в безлюдье городов,

В базарном грае вороватых галок,

Но там не задержусь. В сей странный век

Есть для меня насущная забота —

Переписать времен лукавый бег,

В котором все прохожие – сироты,

В край солнца, где не будет бед и слез,

Где аромат цветов течет в распадок,

Где свеж настой брусники и берез

И сон любви – пленителен и сладок[21] —

неожиданно прочла девушка на память.

– Чье это? – спросил Корсар.

– Одного знакомого. Вспомнилось вдруг…

– Несколько старомодно.

– А он и есть – несколько старомоден… по теперешним временам.

– Есть… или был?

– Даже сама не знаю…

– Наверное, это и хорошо.

– Наверное, – рассеянно произнесла Ольга, потом спросила совершенно невпопад (или переменчивость настроения и мысли были ее всегдашним состоянием?), вдруг: – А если – это держава?

– Что? – не сразу понял Корсар.

– Я подумала – а если это государство? И за подменой книжек, и у тебя в квартире?

– «Контора»?

– Да.

– Какая?

– ФСБ, ГРУ, СВР, ФАПСИ… Есть, наверное, еще с десяток, которых мы не знаем.

Корсар покачал головой:

– Государство не работает так топорно: городя трупы. И не одна «контора»…

– Государство работает так, как ему нужно, – жестко перебила Белова. – А потом – обставляет все: частоколом прокурорских протоколов, решений и прочей хренью.

– Да?

– А ты не знал?

Корсар снова помотал головой, морщась болезненно:

– Я их видел, этих ребят. Близко. Они скорее похожи на… воспитанников одной школы… боевых искусств, с соответствующей промывкой мозгов. Или… прививкой.

– И что мешает ФСБ или ГРУ – использовать такую школу? Если она есть?

– Ничего. Но…

– Корсар, я понимаю твой патриотизм…

– При чем здесь…

– …но в конторах – люди разные. Одни могут работать на государство, другие – на другое государство, третьи – на партию и правительство, четвертые – на себя… Есть, конечно, такие, что и для Родины, но сердце мне вещует – многие сочетают… Я права?

– Права, пожалуй. Жизнь – покажет. Если – продлится.

– Что-то ты опять в меланхолию впадаешь…

– Да. Невесело как-то… Словно… что-то я сделал не так. Или упустил… Словно… Жизнь еще и не начиналась вовсе… Или – уже кончилась.

– Да. Ну погрусти, раз невесело. А я пойду – припудрю носик…

Корсар кивнул, Ольга удалилась из-за стола, а он вдруг почувствовал озноб, словно стылым мороз ным мороком прошлись по спине… Все потемнело вдруг разом, и он видел лицо старца и слышал слова…

«С тех незапамятных времен, когда великие переселения народов смешали языки и судьбы в странной круговерти бытия и обрекли иные племена вечной бродяжьей судьбе, они понесли с собою Тайну, словно осколок зеркала, словно предупреждение грядущему, словно обломок неведомой культуры… Какая канувшая цивилизация оставила нам это древнее тайное знание, разгадку которого постигли лишь посвященные?.. А мы можем лишь убого плестись вослед вялой колеснице бытия, подчиненные року, и лишь иногда нечто приоткрывает людям завесу, следуя чьей-то прихоти и произволу… Возможно, кто-то из смертных уже готов постичь эту тайну, возможно, ее не постигнет никто и никогда…»

Корсар не до конца понимал смысл слов, да и не стремился особенно понимать – все происходило будто помимо него, без участия сознания и воли… А потом – все его существо снова будто опалило ледяное прикосновение стужи, и запахло терпким красным вином на ломте хлеба, и душа затрепетала пойманной птахой – близким прикосновением к чему-то тайному, неназываемому…

Трое суток дожди размывали пространства мечты

И сутулыми струями вязли в углах площадей,

Ах, когда и зачем мы ушли от нещадной беды —

Чтобы скудно пропасть среди тонной трясины дождей?

А потом будет снег. И мороз. И шутейный огонь,

И потеха под новый, катящийся к западу год,

И в стоялую воду будет скучно таращиться конь,

И текучею лавою двинется бывший народ —

На исход. На восток. На восход и сияние дня.

Наобум, наперед не гадая, не зная навряд,

Как там встретят. И все ли на башнях горят

Смотровые огни, что тоской и покоем манят.

Всё пройдем: и кручину, и омут, и грусть,

И хрустящую оледь, и злую русалочью страсть,

Через пропасти вин, средь которых так сладко пропасть, —

Повернем на полет, под соколию легкую власть,

И – вернемся домой, в место тайное, тихое – Русь.[22]

Корсар встряхнул головой, словно стряхивая с себя тяжкую волну хмеля… Но – ничего не происходило. Вокруг, казалось, у самых ног – были темень и снег. Острые стрелы поземки неслись по ночным, отполированным слюдяной коркой льда улицам, а на самой площади – вихрились смерчами у ног каменного истукана на высоком гранитном постаменте. Словно статуя Командора, он застыл перед темным зданием, безлично взирающим на подвластный город и неподвластный снег пустыми провалами черных окон.

Глава 14

Корсар сидел за стойкой бара, прихлебывая горячий грог из грубой глиняной кружки и пытаясь согреть о нее иззябшие руки. Пальцы, казалось, крючила судорога промозглого холода, и он не знал, сколько это длится: пять минут, десять, шестьдесят… Плечи потряхивало, как у больного малярией в суровом влажном климате Экваториальной Гвинеи… Впереди, прямо перед ним, смерчевыми водоворотами плясали ноябрьские вихри поздней осени… А потом – ритм музыки сменился и стал удаленно-грустным; с воем закружили осенние листья, а налетевший ветер бросал их охапками, засыпая… Что? Или – кого?

На паперти щербленной церкви,

Прожилкой черной по граниту

В багрянце листьев блики меркли —

Лежал чернец – чужой и битый.

Он был как будто не отсюда,

Он был как будто нелюдимый.

Пришел под вечер, веря в чудо,

В покой, здесь будто достижимый —

Лишь только стоит помолиться

И попросить усердно Бога…

Молитва длится, длится, длится,

А нищих много, много, много…

Зачем пришел? Здесь места нету!

Земля кругла – скользи, и – ходу!

Зима – семь месяцев до лета,

И ночь – семь сроков до исхода…

И вечность – не дает отсрочек —

Метель плетет свой первый росчерк…[23]

…И ветер вихрился у его ног ледяными лиственными водоворотами, и сиренево-фиолетовые блики, путающиеся в высоких перистых облаках, напоминали о скорой зиме и о том, что так уже было когда-то…

А потом – стало темно. По брусчатке площади, словно по вдруг опустевшим подмосткам, в затухающем фиолетовом свете носились клочья газет, колючий мусор поземки… Забытая кукла Петрушка застывше улыбалась раскрашенным лицом; синий колпачок с бубенчиками делал его похожим скорее на королевского шута или карточного джокера, чем на русскую игрушку; красная рубашка и синие атласные штанишки превратились в комок тряпья, и оттого улыбка Петрушки казалась бессмысленной и жутковатой в этом гаснущем мире… А потом не осталось ничего, кроме шума дождя…

А Корсар кусал губы, допил из кружки и все никак не мог согреться… Он промокнул чем-то влажное от слез лицо, поднял глаза… Бармен, похожий на румяный манекен из хорошего бутика, равномерно и равнодушно смотрел в ведомую ему даль, ритмично двигал челюстями, перемалывая «двойную свежесть», и с чувственным удовольствием протирал «скрипучий» фужер…

– «…а было это летом, в восемнадцатый год, убили Мишку в Питере с нагана…» – негромко неслось из динамиков, и Корсар вдруг, разом все вспомнил. Ну да. Восемнадцатый год. И он – уже минул или еще – нет?

…К ним тогда ворвались эти, искрошили приклады, но так и не смогли взломать сработанную из мореного дуба двустворчатую дверь, а потом – взорвали гранатой, предварительно сняв с нее металлическую осколочную рубашку…

Уж кем они себя мнили – ангелами мести или демонами тьмы? Кислый запах непрогоревшего пороха, терпкий от пережитого страха и затаенного полового желания запах пота, мятущиеся в кожаных тужурках и длиннополых шинелях фигурки…

И навстречу – огонь: яростный, кинжальный, несмолкаемый огонь, что переламывал их надвое, бросал на пол, дробил кости черепов, колен, бедер… Потом пистолетный грохот смолкал на мгновение, на пол с характерным стуком падали пустые обоймы, с щелчком – входили в пазы новые, и – грохот продолжался, пока не осталось ничего, кроме груды мертвых тел в неверном мерцающем свете так и стоявшей чуть в стороне свечи… В свете, вязнущем пороховым дымом.

– Пора, – скомандовал Корсар, опустив дымящиеся стволы пистолетов, сбежал по парадной лестнице, намеренно грохоча сапогами, вышел из подъезда, двумя выстрелами, слившимися в один, сшиб водителя с подручным.

К кабине полугрузовичка вслед за ним подошел походкой легкой и размашистой мужчина лет пятидесяти пяти, с короткой седой бородой и гладко зачесанными назад волосами и девушка. Они скрылись в кабине, мотор заурчал, Корсар вскочил на подножку, страхуя стволом двух пистолетов «Кольт-1911» пассажиров от любой опасности, фиксируя в прицеле любую тень и даже – призрак тени, что появлялись порой на темных улицах… Но в целом улицы были пусты, темны и безжизненны, и дальний купол Исаакия казался просто горой – на фоне блеклого, напитанного снегом и подсвеченного редкими прожекторами неба…

– Да ты никак заскучал? – Ольга примостилась на высокий табурет рядом, провела языком по губам – нарочито томно: – Офицер, угостите даму папироской…

– Не курю, – машинально ответил Корсар и вдруг спросил: – Мы успели?

– Куда?

– Уйти. Тогда, в Петрограде… в… восемнадцатом году…

– А ты сам как думаешь? – Девушка вглядывалась в глаза Корсара. – Если мы – здесь?..

Дима мотнул головой:

– Что за чертовщина со мной опять происходит!.. Какой восемнадцатый год?

– Год ты как вычислил?

– Знал, и все…

– Ах, ну да, музыка у бармена… А – век?

– В смысле?

– Все, что ты… представил, – это было или… будет? – спросила девушка.

– Пожалуй, я выпью коньяку. – Корсар кивнул бармену, тот налил двойной коньяк, Дмитрий пригубил. Подумал, пожал плечами: – Не знаю.

– Ты… плакал?

– Разве? Если только… в другой жизни.

– Ну да, в другой, – серьезно подтвердила Ольга.

– А она была, другая жизнь? – спросил Корсар с каким-то отчаянным недоверием ко всему – к мягкому вечернему свету, к этому манекену-бармену, все протирающему бесконечно круглый бокал, к музыке, звучащей из динамиков нарочито и выпукло, заставляя все вибрировать и пульсировать в вымышленных на далеких землях Черной Африки ритмах…

– Ну да. А как иначе мы бы здесь оказались?

Дима оглядывался так, как озираются путники в ночном заснеженном поле – сторожко, недоверчиво выглядывая вдалеке едва мерцающий огонек.

– Поехали отсюда. – Ольга бросила на стойку бармена несколько крупных купюр.

– Далеко? – спросил Дима.

– Очень.

– Домой?

– О! Дом – это то, что навсегда.

– Так бывает?

– У кого-то – наверное. У меня пока… Я здесь квартиру снимаю. – Ольга помолчала, добавила тихо: – Как везде…

…Мотоцикл мчал по ночной Москве, а Корсару казалось – он снова уснул или впал в то состояние полузабытья, что стало вроде бы привычным, но оттого не сделалось менее тревожным. Сейчас ему казалось, что они сейчас проезжают сквозь вереницу карет, колымаг, экипажей, с лакеями на запятках, с верховыми по бокам, и мерцающие в их руках факелы отбрасывали колеблющиеся длинные красные тени – на здания сталинской постройки, на нелепые башенки и балконы постройки более старой… А потом – ехали вдоль длинного бревенчатого забора: бревна лежали горизонтально, были пригнаны одно к одному, а из-за забора несся аромат душистого табака, скошенной травы и зреющих яблок – все ароматы были свежими, яркими, густыми…

Мотоцикл остановился, Ольга сняла закрытый круглый шлем и сразу лишилась того марсианского вида, что немного смущал Корсара, – на фоне выныривающей в галогенном свете мотоциклетной фары построек то прошлого, то позапрошлого веков…

Корсар смотрел снизу вверх на громаду многоэтажного дома. Вокруг – стояли такие же: в некоторых окнах еще горел свет, словно ночные стражи хрупких крепостей метали там кости и прислушивались ко входящим и выходящим – свой? Чужой?

– Пошли! – Ольга встряхнула волосами, они вспыхнули на миг светлым ореолом.

Входная дверь пискнула кодовым замком, впуская…

Прихожая оказалась отчего-то очень длинной – когда Ольга включила неяркие бра, конец коридора, так казалось Корсару, тонул где-то далеко-далеко… словно там были еще два десятка дверей сталинской коммуналки… Он хотел что-то сказать, но – почувствовал на губах ее губы…

…Он целовал ее волосы, шею, их дыхания смешались в одно, и сердца – бились учащенно, но в разном ритме… Время от времени неясный взгляд Корсара выхватывал из полутьмы прихожей – бронзовый витой шандал с оплывшими свечами, странную африканскую маску с красно-охровыми, глубоко прочерченными морщинами и пустыми глазницами, винтовку с примкнутым штыком, аккуратно поставленную в углу и мерцающую вороненой сталью…

А потом – подхватил ее на руки и понес в комнату… Сначала их кружило медленным вихрем, как медленным танцем, неторопливо, грациозно, словно затягивая в лиственные кленовые водовороты в осеннем парке, полном угасающего огня… Они будто вбирали в себя все вокруг – и запах дождя и листьев, и проблеск дальней реки, и ветер, и затухающий закат, и звезды… И вихрь вдруг будто исполнился неистовой силы, закружил и – понес их в бездонную чашу неба и дальше – к звездам. И они замирали в необозримой высоте, полной света и льда, полной льда и света, окруженные туманом неведомых, бесконечно дальних галактик, и – свергались вниз, и – поднимались снова, и – снова замирали, наполненные трепетом сладостного падения и предчувствием, предвосхищением нового взлета…

И так – повторялось и повторялось, пока они не замерли, обессиленные… И все мерцало, словно в сверкающем золотом в первых утренних лучах тумане, из которого выплывали тоненькие стрельчатые зеленые листья; они – касались друг друга едва-едва, и в пространстве, окутывающем тела влюбленных, оставалось сотканное этим касанием слово – похожее и на потаенного лесного зверя, и на острую резь той осоки, и на шепот влюбленных пред утренней зорькой – Русь…

Глава 15

«Ой да налетели ветры злы-ы-ы-е…» Мелодия вырвала Корсара из забытья, словно требовательный звонок телефона. Он прислушался: нет, показалось… Привстал.

– Ты что, Митя? – сонно спросила Ольга.

– Ничего. Почудилось. – Провел губами по пересохшим губам. – Просто – пить хочу.

– Я принесу.

– Не нужно. Я сам.

Он прошлепал босыми ступнями на кухню, налил воды, выпил. Автоматически щелкнул пультом маленького плоского кухонного экрана, даже не отдавая себе отчета – зачем и почему он это сделал… Наверное, чтобы не стоять в темноте.

Дима закурил, сцепив зубы на фильтре сигареты; глядя на смутное свое отражение на ночном кухонном стекле, он пытался что-то вспомнить? осмыслить? понять? Или – ощутить себя, но – каким? Прежним и настоящим? Или – новым и настоящим? Что происходит?

Вдруг он почувствовал, как пульсирует, наливаясь горячим, тот самый «комариный укус» – ранка, нанесенная ему неведомо кем и – приведшая к галлюцинациям? Или – к реальному видению жизни, что пока только пробивалось сквозь привычные наслоения обыденной лжи…

Ольга подошла сзади, неслышно, коснулась его щеки.

– Какой ты трогательный сейчас, Корсаков… – произнесла девушка.

– Откуда ты знаешь, что я… – начал было Дима, но девушка перебила:

– Вот тоже секрет Полишинеля… Ты забыл, где я работаю? – Помолчала, произнесла: – Твоя рана саднит?

– Это не рана. Овод какой-то тяпнул…

– Овод?

– Наверное. Лето странное, Москва-река – под домом…

– Не залетают оводы на такую высоту, Митя, и ты это знаешь… – Легонько коснулась горячей припухлости кончиками пальцев: – Похоже на инъекцию. Или – на укус змея.

– Вчера, по-моему, я… – начал было Корсар, но Ольга приложила ему палец к губам:

– Не говори ничего. Молчи. Слова всегда все портят. Вчера, нет, сегодня ночью… все было… так, что… – Ольга тряхнула волосами, взяла из его руки стакан, жадно допила воду, улыбнулась немного беспомощно, глядя куда-то в глубь себя: – Ты был удивительно нежен и удивительно страстен… Можешь мне не верить, но… со мною такое было впервые. За всю мою долгую-предолгую жизнь…

– И со мною, – неожиданно произнес Корсар. – Что-то подобное однажды… уже могло случиться, но я даже сейчас не знаю, наяву, или во сне, или в моем разыгравшемся воображении…

– Однажды – когда? – спросила Ольга, обняв его за спину и прильнув всем телом.

– Давно. На исходе прошлого века. Или позапрошлого. Не помню.

Ольга кивнула согласно, так что он почувствовал щекотание ее волос:

Однажды, пред закатом века,

когда мы все еще журчали

ручьями ранними весны —

глаза озерные встречали нас

сквозь закатный шорох снега,

а мы игрушечно ворчали

на неслучившиеся сны.[24]

Корсар закрыл глаза. Ну да, так и было. Будущее всегда отбрасывает тень на настоящее, и, когда случается то, что и должно было случиться, мы часто «вспоминаем»: да такое с нами уже было… Вернее – должно было случиться. Потому что – очень хотелось. Ибо… Чему быть – того уж не воротишь.

Корсар разомкнул веки, умиротворенно кивнул своему отражению в стекле, вспомнил народное «утро вечера мудренее», приготовился тиснуть кнопку пульта и погасить плоский экран телевизора, как вдруг…

Лицо Марины Левиной, но… на фото. Потом телекартинка: ночь, ее двор, тот самый, что они покинули с Ольгой несколько часов тому назад, ее гостиная, вещи в беспорядке и всюду – бурые пятна… Корсар знал, что это. Прибавил звук.

– …Марина Левина, корректор издательства «Изумрудный город», в последнее время работавшая и с другими издательствами, найдена мертвой в своей квартире…

– …была раздета и задушена поясом кимоно, испещренным знаками. Вокруг – зажженные и угасающие свечи; на теле Марины – знаки кровью или просто фосфоресцирующей краской…

– …поразительно, что ритуал убийства совпадает с ритуалом, описанным в новой книге «Гробница» известного культуролога Дмитрия Корсара. Судя по многозначительным взглядам работников следственной бригады, отпечатки пальцев Корсара здесь повсюду. Как нам удалось выяснить у соседей, Дмитрий Корсар был в этой квартире минувшим вечером, а его сообщник поджидал во дворе, в тени деревьев, одетый во все черное…

Ольга Белова взяла лицо Корсара обеими руками, повернула к себе:

– Ну что ты застыл? Ты же предполагал, что… Ты был у Марины… двенадцать минут. За это время сотворить такое художество просто невозможно. А на ночь я – твое алиби.

– Пояс кимоно они взяли в моей квартире, – бесцветным голосом произнес Корсар. – Но как вычислили ее адрес?

– Она в издательстве зарплату получала. – Белова притворно-скорбно вздохнула: – А ты – поглупел…

– Так заметно?..

– Пока только мне.

– Значит. Нас уже двое… Или – только двое…

– …прошлым утром наша программа сообщила о гибели Корсара. Теперь выяснилось: пострадал другой человек… Похоже, в нашей столице орудует еще один маньяк или даже секта…

Одним движением Корсар сорвал телеприемник с держателя и бросил в стену. Другим – смел кухонный стол, с размаху ударился в стену, словно хотел пройти сквозь нее, – гипсокартон вздрогнул, но выдержал. На пол посыпались фотографии в рамках – на них виды разных городов и Ольга Белова – на лошади, на автомобиле, на мотоцикле…

– Корсар! – громко выкрикнула девушка, но он уже затих, приник к стене, сполз по ней, словно сдувшаяся резиновая игрушка. Так и сидел на полу с лицом несчастного мима, белого клоуна из жалкой итальянской оперетки, пока Ольга не поднесла к его губам наполовину наполненный стакан. – Выпей! – требовательно произнесла она. – Ну!

Корсар сделал глоток, другой, третий, замер, отбросил пустой стакан, прошептал не переводя дыхания:

– Эта твоя водка…

Ольга прикурила сигарету, подала Корсару:

– Обижаете, мужчина. Чистый спирт.

Он затянулся, выдохнул.

– Легче?

– Пока не знаю.

– По крайней мере – понятно одно. Почему ты еще жив.

– Почему? – спросил Корсар.

– Ты им зачем-то нужен. Очень. Значит – будут вербовать. – Ольга кивнула на разбитый телевизор. – А условия вербовки они создали идеальные.

Корсар внимательно посмотрел на Белову, спросил вдруг, неожиданно для самого себя:

– Сколько тебе лет, Оля?

– Хамский вопрос, не находишь?

Корсар пожал плечами.

– Ладно, спишем на спирт. А по существу… Около тридцати. Или – слегка за тридцать. – Девушка хмыкнула невесело, произнесла вполголоса: – Как всегда. – Подняла глаза и уперлась ясным и упрямым взглядом в глаза Корсару. Спросила почти с издевкой: – Устроит?

Корсар покраснел и – не знал, что ответить. А вокруг, все усиливаясь, звучала бессмертная Сороковая симфония…

– Моцарт, – шепотом, словно боясь спугнуть чарующие звуки, произнес Корсар.

– Скорее, наоборот, Сальери.

– Что?

– Твой мобильный.

Корсар подобрал аппарат, сообщил девушке:

– Номер не определяется.

– Само собой, – усмехнулась Ольга. Погасила сигарету в осколке блюдца. – Не жизнь, сплошное кино.

– Да?

– Сейчас тебе сделают предложение, которое ты не сможешь отклонить. Спорим?

Лицо Корсара осталось спокойным, но словно закаменело вдруг.

– Отклонить можно любое предложение. Вместе с предлагающим. – Он взял мобильный, ответил: – Да? – По лицу его было невозможно понять, какие чувства им владели да и были ли они вообще. – Да, я буду.

Корсар нажал «отбой», неожиданно легко встал с пола, подошел к умывальнику, налил почти полный кувшин холодной воды, открыл холодильник, вынул из морозилки лед в кубиках, насыпал в тот же кувшин и единым духом вылил себе на голову и шею. Повторил процедуру, дважды оглянулся на Ольгу, но та уже колдовала у аппарата, а по кухне разливался аромат эспрессо.

– Тройной по крепости и количеству, с двумя кусочками сахара, правильно?

– Да.

– Ну тогда я и себе чашечку позволю.

Корсар встряхнулся, как вылезший из воды пес, вытер шевелюру чистым рушником.

– Ты повеселел. Хорошие новости? – спросила Ольга вроде бы безразлично.

– Да! Одна – просто хорошая, другая – очень хорошая.

Корсар быстро оделся – брюки, рубашка, куртка, подошел к стеллажу для кухонной утвари, одобрительно кивнул, выбрал из набора не самый большой, но отменно острый клинок, поиграл им некоторое время, пробурчал под нос: «Научились делать, англичане-то…» Как и где исчез нож – Ольга даже не заметила.

– Ну и какая – просто хорошая?

Дмитрий быстро собирал сумку-планшет: туда – рукопись, галстук, набор хищно блестевших перьями авторучек. Ольга пригубила еще кофе, прикурила от зажигалки… Пламя на время словно заслонило собою все – Корсар одним движением убрал в сумку ее фото, вывалившееся из рамочки.

– Извини, ты что-то спросила?

– Да. Какая новость самая хорошая. Из услышанных тобой.

Корсар сделал несколько глотков кофе, улыбнулся европейской улыбкой «cheese», произнес добродушно:

– Бодрит. Мне сообщили, что я умру через двенадцать часов. В муках. Они действительно ввели мне нечто.

– Двенадцать часов… Какое-то время сказочное.

– Кому как. Мой визави уточнил: плюс-минус четверть часа.

– Тебя это радует?

– Еще бы. В этом мире каждый знает, что смертен. Но никто не знает – когда.

– Думаешь, людей это сильно угнетает?

– Нет. По себе знаю, что нет. Ведь каждый собирается жить вечно. «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда буду я…»

– Но не у всех выходит…

– Ни у кого не выходит…

– А что за вторая новость, Корсар? Которая оч-ч-чень хорошая?

– Мне назначили рандеву.

– Когда?

– Прямо сейчас. Ночь, пробок нет. Через сорок минут точно буду на месте.

– И ты – радуешься?

– Еще бы…

– Ведь это означает…

– …Возможность «уйти» легко. И – с компанией. Хорошая новость?

– Великолепная. Кофе допьешь?

– Разумеется.

Через десять минут Корсар встал, коснулся губами щеки девушки, но – едва-едва, как мимолетный ветерок касается лепестка жасмина…

– Тебе… – начала Ольга.

– Жаль. Расставаться с этим миром, с планами и надеждами и – с тобой. Но обещать, что непременно вернусь…

– А ты не обещай, просто вернись. Ладно?

Корсар кивнул, резко развернулся и – вышел. Оля смотрела на захлопнувшуюся дверь, пока абрис ее не сделался зыбким, текучим, словно в дождь, и Ольга поняла, что это – слезы. Сделала глоток остывающего кофе, прошептала одними губами:

– Бодрит.

Глава 16

Ночью все кошки – серы. И все помыслы – черны. По чужому двору Корсар шел скоро, забросив сумку на плечо, приглядываясь к припаркованным машинам. Выбрал подходящую – полуджип «вольво», ударом кулака, обернутого тряпицей, проломил стекло, распахнул дверь, плюхнулся на водительское сиденье, рванул проводки, заставив разом заткнуться и смолкнуть рявкнувшую было сигнализацию, соединил другие, замкнув цепь зажигания… Мотор заурчал ровно, мощно, Корсар посмотрел уровень бензина – порядок. Оглядел дома вокруг: если хозяин и услышал писк сигнализации, то – пока увидит, пока – спустится… Поехали.

Летняя ночная Москва была не вполне пустынна, но красива – подсвеченные здания, кажется, менялись не только внешне, но и внутри становились другими: ночными, красивыми, как сны, и такими же запутанными… как и сам этот город – неведомый, непостижимый, тайный…

Корсар почти бесшумно подкатил к смотровой площадке, откуда вся Москва виделась как на ладошке. У парапета застыл «телескоп обозрения», но ни служащих, ни служилых, ни даже полудюжины зевак, какие в этом месте случались всегда, в любое время дня, ночи и года и почти при любой погоде, сейчас не было вовсе. У телескопа застыл в несколько картинной позе странный субъект: модный мужчина с длинными, гладко зачесанными седыми волосами, худощавый, в дорогом летнем костюме и туфлях, в темных очках-хамелеонах в тонкой и простой золотой оправе.

– Тоже мне Казанова…

Впрочем, Корсар понял, что хотел назвать совсем другое имя, литературное, известное всей Москве, да что Москве, всему читающему миру, и даже когда оно не было столь известным, то было оттого не менее реальным. Хотя некогда представился именно этот мужчина другим и даже визитку предложил…

«Иван Ильич Савельев, – вдруг вспомнил Корсар, вспомнил и визитку, и произнесенные при этом слова: – Давно слежу за вашим… э-э-э-э… творчеством и рад, наконец, увидеть вживе».

– Президент фонда изящных искусств… – процедил Корсар сквозь зубы, распахнул дверцу, спрыгнул на землю, подошел к Савельеву. И еще вспомнил процитированное дамой-куратором в аудитории прутковское: «Если на клетке со слоном написано «Буйвол» – не верь глазам своим!»

Метрах в десяти от «профессора изящных искусств» замерло два безвкусных, вглухую тонированных монстроподобных «ровера». «И кто только эту сволочь в цирк пускает!» – припомнил Корсар классика, спросил сдержанно: «Чему обязан?», хотя внутри его все будто полыхнуло огнем… Всех, кто помогал Корсару с книгой, убили «с ведома и по поручению» этого стильного душегуба.

А тот тем временем прикуривал от зажигалки длинную коричневую сигарету. Корсар сделал к Савельеву шаг, другой… Неожиданно для себя почувствовал, как ночные тени словно исчезли: все сделалось резким, рельефным, будто вырезанным из мягкого и гибкого металла, – деревья, автомобили, дальше силуэты домов – все! И – полупрофиль Ивана Ильича – вот он, рядом… Мысли путались, вернее, они летели сами по себе: «Смерть Ивана Ильича» – вспомнилось название толстовской пьесы, потом – словно каркающий скрежет врезался в перепонки: это «профессор» встретил летящего на него Корсара фразой:

– И куда-то вы всё спешите, молодой человек? Мы успеем…

– «…В гости к Богу не бывает опозданий…» – само собою запело где-то в потаенных глубинах совсем недальней памяти и – смолкло: Корсар сделал ложный выпад и – бросил ладонь в незащищенную шею визави…

Иван Ильич ушел легким полунырком, набрав этим разворотом силу и вложив ее в тычок собственного кулака, сжимающего зажигалку, точно вписавшуюся, словно свинцовая «закладка», в сжатую ладонь. Кулак «профессора» врезался Корсару в солнечное сплетение с силой механической кувалды, и не просто сбил дыхание – Дима почувствовал привкус чего-то горького и – провалился в темный омут забвения.

Мотоциклист в закрытом шлеме-полусфере, похожий на марсианина, весь в черном, подкатил к дальнему парапету и скрылся в непроглядной тени деревьев. Без суеты открыл кейс, вынул сложенную вдвое винтовку, разложил без единого лязга, – места соединений были «обуты» в темную прочную резину; в одно касание прикрепил оптический ночной прицел, вскинул винтовку, приподнял забрало шлема, увидел сквозь оптику беседующих Корсара и «профессора», кивнул сам себе удовлетворенно…

Вытащил из того же кейса штатив-треногу, установил на него и настроил раструб слуховой трубы, включил усилитель и генератор, убрал помехи, вставил наушник, услышал характерный голос Ивана Ильича…

– «…Цвел юноша вечор, а нонче – помер. И вот его четыре старика на согбенных плечах несут в могилу…» Так, кажется, у классика нашего, Александра Сергеевича… А вы как неловко ступаете, молодой человек? Так и расшибиться недолго. Словно не в нашем отечестве буйственном живете, и в веке – чужом… Поднимайтесь, душа моя; раз я пригласил на разговор, вам не отвертеться…

Савельев пыхнул сигаретой, распространявшей окрест аромат и гаванской сигары, и вишневого дымка… Склонив голову, пояснил поднявшемуся на ноги и слегка покачивающемуся от неушедшего еще головокружения Корсару:

– …а все дело в том, молодой человек, что мы никого не завлекаем обманом или силой…

– Кто – вы?

– И это узнаете со временем… если оно у вас будет.

– От чего или от кого сие зависит?

– От вас.

– Так я – за. Кто-то против?

– Скажем так, не все среди нас… настроены к вам… лояльно. Есть мнение, что вы и так задержались в этом мире… С такой прытью, как у вас, Дмитрий…

– Но есть и другое?

– Да.

– Я вам нужен.

– В той или иной степени. Всего лишь. Не вы, так другой…

– Мы говорим ни о чем.

– Просто я хочу, чтобы вы поняли правильно… Люди приходят к нам сами, чтобы мы… разбудили в каждом те дремлющие способности, о которых они и не подозревают… Все желают быть успешными, здоровыми, богатыми…

– И чем за это платят? Уж не душой ли?

«Профессор» поморщился:

– Бросьте нести чепуху, вы же мыслящий человек! Если люди и – «люди». И вы об этом прекрасно осведомлены. Одни – способны к высоким полетам мысли и духа, к сотворению этого мира, другие – всего лишь тела, наделенные функциями…

– «Овощи»?

– Есть и такие, но это – крайняя степень. Впрочем, олигофрения уже давно привычна и незамечаема в нашем милом, терпимом обществе. Но больше всего – так называемых «здравомыслящих». Их общая задача – «крутить маховик». Пока все не разнесет к черту!

– Про маховик – это вы сильно. А про черта – вообще поэтика Аристотеля!

– Корсар, не нужно умничать!

– А что нужно-то? Быть покорным, богатым и здоровым? Так я готов! «Будь готов всегда во всем, будь готов ты и ночью и днем, чем смелее идем к нашей цели, тем быстрее к победе придем…»

– В детском хоре вы, кажется, не пели.

– Но пионерию застал. Краем. «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой, край родной, навек любимый, где найдешь еще такой…»

– Прекратите паясничать, Корсар! Край у него – «любимый»!

Улыбка застыла на лице Дмитрия гуттаперчевой маской.

– «…а беда хоть тяжела, да об острые края задержалася…»

«Профессор» прищурился, внимательно приглядываясь в неверном ночном свете к малейшим переменам на лице Корсара. Хмыкнул:

– Так и есть. Паяц. Клоун.

– Шутник. Джокер, – в тон ему добавил Корсар.

– Ну, до Джокера тебе…

– Как обезьяне. До Китая – раком. Прямоходящей обезьяне, есссссс-но. Итак? Со мною все будет как и мечталось: «Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет!» Так? И – жить стану долго и счастливо? С кем? Со всеми самками подходящего экстерьера! Это – бодрит! Очень бодрит. Как там, у народа?

– «Поживешь подольше – увидишь побольше».

– Вот именно. Так почему я все еще жив?

– Если коротко… ты – умеешь догадываться. А тот, кто умеет догадываться, имеет право на то, чтобы знать.

– Спасибо, барин, за доброту и ласку…

– Опять ерничаете, Корсар.

– Да уж куда мне… Итак: моей мученической кончине через двенадцать – пардон, уже одиннадцать часов – есть альтернатива? Так обозначьте смелее, герр профессор!

– Это просто. Мы сделаем вам еще одну инъекцию, и вы – станете своим.

– Да? – Корсар вынимает из планшета лист рукописи с древним рисунком. На нем – человек с пустыми глазами и застывшим лицом. – Таким?

– Ну зачем же так примитивно? С тех пор тысяч пять с половиной годков минуло. И мы кое-чему научились…

– Но я стану… подконтрольным? Душой и телом?

– Контролируйте сами как хотите – и первое и второе, – явно устало отмахнулся Савельев. – Просто от того, что вы уже получили в дар и еще получите, вы не захотите отказаться!

– Вы уверены?

– Абсолютно. За… много-много лет – никто не отказался. Никто.

– Профессор, анекдот хотите? Мужик покупает водку в ночном ларьке, спрашивает: «Не паленая? Не отравлюсь я?» – «Ну что вы! – отвечает продавец. – Никто не возвращался, не жаловался».

Иван Ильич поморщился:

– Это все, что вы хотите сказать?

– Нет. Но выводы сделать хочу. Пока не поздно.

– Для нас – никогда не поздно.

– Профессор, а другой анекдот помните? Больной с трепетом спрашивает врача после операции: «Доктор, я жить буду?» – «Будете, батенька… – вздыхает доктор, смотрит на пациента долго и сочувственно и добавляет: – А – зачем?» Вот и я спрашиваю: зачем?

– Так это тебя действительно волнует, Корсар? Зачем ты будешь жить?

– Именно. А вас, Иван Ильич, – нет?

– За годы… как-то притупилось. Как сказал один иностранец, которому всего-то восемьдесят пять с небольшим: привык жить.

– Ничего. Обострим. – Корсар развел губы, обнажив безукоризненные зубы в хищном оскале: – Каждый мужчина в жизни решает для себя только эти два вопроса: «зачем живешь» и «как живешь». Но именно от решения первого зависит все остальное.

– А «как» – тебя уже не тревожит? Заводы, пароходы, яхты? Ах да – есть еще два – с кем и сколько. Не обидно? Одному отмерено сорок, другому девяносто, а третий, понимаешь, еще в сто двадцать по горам скачет горным таким козлом… Или – еще где. В смысле – «на ком».

– Если мне будет – зачем жить, то вопросы «как» и «с кем» я решу сам. С Божьей помощью. А «сколько» – зависит почти полностью от Него.

«Профессор» судорожно хохотнул, подавился вдруг дымом, откашлялся.

– Когда как. Порой – наоборот… – Вздохнул, еще раз затянулся, произнес спокойнее, словно читая нерадивому студенту лекцию: – Именно поэтому, Корсар, тебя и выбрали. Большинство людей вовсе не задаются вопросом – зачем, когда дело касается их жизней! Их интересует только «как» и «сколько».

– Я тоже не ангел. Так – «сколько» и в каких купюрах?

– Можешь не волноваться. Деньги – это не существительное. Это – прилагательное. Ну? Можно принимать твое «не ангел» за согласие?

– Нет. У меня вопрос.

– Слушай, ступай-ка на передачку «Что? Где? Когда?», вот там и умничай. Время ограниченно. Особенно у тебя, не забыл?

– Нет. Но вопрос задам. Один.

– Ну если только один. Раз уж ты «такой внезапный»…

– Что конкретно мне нужно сделать? Или – кого конкретно устранить? За ваше «благодеяние»? И где гарантия – что сам я после останусь жив?

– Гарантии дает только страховой агент. Но – не выполняет, как правило. Клиент-то мертв.

– Я вот что себе думаю: есть человек или люди, которые крепко вам мешают. Вам, господин Савельев, «профессор изящных искусств», лично вам, а не мифической организации… И я могу к ним подойти. Затем и нужен… пока. И – или устранить сам, или вывести его или их – на стрелка. Ну, что вы молчите?

Вы же сами сказали: кто умеет догадываться, имеет право на то, чтобы знать? Я прав?

Едва слышно смазанный затвор прошел небольшое расстояние, загоняя патрон; щелчок предохранителя, смягченный каучуком, был более похож на звук сломанной спички. Оптика прицела приблизила на максимально близкое расстояние лица «профессора» и Корсара.

«Профессор» усмехнулся, бросил сквозь зубы: – Жизнь покажет. – Пожевал фильтр сигареты, жестко зажал в зубах: – Или – смерть.

Глава 17

При слове «смерть» у Корсара вдруг как-то нехорошо заломило виски. И еще – показалось, что стоит он вовсе не на смотровой площадке бывших Ленинских гор теплой летней ночью, а где-то в поле – бескрайнем, стылом, и поземка метет, но только понизу, леденя щиколотки, а мороз столь силен, что небо прозрачно и пустынно дальней сияющей голубизной, и при взошедшем уже низком солнце – видны звезды…

То ли мнится, то ли снится, то ли кажется,

Как телега колесницей закуражится,

Сонной вьюгою завертится, закружится,

Завихрится, заискрится, занедужится!

Застудиться не страшась и заметелиться,

В ней возница – Белый Князь – над полем стелется,

Белой птицей, белой лебедью – загадкою

Он над миром тихо царствует украдкою.

То метелью, то пургою куролесится —

Под затянутой рекою бесы бесятся.

В мутном омуте, промерзшем до излучины, —

Души черные до времени умучены.

Белый Князь летит сквозь тверди неба ломкие,

Где от стужи цепенеют звезды звонкие…

И пока – его черед под небом маяться,

Биться оземь и в грехах студеных каяться,

Миру дремлется темно, но сны весенние

Обещают пробужденье и спасение

Храбрецам, что полюбить опять отважатся —

То ли мнится, то ли снится, то ли кажется…[25]

От дикой стужи заломило виски и затылок. Он поднес скрюченные стужей руки ко рту, чтобы хоть немного отогреть дыханием, и – замер, почувствовав, как по спине стекают струйки пота, а сердце бьется, словно зажатая в ладони птичка…

– А тебя, дорогой товарищ, снова «поволокло»… Тянуть совсем не следует, Корсар. Кто знает, как твой организм себя поведет… дальше? Прошу!

Савельев кивнул невидимкам за стеклом одного из «роверов», в котором приоткрылась – вернее, отъехала в сторону, как в маршрутном такси, – черная дверца.

– Как там пелось в песне? «Сделай шаг – там ждут тебя друзья!»

Корсар тряхнул головой, произнес хрипло, постепенно приходя в себя:

– Мне другая вспомнилась: «До любви мне дойти нелегко, а до смерти – четыре шага!»

– Кто ж тебе такую пел? Неужто Арина Родионовна?

– Нет. Отец.

– Ничего веселее он не вспомнил?

– А я не просил веселее. Я просил настоящую военную песню.

Профессор только хмыкнул: дескать, ох уж эти ветераны…

Корсар посмотрел рассеянным взглядом на автомобиль:

– Меня что, прямо здесь и сейчас собираются «уколоть»?

– И что смущает?

– Антисанитарные условия. И угроза пандемии бытового ящура.

– Снявши голову, по волосам не плачут…

– Это – кто как. Скажем, палачу положено голову поднять – на обозрение честнóму народу. А ежели клиент лысый?

– А ты – веселый малый, Корсар.

– И – находчивый. Иногда.

Дима на трясущихся от слабости ногах сделал к машине шаг, другой, оступился, прянув почти наземь, – Савельев инстинктивно подхватил падающего Корсара под руку и, мгновение спустя, почувствовал жесткий болевой захват кисти и предплечья: Корсар оказался сзади, а к набухшей кровью сонной артерии «профессора изящных искусств» уже было приставлено остро отточенное лезвие ножа.

– И не нужно дергаться, профессор. Артерию взрежу одним движением…

– Тебя сейчас убьют.

– А если этого я и добиваюсь, а, Иван Ильич? Такая мысль не приходила?

– Чего ты хочешь?

– Правды.

– Ты что, серьезно думаешь, что…

Увидев, как в проеме приоткрытой дверцы «ровера» показался оформленный трубой глушителя ствол:

– Совсем вас не уважают, профессор. Или – не ценят. Неучи. – Корсар слегка дернул рукой; на шее Ивана Ильича мгновенно набухла кровью полоска.

– Всем убраться! Закрыть двери! – визгливо выкрикнул «профессор».

– Ну вот. А то – «москаль нэ боится смерти».

– Я этого не говорил, – глухо произнес Савельев.

– Вы слишком часто употребляли слово – с некоторым пренебрежительным самодовольством по отношению к такой серьезной даме. Вот я и хочу узнать – почему?

– Так все-таки – правду?

– Уж правда это будет или, как все в этом мире, иллюзия ее… Почему заменили мою книгу? Почему убили всех, кто причастен к ее изданию? Кто конкретно руководит проектом и – что это за проект?

– Ну и – скажу это я тебе, и – что? Как ты, мертвый, используешь эти знания – ведь живым тебя тогда никто не оставит – никто!

– Дурак ты, Савельев. Хоть и профессор изящных искусств. Ты у меня на лезвии сейчас, как та бабочка на иголке, – и туда же, о жизни и смерти рассуждаешь, о материях! – Дмитрий жестко, с нажимом, резанул по горлу – но не по артерии, по кадыку, чтобы не повредить… Кровь длинной струйкой потекла за ворот. – Ну как? Пришло понимание – или мне закончить?

– Хорошо, – прохрипел «профессор». – Хочешь правды? Слушай…

Внезапно раздался странный треск – Корсар отпрянул, весь обрызганный кровью и осколками кости из выходного отверстия пули – на затылке… Разом потяжелевшее тело Ивана Ильича потянуло к земле, Корсар выронил его и – повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, упал рядом. А в голове болталась пусть и неуместная, но абсолютно правильная фраза: «Лучшая защита от пуль – это труп убитого товарища». А если труп при жизни – товарищем не был?

Тем лучше. Нет моральных терзаний впоследствии. Впрочем, их нет и при «первом» варианте. Потому что… «На войне – как на войне». «À la guerre comme à la guerre», как говорят французы. Американцы и их словарь дают такой эквивалент сего выражения: «Business is business», то есть в торговле сантименты излишни и «дело есть дело». Резонно. Остается добавить любимое и ставшее ходовым уже повсеместно – в бизнесе, политике, спорте, работе, учебе – «ничего личного», и мы получим точную «социальную картинку», как и положено в наш век, толерантного и терпимого человеческого сообщества, что, как… опытная проститутка, давно отвыкло «суетиться под клиентом».

Мысли эти пронеслись в голове Корсара в доли секунды, не вызвав в нем ни горечи, ни сожалений – ничего. Время, как бывает всегда в бою или в «кратковременной огневой схватке», как принято называть сие у профессионалов, словно замедлилось: стало тягучим и длинным… Несколько хлопков раздались почти абсолютно синхронно – и «роверы» «присели» на спущенных протекторах, а в стеклах зазмеились трещины. Уж был этот огонь по автомобилям предупредительным или «на поражение» – Корсар продумать не успел – но успел увидеть росчерк зажигательной пули на одном из крыльев «ровера», потом инстинктивно прильнул к земле, услышал нарастающий гул пламени и – взрыв. Следом – другой, рядом. На мгновение площадка осветилась оранжевым неверным всполохом. И – снова погрузилась во тьму, почти абсолютную после взрыва.

Мотоциклист теми же выверенными движениями бесшумно собрал винтовку, сложил слуховую трубу, спрятал все в кофры, оседлал мотоцикл, оттолкнулся и бесшумно, на нейтралке, покатился вниз по пешеходной дорожке, и через минуту его уже невозможно было отделить от окружающей тьмы.

Корсар привстал, оглядел искореженные, догорающие останки могучих автомобилей, посмотрел на труп Ивана Ильича, быстро провел вдоль руками, выудил бумажник, раздвинул губы в невеселой улыбке:

– Вот так, значит, «сходил за хлебушком»…

Вдали уже мелькали проблесковые маячки патрульных машин; дожидаться городовых Корсар не стал: ведь если поймают, то привлекут быстро и сразу: как сексуального маньяка и убийцу. И пусть жить ему осталось – Дима бросил взгляд на циферблат – десять с четвертью часов, провести их в общей камере по такому скверному, пусть и абсурдному обвинению – не-е-е-ет, есть и места получше, и компании.

В ярости Корсар прорычал что-то бессвязное, с маху ударил кулаком по мягкой земле, поддернул планшетку, вставил туда выпавшие листки, среди которых – зачем-то подобранная им после той его истерики на кухне у Ольги ее фотография… Да. Нужно к ней. Все остальное – не важно.

Через десять минут Корсар уже мчался с предосудительной, но вполне привычной в ночной Москве скоростью – слегка за сотку – в самом центре города. Оглядел в зеркальце свое лицо, рубашку… Бывало и хуже, но… Притормозил у кабачка средней руки и, сунув бодигарду купюру, быстро прошел в туалет, выбросил старые шмотки, вымылся до пояса, даже голову – с шампунем, и вышел в ночь, элегантный, как статуя Давида на площади во Флоренции. Или – в Тоскане? Не, не в Тоскане точно: тоскливо было бы там стоять голому мужику. Пусть и мраморному.

Следующий визит был в бутик: баснословно дорогой, тот был открыт и ночью, наверное, специально для таких вот придурков. А Корсар был теперь богат: к сожалению, в бумажнике «профессора изящных искусств» не оказалось ни единой бумажки, позволяющей хоть как-то идентифицировать личность покойного: даже прав и тех не было. Зато денежных знаков – рублей и евро – было в избытке: причем, за парой исключений, только пятитысячными русскими и пятисотенными европейскими купюрами. Ну как тут не загулять?

Корсар приобрел в бутике дорогой летний костюм, мокасины, шляпу. И – что-то нужно еще? Часы? Телефон? Свой второй он обронил где-то «на стрелке», ну и пес с ним: зарегистрирован на какого-то Джамшута, даром что проплачен на безлимит. Ну и ладно. Часы? Нет! «Счастливые часов не наблюдают!» И крайнее, вернее даже последнее отпущенное ему время Дима собирался прожить весело и беззаботно. Если так бывает. Но «брегет» купил. Для пущей авантажности. Гулять так гулять!

Так что же он забыл – теплой ночью? Плавки? Презервативы? Очки! Точно: темные очки. Хотя ночью и все кошки серы, но что будет утром? Он не хотел, чтобы «изображение» сущего мира плавилось перед ним, как пленка в испорченном проекционном аппарате тридцатилетней давности, делая белый свет – неузнаваемым, черно-желтым, жженым, чужим. Примерил. Сокол!

Теперь – что? Пора и к даме. Ибо – вопросы накопились. И первый из них был прост как веник и прямолинеен как швабра: «Девушка, вы – кто?»

«Хочешь правды – слушай», – вспомнился предсмертный хрип «профессора» и следом за этим почему-то мелодия: «Хочешь, я пойду с тобой рядом и с ума сведу тебя взглядом… Хочешь, тебе я спою – слушай, если тронул я твою душу…»

Слова песни Корсар переврал, да и шла она из тех глубин памяти, что и памятью трудно назвать – ничего он не помнил о том времени, только чувствовал… Может быть, вот только эту мелодию и еще – несколько… «Скажите, девушки, подружке вашей, что я ночей не сплю, о ней мечтая, что в целом мире нет ее милей и краше…» А как по-итальянски? «Dicitencello a ‘sta cumpagna vosta ch’aggio perduto ‘o suonno e ‘a fantasia…»[26]

Когда это было? В двадцать седьмом году прошлого века? Или – в двенадцатом? Но ведь он, Корсар, никогда не знал итальянского, откуда тогда – помнит слова?!

Внезапно Диму разобрал смех. Птичьего языка он тоже никогда не знал, но каркал всегда уверенно, и с детства ничуть не сомневается, что вороны его – понимают.

Он притормозил на красный и – замер. То ли красный был здесь «доминантным цветом», но светофор не думал переключаться, а если и переключался, то цвет оставался по-прежнему – красным.

Внезапно все сделалось вязким, ирреальным, все словно застыло в сладком желто-малиновом сумраке – островки каменных зданий потекли, будто сделанные из крема… Огни реклам, подсветок, светофоров сделались смазанными, будто неумелый фотограф выставил ночью ручную выдержку, да так и забыл об этом – на время или – навсегда?.. И слышен был характерный треск игральных карт под руками опытных мастеров, и звук катящегося шарика по деревянной кромке рулетки… От остроты и ясности видения он даже прикрыл глаза ладонью, но увидел еще более отчетливо, как шарик опустился в ячейку тридцать четыре, затем услышал чуть приглушенный голос крупье: «Номер тридцать четыре, черное»…

«Просто я хочу, чтобы вы поняли правильно… – услышал Корсар явственно голос покойного уже «профессора изящных искусств». – Люди приходят к нам сами, чтобы мы… разбудили в каждом те дремлющие способности, о которых они и не подозревают… Все желают быть успешными, здоровыми, богатыми…»

Корсар скосил глаза и увидел сияющую вывеску круглосуточного игрового клуба, замаскированного под интернет-кафе – почти как «люди-дикари» в песне: «На лицо ужасные, добрые – внутри…»

Корсар вошел внутрь, по-хозяйски прошествовал мимо аляповатых автоматов к дальней двери, взглянул в глаза дежурившему рядом на стульчике амбалу – тот поспешил отчего-то встать, спросил:

– Вы заказывали?..

– Меня ждут, – властно отчеканил Корсар, оставив в широкой ладони охранника какую-то купюру, прошел в распахнутую перед ним дверь, поднялся по лестнице и – оказался в просторном зале.

«Да. Эти деньги подлые, их надо – просадить!» – подумал он о купюрах в реквизированном у «профессора изящных искусств» бумажнике… Вообще-то, следуя старой гусарской традиции, подлые или лакейские деньги полагалось пропить – но, во-первых, не с кем, во-вторых, нигде не подают сладкое «Клико» или хотя бы мадеру. А в-третьих, совершенно глупо проводить последние отмеренные тебе девять часов жизни в алкогольном угаре.

Да, глупо, кивнул сам себе Корсар. Но очень хочется. Как в «Интервенции»? «Аптекарь, дай мне яду! Только чтобы смерть моя была легкой, как поцелуй мотылька…» – «Тогда я вам порекомендую… селедочку с лучком». К чему это? К тому же, к чему и всегда. На Солнце и на смерть нельзя смотреть в упор. Но порою иначе – не получается. Ни у кого из живых. Такие дела.

Глава 18

Рулетка и прочие азартные игры, конечно, запрещены на территории дорогой столицы. И – давно. Даже – очень давно. Но – играют. Помногу играют. Когда у людей столько денег – шальных и подлых, – рулетка необходима. Как еще задобрить Князя тьмы – спустив «удачливым» малую толику?.. К тому же, если не играешь ты – играют тебя! Как там в арии из Чайковского? «Вся наша жизнь – игра!»

Хотя… Для совестливых существует еще и иллюзия. Иллюзия отшельничества – где-нибудь в однокомнатной на окраине, где и будут сотворены совершенные произведения и придут чистые, яркие, понятные мысли «о вечном»: о Боге, бессмертии, таинстве Воскресения, всеобщей любви, о йоге как учении и Тибете как месте обиталища мудрецов Шамбалы, о друидах, ариях, Руси, и снова – о вечности и Боге… И ты – сможешь выразить эти мысли в непостижимо простой и понятной форме, и мир – нет, не соблазнится, но – признает это истиной, и ты притом минуешь гордыню и – продолжишь размышление и постижение… Скажем, почему при всей простоте мира – люди столь лукавы и неискренни? И ладно бы – друг перед другом: они лгут всему: своему отражению в зеркале, своим близким, самим себе; врут самозабвенно, искусно…

Врут и – рвут… отношения, связи, покой – в душе и в мире… Врать – это рвать – то, что прежде называлось узами – дружества, любви, понимания, доверия, веры…

Врать-рвать… «От перемены мест слагаемых сумма не меняется…» Так нас учили в детстве. Именно тот случай. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… Все через Него начало быть… В Нем была жизнь и свет человеков. И свет во тьме светит и тьма – не объяла его».[27]

Как из города Назаре,

Освещая лукавым путь, —

Шел Господь по путям зверей.

Накормить их хотел, обуть,

Напоить водой ключевой,

Обласкать, как может Отец,

И в ночи, звездой лучевой,

Указать всем и путь и венец!

И чтоб легче им было идти,

Их плащом от дождей укрыть

И от ветра, в рассвет пути

Слово дал – путеводную нить…[28]

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог…»

– Дамы и господа, делайте вашу игру!

«И свет во тьме светит, и тьма не объяла его…» – все повторял и повторял Корсар, идя между столиками…

– …делайте вашу игру… – монотонно призывал крупье.

– «Если не играешь ты – играют тебя».

Корсар давно обменял все деньги на крупные фишки, сложил в планшет и шел себе, поигрывая двумя… Неожиданно – будто шквал сорвался с места, понес, и словно колеса поезда застучали на жестких стыках, и слышалась только одно число: двадцать один, двадцать один…

Корсар бросил рассеянный взгляд на стол рядом, не глядя выгреб целую охапку фишек, бросил на двадцать одно, успел уловить ироничную ухмылку крупье – краешком губ:

– Ставок больше нет.

А шарик катился и катился, а какой-то крашеный старичок артистической наружности шептал на ухо:

– Двадцать одно… Три семерки… Счастливое число, только не здесь и не сейчас… Сейчас…

И – замолк, и – замер.

– Двадцать один, красное, – объявил крупье и пододвинул груду фишек к Корсару.

Дмитрий прикрыл на мгновение глаза и стоял так, пока не почувствовал знакомую уже дрожь и стук, похожий на стук приближающегося к полустанку поезда…

– Делайте вашу игру…

«Двадцать два…» Две лебединые шеи вытянулись рядом.

Крупье запустил шарик.

Корсар двинул всю груду фишек на двадцать два.

За спинами Корсар почувствовал шевеление и заинтересованное внимание.

– Двадцать два, черное, – объявил крупье.

Крупье придвинул к Корсару казавшиеся бесконечными груды разноцветных фишек. Рядом с Димой объявилась де вица-служительница с подносом. Развела полные губы в улыбке:

– Может быть, желаете коньяк? Виски? Сигареты?

На губах девицы читалось продолжение: «Меня?»

Корсар только мотнул головой. И вдруг почувствовал, что свет абажура над столом сделался для него нестерпимо ярким и резал веки так, словно в лицо бросили соленого морского песка… «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его…» А в ушах уже снова накатывал грохочущий на стыках состав, отчетливо отбивая правила игры: «Двадцать три… двадцать три… двадцать три…»

– Делайте вашу игру, – тихо и заученно повторял крупье.

Корсар улыбнулся уголками губ и двинул всю груду на номер «двадцать три».

– «Этого не может быть, потому что не может быть никогда!» – со словами чеховского персонажа старичок артист все же бросил три фишки «на уголок», так сказать на четверть, и с пяток – на красное…

Крупье нехорошо улыбнулся, крутанул рулетку, объявил: «Ставок больше нет» – и замер с шариком в правой руке, словно примериваясь или прицениваясь…[29]

Вбросил, но – то ли рука дрогнула в последний миг, то ли – еще что – шарик подпрыгнул, как каучуковый, и словно сам собою сразу уложился в ячейку под номером двадцать три…

Позади Корсара раздался сдавленный то ли хрип, то ли визг – и что он выражал – вселенское счастье или телячий восторг, было не понять… Да и кто поймет разницу, если она вообще есть?

Подошел распорядитель, что-то шепнул крупье, тот побледнел и ретировался. За столом появился новый – такой же зализанный и безликий, как и первый, субъект. Вот только цвет глаз у него был совершенно водянистый, блеклый, рыбий. И – еще появились люди, и все они были, наверное, и азартны, и похотливы, а многие – и опасны. Но Корсар совсем не замечал этого… Зверь опасен для другого зверя, а для него теперь все было блеклым отражением чего-то давнего, забытого… Или – того, что еще только произойдет – в дальнем, или не очень, будущем? Тусклый свет был для него нестерпимо режущим, глаза слезились, он прикрыл их рукой.

– Виски? Сигареты? Сигару?

Рядом с ним было уже две девушки: одна – разносчица, другая, одетая как крупье, с подносом, на котором рядами были выложены выигранные им фишки, но не круглые, а самые «весомые» – прямоугольные, загодя обменянные девицей. «Выиграл я не просто много, а неприлично много».

– Коньяк? Водка? Кальян? – продолжала нудить девица. – Разумеется, за счет заведения.

Ну еще бы! Перевести ее слова с «servsского» на «общечеловеческий» просто: «Как здоровье, сэр? Не жалуетесь? Ну, это пока…» и «Не уходи никуда с нашими деньгами! Играй, красавчик! Play the game!».

«Делайте вашу игру», – звучало в зале навязчиво, неотвязно и неотвратимо. Выигрывает всегда тот, кто напрочь лишен азарта. И – воображения. Ведь воображение – это азарт, ставший привычкой. Поэтому крупье всегда в выигрыше. Бывает – кому-то везет. Но никакое везение не длится долго. И везет в этом мире не всем, не всегда и не во всем. Поэтому задача служащих казино – заставить удачливого игрока играть дальше. Лучше – на всю сумму. «Play the game!» А там, глядишь, «или овес сгорит, или осел сдохнет».

Но! Всегда есть одно большое но. Как говаривают у нас уже повсеместно, а не только в Одессе: «Не дождетесь!» Корсар вдруг необычайно расслабился… Будущее всегда отбрасывает тень на настоящее, и он вспомнил, что знал это всегда… И если так… «Хочешь, стану я твоей тенью, разорву любых цепей звенья…»[30] Откуда это? Из песни. «Если хочешь, я спою, слушай…»

Остается только слушать. И – расслышать.

Сукно. Неровный желтый свет.

Стук фишек. Золото монет.

Рулетка.

Одна лишь ставка – как судьбы итог,

И ты богат, а значит, стал как бог

Валетный.

И в руки масть крапленая идет,

А значит – душу класть на отворот,

На карту.

Мерцает разум тучею хмельной —

Ты выбрал случай – жгучее вино

Азарта.

Ты сам – инфант. Ты – гений ворожбы.

Тебе фортуну сделать из судьбы

Так сладко.

И «завтра» – нет, как плешей и седин,

Один здесь царь, пророк и господин —

Загадка.

И голос, что ведет свою игру,

И добр, как друг, и одинок, как круг,

И – ласков.

Комочек сердца – ах, особый шик! —

Спешит по замкнутой кривой души

К развязке.

Легко бродить по краешку огня,

И эта ночь сегодня для меня

Пусть ляжет.

Сиренев воздух, и упруг, и свеж,

И звезды тысячей шальных надежд

Повяжут.

Гибки тела плетей и танцовщиц,

Клинки ресниц кровавят блицы лиц,

Пророча.

И пляшет шарик, как судьбы итог,

И город мечется, как черный дог —

Под ночью.[31]

То, что происходило, могло подойти только под определение: галлюцинация. Причем массовая. Все в казино следом за Корсаром – словно тоже сошли с ума. Игроки, их подруги и охранники, их служащие и служки – все столпились вокруг стола, на котором играл Корсар, и одни – пытались повторять его игру, чтобы урвать хоть часть удачи, продолжавшей сыпаться на него, словно из неисчерпаемого рога изобилия, или – поставить, напротив, «встык», чтобы загрести всю небывало огромную долю пластиковых фишек самого высокого достоинства, что громоздилась уже на трех подносах… Их так легко было обменять на шуршащие купюры, а потом – на все, что угодно: на ласки искушенных гетер или, напротив, трепещущих девственниц, или – на теплое синее море на каком-нибудь из греческих островов – вместе с домом и полудюжиной рабынь, или – на парижскую квартиру-студию, где так тепло на шелковых простынях под мехом белого медведя рядом с красавицей испанкой, или – на небольшой замок в Бретани, над самым обрывом пенящегося залива…

Корсар, казалось, ничего не замечал. Он просто слушал и слышал… Нарастающий стук поезда, – только теперь ощущения стали ярче, острее: когда «поезд» проносился рядом, казалось, он холодит щеку влекомым за собою ветром, и запах близкого вокзала, угля, соляра, был явственным и близким… И так продолжалось, пока колеса на стыках не выбивали отчетливо цифру…

«А колеса стучат, все бегут поезда, и ты уезжаешь надолго…» Крайнее, что он сделал, – это поставил на зеро. Все. Уже пятый «сменный» крупье обреченно вбросил шарик. В зале воцарилось полное молчание. Лишь за спиной слышались то ли страстные, то ли истерические всхлипы, в которых слышались облегчение и сожаление одновременно:

– Ну вот и сгорел парнишечка…

– Новичкам везет, но не настолько…

– Просто бы на красное – удвоить, еще удвоить…

«Просто, вы говорите – в жизни все просто, – звучал где-то в недальней памяти темпераментный азартный, страстный голос певицы, – просто искать уже открытые звезды…»

Это был тот случай, когда Корсар не стал дожидаться «подсказки» от поезда-призрака: он просто решил вернуть судьбе, фортуне или тому, кто распоряжается удачей на этом столе, сумма цифр которой составляет «число человеческое»… «Нам чужого не надо…» – едва не выговорил вслух с облегчением Корсар, увидев, что шарик замедляет свой встречный движению колеса накат и готов упасть в ячейку в первом или втором секторе, как вдруг… Словно неведомое «ребро» треугольника, немыслимого на круге, ударило шарик; тот подскочил, еще, еще и – словно сам собою уложился в нулевую нишу. Зеро.

Только что Корсар обыграл казино вчистую. Мертвенная тишина стояла за его спиной. Он пока точно не знал, что это означает. Но – догадывался.

Глава 19

Обрести деньги и другие материальные ценности в нашей жизни даже при отменном здоровье – вовсе не главное. Главное – их сохранить и приумножить. Это удается не всем. Вернее, деньги-то остаются, но вот владелец или собственник – меняется. «А куда делся прежний?» – спросите вы. А скорее никто ни о чем ни у кого не спросит. Слава богу, не в Швейцарии живем. У нас каждый сызмала знает не только поговорку: «Кто смел, тот и съел», но обучился и приобретенной народной мудрости: «Большие куски в одиночку не едят». Потому что многие резвые – уже подавились.

Корсар же сегодня выиграл не просто «большой куш» – он сорвал небывалый куш! Самое смешное, что Диме это было абсолютно ни к чему. Он и на зеро-то поставил исключительно затем, чтобы уйти живым и «при своих». Но князек здешней темени сыграл с ним по своим правилам. И за жизнь, вернее, за смерть Корсара теперь можно было не опасаться. Куда более скорую, чем запланировал «профессор изящных искусств». Ныне покойный. Как и вся группа его прикрытия. Забавно. Корсар произнес про себя «труппа прикрытия». Труппа – это цирковой термин. Ну да. Как у Щербакова? «Или где-нибудь в Майами помаши еще руками – может, все-таки взлетишь…»

Зрители, сочувствующие, болеющие, играющие и просто глазевшие на действо – быстро как-то поисчезали. За исключением немногих: эти явно были людьми авторитетными и хотели воочию посмотреть, как «залетный фраер» разрешит непростую коллизию с хозяевами казино. Как-никак, а суммарный выигрыш Корсара сегодня составил два с половиной миллиона евро!!! Как-то так. Или чуть меньше.

Такие деньги выиграть можно? Можно. Но их – никогда не заплатят. Потому что дешевле… Ну, понятно что. За два с лишним лимона у нас завалят не то что ученого-культуролога в розыске, но и десяток академиков естественных наук и столько же – неестественных! Как говорится – до кучи, и – «все там будем».

Но. Как всегда – но. Спешить с устранением «клиента» и тем самым сохранением денег, может, можно и даже нужно, а вот торопиться – никак нельзя. Ибо – где это вы видели, чтобы культурологи, что в розыске, равно как и на хрен никому не нужные ученые публицисты, угадывали кряду хотя бы полдюжины цифр в рулетку? Да их за столами – вообще не бывает! Не на что культурологам играть! Тогда – кто на самом деле этот знаток древних мистерий и прочих таинств и – откуда прорисовался? Как размышлял Шариков в квартире профессора Преображенского, будучи еще псом: «А сову эту – мы разъясним». Да. Именно. И еще одно. Слишком много авторитетных гостей сегодня в зале; не заплатишь клиенту – слухи пойдут… Оно вам надо? А то и сплетни… Пусть забирает. Тем более мужчина этот прямо как в присказке: «Какие люди и – без охраны!» А вот интересно, далеко он укатит теплой летней ночью с двумя с лихвою миллионами европейских денег? Пусть даже в другой валюте? Вопрос – на засыпку. Ибо ответ – очевиден.

Да и чего гадать, когда реальность – вот она! Залитый искусственным светом зал, группки людей, охранники казино, деловито отворачивающиеся от Корсара, трое в одинаковых костюмах, идущие к Дмитрию. Надо полагать, «на два слова». Проверить на излом, что за «фрукт» этот малый. То, что он – не «овощ», – очевидно. Но может стать таким, если сильно получит по голове. И все предпосылки к этому – есть.

Корсару казалось, что сии мысли он не реконструирует по выражению лиц подошедших, а просто-напросто считывает их, как считывал до этого информацию о выигрышных номерах рулетки.

– Здравствуйте, Дмитрий Петрович, – начал самый моложавый и субтильный из троих, отличавшийся, впрочем, еще и подвижностью лица и явной ироничностью интонации и взгляда. Был ли этот взгляд обусловлен теперешними, весьма противоречивыми обстоятельствами или был всегдашним, так сказать, рабочим атрибутом «молодого человека средних лет» – «по жизни» – неизвестно. – Вот уж не ожидали, что вы у нас появитесь, да еще нынче ночью…

– Что так? – почти не разжимая губ, спросил Корсар. То, что его «пробили по полной», Диму не удивило: так и должно было статься с любым мало-мальски удачливым клиентом. А человека, впервые пришедшего на игру и опустившего казино за три четверти часа на такие бабки, обязаны уже не просто знать по имени-отчеству, но и вычислить и пробить все связи, контакты, покровителей, возможных заказчиков «рейда» – да всё!

– Ищут вас, Дмитрий Петрович. За убийство ищут.

– Да ладно?

– Истинная правда. По телевизору вещали. Видеозаписи мы не сделали – кто ж знал, что вы у нас объявитесь… Но, как законопослушные граждане, будем обязаны… э-э-э… призвать силы правопорядка… э-э-э… чтобы…

– Да кого хотите, – оборвал витиеватую речь моложавого Корсар. – Дефензиву Пилсудского, опричников царя Иоанна, костоломов Разбойного приказа Алексея Тишайшего, башибузуков хана Гирея, хунвейбинов товарища Мао! Только сначала – мой выигрыш, пож-ста!

Двое смурных, налитых, как антоновские яблочки, шкафоподобных пацанов переглянулись. Потом замерли, ожидая команды от субтильного. Бить, не бить? Они, пожалуй, смутно догадывались, что башибузуки – это кто-то вроде них самих, но вот уж за «хунвейбинов» этот «игрочило» должен ответить – без базара! Но – команды так и не поступило.

А Корсар развел губы в улыбке, искренне жалея, что не употреблял он ни «дирола», ни «стиморола». Ведь после жевания какой-то свежести «номер пять» эффект был бы умопомрачительным, а уж блеск – и того ярче! Он сам по телевизору видел не раз! «Днем – свет божий затмевает, ночью – землю освещает…» И это – простой клык неведомого статиста-ёёёё! Да! В смысле – «нет». Нет в мире совершенства. Но Дима все же подержал улыбочку, «уж какая есть», добавил с душевностью:

– Деньги – наличными. Сейчас. А потом – можете и ментов радовать, или – полицаев, это как вам больше глянется! – продекларировал Корсар, вызвав одобрительные кивки тройки авторитетов и сидящих с ними господ. Закончил веско: – Бабки несите.

– Я бы на вашем месте выкрикивать требования поостерегся… – прошипел молодой умник, косанув взглядом на деловых. Да. Два вора в законе сегодня в зале. О-хо-хо.

– С чего бы?

– Да больно вы преступленьице, Дмитрий Петрович, совершили неприемлемое… в кругах людей авторитетных. Сами понимаете: изнасилование, с убийством, с какой-то извращенной чертовщиной… Телевизор все внятно показал… – Молодой человек хохотнул: – «Злыдень писюкастый» на тропе войны, как кажут на Украйне, а?

– Не на Украйне, бестолочь, а на Україне. А что до сюжета, который по «ящику» крутили, так тут за версту подстава брезжит: ментовская или гэбэшная, время покажет. Понимающим людям это невооруженным глазом видать. И непонятливых, кроме тебя, здесь нет. Оглянись вокруг себя… Вкурил? То-то. Поквакал и – в тину, лады? – Корсар демонстративно вскинул часы: – Время – деньги. Время – мое, деньги – тоже.

– А башку обронить – не боишься? – почти вплотную придвинувшись к Корсару, зло прошипел умник.

– За свою пекись, – огрызнулся Корсар.

Удар его был незаметен, скор и убийственно силен: голова умника лишь дернулась, и он кулем рухнул бы на пол, если бы стоявшие по бокам бодигарды не подхватили его под микитки.

В зале раздалось несколько разрозненных хлопков. Из другой двери вышел управляющий казино, рядом с ним – сухощавый начальник охраны.

– Он был груб? – спросил управляющий.

– Хуже. Он был почти в истерике. Да и – не дело хомячков решать вопросы, коими серьезные зверюги ведают.

– Звери, говорите? – натужно растянул губы в улыбке управляющий. – «Ведь даже лютый зверь имеет жалость. Я – жалости лишен. Так я – не зверь!»

– Браво. Шекспир. «Ричард III». Это – трагедия.

– Может, вы и переводчика назовете, Корсар?

– А зачем? Время тянете, голубчик… – Корсар присмотрелся к визитке-беджу управляющего, добавил: – Иннокентий Витольдович Бубнов?

– Вовсе нет. Вы выиграли…

– Два с лишним миллиона евро… Так?

– Широко считаете, Корсар. «Лишнего» – тоже почти четыре сотни с гаком.

– Так чего мы ждем? Или вы собираетесь сказать, что поелику у вас деньги только пятирублевыми монетами, то нужно подгонять КамАЗы с прицепами?..

– Нет, конечно. Но такой суммы в казино сейчас нет. – Иннокентий Витольдович твердо сжал и без того узкие губы. – И никогда не бывало у нас столько наличных. Слишком опасно. Придется ждать.

– Вы лжете, господин Бубнов, – неожиданно для себя произнес Корсар. Он только на секунду прикрыл веки, и перед его внутренним взором высветились – красным на черном – цифры. – Сейчас в казино более пяти миллионов евро – если считать с долларами и рублями – спокойно, как на лекции, продолжил Корсар. – Инкассацию вы производили более недели назад. И вообще – с тех пор, как ваш куратор и совладелец – то ли из прокуратуры, то ли из следственного комитета – кто их, законников, разберет – ударился в бега, вы действительно стали осторожнее с наличкой и переправляете ее только спецмашинами три раза в месяц под благовидным предлогом: перевозка банковских денег. Банк «Камердинеръ» от вас ведь через дорогу, поди и проход под нею есть – в хранилище… «Не счесть жемчужин в каменных пещерах…» Банк, понятное дело, «схемный»…

– Достаточно! – жестко прервал Корсара Бубнов. – Я догадался, что ваше появление у нас кем-то организовано. Вот только… не могу понять: как вы подряд угадали двенадцать цифр из двенадцати! Причем всегда играли ва-банк?! Как?! Даже если все крупье были бы с вами в сговоре, это невозможно! Этого не может быть…

– «…потому что не может быть никогда»! Антон Павлович Чехов. «Письмо ученому соседу». Этот рассказ Антоша Чехонте написал, когда ему было двадцать.

– И – что, черт вас возьми! Что вы мне этим хотите сказать?!

– Ничего. По правде, Иннокентий Витольдович, я и сам в недоумении, как все это… случилось. Или – произошло, – искренне признался Корсар.

– А вам не страшно уходить ночью с такими деньгами… – ровно и мягко проговорил молчавший до-прежь начальник охраны.

Корсар сдернул темные очки: даже приглушенный свет резанул песком, а он уставился немигающим взглядом в глаза главному охраннику. Взгляд Корсара был стылый, нездешний, словно… Судорога пробежала от затылка к икрам ног по спине начальника охраны, мужчины тертого, не раз и не два ходившего под пулями, не раз и не два подставлявшего под пули и бессчетно – убивавшего; он силился сглотнуть словно застрявший в горле комок, но не мог, попытался вздохнуть – тоже не получалось… И даже взгляд отвести от равнодушных и усталых глаз Корсара – не было ни сил, ни воли…

Корсар надел очки, изобразил губами улыбку, приподнял бровь:

– Страшно? Мне? С чего бы? – Повернулся к управляющему: – Мои деньги?

– Уже несут, – глядя в пол, ответил Бубнов, пискнул на крохотном брелоке кнопочкой, и в зал тут же вошли двое: один нес битком набитую объемную спортивную, вглухую задраенную на молнию и клепки сумку. Оба подошли к Корсару, один водрузил сумку на столик. Вжикнули почти одновременно две застежки-молнии. Сумка доверху была набита деньгами. В основном хрусткие новенькие пачки пятисотенных евро, но были и «сотенные долларовые» пачки, и «пятитысячные» российские…

– По сусекам скребли? – хмыкнул Корсар.

– Чем богаты, – безэмоционально отозвался Бубнов. – Пересчитывать будете?

– А вы что, разве не посчитали? – усмехнулся Корсар. – Ну и – ладушки.

– До машины помочь донести?

– Нет. – Корсар подхватил сумку на плечо. – Своя ноша – не в тягость.

– Своя ли? – не удержался управляющий.

Корсар кивком сдвинул очки на переносицу, окинул всех тяжким, будто напоенным многолетней, а скорее – многовековой! – бессонницей взглядом. Попытался изобразить улыбку, но ничего не вышло. Только бросил коротко:

– Время покажет.

Корсар вышел, пошел по пустынному почти холлу на улицу. Свернул в длинный коридор. Он смутно помнил, что справа и слева, почти напротив друг друга перед входом – два небольшие рекреации: оттуда? Ну да. Нож скользнул в ладонь.

Чуть не доходя, Корсар пустил сумку скользить по полу и сам, разогнавшись, заскользил рядом, присев на одно колено; ухватил щитолоку прятавшегося парня, дернул – тот упал на пятую точку; зажатый и взведенный пистолет выплюнул с сипением свинец через трубу глушителя: пуля вошла – снизу через подбородок в голову другого парня, стоявшего в рекреации напротив. Минус один. Корсар крутнулся на спине; воткнул в плечо незадачливому стрелку нож, подхватил выпавший бесшумный пистолет, выстрелил с перекатом трижды – в него самого, в хоронившегося в глубине ниши товарища и – в оставшегося целым и успевшего выпустить две пули «в белый свет» – второго нападавшего в рекреации напротив. Замер. Покой и благолепие. Только характерный запах прогоревшего бездымного пороха да звон катящихся по полу стреляных гильз. Посмотрел назад, в коридор. Там тоже тишина. Мертвая.

– «Вот как бывает – летит за годом год…» – Напевая, Корсар побрел к выходу. На плече – сумка с деньгами, в руке – пистолет с глушителем, за ремнем брюк сбоку – другой.

Вышел на ступеньки низкого крыльца, всей грудью вдохнул ночной московский воздух – прохладный, пахнущий в этот час слегка гарью и отчего-то – болотцем, замер, подняв голову, поглядел на небо, пытаясь разглядеть сквозь люминесцентное зарево столицы – звезды. Не смог.

– «Время покажет…» – пробормотал он тихо. – Война, бывает, и щадит. Время – никогда.

Глава 20

«Светало…» Кажется, так начинался какой-то готический роман. Или – пародия на него. Да и кто отличит в наше порою летящее, а в целом – в занудно-тоскливое и липкое время серьезное произведение от пародии, лицо от маски, искренность от личины? Дозволено и принято все, что удобно и практично. Нет? Наберите по поисковику в Интернете «приворот», «заговор на смерть», «договор с…» – и посмотрите, сколько будет ссылок. О да: люди вполне по-житейски рассуждают, а потому: «заговор на любовь» – 10 миллионов упоминаний, а «заговор на смерть» – всего 6 миллионов. Выходит, человеки – «великодушны»: хотят, чтобы их любили – без согласия другой стороны, минимум 10 000 000 особей. А убить другого, не неся за это никакой ответственности в мире подлунном, готовы всего 6 000 000 разумных! А «договор с…»? Всего-то миллион упоминаний! Нет, некорректный подсчет. Лукавого все по-разному называют, так что полтора миллиона набежит. А то и поболее. Но в целом – мельчает народ, не хочет душу закладывать. В смысле – «в массовом порядке». Стоп. А полтора миллиона жаждущих – это что, «единичный порядок»? А ведь «душа» и «жизнь» на древнем языке – единое слово!

А скольких людей интересует господство реальное, власть, могущество, а скольких – и самые небольшие их крохи, а скольких – только чувственные удовольствия, а скольких – наркотические грезы… И не важно, что будет потом: дряхлость тела, убожество мысли, смерть души – важно получить, здесь и сейчас!

Как говаривала маркиза де Помпадур, влиятельная фаворитка «короля-солнца» Людовика XV, «после нас – хоть потоп!». И – оказалась права: после и – был потоп, но потоп кровавый, жуткий, разящий: якобинская диктатура и моря крови сначала жертв, потом их палачей, потом всех и вся, уложенных «пушечным мясом» на полях Европы, Африки, России кумиром и властителем дум поколений честолюбцев – Наполеоном Бонапартом…

«Светало…» Корсар равнодушно забросил сумку с деньгами на заднее сиденье, пистолет со взведенным курком – уложил рядом. Анализировать, почему глупые мысли непрошено лезут в голову и застревают там, как и то, что произошло на выходе из казино, – не было ни сил, не желания. Корсар понимал, что это был не просто боевой транс, в который он умел погружать себя, как всякий боец. Это был мгновенный и очень эффективный боевой транс, когда все противники двигались как бы непостижимо медленно, когда он сам успевал не только просчитать действия нескольких нападавших и свои собственные, но словно воочию увидеть результат. И что на все это сказать? Бывает.

«Светало…» Странным словом обозначено смутное время между еще некончившимся сном и неначавшимся бодрствованием, когда человек может в этом трепещущем, живом свете приближающегося, но не наступившего еще утра увидеть сразу, вдруг, озарением – прошлое и будущее, или, как говорили в легендах о рыцарях Круглого стола и короле Артуре, – «былое и грядущее», свет и тень, необозримо великое и непостижимо малое, и все это – если даже и не увидеть явно, то почувствовать, ощутить, принять – в единстве, покое и единении… И так – бывает.

«Светало…» Мотор краденой машины заурчал ровно и мощно; никто не подложил и не собирался подкладывать взрывчатку… К тому же теперь – это совсем глупо: может, для оч-ч-чень аристократичных сограждан два с половиной миллиона евро – это и мусор, и хай горит синим пламенем, но для большинства весьма состоятельных людей – деньги. Вполне даже удобные в обращении. А что до тех трех машин, тупо стоящих в подворотнях с простреленными пулями ветровыми стеклами в аккурат напротив мест водителя и пассажира и пробитыми передними скатами, то что ему, ученому Дмитрию Корсару, об этом жалеть? А сказать? Сказать можно.

Корсар отдавал себе отчет в том, что вряд ли он силой мысли теоретика-культурофила выслал эти пули недоброжелателям в трех машинах, какие хотели прищучить его молодой организм, если бы его не удалось укокошить парням в рекреации. Как ни твердят теоретики шаманизма, что слово и даже мысль – убивает (оно может и так); но практикам теорию изучать долго, инициацию – вообще не пройти без шпаргалок, а потому они опытом ведают: лучше – убивает пуля, выпущенная из соответствующего оружия в соответствующем направлении умелой и недрогнувшей рукой. Аминь.

И кто тот ангел-хранитель, что высылает эти подарки убойные? Ответы напрашиваются, но могут быть столь же лживыми, сколь и вздорными. Ибо жизнь за крайние несколько часов показала Корсару воочию, что она хоть и безыскусна, но не проста, а наполнена как тайной, так и смыслом, разумеемым не всеми и не всегда.

Как формулировал господин профессор очень изящных искусств? «Люди приходят к нам сами, чтобы мы… разбудили в каждом те дремлющие способности, о которых они и не подозревают…» Вот и разбудили в Дмитрии Петровиче Корсаре – джинна. А джинн тот, как у классика, однобокий какой-то оказался: «Кроме мордобития – никаких чудес». Хотя… Какие ему, Корсару, нужны еще чудеса и доказательства?! Денег теперь у него – точно как в песне: «на всю оставшуюся жизнь»! Одно огорчает: если верить покойному Ивану Ильичу, а верить ему пожалуй что и стоит, жить Корсару осталось часов восемь. Плюс-минус четверть. Гуляй не хочу! Живи, рванина, ешь опилки! По-царски – но недолго. Потому что долго по-царски – только цари и живут: у них кроме прав еще и обязанности, и – ответственность – за все сделанное и несделанное!

Как говаривал Алексей Тишайший: «И делу время, и потехе час». Под «потехою» государь имел в виду исключительно соколиную охоту, которая у русских, помимо эстетического удовольствия, несла издревле сакральный смысл. Да и слово «час» во времена Тишайшего означало абсолютно то же, что и «время»; но потомки поговорку осовременили да еще заменили два соединительных союза «и» на разделительный союз «а». Получилось «Делу – время, а потехе – час». Вот и получилось из мудрой пословицы – житейская бестолочь. Тоже бывает.

«Светает…» Корсар гнал на довольно приличной скорости в этот действительно серо-блеклый, туманный предутренний час, – его еще именуют в спецназах и разведках «часом волка»: четыре утра пополуночи. Именно в такое время – между тьмой и светом – у самых стойких слипаются глаза, путаются мысли, превращаясь в полусны-полугрезы, мерещатся тени и люди, несущие бесшумно смерть, кажутся игрой воображения – до первого и последнего, разящего удара чужого клинка.

Корсар гнал. Дворами, проулками, «сквозняками», на совершенно недопустимой скорости проскакивал перекрестки – за ним было «чисто». И чтобы быть уверенным в абсолютной чистоте, тормознул у круглосуточного магазинчика компьютерной техники и комплектующих. За свое ночное бдение магазинчик выставлял такие цены, что икалось; впрочем, были и качественные вещи. Но «стекляшка», конечно, и товар не просто «желтой» – «с коричневым отливом» сборки. Впрочем, если вдумчиво поговорить с продавцом… А для вдумчивого и серьезного разговора имелись аргументы. Целая сумка – битком.

Продавец оказался малоговорящим азиатом, но, увидев тугую пачку пятитысячных и получив пару бумажек помельче – за расторопность, растолкал и привел откуда-то из дальней подсобки пахнущего имбирным пивом толстого такого очкарика, назвавшегося Стасом; с виду – натурального ботана. Но тусовался тот при рынке, надо полагать, по причине половой невостребованности, а тут – с этим просто, ваши деньги – наши услуги. Тем более азиатки умудрялись и в двадцать семь выглядеть неопытными schoolgirls, и это отвергаемому одноклассницами и однокурсницами «ботану», без сомнения, лечило душевные раны. Да и деньги он порой здесь поднимал приличные: сначала блеск в глазах, при виде Корсара – в соответствующем костюме, с пачкой кредиток, потом – понимание, потом вопрос-утверждение:

– Могу помочь?

– Можешь. Первое. Сканер от «жуков» и прочей мелкой пакости, ненашенский, и «глушилку», можно – «серый шум».

Стас раздумчиво почесал курносый пятачок:

– Дорого будет…

– Так не тебе же платить. И еще. Хороший, – Корсар выразительно глянул на ботана, – японской сборки ноут, со всей начинкой и с программой сокрытия абонента – и для звонка с мобильного, и для Инета, только не ширпотреб, фирма плюс ручная сборка, чтобы дешифровать и вычислить клиента не смогли… сутки даже самые….

– Так кто вычислять будет?

– Считай, что ФАПСИ или АНБ.

– Или. Круто.

– Невозможно?

– Все возможно. Кто станет вычислять в первую голову – наши или америкосы?

– Думаю, наши.

– Очень хорошо.

– И – что хорошего?

– Один, – он окинул взглядом Корсара, – вроде вас что-то подобное заказал, но для Штатов, от «наших» и «ихних», выдал аванс щедрый, я сделал программу, унифицировав ее под…

– Подробности не нужно, ладно?

– Короче: я сделал. Он за изделием не явился. – Стас зачем-то взглянул на часы. – Больше полугода прошло. – Помедлил, пытаясь судорожно изобразить на лице скорбь, – не вышло. – Думаю, уже и не явится.

– Сколько за все?

– Дорого. Вернее – очень дорого.

– Ты не высчитывай мою кредитоспособность, ты сумму назови.

Стас косанул на азиата, попросил:

– Отойдем?

– Вестимо.

Они прошли с полквартала, остановились у двухэтажного, выстроенного еще в XIX веке домика, чудом не захапанного каким-то банком – с палисадом, клумбами цветочными, словно в Москве бушевали средние пятидесятые! Стас назвал цену. Корсар кивнул. Спросил:

– Живешь здесь?

– А что? – насторожился Стас.

– Чайку бы. Покрепче.

– С сахаром?

– С кусковым, только – не рафинадом.

Стас улыбнулся понимающе:

– Сделаю. Сам – любитель.

И действительно через минут семь он вернулся, принес невероятной крепости чай в заварном чайнике позапрошлого века, стакан в подстаканнике, на блюдечке – ослепительно-белый колотый сахар, на другом – подсушенный и присоленный черный хлеб.

– Да ты маг просто, – не сдержался Корсар, налив чаю и сделав первый глоток. Потянул аромат поджаренного хлеба. – Чародей.

– Мы еще и в «железе» кое-что смыслим, – улыбнулся ботан и ушел. Но, как Карлсон, обещал вернуться. А куда он на хрен денется? Появился ботан минут через двадцать с еще одним чайником – в смысле заварным, а не пользователем Интернета. Со стаканом, ноутбуком и с тремя невзрачного вида мобильными, сканером, нейтрализатором прослушки.

Прихлебывая чаек, мастер программирования, взлома и прочих хакерских шалостей долго, подробно и вдумчиво растолковывал Корсару, как пользоваться всем этим богатством. Корсар попробовал сам, все получилось. Он поблагодарил.

Потом – настала пауза. Она всегда настает при обмене товара на деньги. Такова жизнь: и товар штучный, не совсем законный, вернее – совсем не законный, и деньги шальные. Как пули. Занервничаешь тут. Ну да. Силуэт тщедушного, узкоплечего мужичонки с двустволкой Корсар давно заметил в окне второго этажа. Убить не убьет, но шкуру попортит; да и шума будет немерено! Корсар усмехнулся, переложил пистолет с глушаком из-за пояса сбоку за пояс же сзади: так, демонстрация, пусть и не первомайская, но тоже сойдет. Вид пистоль-самопал имел внушительный, аки космический бластер.

Корсар обронил тихо:

– Стас, ты своему «ворошиловскому стрелку» свистни, чтобы не маячил. Ночь была бессонная, нервный я стал… – и сразу вслед за этими словами бросил на скамеечку плотную пачку евро.

Стас невольно дернул кадыком, сглатывая слюну:

– Здесь больше чем…

– И – что? Больше – не меньше, верно?

– Ну да.

– Главное, что мы довольны друг другом, так? Ведь мы довольны?

– Ну. Только… – Стас покраснел: – Свистеть я не умею. И – не умел никогда. С детства.

– Это ты зря. Тогда рукой махни, чтоб отползал! Кто он тебе?

– Батя. Пьющий, правда…

– Беда… А ружьишко цепко ухватил. Поди, еще и белку в глаз снимет?

– Он других «белок» теперь ловит.

– Что ж ты его тогда в окне выставил, да еще с берданкой?

– Покупатели всякие бывают. А ружье, оно…

– …дисциплинирует, так?

– Ну, вроде того. Хорошее ружье. «Зауэр». Немецкое. С войны.

– А папашка твой при нем в окне – мишень мишенью… – покачал головой Корсар.

– Да как-то не подумал… Извините, – потупился, даже покраснел Стас, бросил взгляд на Корсара, схватил деньги, придирчиво и цепко оглядел и ощупал купюры, встряхнув веером насколько возможно, снова сглотнул, дернув кадыком, спрятал под куртку, крикнул хрипло от волнения: – Батя, все нормально. Спать вали!

– Чё?

– Вали, говорю!

– Понял…

– А голос у папани – трезвее стекла, – хмыкнул Корсар.

– С ним так бывает.

Стас кивнул немного напряженно, что означало в его исполнении «оревуар», и – скрылся в подъезде. Ну и ладно.

«Светало…» Корсар вернулся к автомобилю, просканировал его новообретенной машинкой – чист, как простыня перед первой брачной ночью. Ни «блохи», ни «клопика». А хвосты, если какие и были, он отрубил, хаотично мотаясь по переулкам, проходнякам и закоулкам центра родной столицы, где и поныне и черт ногу сломит, и леший насморк словит, и домовой – заблудится.

Кстати, о домовых. Так кто тот ангел-хранитель, что берег его – и там, на Воробьевых горах, и потом – после казино? Стрелок сей – мастер. Видно птицу по полету, а добра молодца…

Корсар потер ладонями саднящие и слипающиеся глаза, потом – виски. И тут – словно холодный пот пробил его разом: он вспомнил. Что так и не посмотрел пристально в глаза Стасу-ботанику – воспаленные веки, нет? И азиату-продавцу – тоже не посмотрел… «И – что?» – затанцевала, чуть кривляясь, в усталом и гулком, как пустая зала, мозгу простая мысль. «Может, я схожу с ума?» – подумал Корсар уже самостоятельно. «Эка невидаль», – хохотнуло в мозгу, и он увидел перед собой крашеный желтый забор, под ногами – коричневые, истертые доски тоже крашенного, но не пойми сколько лет назад пола; стоптанные и засаленные тапочки у себя на ногах; свои ноги в пижамных брюках – в белую и синюю полоску, великоватых, а потому подпоясанных веревочкой; распахнутую на груди куртку; православный крестик на шее.

И – почти голого парня лет девятнадцати по кличке Прометей. Тот чиркал спичкой по очередному подаренному санитарами коробку и с восторгом смотрел на огонь! А когда тот догорал, делался на мгновение несчастным до отчаяния, и это отчаяние тут же пропадало во тьме… А потом горелая спичка падала на пол, чиркала новая… И санитары были рады видеть такой быстрый переход: от бездны отчаяния к полному, безграничному счастью, когда новая спичка вспыхивала, озаряя лицо Прометея, жаждавшего чуда и получающего это чудо! Да, такое «на воле» не увидишь.

И еще Корсар почему-то вспомнил сразу – когда ему было года четыре, не больше, слово «люди» у него отчего-то ассоциировалось вот с такими сгоревшими спичками, которые можно было перетереть пальцами… А еще – с наструганной на терке морковкой в супе… Почему так? Бог знает.

Стоп! Все это – было или – только еще будет? Или сие – тоже «подарок» покойного «профессора изящных искусств» в награду, так сказать, и в нагрузку ко всем прочим достойным радостям – миллионам деньгами, красным векам, галлюцинациям наяву, способности угадывать цифры и предугадывать и опережать полет пули – еще до того, как стрелок подумал о том, чтобы выстрелить… Наваждение… Бред… Сумасшествие…

Корсар уже сворачивал во двор, где квартировала Ольга, кажется покинутый минуту тому назад… Кажется… В этом мире все не то, чем кажется.

«Хочешь, я пойду с тобою рядом», – зазвучал совсем близко теплый и родной голос, и мелодия была знакома, проста и чувственна…

«И с ума сведу тебя взглядом…» Да ладно, это уже есть. Без всякой иронии. Если пересказать все, происшедшее с Корсаром за вчерашний день и кончающуюся ночь, – диагноз будет неутешительный, лечение – сумбурным, но безуспешным. Как там дальше, в песне? «Хочешь, стану я твоей тенью, разорву любых цепей звенья…» Уже лучше. Женщины вообще – мастерицы на такие шутки: обещать разрывать цепи, которые до этого целеустремленно, усердно и тщательно – гномы нервно курят в сторонке – выковывали. «Хочешь, стану я твоей тенью…» Уже. С фатальным исходом для всех встречных.

Глава 21

Навстречу Корсару бежал мужик в черном. С коротким ломиком в одной руке, с пистолетом, похожим на боевой, – в другой. Скорее всего – «травматика», закамуфлированная под зарекомендовавший себя в девяностых ТТ. Нет, пистолет проявил себя пятьюдесятью с лихвой годами раньше, в период Великой Отечественной, но с послевоенного времени использовался часто и результативно – именно в девяностых. Корсар чуть было не добавил «лихие». Кому «лихие», а кому и молодость, романтика, небо высокое над головой… Стреляли? Так всегда стреляют – когда много, когда не очень – по-всякому бывает. И тогда, и – теперь. Важны, как и раньше, сочетание места, времени и обстоятельств. Ну и – цели, конечно.

– «Ты скажи, ты скажи, чё те надо, чё те надо…» – напел Корсар, притормозил и всерьез забеспокоился за мужчину: а что, если его, Корсара, персональный «ангел-хранитель», явно знакомый с оперативной снайперской «бесшумкой» ВСС[32] (некогда оружие сие было секрет и раритет редчайший, сейчас…), возьмет и стрельнет. «И – ага». И – кого этим удивишь в Москве, столице нашей родины? В пять утра? А никого. В том-то и фишка. Сейчас никого ничем не удивишь. А уж тэтэшкой, настоящей ли, стилизованной – и подавно. И даже винтовкой ВСС. С полным боекомплектом. Вот такая у нас страна.

– «Может, дам, может, дам, чё ты хошь…» – бормотал Корсар и тщательно присматривался сквозь темные очки к векам бегущего мужичка. Время снова словно затаилось, застыло, замерло, и мужик бежал как на замедленной кинопленке – небыстро и плавно… Но волновало Диму не это; смешно сказать, волновало другое: окружены веки нападающего «вездесущей» красной каймой или нет? А то, может, обняться, произнести славную присказку-приговор Маугли: «Мы с тобой – одной крови» и – предаться братанию и умилению: «И тогда вода нам – как земля, и тогда – нам экипаж семья…» Щас! Ждите! Раскатывайте губу до пола и – вниз по парадной лестнице и по ковровой дорожке! До конца дней!

«На всю оставшуюся жизнь нам хватит почестей и славы…» Корсар скосил взгляд на циферблат часов. Осталось, если верить нехорошему предмету, семь часов. Как говорит великий, но не ужасный: «Пока недремлющий Breguet не прозвонит ему обед…» Или – еще чего-нибудь. Важное. Судьбоносное. Обоюдоострое. «Мы – к вам, а вы не ждали? Зря, батенька…» Breguet не дремлет! И он прозвонит, будьте покойны. Но… Не дождетесь!

Корсар вышел из машины, хлопнув дверцей, не целясь, трижды выстрелил бегущему на него мужчине под ноги так, чтобы брючины изрядно посекло асфальтовой крошкой. Потом поднял ствол и – снова спустил курок: на этот раз едва не переборщив. Пуля ощутимо шевельнула шевелюру на голове мужика, вскользь задев по темечку, и это не горячее даже – раскаленное касание тот почувствовал в полной мере…

– Остыл? – жестко спросил Корсар. – А теперь – разжал обе ладони и – быстро, но без лишних движений, в стороны! Первый – пошел!

Монтировка-ломик с глухим стуком упала на асфальт, ТТ следом коснулся земли, но совсем беззвучно.

– Ствол – реальный?

– Травматический… – с натугой выговорил мужик, приседая все ниже и ниже, и только тут Корсар догадался: туго у него с животом, медвежья болезнь. Нормально, и с бывалыми мужчинами случалось, когда пуля кожу с виска срывала, а в живот оставался направленным тупорылый ствол глушителя…

– Присядь, если надо, – посоветовал Корсар.

Мужик съехал на корточки, опустил голову.

– Ты – кто? – спросил Корсар.

– Водитель… Машина… Машину вы мою… угнали.

– Так я ее уже обратно пригнал. Ты ведь не в обиде?

Никаких красных ободков вокруг глаз. И сами белки – чистые. Разве что зрачки бегают часто-часто: волнение, испуг… Или?..

– Н-н-н-ет… – выдавил из себя мужик, и Корсар был уверен, будь у того сейчас «калашников» или хотя бы ППШ – выпустил бы он по наглому культурологу Дмитрию Петровичу весь рожок, а лучше диск – до полного превращения его, культуролога и психопата, в груду окровавленного тряпья…

– Ты, брат, злость в душе не держи. Грех это… – посоветовал Корсар, пробурчал полутоном ниже, доверительно и назидательно: – И для здоровья – вредно…

– Да чего уж… – Мужик не сводил взгляда со ствола. Корсар убрал его за пояс.

– Как тебя зовут-то?

– Костян. В смысле – Константин.

– В честь Константина Великого?

– Чё?

– Проехали.

– Как батя назвал, так и зовут.

– Ладно. Прими – в виде извинений и компенсации… за прокат, так сказать, и другие временные неудобства… – Корсар дернул из салона сумку, приоткрыл и стал методично бросать к ногам мужика увесистые пачки крупных купюр – долларов, евро, рублей… Мужчина следил за ними безотрывно, как загипнотизированный питоном кролик.

А когда Костя все же поднял лицо – на нем была написана полная ошалелость, сиречь временное помешательство. От чего? От чувств-с! От чего же еще?! Ведь не от скаредности же, скупости и алчности так зацепило зрелого мужчину Константина при виде денег?! Громадных денег, шальных! Всем известно: шальные деньги, как шальные пули – убивают! Кто ж из православных на Руси им радоваться будет?..

Корсар присмотрелся к мужику, на темечке которого кровоточила прочерченная и прожженная пулей полоска, и только вздохнул: будут. И не только вот этот. Многие. Да. Такая у нас страна!

– Можно… взять? – спросил Костя.

– А то. Бери, сколько сочтешь нужным, – кивнул Корсар, хотя хотелось ему отчего-то крикнуть знаменитое, сказочное: «Не пей из лужицы, козленочком станешь!!!» Но Корсар промолчал. Добавил лишь: – Только больше не воюй сегодня, ладно? Второй раз тебе так не повезет…

Костя кивнул, разом скинул рубашку, подгреб деньги, – их было набросано на три такие тачки, никак не меньше… Где-то совесть (или – страх?!) попыталась взять верх над корыстолюбием и алчностью, Константин поднял лицо, выговорил:

– Тут… много… очень…

– Очень много у нас в стране – не бывает, – отрезал Корсар, вернулся за руль, вставил ключ зажигания, сказал: – А я еще покатаюсь, ты не против?

– Не-е-е-е… – ошалело ответствовал Костя, сопровождая свое заверение столь энергичным мотанием головы из стороны в сторону, что Корсар побоялся – как бы не скатилась она с покатых плеч на мягкую землю… «Мой веселый звонкий мяч, ты куда пустился вскачь…»

…Снятая одним ударом обоюдоострого булата голова – покатилась нелепо в сторону. Тело еще стояло какое-то время, продолжая движение рукой, пока, закованное в броню, не рухнуло, словно лишенный живящего заклинания голем…

…Тяжелый авангард рыцарской конницы мчался, сотрясая землю. Она гудела и содрогалась от ударов тысяч копыт закованных в металл коней; восседавшие на них всадники в глухих шлемах неслись безлично и несокрушимо, выставив ровными рядами тяжкие острия пик. Корсар различал тусклый блеск боевых топоров, притороченных к седлам…

…Он знал: ни один строй не мог противостоять этой грозной организованной силе. Бронированные клинья сокрушали неровные фаланги литовцев, наполняли мистическим ужасом разноплеменно-пестрые войска мавров, обращали в бегство потомков непобедимых викингов… Им нужно было выстоять. Сомкнув алые щиты, они застыли в шеренге, ожидая смертоносного удара. И вся эта тяжкая масса, вся несокрушимая твердь ощетиненной железом звероподобной плоти, запнулась вдруг, будто налетев на невидимую стену…

…Передние ноги лошадей скользили в глубокую, загодя отрытую отвесно траншею, припорошенную безымянной степной травкой, и лошади, и всадники – налетали на заточенные колья и – друг на друга… Падали, ломая хребты, оскаленные кони, всадники подкошенно бились в мягкую, расхлябшую от дождей землю, задние налетали на передних, разрушая и круша в месиво и еще оставшееся живое, и самих себя…

…И уже конница замедлила свой гулкий бег, заметались, затрепетали флажки на поднятых пиках всадников, забегали в беспорядке пешие… А из-за леса бегом валили воины, вздымая топоры на длинных древках…

…Дальше была бойня. Рыцари крошили нападавших длинными прямыми мечами, тяжелыми секирами… Клинки маслянисто отливали густой кровью… Рыцари – убивали… И сами падали, сраженные ударами боевых топоров, палиц; упавших добивали грубыми, сработанными из дрянной тусклой стали тонкими ножами со скользкими деревянными рукоятками… Слова «стилет» в этом краю еще не знали…

…Руки Корсара немели от усталости, кровь из рассеченного лба и пот – застилали глаза, а он продолжал рубить почти вслепую, чувствуя скрежещущее сопротивление брони или чавкающий звук разрываемой железом плоти…

…А потом лежал и – глядел в звездное небо… Силы оставляли его, над ночным полем слышались слабые выкрики, тявканье лис, метались неясные низкие тени, светились желтые глаза псов… Он поднялся, опираясь на рукоять меча… И – медленно побрел прочь, чувствуя, как в промокших насквозь, шитых узором шевровых сапожках тепло хлюпает кровь…

…И вдруг – боль, жестокая, острая, словно стрела, пронзила грудь и застряла в правом межреберье! Корсар открыл глаза и прямо перед собой увидел того самого незадачливого водителя Константина, у которого он угнал машину и с которым расплатился не просто сполна, но – втридорога! Но боль была настоящей, ребра саднили: водила уже наметился еще одним ударом ножа все-таки пробить Корсару грудину, когда на того накатил очередной приступ…

«Умеет считать и перемножать, сволота, прикинул, сколько денег высыпали перед ним и сколько – осталось в сумке, которую нехилый такой угонщик поднимал если и не с натугой, то с усилием… Килограмм семьдесят, оч-ч-чень крупными купюрами… Вот он и – соблазнился… «Не пей из лужицы…»

Первый – поторопился: нож царапнул по ребрам. А вот второй… Только новый приступ, что крутнул тренированное тело Корсара винтом, спас его от рассчитанного удара в сердце. Третий удар водила сделать не успел: Корсар с невероятной скоростью подбил с одной стороны по запястью, с другой – по кисти руки, сжимавшей нож; тот – выпал, словно сам собою, был подхвачен Корсаром, и еще через мгновение – торчал из глазницы нападавшего, загнанный тому в череп по самую рукоять.

«Вот как бывает – бежит за годом год…» Корсар сидел на ступеньке машины, только что потерявшей владельца, щурился на заполнявший Москву свет и – плакал. То ли от рези в глазах, то ли оттого, что жаль ему стало и этот город, и этот мир, и себя – неприкаянного и никому не нужного, попавшего в круговерть чужих разборок и адовы круги чуждых алгебраических и алхимических построений… И – что теперь? Как у классика? «Если правда оно – хоть на миг, хоть на треть, остается одно: только лечь помереть…»

«Ну вот, один уже помер, и что – ему легче?» – вяло забродило в голове Корсара, а он чувствовал только, как озноб сотрясает все тело… Потом начался кашель – и его выворачивало этим кашлем наизнанку, и рыдания сотрясали тело от кончиков пальцев до макушки, и нельзя было понять – где были всхлипы, а где яростная жажда освободиться от чего-то чужого и чуждого, что тлело внутри… Хотя…

Все в общем и целом было ясно как день. При мысли «день» – Корсар зажмурился – настолько нестерпимой стала резь в глазах, хотя солнце только-только забрезжило над горизонтом; надел темные очки.

Он отдышался. Потом невесело усмехнулся, на четвереньках прополз по асфальту, собрал высыпавшиеся из рубашки покойного пачки денег, сунул обратно в сумку и накрепко задернул молнию. Не жадности ради – чтобы не искушать никого больше.

Почему-то считается, что слово «деньги» пришло в русский язык из тюркского. Щас! А как в единственном числе женского рода? «Деньга». А еще проще? «День-Га». День – перевода с русского на русский не требуется, а «га» издревле у русов означало «путь». Гать, настеленная сквозь болота и бездорожье, нога, где в первом слоге «о» легко меняется на «а». И на санскрите, искусственно созданном пришедшими в Индию белыми людьми, составившими касту брахманов, «га» – тоже путь. И великая река там называется Ганга, – и без толкования ясно: отсюда после омовения лежат пути и в любую сторону света, и в любую бесконечность вселенной – пространства и времени, в любой, даже самый потаенный уголок собственной памяти или беспамятства, бездушия или – души. «День-га».

Ну да, ясно как день. Как солнечный, полный света и сияния день! Корсар понял, что чуть не выкрикнул эту фразу, – но изо рта раздалось только сипение. Он вернулся к машине, поискал в бардачке. Початая бутылка виски и другая, полная воды. Он отвинтил пробку, сделал три или четыре глотка виски и стал пить воду, жадно, захлебываясь, чувствуя, как она течет за ворот…

Потом сполоснул лицо, отряхнулся, как выскочивший из потока дождя волк. Ясно. Водитель, да будет асфальт ему пухом, не выдержал искушения, и как только Корсара скрутил неожиданный приступ – когда, как, отчего они будут случаться? – Дима уже не думал… Водитель набросился на Корсара – убить, завладеть деньгами и… И – все. Умер. «Кто смел, тот и съел?»

Ведь наши предки назвали всеобщий и повсеместный эквивалент денег – золото. «Золото» – расшифровать можно двояко: гласные буквы в древних языках не прописывались, «о» легко менялось на «а», читались слова в одних языках слева направо, в других – справа налево, да и порядок слогов менялся, но не произвольно, а строго в соответствии с контекстуальным значением слова. «Золото» – «лоза-то», которую следует бережно растить, чтобы стремилась лоза на встречу с прародителем Ра – Солнцем, дарила радость – ведь «дар» – это «рад» и «род» в обратном прочтении… «Лоза-та» – «золото», доверенное «добрым виноградарям», – оживляла своим теплом, нетлением и блеском мир человеков, давая им уверенность, веселие и пропитание в жизни бренной. А можно в слове «золото» расслышать и другое: то, чем оно и становится для душ нестойких и алчных: «золото» есть «зло-то»! И – «зола-то». Тлен. Смерть. Нежить.

Корсар встряхнул головой. «Самое время» он выбрал для философичных умствований и обобщений. Словно кто-то в этой жизни может что-то для себя выбрать – а время особенно… Хотя… Время – всего лишь то, чем мы его наполняем. Значит, он, Корсар, выбрал правильно.

Ну а то, что он только что убил человека, – его уже не волновало. Устал? Или – стал «измененным», как принято называть «иных» почти во всех нынешних фильмах или книгах… Такого – и убить не грех, а – доблесть.

Или – «измененным» стал этот неведомый водитель Костян, так и не узнавший, кто такой Константин Великий, что был тезкой? И лежал вот теперь бездвижным трупом… И стал он «измененным» – чудовищем, одержимым монстром, поставившим человеческую жизнь в подножие пачки крашеной бумаги! – не прихотью каких-то снадобий или волей колдовства, шаманства, черного чародейства… Нет.

Просто Корсар… оказался вдруг беззащитен! И Костя – набросился на него, скорченного болезнью, судорогой, видениями, а по сути – отравленного и почти убитого неведомым ядом, чтобы убить самому – немедленно, сейчас! Ради мешка с разноцветной бумагой, именуемой деньгами… Но это – не простая бумага: это – символ. Довольства, роскоши, неги, удовольствий, радости, комфорта… Что там забыто для полного счастья? Ну да – бессмертие! Каждый знает, что смертен, наверное, если он обладает в этом мире многим – оставлять это куда горше…

Константин стал «измененным» по своей воле и – в своей обычной жизни… Кому тогда нужен Корсар как культуролог?! Какие тайны он может приоткрыть людям, если никому ничего не нужно, кроме денег – по сути, набора символов, ведущих к удовлетворению чревоугодия, похоти и лени!

Стоп! Значит – все-таки открыл?! Если его, Корсара, или ради сохранения этой тайны, или ради ее уничтожения, то ли вербуют, медленно убивая, то ли убивают, вербуя намертво?! Бог знает.

В любом случае пора делать ноги. Бежать. Но мысль о том, что быть пристреленным на бегу, словно мечущийся заяц, ничуть не лучше, чем…

Да. Дима – просто загрустил, да что загрустил – затосковал, привалившись к сиденью машины. Сидел, не желая ничего делать, никуда идти, да и двигаться – тоже не хотелось. Просто просидеть так оставшиеся семь часов и… Умереть? Нет! Не дождетесь!

Во-первых, чутье гласит, что просто так умереть ему уже никто не даст. Во-вторых – не хочется. Да и – зачем во-первых, когда хватит – во-вторых. Правда, жизнь Корсару теперь предстоит «веселая»: как оправдать штабеля трупов? Не каким-то охотникам, а самым своеобычным «правоохранительным органам» – следствию, прокуратуре, суду, – работающим как паровоз братьев Уайт: строго по рельсам. Причем задний ход отключен давно и, видимо, навсегда. А поворачивать в сторону паровозы не умеют.

Ладно. Жизнь покажет. Если продлится, а пока…

– «Где же ты и где искать твои следы, как тебя зовут – никто не может мне подсказать…» – напел Корсар вслух. Потом открыл ноутбук, включил программу, набрал на мобильном номер. Услышал в трубке после пятого гудка:

– Генерал Игнатов!

– И что скажешь хорошего, Игнатов?

– Кто это? Представьтесь?

– Конь в пальто!

– Корсар?..

– Не узнал? Богатым буду… Да ладно – уже стал.

– Послушай, Дима, где ты?

– В Караганде!

– Я серьезно! Тебя разыскивают по обвинению в убийстве девушки…

– И только-то? А еще пять трупов – на кого повесили?

– Все шутишь…

– Да какие шутки – чистая правда! Ты мне скажи вот что, генерал. Ты – Сашку Бурова нашел? Нигде? Ни в моргах, ни в больницах? Обнадеживает. Но работаете – плохо!

– Корсар, ты совсем оборзел, понял?! Будишь в пять часов утра…

– Тогда слушай еще вот что… – бесцеремонно перебил генерала Корсар. – Высвети мне по своим каналам девушку… Ольга Белова, лет около тридцати, корреспондент The Daily Majestic в Москве и России. Когда надо? Вчера! Нет. Я сам позвоню.

– Корсар! Если ты не объявишься у меня сейчас же, я не могу гарантировать…

– А кто в наше время и что – может нам гарантировать, а? Тебе, мне, стране?

– Не юродствуй! Я о…

– Бай, генерал. Досматривай сны.

Корсар нажал отбой. Сидел и молча смотрел на еле видимую крапинку на ветровом стекле.

Генерал Игнатов застыл перед монитором компьютера. На мониторе – карта Москвы, сплошь испещренная оранжевыми точками, укоризненно мерцала.

Он бросил взгляд на стоявшего рядом офицера. Тот – только развел руками.

– Почему? – шелестяще, со скрытой угрозой спросил генерал.

– Он активировал программу сокрытия абонента.

– Стандартную?

– Если бы. Стандарт дополнен очень сильной авторской разработкой. Поэтому…

– Что по бойне на Воробьевых горах?

– Пока… ничего нового. Там был какой-то… черный человек.

– Кто?

– Мотоциклист. Весь в черном.

– «Черный человек на кровать мне садится, черный человек спать не дает мне всю ночь»[33], – морщась, пробормотал Игнатов.

– Утром станет яснее.

Генерал Игнатов встал из-за стола казенного кабинета, подошел к окну, резко отдернул портьеру. Сощурились оба разом: и генерал, и офицер-порученец; красные ободки вокруг глаз заставили обоих прищуриться и прикрыть глаза темными очками.

Игнатов некоторое время смотрел на пустынную еще в этот час площадь перед зданием, потом сказал, жестко, сквозь зубы:

– Утро в этой жизни наступает не для всех.

Глава 22

Каждый человек знает точно, что он – смертен, и знание это – ложно! Мысль эта была настолько простой и понятной, что все происшедшее ранее показалось несущественным. Утро. И если ночью все кошки – серы, то утром все – нежно, молодо и полно трепетным предчувствием тепла, света, жизни и радости… Ура!

«Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…» Не мудрствуя далее лукаво, Корсар забросил труп злосчастного тезки императора Константина в багажник его же автомобиля, захлопнул. И – что теперь? Вернее… И – кто он теперь? Нет, не водитель бывший – с этим-то как раз все ясно. Кто он сам, Дмитрий Петрович Корсар? Сэр, пэр и эсквайр…

В прошлом – не особенно признанный научным сообществом ученый, владелец небольшой, но элитной квартирки в высотном доме в Москве, популярный писатель-культуролог и конспиролог, по жизни – плейбой, шутник и повеса… Любитель путешествовать в иных краях и землях, любитель и любимец женщин, кошек, тушканчиков, ласок, хомячков, горностаев и прочих пушных зверьков. Теперь – разыскиваемый преступник, миллионер, калиф на час, запутавшийся во времени, которое истекает, будто вода сквозь пальцы, и – в событиях. А они – хаотичны, безудержны и безумны. Как стихи. «Стихи не сочиняются, случаются». Поэт сказал какой-то. Впрочем, вирши, что сочиненные, что «случившиеся», всегда далеки от жизни, как декабристы от народа, как октябрята от октябристов, а октябристы – от Великого Октября[34]. Аминь.

Корсар закатил автомобиль на газон, под крону разлапистых ясеней, чудом не спиленных автолюбителями, и – скрылся под их листвой совершенно, естественно подмяв часть детской песочницы. И весь спрос, если что, с водителя данной иномарки Константина. Ныне покойного.

А сам Корсар вдруг вспомнил, что бодрствует он вторые или третьи сутки, и – сомкнул веки: притворился, что засыпает. По крайней мере, ему было приятно опустить сиденье и почувствовать себя туристом, то есть существом необязательным и проходящим, который может и природой насладиться, как захочется, и нагадить – где придется. Природа. «Хорошо быть кисою, хорошо собакою, где хочу – пописаю…» Ну и так далее. Не, поэзия не всегда далека от жизни. Иногда – рука об руку.

Корсар потянулся, сладко зевнул, как некогда в юности, в грибном и рыбном Подмосковье он зе вал, отсидев с удочкой зорьку и мирно готовясь почивать. Впечатление леса, недальней реки, деда в лодке-плоскодонке – с удочкой, в длиннополом плаще и широком соломенном капелюхе – все это было столь явственно, что казалось единственной реальностью, явью на земле. Особенно после всех болезненных и искусственно ярких событий ночи.

А еще и внезапно налетевший летний дождик редкими каплями забарабанил по листве и по крыше машины, и Диме даже подумалось, что хорошо бы – прошел, освежил все: листву, улицы, скверы, прибил пыль и – пусть бы снова солнышко, теплое, но не жаркое, родное.

И Корсару подумалось, что хорошая погода воспринимается всеми как само собой разумеющееся, плохая же большинством граждан, особенно в выходной, – минимум как несправедливость, вызов нравственности, общественному и государственному строю! Максимум – как предательство взбесившейся стихии, чужой и чуждой и человеку, и человечеству! Удивительное в том, что на нашей крохотной планете люди воспринимают и ее саму, и все на ней – зверей, птиц, насекомых, людей другой расы и цвета кожи, и всё, что вокруг: планеты, звезды, галактики, даже само Солнце – как вещи и явления враждебные и вредные, от которых нужно непременно спрятаться, затаиться, защититься.

А лучше всего – избавиться! От солнца и звезд, ветров и стихий, глубоких морей и штормовых ветров, жары, холода, снега… А еще – от всех не похожих на нас: клыкастых, хвостатых, когтистых, лысых и длинноволосых! Узкоглазых и длиннохвостых не забыть! Безобразных и не соответствующих стандарту толерантности и терпимости: этим сразу камень на шею и – в воду! Или лучше – в огонь! А еще лучше – в землю. В шахту голубчиков: связанных попарно и тепленьких, чтобы летели километра три-четыре в гулком пустом пространстве, где теряются и крик, и даже сам смысл его! Падать, замирая от ужаса и мрака, пока плоть мокрым зловонным комком не вобьется в жесткую, как вздыбленный наждак, землю, никогда не бывавшую на такой глубине почвой… Только – «выработкой»! В нее негодяев вгонять, в самую преисподнюю! И – спрашивать стоящих у края: будешь терпимее, паскуда, будешь толерантнее? То-то. Но – поздно. Лети, птица наша… Вперед и вниз!

…Что-то черное и зыбкое клубилось перед взором Корсара и – пропало; напротив, мягкий, серебристо-сиреневый туман начал обволакивать сознание. Говорят, когда человек только засыпает либо, напротив, еще не проснулся, разум и все существо его находится в особом состоянии между сном и бодрствованием, когда возможны как любые провалы, так и любое озарение, любое открытие, любое чудо…

Корсар спал. И видел кубок, наполненный до краев рубиновым вином, и то, как он пьет из этого… кубка, проливая гранатовые капли на драгоценное кружево воротника… И еще – слышал голос одного из двоих, что сидели у стены за уединенным столиком…

– «Человек, одетый в черном, учтиво поклонившись, заказал мне Requiem и скрылся, – тихо говорил один из них, худощавый. – Сел я тотчас и стал писать – и с той поры за мной не приходил мой черный человек; а я и рад: мне было б жаль расстаться с моей работой, хоть совсем готов уж Requiem. Но между тем я…»[35] А вокруг – уже пировали вовсю, и вино лилось из бочки упругой и алой как кровь струей, в подставленную широкую чашу, и все – дворяне и стражники, студенты и воры, простолюдины и проститутки, подмастерья и девки, и все – пили из чаши, и – смеялись невпопад, визжали, падали, плакали, ласкались, спали…

– «Мне совестно признаться в этом… – продолжал худощавый. – Мне день и ночь покоя не дает мой черный человек. За мною всюду как тень он гонится. Вот и теперь…»[36]

– За мною всюду как тень он гонится. Вот и теперь… – отчетливо повторил Корсар, открыл глаза и понял, что сон ушел. Если вообще это был сон…

И – пришла грусть. Вместе с популярным напевом Джо Дассена, вместе с воспоминаниями обо всем, что уже не сбылось и никогда не сбудется в быстротечной его жизни…

– «Где же ты и где искать твои следы, как тебя зовут – никто не может мне подсказать…» – тихонько напел Корсар вслух и – замер.

Прямо перед капотом машины стояла Ольга – вся затянутая в черную кожу; шлем покоился на сиденье, а вот в объемистом кофре на багажнике мотоцикла могли поместиться и собранная ВВС, и маузер с обрезом трехлинейки, и даже пулемет «кехлер-и-кох» – в очень даже удобной комплектации…

«Хочешь, стану я твоей тенью, разорву любых цепей звенья…»

– А у тебя тут уютно, – сказала Ольга, открыв дверцу и присаживаясь в машину рядом, оглядывая ветви, занавесившие салон со всех сторон света.

– Я старался. Хотел пирамидальные тополя насадить, но остановился на ясенях. Хорошо получилось?

– Отменно. Спал?

– Наверное.

– Я тебе снилась?

– Увы…

– «Увы – да», или «увы – нет»?

– Увы – нет.

– Что-то у тебя с либидо[37] не так. Может, к доктору?

– К доктору? Мне казалось, прошлая ночь…

– И что нам только не кажется ночами… – Ольга улыбнулась, произнесла грустно: – А ты… словно уже отсутствуешь… в этом мире. Помнится, ты ездил поговорить. И – как? Что предложили?

– Партнерство. Во имя мира. Вот только партнер – подвел.

– Что так?

– Приказал долго жить.

– Ты его…

– О нет. Он было решился поведать мне… нечто. Но… как в песне поется: «Вот пуля пролетела и – ага…» Застрелили. Из снайперской бесшумки. Такие дела.

– Это был «Сальери»? Фатально.

– А я о чем? Дальше – больше. Его «ближние» тоже полегли: четыре человека в двух «роверах». С фейерверком на «поле битвы».

– «Фейерверк»? Это еще зачем?

– Загадка мятущейся души снайпера. Может, он любит, чтобы подопечные уходили из жизни не просто легко, но еще и – красиво! Эстетично! Празднично!

– То есть – это был тот же снайпер?

– Думаю, да.

– Расстояние?

– Метров сто пятьдесят – двести. Убойное.

– Ты… его видел?

– Нет. Но… чувствовал.

Ольга закурила, кивнула каким-то своим мыслям:

– А что еще ты чувствовал?

– Страх.

– И только?

– Мало? Как в кино: «Вот пуля пролетела и – ага». Хорошая такая пуля, титановая.

– Не заводись…

– Рельс с четырехсот метров пробивает! Прикинь!

– Откуда ты это знаешь? Про рельс?

– Оля, лучше спроси – зачем?

– Зачем?

– Раньше я думал, что мне так жить интереснее.

– А теперь?

– Как в хрестоматийной справке из дома скорби: «Ничем не болен – просто дурак!»

– Такие там не дают.

– Разве?

– Обязательно записали бы нечто высоконаучное и маловразумительное, что-нибудь типа «олигофрении, осложненной шизоидным комплексом и патологической врожденной психопатией».

– Достойно. Так и было?

– Почти. Что-то… вспомнилось «из нечто».

– Из былого? Или – из грядущего?

– Корсар, ты знаешь про былое и грядущее?

– Нет. Но я знаю, кто знает. Только – тс-с-с… Тайна. Mystery. «Top Secret!»

– Так кто еще знает?

– Орел.

– Американский?

– Американский – вообще не орел. Помесь грифа с каким-то лысым орланом.

– Тогда – какой?

– Двуглавый, разумеется. Наш.

– Который герб?

– Который – герб.

– Он что, сам тебе об этом сказал? – хмыкнула Ольга.

– Это же элементарно. Двуглавый орел получен Россией от Византии – в виде герба – после женитьбы Ивана III на царевне Софье Палеолог. Кто такой двуглавый орел?

– И – кто?

– Это – двуликий Янус. Бог входов и выходов, озирающий Восток и Запад, ведающий Жизнью и Смертью, знающий Былое и Грядущее… Это – если вкратце.

Ольга только вздохнула:

– Сомнительно.

– Толкований – не счесть. Могу продолжить. Но, боюсь, не время… – Корсар застыл взглядом: – Время… темя… бремя… стремя…

– Как ты влетел во всю эту бодягу со стрельбой, теоретик? – немного нервно спросила Ольга.

– Повезло.

– Сильно?

– Капитально. Хотя везет в этом мире не всем, не всегда и не во всем.

– Кому же не повезло?

– Водителю. Он хотел убить меня. Но – умер сам.

– От умственной невостребованности?

– Нет. Я загнал ему нож в череп. Его нож. Хотя… Если брать широко и философски – да, от умственной невостребованности и общей жизненной несвязухи. – Корсар помолчал, взгляд его сделался пустым и стылым, добавил горько: – Как видишь, у меня ведь и с мортидо[38] все в порядке.

Ольга кивнула на сумку на заднем сиденье:

– Там не труп, случаем?

– Труп, как ему и положено, в багажнике.

– Ладно, если кто спросит, скажем – корь свалила.

– Ну. Свинка. Рецидив.

– А если спросят – с чего вдруг?

– Сильно жаден был до денег.

– Так в сумке – деньги?

– Ну да. Типа – добыча. Хрусты. Тугрики.

– Много?

– «На всю оставшуюся жизнь». Это – бонус. Выдается «вместе со смертью». Чтобы остатки жизни, – Корсар мельком машинально бросил взгляд на часы, – прожить веселее.

– И сколько ее тебе оставили?

– Думаю, часов пять.

– Не густо.

– Согласен. Жмоты. Но спорить и торговаться – было уже не с кем.

– Я помню. Разговор не задался. А money откуда?

– Из казино. Где они бывают еще… в таком количестве.

– Миллион? Два?

– Килограммов семьдесят. С гаком.

– Густо. Как получилось?

– Угадывал цифру за цифрой. Номер за номером.

– Это как раз несложно.

– Да неужели? «Гусарская рулетка – опасная игра…»

– Опережающее отражение действительности. Будущее отбрасывает тень на настоящее… Ты просто заглянул чуть-чуть вперед, в ближнее будущее – только и всего.

– Только и всего, – послушно кивнул Корсар. – Хорошо вам, ведуньям, шутить.

– Почему – ведуньям?

– Анаграмма «девы» будет «веда». Выходит, вы изначально знаете то, о чем мы можем только догадываться. А можем и – нет.

– Что ты из себя сироту казанскую строишь? Тоже пэтэушник семидесятых!

– Да не, Белова, ты все толково объяснила.

– Хочешь больше? Слушай.

– «Если хочешь, я спою, слушай…»

– Корсар, заткнись!

– Наука – это…

– Время… нелинейно. – жестко отчеканила Ольга, чуть прищурившись и внимательно глядя на Корсара. – Как писал некогда Фридрих Георг Гегель: «Время есть чистое единство бытия и небытия». Это – понятно?

– Мне? Еще бы…

– Хорошо, – темпераментно продолжила Белова, не заметив иронии. – Время…

– Его никто не любит, – прервал ее Корсар. – Потому что оно отсчитывает дни нашей жизни. И всегда – в минус.

– Дима…

– Но людям претит их собственная скука, и они то подгоняют, то понукают время, словно там, в будущем, их ждет то, что утеряно и в прошлом, и в настоящем. Но…

– Подожди, Корсар. Я не закончила. Будущее уже присутствует и отбрасывает тени…

– На кого – смертную – небытия, на кого – лучезарную – славы и успеха…

– Ты помнишь, что тебе снилось только что?

– Очень смутно…

– Искусство, мифология, грезы – все это происходит как бы в «безвременье бессознательного», когда la vida est sueno, «жизнь есть сон», и выходы из этого смутного лабиринта в реальное существование мучительны и пугающи… – Ольга помолчала, словно собираясь с мыслями, потом сказала: – Опережающее отражение действительности давно известно ученым даже у простейших биосистем…

– Типа амебы…

– Типа того! Процесс познания и предугадывания действительности при неполной информации или даже отсутствии таковой – тоже вполне объясним.

– Да?

Глаза Ольги сощурились, как у готовой к нападению рыси.

– «Если хочешь, я спою – слушай…» – снова поддел он девушку.

– Тебе мало?

– Не, все понятно. Но – что конкретно?

Ольга жестко собрала губы в линеечку.

– Из принципа неопределенности Гейзенберга следует, что существуют нижние границы пространства и времени; для времени – это атомный хронон или квант, исчисляющийся в десять в минус двадцать третьей степени секунды; из общей теории относительности следует существование метагалактического хронона – двадцать в семнадцатой степени секунды. Человек в ощущениях пространства и времени отражает параметры всех уровней существующего мира – сознательно или бессознательно… А значит, может выйти психическим переживанием на такой уровень постижения, с которого и прошлое, и настоящее, и будущее предстают в виде параллельных прямых и находятся для человека как бы в его теперешнем настоящем… Теперь понятно, Корсар? И – конкретно?

– О да. Как автомат Калашникова. Хотя «принцип неопределенности Гейзенберга»…

– Но это – есть! Это – существует!

– Да ладно, не кипятись ты так, Ольга. Существует – и хорошо.

– А ты шлангом не прикидывайся бóльшим, чем есть. «Есть многое на свете, друг Горацио…» Так лучше?

– Так – много лучше. Теперь – вообще все сошлось.

– Ничего у тебя пока не сошлось. И иронизируешь ты, Корсар, зря.

– В этой жизни ничего не зря, но многое – напрасно.

Глава 23

– Как ты из казино ушел… живым? – спросила Ольга.

– Лучше было бы – наоборот? Стать зомби с красными белками глаз?

– О чем ты?

Корсар прикрыл веки, под них снова будто насыпали песку.

– Тебе правда интересно?

– Скорее – любопытно.

– А я – живой?

– Похоже, пока – да.

– Умеешь ты приободрить, Белова.

– Стараюсь.

– И ты по-прежнему не хочешь бежать отсюда куда глаза глядят?!

– Пока – нет. Так как?

– Что?

– Ты из казино ушел. Кто-то остался?

– Да. И работал я в основном их оружием.

Ольга кивнула, глядя прямо перед собой:

– Да. Ты не соврал. С мортидо у тебя все в норме.

– Их было четверо.

– И – только?

– Нет еще – в тонированных авто. Но уже – неживые.

– Снова снайпер?

– Он. Ангел-хранитель. – Корсар пристально посмотрел на Ольгу: – Или – Ангелина-хранительница.

– Тупой ты, Корсар, хоть и культуролог, – хмыкнула Ольга. – Ангелы – они бесполые!

– Типа – духи?

– «Типа того», раз ты опять затеял – в «чиста пацана» играть.

– Нет, хватит. А выводы делать пора. Мне позвонили на «береженый» мобильный, так? Когда я был у тебя в гостях. Ночью. И – назначили рандеву. Так?

– Так. Я помню мелодию Моцарта.

– Откуда и как покойный Иван Ильич выяснил номер, что был зарегистрирован на покойного же Илью Иваныча, но умершего годом ранее, – это я даже разгадывать не собираюсь…

– Да уж не надо, пожалуй. А то впадешь в черную меланхолию – возись потом с тобой.

– Но…

– Но?

– Вычислить, где находился абонент, пока я болтал с Иваном Ильичом, – могли?

– Могли.

– Обязаны были. И сердце мне вещует, что таки вычислили!

– Да ты что!

– Но никого на съемной квартирке Оленьки Беловой – не обнаружили. – «Где же ты и где искать твои следы, как тебя зовут – никто не может мне подсказать…» Что скажешь?

– А что тут сказать? Подсел ты на Джо Дассена. Сколько лет тебе было во времена пика его популярности? Пять? Семь?

– Ольга! Не сбивай меня!

– Ну да: у тебя есть мысль и ты ее думаешь. Так?

– Уже не думаю. Уже сформулировал.

– И – готов изложить?

– Конспективно. Ты знала «профессора изящных искусств»! И это – не предположение! Это – факт!

– Иван Ильич Савельев?

– Да! Это он вызвал меня! И он, я думаю, руководил всем действом…

– Если он руководил всем и всеми – кто же тогда убил его самого? – приподняв бровки, с простоватым выражением «записной блондинки» спросила Ольга. – А главное – кто отдал приказ на это?!

– Вот это я и хочу у тебя узнать, Белова!

– Да? – Ольга пристально посмотрела в глаза Корсару, произнесла почти шепотом: – Митя, ты действительно этого хочешь?..

И Корсар вдруг почувствовал, что что-то стало происходить с ним – странное… Влажные глаза притягивали, как океан в период прилива, а зрачки словно расширились, заполняя собою все и превращая пространство – в ночь, но не черную, а полную мерцающего сиренево-фиолетового света… И он услышал голос, похожий на голос Оленьки и – другой…

– Будущее всегда отбрасывает тень на настоящее… И только чуткие сердцем, трепетные душой и одаренные младенческим разумом, не замутненным ничтожеством века сего, способны это будущее провидеть… Вот и вся тайна – и человеческая, и мирская, и божественная… И вы способны узнать правду о своей душе… И вдруг усомнитесь, ваша ли это душа, – столько там будет… всякого. Музыка исцеляет душу… Тем, у кого она есть.

…И Корсар – услышал музыку… Она доносилась откуда-то издалека, с далекого берега, на котором он никогда не был: синее море, скалы, желтый песок, в котором замерли на века и тысячелетия фигуры богов и богинь: бронзовые греческие, мраморные римские, каменные, оставшиеся от недолговечного сталинского ампира… И – музыка. Щемящая мелодия о времени лета напоминала о том, что и это лето минует, как прежние…

…Странное дело… Может, оттого, что у нас восемь месяцев в году зима, и слякоть, и темень, мы и годы считаем по летам?.. И оттого так они помнятся – каждое по-своему, и оттого так жалко любого уходящего лета, даже того, в котором ты никогда не был и, наверное, никогда уже не будешь…

…Корсар слушал и – слышал… Теперь – другую мелодию, из давнего-давнего детства… Когда сидел он на укрытой ветвями желтеющего шиповника аллее и – ждал… Неясные томления еще только теплились в его груди – томления о той жизни, какая будет или может быть… Или о другой жизни, которой так никогда и не случится – потому что родился он не в то время и не там…

…И ему вдруг стало жалко себя и своей бездарной и одинокой жизни… И того, что никто и никогда не узнает о том, какой она была и чего в ней никогда не случилось… Невдалеке была как бы та самая набережная, но теперь по ней уже были настелены мостки – поверх засыпанных богов, и уже слонялся отдыхающий люд с целью пьяно убить время и сбежать от скуки повседневности, что поджидает их дома, да и здесь настигает чередованием похожих аттракционов и лейтмотивом расхожих мелодий… До свиданья, лето, до свиданья…

…Летом, как и юностью, все другое. Беспутные, бездумные дни летят хороводом, длинные, как детство, и теплые, как слезы… И кажется, ты можешь запомнить их все – до капли дождя, до оттенка травы, до проблеска вечернего луча по струящейся прохладе воды, до трепета ресниц незнакомой девчонки, с которой ты рассеянно разминулся, чтобы теперь помнить всю жизнь… И только когда разом упадет хрусткая изморозь, когда прозрачные паутинки полетят над нежно-зеленой стрельчатой озимью, светящейся переливчатыми огоньками росы, когда небо засветится чистой густой синевой сквозь вытянувшиеся деревца, когда лес вызолотится и запламенеет алым и малиновым – станет ясно, что лето кончилось, что его не будет уже никогда, по крайней мере такого… И все, что пряталось в тайниках и закоулках души, вдруг проступает неотвязной явью, и мы снова переживаем несбывшееся и мечтаем о том, чего никогда не случится, и это будущее вдруг становится манящим, желанным, искренним…

– Ты хотел о чем-то меня спросить, Корсар? – Так получалось, что сначала Дима видел движения губ Ольги, угадывая по ним будущие слова, а потом – слышал и их, наяву.

– Спросить? Разве?

– Ты что-то утверждал и что-то требовал…

Корсар прикрыл глаза ладонью, произнес слегка виновато:

– Извини. Я – забыл все. Опять приступ.

– Похоже, на этот раз все не было столь мучительно, как раньше?

– Правду? Это было… прекрасно. Почти – совершенно.

– Но оттого, возможно, не менее губительно, – мягко произнесла Ольга.

– Ты действительно так думаешь?

– Я не думаю. Я – знаю. У мира много способов убить наши души. Изменить то святое, что есть в нас, на набор ничего не значащих символов.

– Но мне снилась… ты.

– Может быть.

– Дело даже не в этом! А в том, что ты… и я… мы были – или всегда… или много-много раньше… чем сейчас… Скажешь, это снова бред?

– Нет. Ты говоришь правду.

– Не всю. Правду знаешь ты, Оленька, но молчишь. Потому что… тоже знаешь не всю?

– Может быть. Знаешь что, поехали отсюда.

– Далеко?

– За город. Там воздух чище…

– …И земля – мягче?

– Корсар, ты о чем?

– Подумалось вдруг: если человека хотят убить – его убьют.

– Ты что – хочешь им помочь?

– Не, это как-то неспортивно. Тем более мы уже ввязались в схватку. Так говорил Наполеон? Ты же сама слышала, правда?

– Слышал другой человек. И ему можно верить.

– Верить ему, верить в него… Да он – святой!

– Не богохульствуй, отрок. Раньше ты таким не был.

– Ты помнишь, каким я был раньше?

– Мне кажется – да. Ну что – едем?

– Обязательно. Только мне жалко бросать тут мешок с деньгами.

– Приторочим к моему «харлею».

– Твой святой не оскорбится? Привезешь к нему грешника, руки по локоть в крови, почти центнер денег сомнительного происхождения…

– …И саму себя. Ты догадался, что в одном из кофров?

– Винтовка специальная снайперская. Калибр девять миллиметров. Имеет оптический и ночной прицелы. При необходимости легко складывается и убирается в кофр или дипломат. Некогда состояла исключительно на вооружении особо секретных групп КГБ и ГРУ – типа «Вымпел», «Гранат», «Альфа». Теперь – другие времена. Все правильно?

– Все… кроме… Ты догадался, что это я тебя… берегла. Но не сказал – почему.

– Тут и гадать нечего – я красивый.

– Погнали, красивый!

– Знаешь, что меня греет? – спросил Корсар, устраиваясь на заднем «харлея».

– Неужели…

– Нет! – оборвал Ольгу Корсар. – У твоего святого есть непостижимое простым смертным прошлое… А у меня, да и у тебя тоже, грешных, – непредсказуемое и прекрасное будущее! Вперед!

Мотоцикл пошел под уклон на нейтралке, бесшумно, набирая скорость, нырнул в пустующую аллею и – теперь помчал все быстрее и быстрее, словно оставляя позади и ушедшую, полную огня, смертей и боли ночь, и ушедшие, полные страха и непокоя дни, и ушедшие, полные боли, отчаяния и надежды века…

Корсар засыпал. Еще наполненный ночной прохладой ветерок пронизывал, и он засыпал, чувствуя терпкий аромат будущей осени… с ее легкой, невесомой, как летящие над зеленой стрельчатой озимью паутинки, грустью… А потом – словно черный провал ноября, и осень делается строгой, и холодные нити дождей заструятся с оловянного казенного неба, и листья обвисают линялым тряпьем, и капли будут стыть на изломах черных сучьев, и земля вдруг запахнет остро, призывно… А мир сделается волглым и серым – в ожидании снега.

…Снег должен пасть пушистым покоем, сгладить неприглядное сиротство оголенного леса, разоренных гряд, убогое бездорожье неяркой, милой земли… И его все нет, нет, нет… Порою срывается с низких туч мокрая крошка, сыплет, покрывая озябшую землю грязной холодной хлябью, и озимь трепещет предчувствием близкой гибели. И день, и другой небо напитывается тяжестью, нависает, делая мир беспокойно-растерянным, и люди мечутся – ломкие, уязвимые, беспомощные, они словно ищут покоя и – не находят…

…А мир постепенно мутнеет, обращаясь в сумерки, пока не опустится вечер – черный, непроглядный, от которого хочется укрыться за желтым светом абажуров, за золотом плотных портьер, в тепле янтарного чая и хмеле пурпурного вина… И год бредет к закату налитой тяжелой, свинцовой усталостью, сковавшей землю… И – жизнь бредет к закату… И закат этот смутен за пеленою, и хочется бежать, но бежать некуда – слишком малы пространства усыпанных снегом улиц, слишком черны зеркальные провалы окон…

…И душа – мечется, и летит, и, не в силах взмыть и оторваться от земли, падает в мягкое, уже подтаявшее месиво, и кажется, – это Ангел с изломанными крыльями, и он бредет, прикрываясь ими, будто серым мокрым плащом, и путь его укутывает мгла, и та, что позади, и та, что вокруг, и та, что будет…

…И острые стрелы поземки несутся по ночным, заиндевевшим, отполированным слюдяной коркой льда улицам, а на площади – вихрятся смерчами у ног каменного истукана на высоком гранитном постаменте. Словно статуя Командора, он застыл перед темным зданием, безлично взирающим на подвластный город и неподвластный снег пустыми провалами черных окон…

…И никто не увидел, как в этой мгле Ангел вышел на высокий берег и, отбросив вымокшие крылья, оставил коченеющий город и взмыл в прозрачно-строгое ночное небо.

Глава 24

Пробуждение было подобно рождению. Ласковый солнечный свет проникал сквозь сомкнутые веки, и Корсар чувствовал, что лежит на жесткой, но удобной оттоманке, прикрытый легким пледом, и – слышит близкие запахи разогретого соснового бора, смолы, липового цвета… И – еще свежий запах недальней реки, осоки и какой-то безвестной травки…

Корсар потянулся, сладко зевнул, как некогда в юности, в грибном и рыбном Подмосковье, отсидев с удочкой зорьку и мирно готовясь почивать, или, напротив, перед пробуждением…

Все происшедшее накануне вспомнилось внезапно, словно жгучим ударом крученого бича хлестнули по спине – жестоко, наотмашь, и плеть вгрызлась в кожу, дернулась, сдирая ее с кровью и красной рваной живой плотью. Корсар едва не застонал от обиды: словно он был маленьким ребенком и его жестоко обманули, сделав явью то, что он перед пробуждением почти искренне считал привидевшимся кошмаром.

Он открыл глаза, присел. Никакой рези в глазах, никакой боли пока не было, хотя послеполуденное солнце светило вовсю и грело прилично…

Корсар сидел на лежаке, на широкой веранде большого двухэтажного дома, сработанного из побелевших бревен. Даже не дома, скорее – терема, но сложенного в стиле русского модерна начала ХХ века, в сочетании с наработками архангелогородских мастеров и мастеров среднерусской школы деревянного зодчества.

Украшен был терем по балкону и наличникам где – затейливой древнерусской резьбой, где – рунической вязью, где – имитацией северных вышивочных орнаментов. Невдалеке… нет, выражение «участок» или даже «сад» – не подходило.

Это был скорее перенесенный сюда частью из чеховских рассказов, частью – из повестей Тургенева и Бунина «загородный сад» (так тогда назывались парки) в вымышленном имении. Здесь мирно соседствовали вековые сосны, вытянувшиеся длинными свечками над высоким берегом узенькой речушки, заросли крыжовника и малины, сплетения ветвей невысоких яблонь, груш, слив, винограда, диковинного и не вызревавшего в Подмосковье, но оплетающего все и вся; и кусты волчьей ягоды, и жимолость, и дикая роза – шиповник, облагороженный привитыми побегами, но так и оставшийся вольным и ярым.

Впечатление леса, недальней реки, деда в лодке-плоскодонке – с удочкой, в длиннополом плаще и широком соломенном капелюхе – все это было столь явственно, что казалось единственной реальностью, явью на земле. Особенно после всех болезненных и искусственно ярких событий ночи. И… Дима увидел это – со своей лежанки. Плоскодонка с негромким плеском причалила, оттуда вышел сухощавый мужчина с короткой бородкой, зачесанными назад волосами и синими, как глубокое летнее небо, глазами – не голубыми, а именно синими, словно напоенными глубиной моря и далью воздуха.

Ольга, переодетая в полотняную рубаху и порты – все грубого полотна, но сделанное вручную, с любовью, да еще украшенное незатейливой вышивкой: красная нить по рукавам, вороту… Девушка тепло поздоровалась с «рыбаком», как про себя окрестил мужчину Корсар, и вспомнилось отчего-то из Евангелия от Матфея: «Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев: Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы, и говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков».[39]

Изморозь пробежала по спине до кончиков пальцев, – настолько неожиданными, нежданными и крамольными показались самому Корсару эти мысли…

Тем временем мужчина – крепкий, но на вид никак не моложе семидесяти – и Ольга подошли к Корсару.

– Как спалось? – спросила Ольга.

– Как в бреду. Красиво. Но – не беспокойно.

– А чувствуете вы себя как? – осведомился «рыбак».

– А вы что, доктор? – отчего-то нарочито невежливо ответил Корсар.

– И доктор – тоже, – улыбнулся старик, морщинки вокруг глаз стали глубже, а сами глаза еще более потемнели, словно то же море, но на изрядной тридцати-, а то и пятидесятиметровой глубине… И еще – в глубине этих глаз бегали, словно искорки, блики – как бегают они по дну сквозь большую толщу морской воды – если сама вода прозрачна и чиста…

– Я не успела вас представить? Не беда. Это – Дмитрий Петрович Корсар, писатель, культуролог, интересующийся многим человек… оказавшийся в непростой жизненной ситуации.

– Это ты называешь тупо «непростой»? – сыронизировал Корсар.

– А ты считаешь ее обычной и бытовой? – весело отозвалась девушка, пояснила мужчине: – Дмитрий написал книгу. Назвал «Грибница». И знаешь, что самое интересное? Книга вышла, но… под другим названием, а все, кто имел отношение к ее изданию, – убиты. Или – скоропостижно скончались.

– А новое название – какое?

– Представь себе – «Гробница»!

– Как пóшло.

– Вот и я так решила.

– Ольга, может, ты… – вмешался Корсар в их разговор.

– Извини, Дима. – Девушка поклонилась немного более церемонно, чем диктовал ей ее теперешний наряд: – Позволь представить тебе Александра Александровича Волина, действительного члена Академии наук России, а ранее – СССР, специалиста по бимолекулярным технологиям и генетике, почетного члена Королевской академии естествознания, Великобритания, почетного члена Королевской…

– И протчая, протчая, протчая… – добродушно прервал церемонное представление Волин, добавил: – Я действительно еще и доктор.

– Естествознания, биохимии, психиатрии? Фрейд, Юнг, Берн?

– Есть немного.

– Герметика, астрология, алхимия?

– И это тоже есть.

– Во как все круто! Круче только яйца – от Карла Густава Фаберже!

Волин улыбнулся насколько мог мягко:

– Вы отчего-то стараетесь казаться пошлее и проще, чем есть. От растерянности? Нет, не передо мной, перед ситуацией?

– Может быть. Значит, психиатр. Вас мне и нужно. Скорее всего. Это будет удобнее для всех.

– А еще я – диагност хороший, терапевт. Если требуют обстоятельства – хирург.

– И часто у вас такие обстоятельства случались? – жестко оскалившись, спросил Корсар, не отрывая глаз от зрачков Волина. – Что – требовали… немедленного хирургического вмешательства?

– Бывало, – спокойно и, как показалось Корсару, высокомерно и даже насмешливо ответил тот.

– Да? Тогда мы – по адресу! Клиенту нужна новая голова! С насквозь другими мыслями и, главное, представлениями!

– Какими же?

– Правильными. Пересадить сможете?

– Он – сможет, – резко вмешалась Ольга. – Если ты Корсар, ему донора обеспечишь. Но дядя Саша признает только добровольных доноров!

– У меня столько денег! Кстати, где они? Да за такую сумму любой не только головы – чего хошь понужнее согласится лишиться! И не просто добровольно, а с песнями! Кстати, а что, головы приживаются на чужих плечах? Или – только скатываются… исправно.

– Всяко бывает.

– Да ладно… И – что? Нигде не жмет, не трет, не плющит?

– Дмитрий, вы хотите чаю?

– «А вас, батенька, мы расстреляем! Только перед этим – извольте-ка откушать чайку! И – непременно с сахаром! Не-пре-мен-но!» – безбожно грассируя и воображая, что точно передает образ «Ленина в Октябре», скороговоркой выпалил Корсар.

Волин непритворно поморщился:

– Он, конечно, был картав, но не до такой степени… И – отнюдь не карикатурен, уверяю вас. Скорее…

– Вы о ком, дяденька Волин?

– Об Ульянове. Который для вас – Ленин.

– Изволили знать?

– Встречались. Мельком.

– Позвольте, Волин. Вам сейчас… никак не меньше семидесяти, но на сто вы не выглядите точно. Так где же вас судьба так с Владимиром нашим Ильичом сводила? Ах, да знаю! Как у Булгакова? «Скажите, вы бывали в сумасшедшем доме?!» – «Конечно, и не раз!» Так, значит?

– Считайте, как вам нравится, Корсар. Так вы чай-то будете?

– А как же?! С коньяком? Хлебну ложечку-другую. И третью даже хлебну. И – не ложечку, а стакан. И можно просто коньяк, без чая…

– Дима, ты мог бы быть повежливее… – грустно, но мягко, словно тщетно пытаясь воскресить в памяти кого-то давно ушедшего, произнесла Ольга.

– О! Разумеется! – Корсар отвесил ей немного нарочитый «гусарский» поклон, снова обратился к Волину: – Только не надо поддельного «шустовского», давайте Courvoisier, если имеется…

– Имеется. Только…

– Не нужно сейчас ставить мне диагноз, доктор. Ладно? И – лечить не нужно. Ведь от смерти не лечат.

– Хм… Это верно. А от чего же лечат?

– От жизни, от воспоминаний, от будущего страха небытия… И – напрасно. Но – не зря. Кстати, доктор, а я – скоро умру? Вы говорили, что диагност хороший, и алхимик, и даже герметик… Или – ложь все, рисовка?

– Все – чистая правда, – глядя глубокими, бездонно-глубокими синими глазами в расширенные зрачки Корсара, грустно, нет, скорее привычно печально произнес Волин.

И то ли от его тона, то ли еще от чего… Неспокойно сделалось на душе у Димы, вернее, даже не то, нет: муторно, тоскливо и – жалобно, жалостливо и жалко. Жалко своего сна, жалко того, что парк или сад – всего лишь имитация позапрошлого столетия, жалко чего-то еще – неназываемого, что чувствовал Дима и вот-вот готов был ощутить, понять, вдохнуть это ощущение и понимание всей грудью… И – все прошло… Пропало, испарилось, кануло, исчезло, иссякло… То-то что – жалко.

А еще – жалко и внезапно налетевший летний дождик, что редкими каплями забарабанил по листве – и прошел; вроде освежил все, прибыл пыль и – снова солнышко, теплое, но не жаркое, родное… Корсар вдыхал аромат недальней реки, скошенной травы, едва уловимый здесь – липового цвета… Когда, где, что он упустил – и не в действии сегодняшнем или вчерашнем – в жизни? Зачем прошла его жизнь? Прошла и – не состоялась?..

Девочка-веточка

Ведает веснами,

Девушка-летушко —

Синими плёсами,

Травами росными,

Ночью и – звездами.

С мужем знакомиться —

Знаки читает…

Женушка – нежит.

Мама – ласкает.

Время настанет —

Звездочкой станет[40] —

вспыхнули в памяти Корсара неведомые строчки и – угасли, как уголья костерка… «Время настанет… время настигнет…» Ну да. Война иногда щадит. Время – никогда.

Корсар жестко свел губы, спокойно и, как ему показалось, уверенно встретил взгляд Волина:

– Ну что же вы молчите, диагност?

– Вы ведь жить хотите, а не умирать. Вот и молчу.

– Я вас спрашивал не об этом. Я спрашивал – сколько мне осталось? – Посмотрел на столик, заметил коробку папирос, открыл, легонько отбил мундштук о костяшку указательного пальца правой руки, мягко зажал губами – чиркнул спичкой из лежавшего здесь же коробка – со странным, зеленоватым отливом пламени и необычайно толстой, затянулся, с удовольствием вдохнув довольно незнакомый по вкусу и аромату дым…

– Надеюсь, мне уже не повредит…

– Как знать, как знать…

– Папиросы, поди, сами набиваете?

– Раньше баловался. Теперь – нет. Осталось – из старых запасов.

Никакой маркировки на коробке с папиросами не было, а вот коробок из прочной высушенной фанеры… «Спички серныя, безопасныя, фабрики Балабана с 1871 года». Корсар посмотрел внимательно, озадаченно промолвил:

– А ведь – не имитация.

– Здесь все – настоящее. Вы, я, Ольгуша, речка, бор, цветы…

Внезапная резь в глазах сделала мир для Корсара блеклым, как на плавящейся в старом проекционном аппарате кинопленке… Грязно-желтые, коричневые, черные пятна-пузыри словно «разъедали» мирную картинку только-только существовавшего мира, а взамен… А взамен были уродливые цвета и – резь… Корсар инстинктивно прикрыл глаза ладонями:

– Так сколько, доктор? И не надо мне умилительных утешений, дескать – «потерпите, батенька, может, и обойдется…» – Губами Корсар с усилием скроил гримаску. – Век теперь таков: если человека хотят убить – его убивают.

– Но ни помогать, ни потворствовать убийцам – вовсе не обязательно.

– Что вы сказали?

– Как только вы ощутили себя жертвой, Корсар, – заговора, отравления, чего-то еще, – вы и стали умирать.

– Но меня действительно отравили!

– И – что?

– Сколько мне осталось?

– Думаю, часа два с половиной. Или даже меньше. Но…

– Я столько проспал?! Ольга, почему ты… вы… меня не разбудили… или – не пристрелили хотя бы, гром вас разрази! Я – не жертва и жертвой никогда не стану! Где мой пистолет?!

– Зачем? Вы сейчас слепы, Корсар, как крот!

– В висок – не промахнусь!

– Да? Ольгуша, мне ты внятно объяснила, зачем привезла этого молодого еще человека. А – ему?

– А как я могла, дядя Саша! Он же – спал! И это – было ему нужно, да и не разбудить его было! Он ведь – с Ангелом говорил!

– С кем? – изумился Корсар, но Волин его даже не услышал:

– Твоя правда, Оленька. Ну что, Корсар. Давай жить?

– В смысле?

– Дядя Саша – доктор. Сейчас он тебя будет лечить, – спокойно, размеренно, как маленькому, пояснила Ольга.

– Прямо здесь?

– Нет, в Склифосовского повезет! В Кащенко!

– Не заводись! Доктор. – Корсар приоткрыл глаза, но видел перед собой только неясные фигурки, абрисы, силуэты, протянул даже вперед руку и успокоился, когда коснулся шершавой и грубой ткани Ольгиной рубашки. – Кто вы? И – как мне вас называть?

– Доктор, – ответил Волин. – Этого пока… достаточно.

– Сан Саныч – несерьезно. Дядя Саша – в моих устах и теперешних обстоятельствах – даже не фамильярно, а как-то неумно. Волин – отчего-то не хочется. Что-то напоминает мне ваша фамилия, если она ваша, а что – не могу вспомнить…

– Время появится – вспомните. Ваша ведь – тоже чужая, а, Корсар?

– Значит, просто – доктором?

– Можете, как все здешние деревенские…

– Рыбак? – с вызовом и даже с сарказмом спросил Корсар. – «…и сделаю вас ловцами человеков?..»

– Нет, – негромко ответил Волин. – Гораздо скромнее. Грибник.

– Как?!

Но вопрос Корсара повис в воздухе – который вдруг словно заматерел, стал густ и упруг, и приходилось идти сквозь него, как сквозь течение воды или времени… Метрах в ста за теремом стоял на кирпичном основании длинный, бревенчатый, похожий на каретный сарай дом – но это уж была точно современная имитация: все, кроме тройки нижних бревен и действительно мощного, красного кирпича фундамента позапрошлого века. Кое-где кирпичи даже покрылись патиной, кое-где выщербились, а местами были забраны кованой чугунной решеткой, словно вели в катакомбы или подземелья, куда-то в глубь Москвы, к тайнам великих подмосковных подземелий и залов, где схоронены до поры все вековые тайны человечества: от книг черной и белой магии из библиотеки Грозного царя Ирода до – Книги книг, ведающей былое и грядущее. «Расскажи, Гамаюн – птица вещая, как Сварог-отец с Ладой-матушкой на великий подвиг послали сына…» – «Ничего не скрою, что ведаю…»

– «Расскажи, Гамаюн, птица вещая, нам о боге великом, Велесе…» – «Ничего не скрою, что ведаю…»

– Что ты бормочешь, Корсар? – Ольга, придерживая Дмитрия под руку, ввела его в калитку, потом они немного спустились и оказались в большом зале, наполненном…

Полумраком, шутовством, безумием, игрой, балаганом, фиглярством, смехачеством, шарлатанством… Да! Именно это подумал Корсар, разглядев враз вернувшимся зрением зал во всех подробностях. А он был – словно из голливудских фильмов тридцатых годов прошлого века – о Дракуле со товарищи и Франкенштейне со друзья…

Разноцветные реторты, хрустальный, аметистовый и зеркальный шары, переливающиеся разноцветные жидкости, струящиеся по спиралям змеевиков от реторт – к перегонным шарам, под которыми то красновато, то голубовато-неоново метались языки пламени – из стилизованных под египетские мистериальные бронзовых жаровен…

«Детский сад – трусы на лямках!» – хотел сказать Корсар, но отчего-то – промолчал. Да и не «отчего-то»: просто Ольга крепко-накрепко стиснула ему руку выше локтя…

– Кажется, ты настроен не очень серьезно…

Прищурившись, Корсар повернулся к ней:

– Кажется, я снова попал не на тот спектакль…

– И – что тебе с того? Что ты теряешь, если…

– Если – все это фокус? Всего лишь жизнь.

– А про душу ты забыл?

– Кто помнит про душу рядом с деньгами, вином, красивой женщиной?

– Праведники.

– Много ты их знала на веку?

– Некоторых.

– Повезло. У праведников есть прекрасное прошлое и – вечная жизнь в мире горнем. У грешников – только та, что отпущена им – здесь и сейчас. А куда делся…

– Волин?

– Он такой же грибник, как я – рыбак. Так? Кстати, где мой пистолет?

– Зачем он тебе теперь?

– Ну ты же не хочешь, чтобы я его столовым ножом резал?! – Корсар тряхнул головой, оскалился, словно дикий зверь: – Не терплю! Ты поняла?! И – не буду терпеть – дешевых балаганов! Все – слишком! Это похоже на неумную затянувшуюся телеигру!

– Многие двуногие так и смотрят на жизнь. Как на азартную игру. До смерти.

– «Многие двуногие, малые беспалые…» Стихи родились!

– Корсар, ты сейчас уподобляешься…

– О да. В смысле: о нет! «Жизнь – не игра. Жизнь – таинство. Ее идеал – любовь. Ее очищение – жертва»[41]. Мажорно. Пафосно.

– Ты заговорил словами комедиографа, Корсар?

– Он был трагиком. Не все это поняли даже тогда. А то, что я вижу вокруг…

– Потерпи еще чуть-чуть, ладно? Декорации нужны – с ними легче включается воображение… – Ольга помолчала, лицо ее стало строгим и сосредоточенным. – Тебе оно сейчас понадобится. Чтобы боль, быль, небыль, – всё, что ты увидишь, не показались тебе столь убийственными.

– И только-то?

– Чтобы – жить!

Корсар повторил одними губами: жить. Почувствовал укол в предплечье – и свет померк.

Глава 25

Он сидел в кресле. Рукав на правой руке был закатан, на вене осталась едва заметная припухлость: брали кровь на анализ, но брали очень квалифицированно: никакой «трассы» не осталось.

Академик сидел метрах в трех и рассматривал что-то в электронный микроскоп. Корсар знал, как человек любознательный, что таких в Москве раньше было два: в Институте бимолекулярной генетики и в Институте генетики прикладной. Оба, видимо, «ковали биологическое оружие», в смысле – перековывали ихние злобные болезнетворные вирусы на наши полезные анаэробные бактерии. Или – наоборот. Короче – одно из двух.

Выходит, есть еще один мелкоскоп, как называли его в «Левше». Покруче тех, прежних. А в руках мастера-мичуринца Волина с добрым таким псевдонимом Грибник он способен не только завалить голодную Африку ветвистой пшеницей, где каждый колос – размером с финиковую пальму, а зерно – с овцу, и по вкусу – чистая баранина! Эдакий Волин может даже сытую Европу удивить сухими супами из комариных бульонов, полностью свободными от холестерина, и – плюшками из гармонично синтезированных жабьих плавников: деликатес для тех, кто понимает толк в хорошей закуске перед шабашем. На Лысой горе, естественно!

Корсар весело рассмеялся, хотя представившаяся ему картинка была скорее похожа на офорты Альбрехта Дюрера – в довольно мрачных, грязно-зеленых тонах… Но эта картинка быстро сменилась иной: оранжево-желтой, яркой, праздничной: девушка в сари около синей-пресиней реки, и вот она снимает сари, и ее смуглое тело на охровом песке – изящно и маняще… И – вдруг появляется чаша, сработанная из черепа человека, и края ее окованы грубым и тяжким золотом, украшенным крупными неотшлифованными самоцветами: яхонтами, рубинами, сапфирами, изумрудами… И вязкая, алая жидкость струится через край чаши, падает тяжкими каплями на бордовый ковер, на бордовую, с золотым шитьем, портьеру, на бордовый закат – на древнем гобелене, где охотники разделывают кровавую тушу убитого зверя…

Искра словно прожгла, ослепила – сноп света, отраженный от массивного алого бриллианта на безымянном пальце Волина, казалось, отпечатался на сетчатке, а Корсар услышал успокаивающий голос ученого:

– Ну вот и славно, вы полностью пробудились… Ничего страшного не произошло. Вам ввели алкалоиды преимущественно растительного происхождения, правда – в причудливой и гигантской дозе, непонятно даже, как вы вообще еще живы… Но – все поправимо…

Корсар смотрел на Волина, и то, что артикуляция доктора совершенно не совпадала со словами, его совсем не удивило. Более интересным казалось, что сначала он слышал все, что думает академик, потом видел шевелящиеся губы и только потом до слуха его доходили произнесенные тем слова… Дима даже хотел прохрипеть что-то вроде «забавно-то как», – но не вышло, не получилось: не слушались его ни язык, ни гортань.

– Именно эти алкалоиды и спровоцировали бредовые идеи, голоса, видения… Так? – Движения Волина были немного гротескны, замедленны и текучи – и за каждым таким движением словно тянулся неисчезнувший след предыдущего…

И – взмах руки, и – снова сноп света ударил хлыстом по расширенным зрачкам.

– Так… Очень хорошо! А наряду с алкалоидами, – голос академика сделался высоким, немного торжествующим и несколько фиглярским, – вам ввели сильнодействующий препарат, вызывающий свертывание крови, образование тромбов и, соответственно, закупорку сначала периферийных вен и артерий, – ведь вам обещали мучительную смерть? – Голос застыл на высокой торжествующей ноте.

Корсар в знак согласия опустил ресницы.

– Ага! – Волин засмеялся молодо, торжествующе, дурашливым смехом юродивого. – А потом – закупорку одной из артерий сердца или мозга…

Кони… Кони мчались лавиной, сметая все на пути… Корсар стоял крошечной фигуркой посреди чистого поля и понимал, что сейчас…

– Подобное снадобье известно давно. Его еще называли «ядом Борджиа». Цезарь Борджиа хранил его в перстне. И подсыпал друзьям за трапезой. Враги надежнее, друзья – опаснее. У вас есть друзья?

Волин вновь взмахнул рукой, темно-рубиновый, почти черный камень на безымянном пальце, и вдруг – грани его вспыхивают в луче света нестерпимо белым, снежным, слепящим… И все падает в кромешную тьму… И из этой тьмы на Корсара несутся сонмы воинов, тускло блестя доспехами; словно ветер мимо проносятся рубящие удары клинков… Он – между ними… Пот заливает глаза, разъедает, делает веки воспаленными…

Голос Волина постепенно словно отдалялся, окружающее меркло, и перед взором Корсара – был вроде бы тот же доктор, но одетый в длинный коричневый, ниспадающий складками до самого пола хитон, в круглой шапочке и в римских сандалиях на босу ногу. Лицо академика тоже изменилось: сделалось темным от многолетнего загара, испещренным морщинами, и… больше похожим на лицо завоевателя Тамерлана, чем на лик целителя…

Волин зорко взглянул на Корсара, кивнул сам себе:

– Я вижу, что и понимание присутствует, хотя и не вполне?

Корсар напрягся, разлепил губы, приподнял веки, с опаской глядя в глаза Волину и всерьез опасаясь утонуть в их темно-фиолетовой, как предгрозовое небо, синеве…

Корсар хрипло рассмеялся. Наверное, чтобы подбодрить самого себя прежде всего, ощутить, что жив…

На самом деле ему только казалось, что он рассмеялся: просто гримаска, что могла бы означать улыбку, свела его лицо и он просто просипел едва слышимо:

– То, что один человек сделал, другой запросто поломать может… И соответственно наоборот… Мы – ломаем или строим?

– Что-то будем ломать, что-то восстанавливать, а что-то ваш мозг сделает сам, не зависимо ни от меня, ни от вас, ни от яда, проникшего в ваш организм… Понимаете?

– Это… как ежик. Да?

– Ежик? Какой ежик?

– Который забыл, как дышать, и – умер. А мозг – знает и помнит об этом всегда. Даже если его накрыло взрывной волной стодвадцатидвухмиллиметрового снаряда… Вы знаете, что бывает при этом? Лучше вам не знать…

Корсар замолчал, закрыл глаза, облизал ссохшиеся губы… Потом спросил тихо:

– И что мне…

– Ждать? Как всем нам: одно из двух. Но раз вы спрашиваете, значит… пациент скорее жив, чем мертв!

– А вам хотелось бы иначе… Грибник? Или – вам все равно? Лишь бы эксперимент состоялся?

– Помилуйте, Корсар! Для эксперимента вы слишком…

– Примитивен?

– Предсказуем.

Корсар поморщился:

– Хоть вы и академик, Волин, а склонны говорить людям… гадости.

– Бывает хуже.

– Да?

– Когда ни самим людям ничего не говорят, ни – про них. Словно их нет. И – не было никогда.

– Слова это все…

– Слово – это тоже дело…

И снова искра брызнула с алмазного перстня, и Корсар теперь увидел огромный мраморный зал Смольного института и пары – девиц в белоснежных платьях и молодых людей в форме, а если и в смокингах, то с несомненной военной выправкой… И все пространство заливал свет из верхних пилонов залы… А потом…

…Кони неслись наметом, сшибая желтые солнышки одуванчиков. Кавалергардский полк несся в атаку, и вот уже прибранная немецкая деревенька была взята русскими.

– Это было утром в августе 1914 года, через несколько дней после начала Великой войны, Великой Отечественной, как ее тогда называли, – пробормотал Корсар, не открывая глаз. – Части лейб-гвардии Его Императорского Величества конного полка, вместе с кавалергардами стремительно наступающие от восточнопрусской границы России, взяли деревню Краупишкен.

– Ты был там, Корсаков… – глядя Дмитрию прямо в глаза, прошептал академик Волин.

– Да. Я был там… – согласно повторил Корсар.

– К сожалению, я не участвовал в том знаменитом бою, – с едва слышимой горечью произнес Волин. – Нашему эскадрону была поставлена другая задача. Но я слышал впереди выстрелы и не знал, что происходит. Мне помнится, что я стоял возле скирды сена, когда увидел нескольких конногвардейцев, и спросил их: «Что там?» – Улыбка осветила лицо Волина. – Один из них, бойкий парень, ответил мне, что конная гвардия, как всегда, побеждает. Признаюсь, мне очень понравился его ответ…

– А как все было на самом деле, Митя? – спросила, придвинувшись почти вплотную и испытующе глядя в глаза, Ольга. – Ведь противник закрепился…

Корсар на мгновение закрыл глаза и заговорил, словно видел всё сейчас – ярко, зримо:

– Противник закрепился дальше в деревне Каушен, немецкая пехота и артиллерия обрушили оттуда бешеный огонь на конногвардейцев, кавалергардов из первой бригады первой гвардейской кавалерийской дивизии. Им приказали спешиться. Как во всех баталиях, решающих славу русского оружия, гвардейцы должны были показать, что не зря пьют первую чарку за царя, носят великолепную форму, а их офицеры – представители лучших российских фамилий.

Кирасирская гвардия пошла на германские батареи, расстреливающие их в упор, в полный рост. Шквал свинца и картечи косил, но гвардейцы, заваливая поле телами, откатывались лишь для того, чтобы снова подняться.

И – идти в огонь.

В этой сумасшедшей, грохочущей карусели эскадроны были перебиты и переранены, и показалось – захлебнется столь горячее, успешное русское наступление в самом начале войны. Вдвойне было горько, что в пешем строю гибла кавалерийская элита. Военные теоретики единодушно считали, что при пулеметно-ружейной огневой мощи того времени невозможна конная атака на пехотные позиции.

Корсар замолчал, судорожно сглотнул, Ольга поднесла ему стакан густого терпкого вина, он выпил жадно, как воду:

– Тот день стал черен от дыма, пороховой гари и криков умиравших в атаках. Из Каушена безостановочно гвоздила пристрелявшаяся от мельницы батарея: дивизия споткнулась о германский оплот, обливаясь кровью своих ударных частей.

Целым в резерве остался один-единственный эскадрон конного полка. Он словно и существовал на такие случаи, когда геройство последних оставшихся в живых или оправдывает исторический гвардейский завет – «Гвардия умирает, но не сдается!», или – побеждает, совершая немыслимое.

Это был 3-й шефский конногвардейский эскадрон Его Величества. Царский эскадрон уцелел, потому что по традиции охранял полковое знамя. Командир получил приказ атаковать в конном строю своим эскадроном Каушен, прекрасно зная академические утверждения о невозможности конной победы над палящими напрямую пехотинцами и артиллеристами. Ротмистр, сияя серовато-зеленым пламенем глаз на узком лице, сверкнул обнаженной шашкой и закричал атаку:

– Шашки к бою, строй, фронт, марш, марш!

Конники будто на параде выпрямились в седлах, потом пригнулись, выхватывая оружие, и ринулись в дымы и разрывы. Доскакать можно было, только примеряясь к местности, и они превосходно использовали ее: перелесок, пригорки, – чтобы под их прикрытием сблизиться с палаческой батареей, наглухо прикрытой мельницей. Эскадрон вдруг вылетел напротив нее в ста тридцати шагах и молниеносно развернулся. Изумленные внезапностью немцы ударили наудачу, сразу не успев изменить прицел…

А наш эскадрон шел в лоб, уже не сворачивая. В грохоте пушек и визге пуль, предсмертном лошадином ржанье, свисте осколков на полном скаку редел эскадрон. Все его офицеры, кроме командира, были убиты, как и еще три дюжины бойцов – в этом последнем броске.

Коня командира, обливающегося кровью от девяти картечных ран, сразили под ротмистром, уже около вражеских траншей. Барон вскочил на ноги и кинулся с шашкой к батарее. Остатки эскадрона дрались на немецких позициях врукопашную.

Каушен был взят.

– Ты помнишь, как звали командира эскадрона?

– Конечно. Это был барон Петр Николаевич Врангель.

Волин улыбнулся, тряхнул головой и словно помолодел в этот миг.

– Помню, после боя наш эскадрон был назначен в охранение. Уже почти стемнело; я стоял в группе наших офицеров; говорили, что Врангель убит; и все жалели убитого, как хорошего храброго офицера, которого мы знали еще по японской войне. – Волин хохотнул: – Вдруг в этот момент появляется сам барон Врангель верхом на громадной вороной лошади! В сумерках его плохо было видно, и он казался особенно большим. Он подъехал к нам и с жаром, нервно стал рассказывать, как он атаковал.[42]

– Славная была битва… Только… почему я потом все забыл?.. Совсем, навсегда…

– Потом ты ушел в авиаторы, Митя Корсаков… – едва сдерживая слезы, прошептала Ольга. – И – погиб…

– Что? – переспросил, не расслышав, Корсар. Но – снова не услышал ответа.

Ольга в это время смотрела прямо перед собой и тихонечко раскачивалась на месте, словно бы причитая:

– А ведь это я, я когда-то не удержала его от похода на гнусную и бессмысленную бойню, какую мужчины называют войной и считают почему-то совершенно достойным для себя занятием! В эгоизме своем не думая даже, скольких несчастных женщин они оставляют жить – без надежды и успокоения!

Господи, какие мы все идиотки… И какие вы все – дурни…

– Успокойся, Олёнушка. – Волин погладил девушку по голове. – Есть о чем грустить…

– Есть… Это – не Митя. Ты просто сумел разбудить его ближнюю генную память. Только и всего.

– Только и всего? – покачал головой Волин. – Нобелевский комитет сейчас бы рыдал, услышав историю атаки конных русских кавалергардов на батарею немцев в августе 1914 года от человека, родившегося почти три четверти века спустя!

– Ты в этом уверен?

– В чем?

– Ну не в Нобелевском же комитете и их рыданиях! У этих сухощавых господ давно все расписано… Я о том, что… Дмитрий Корсар… родился тогда и там, как указано в его метрике. Уверен, Волин?

– «Метрика». Сейчас и слово это не употребляют. Лет с полста.

– Ты по существу ответь, дядя Саша.

Волин свел губы, глаза приобрели едва заметный стальной блеск, потом он расслабился и ответил:

– Пока… сам не знаю, Оленька. Ни кто он в действительности. Ни откуда. И какая комбинация генов была в его «предыдущей жизни» первой, какая – ей предшествующей – не знаю.

– Индусы бы сразу догадались.

– И – ошиблись бы. К тому же – мы не индусы.

– Мы – неизвестно кто…

– Мы – волхвы… Те, кто первым узнал о рождении Младенца и поклонился Ему… Те, кто от века знают Господа нашего Иисуса Христа!

– Услышал бы тебя какой-нибудь дьячок…

– Кто посвящает в тайное знание дьячков? Каждому овощу – свое назначение и свое время – созреть…

– …И – упасть.

– Да. И – упасть.

– Только наше мы определяем сами.

– Ты же знаешь: это иллюзия.

– Но если бы люди узнали о такой тайне, они готовы были бы разорвать нас на части, чтобы…

– Так было всегда. Мы же научились с этим жить.

– Да. До смерти.

– Я рад, что ты это понимаешь. И я… все больше встревожен действиями братьев…

– Остался лишь один.

– То, что успел сделать другой, – уже не отменишь.

– Можно. Вместе с ним самим и его «адептами»…

Волин поморщился, бросил взгляд на Корсара:

– Спит?

– Как убитый.

– Нет.

– Что «нет», дядя Саша?

– Он должен жить столько, сколько будет нужно нам. Если Всевышний сам не прервет его жизнь. – Волин вздохнул, погладил девушку по голове: – Не употребляй «мертвых» слов. Ты же помнишь…

Ольга кивнула, произнесла речитативом:

– «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть».[43]

Корсар разлепил на мгновение веки и снова не узнал ни окружающее пространство, ни время. Словно их не было вовсе в этом сумрачном, похожем на старый, даже не дореволюционный – допетровский пакгаузе, и, хотя тогда назывался он наверняка иначе, – суть его оставалась прежней: убежать, уйти, укрыться от славы, похоти, власти, безумия и боли – века сего и мира сего.

Олёну он теперь видел отчего-то испанкой, закрывающей темной кружевной пелериной голову и часть лица, в алом наряде грандессы, нескромно украшенной дорогими каменьями – без числа и счета… Словно герцогиня Альба времен короля Альфонса Великого.

А вот Волин ни на герцога Альбу, ни на Великого инквизитора Торквемаду похож не был: теперь он был раздумчив и недвижим, как роденовский «Мыслитель» на «Вратах ада»; но был не гол и мускулист, а виделся Корсару укутанным в доминиканскую коричневую плащаницу с капюшоном; и лицо его, обрамленное короткой седой бородой, выражало теперь не раздумчивость даже и не уныние или печаль, а знание. Такое знание, с которым и умирать – страшно, и жить – невмоготу.

Глава 26

Событие от происшествия отделяет, как правило, всего лишь одно: точка зрения. То, что для человека пусть и неприятная, но «обыденка»: комар тяпнул, пришлось прихлопнуть, для комара – главное событие его жизни. И без того яркостью не блиставшей. Закончившейся маленьким глотком и звонким шлепком. Катастрофой, короче. Крушением планов, стремлений, идеалов… Такие дела. «И тигры у ног моих сели…»

Перед взором Корсара мелькали взрывным калейдоскопом – и не события или происшествия – осколки, обрывки, отзвуки и отголоски – мыслей, жизней, цветов и звуков, мелодий и стихов, надменных, бравурных и заупокойных речей, размеренных речитативов – говоров, заговоров, приговоров… Ничто не слишком… Ничто не… «Ничто не проходит бесследно. Ничто не теряется зря. На листьях пурпурово-бледных – сгоревшая светит заря…»[44]

Сгоревшая заря… Сгоревшая надежда… Сгоревшая и согревшая… И – плащ, белоснежный как…

…Белоснежный плащ Великого Мастера, казалось, покрывал собою землю. Алый, словно только что пролитая кровь, крест извивался по всему полю плаща; края креста были изломаны… Великий Мастер соскочил с коня, бросил поводья подбежавшему оруженосцу и стремительно поднялся по ступенькам замка.

Он шел через анфиладу громадных залов, увешанных доспехами, богато украшенных изысканными гобеленами франков и тяжелым оружием варваров, восточными кинжалами, инкрустированными кабошонами, с клинками, изукрашенными арабской вязью или индийской деванагари…

Империя Рыцарей Храма была невидима, могущественна и несметно богата. Всех сокровищ не могли вместить ни подвалы семидесяти замков, ни сокровищницы, скрытые в горах Арагона или пустынных плоскогорьях Кастилии… Империя тамплиеров казалась несокрушимой, но он, Великий Мастер, предчувствовал ее падение. Белоснежный плащ несся за стремительным рыцарем, словно вихрь поземки…

Он проходил зал за залом, воины храма замирали при его приближении и потом еще долго чувствовали властную силу, исходившую от этого невысокого, сухого человека… Его широкоскулое лицо выдавало славянское происхождение; высокий лоб, тонкий, с едва заметной горбинкой, нос указывали на родство с королевским домом величественных некогда Меровингов; тонко очерченные губы выдавали натуру от природы сластолюбивую и капризную, но сведены они были жестко: им управляли не страсти, а воля, несокрушимая воля. Опущенные книзу уголки рта говорили скорее не о презрении к роду человеческому, а о разочаровании и жизнью и людьми.

Притом глаза густого зеленого цвета сияли, словно подсвеченные изнутри… В расширенных зрачках будто плясали отсветы пожаров, зажженных и его предками, и его предшественниками на троне Великого Мастера, и его подданными; воспаленные губы, казалось, помнили изысканные ласки красивейших женщин Европы, Палестины, Сирии, испанских куртизанок и жриц любви распутного Крита, гибких юных гречанок и русоволосых красавиц Московии, диких горянок и стыдливых и распутных дочерей некогда непобедимых викингов…

Белоснежный плащ, ниспадающий с плеч рыцаря, несся по коридорам замка, будто вихрь, заставляя оказавшихся на его пути кавалеров застывать безмолвными ледяными статуями, словно холодный ветер Арктики превращал их за мгновение в нечто бескровное, бестелесное, неживое…

Орден Рыцарей Храма составили когда-то девять храбрых и благочестивых рыцарей, поклялись посвятить свои силы, отвагу и жизнь Единому Сущему, подвергаясь любым опасностям на суше и на море, следуя лишь одному закону: защите таинств веры Христовой…

«Не нам, не нам, а Имени Твоему…» Так они говорили. А сейчас… Могли ли предполагать основатели ордена Гуго де Пайен и Готфрид Сент-Омер, имевшие одну на двоих боевую лошадь, будущее, полное роскоши?.. Оно настало, но только для их последователей. Сейчас ордену были подчинены девять тысяч командорств Запада и Востока – Иерусалим и Антиохия, Триполи и Кипр, Португалия и Кастилия, Леон и Аррагония, Франция и Фландрия, Италия и Сицилия… Тамплиеры смещали государей и властителей, их мечи обнажались против тех, кто мог помешать их власти… Казалось, ей не будет ни конца, ни границ… но…

«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут…

Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше… Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. Не можете служить Богу и мамоне».[45]

«А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое».[46]

Зал, в который вступил Великий Мастер, был особенно величествен. Его высокие своды терялись где-то в невыразимой вышине, откуда на присутствующих изливался мягкий трепещущий свет, и фигуры командоров, укутанные в белые с красным крестом плащи, казались каменными изваяниями. Их было ровно тридцать. Он был тридцать первым. Его слово было законом и для стоявших здесь, и для тех тридцати тысяч, что ждали этого слова за пределами замка… Великий Мастер закрыл глаза…

Его взору представилась большая сокровищница замка. Здесь не было ни золота, ни серебра – только камни. Алмазы и изумруды, рубины и сапфиры – все камни были исключительными… Некоторые были оправлены, другие хранились в специальных, обитых бархатом коробочках.

Были и камни-призраки, за ними через столетия тенью двигались смертельные преступления, и каждый, кто владел ими, умирал мучительной, насильственной смертью… Перстень Саладина, повелителя Востока, – желтый алмаз в обрамлении сапфиров… Перстень Ричарда Плантагенета, прозванного Львиным Сердцем, короля Британии… Перстень Фридриха Рыжебородого, германцы называли его Барбароссой… Очень простой перстень – темный рубин в золоте – принадлежал, по преданию, самому Карлу Великому, а до него – легендарному королю Артуру.

Великий Мастер вспомнил предание: король Артур, смертельно раненный в битве при Кампланне, не умер, а был увезен на священный, недостижимый для смертных остров Аваллон, где затянулись его раны… И он тайно пребывает на земле Британии и ждет часа явиться вновь – когда наступит крайняя опасность для родной страны… Действительно: место захоронения короля Артура так и не найдено, хотя это пытались сделать и англосаксы, и норманны… Зато известна некая странная надпись, совсем не похожая на погребальную: «Здесь лежит Артур, король Былого и Грядущего»…

Великий Мастер выпрямился. Пора. Перстень с красным камнем исчез в складках его одежды… Великий Мастер оглядел монахов-воинов. Речь его была краткой: «Волею Всевышнего и своей с нынешнего часа слагаю с себя полномочия и власть, данную мне братьями и Богом, и предаю свою судьбу воле Провидения»…

Рыцарь развернулся и скрылся в маленькой потайной комнате между колоннами… Там ожидал раб. «Делай!» – велел рыцарь. Тускло сверкнул металл, и белый плащ окрасился ярко-алым…

Появившийся перед собранием командоров оруженосец объявил: «Великого Мастера больше нет».

Человек средних лет, быстро шагавший по узкой улочке, был одет как мелкопоместный служилый дворянин. Он появился из маленькой дверцы в стене. Ничто не привлекало в его облике, только глаза, громадные, густо-зеленые, казалось, в них блистали отсветы многих пожаров, и прошлых, и будущих…

Минули годы и десятилетия. Бертран де Гот по влиянию Филиппа Красивого стал папой Климентом, а сам король Франции не мог забыть двух вещей: своего пребывания в Тампле в 1306 году, когда толпы простолюдинов бесчинствовали в Париже, – тамплиеры спасли Филиппа и… нечаянно обнаружили перед королем свои сокровища.

Трон единичен и не терпит обязательств ни перед кем. Короли не могут и не должны прощать ни чужого богатства, ни чужой помощи. Ни – чужой власти. И еще – не забыл Филипп слов, сказанных тамплиерами его брату, Генриху Английскому: «Ты будешь королем, пока справедлив». Что понимали тамплиеры под словом «справедливость», было известно только их высшим рыцарям. Филипп Красивый желал быть справедливым только как подобает королю. И – никак иначе.

Избранный новый Великий Мастер Яков Моле вот уже много лет наслаждался могуществом и властью; власть покоилась на несметных сокровищах и казалась не только незыблемой, но вечной… И когда он получил приглашение папы приехать в Париж, совпавшее с просьбой короля – быть крестным его сыну, Великий Мастер в сопровождении шестидесяти избранных рыцарей покинул Кипр и двинулся в путь.

Въезд его в столицу был подобен триумфу римских императоров: тюки с золотом и серебром, навьюченные на десятки лошадей, следовали за Великим Мастером и вместе с ним скрылись за воротами Тампля… Казалось, через город в сопровождении закованной в броню свиты проследовал сам князь мира сего…

13 октября 1307 года от Рождества Христова стало для ордена роковым: по приказанию короля Яков Моле был захвачен вместе со свитой; по всей Франции были схвачены тысячи тамплиеров, их рыцари и служки были пленены и заключены в казематы…

Серый мартовский день был промозглым от сырого, простудного ветра; мутные воды Сены огибали маленький островок, на котором были воздвигнуты два эшафота: столбы и связки хвороста. Чуть поодаль был поставлен на возвышении навес – для короля Франции и его свиты. Моросящий время от времени дождь обещал, что смерть обоих, Великого Мастера Моле и Великого Наставника Ги, поверженных властителей самого могущественного ордена, будет мучительной и долгой.

Приговор зачитывал монах-доминиканец: коричневая сутана и капюшон скрывали и его фигуру, и его лицо. Длинные, костлявые пальцы цепко держали длинный свиток пергамента: грехи тамплиеров были велики, они ужасали, но простолюдинов почти не было на церемонии: уже несколько лет по Франции горели костры, уничтожая Рыцарей Храма, – их сжигали на медленном огне, и редко кто из их близких имел достаточно мужества, чтобы тайно встретиться с палачом и вложить ему в руку тяжелый кошель с золотом – залог быстрой смерти…

– …беззаконных и безбожных, продавших души свои врагу рода человеческого. Они не признают Христа, Святую Деву и святых, плюют на крест и топчут его ногами, а поклоняются в темной пещере идолу, изображающему фигуру человека, накрытого старой человеческой кожей с блестящими карбункулами вместо глаз; ему в жертву они приносят безвинных младенцев, предаются всем мыслимым и немыслимым порокам и мерзостям, кои выдуманы врагом нашим и противником Божиим для соблазна нестойких… Они возмущали души верующих и иными деяниями: колдовством, чародейством, богохульством и поклонением срамным изображениям – и сие все доказано судом святой инквизиции…

Бормотание доминиканца никто не слушал… Придворные участвовали в церемонии принужденно: смотреть, как сгорят эти два потерявших всякий человеческий облик существа, было совершенно неинтересно; за годы, что те провели в тюрьме, забылось и их былое могущество, и их слава, но присутствовать было необходимо, чтобы не вызвать гнев короля… Единственным чувством, томившим присутствующих, была скука.

Дождь сменился мокрым снегом, погода стала еще более промозглой. Серые воды Сены безлично и равнодушно несли какой-то сор, щепки… Скоро, скоро они примут и пепел вероотступников…

Приговоренных привязали к столбам. Хворост не желал разгораться, чадил густым дымом, и судья потребовал приостановить казнь: он опасался, что осужденные просто-напросто задохнутся в дыму и тогда смерть их будет слишком легкой… По требованию верховного судьи принесли сухих поленьев, подложили их в самое подножие костров… Великий инквизитор остался доволен: жар огня доставал тела вероотступников, слышно было, как трещит одежда, как плавятся волосы на теле…

Филипп Красивый всю церемонию стоял неподвижно; он не шутил с придворными, но и не интересовался особенно казнью. Он просто хотел удостовериться, что тамплиеров больше нет. Что теперь он, король Франции, – единственный полновластный властитель. «Ты останешься королем, пока справедлив», – сказали тамплиеры Генриху, но они желали, чтобы эти слова услышали все мирские властители. Король усмехнулся: что же, слова услышаны – вот результат.

И еще – он помнил свое смятенное состояние тогда, во время смуты простолюдинов в Париже, когда Рыцари Храма скрыли его в неприступном Тампле; он вдруг понял всю свою беспомощность и зависимость от этих высокомерных людей в белых плащах, по полю которых вились красные кресты, больше похожие для него на пауков, чем на символ спасения и жизни вечной… Уйти от мятежников, чтобы попасть в заложники в еще более тяжелую и утонченную кабалу – кабалу золотого тельца? Сам он не видел обрядов тамплиеров, но слышал, что поклоняются они чему-то, схожему с карфагенским Молохом… Прав был Катон Старший: «Карфаген должен быть разрушен». Иначе падет держава.

Тампль должен быть разрушен. И он – будет разрушен. Да сбудется сказанное: «И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое».[47]

Огонь вспыхнул вдруг. Полный нечеловеческой муки крик разорвал сумрак дня, пламя охватило тела привязанных, и они пропали в нем…

Старик на берегу Сены издалека смотрел на догорающие костры на острове. Казалось, в его темно-зеленых глазах плясал отсвет этого костра, как отсвет всех пожаров, сжигавших непокорные города во все времена и при всех правителях… И – тех, что еще возгорятся при властителях будущих, рядом с которыми жестокость нынешних и прошлых, даже таких, как Аттила или Чингисхан, покажется просто невинной забавой недалеких варваров… Нищий размотал грязную тряпицу на левой руке, полюбовался перстнем; украшающий его камень казался темным, но стоило капле света или влаги попасть на его грани, рубин оживал, становился теплым и густым, как малиновое вино.

Глава 27

Сквозь пурпур бокала он видел зажженную свечу, и огонь словно дробился в рубиново-алой жидкости десятками теплых светляков, и нежные изящные руки, что бережно согревали бокал, напоминали сложенную чашу… И Корсар уже не знал, явь это или продолжающийся сон… И было ли сном то, что он видел, или его преследовал бред, изысканный и мучительный, как все вымышленное… А на самом деле там, на мартовской реке посреди Парижа в самом начале века четырнадцатого все происходило гнуснее, быстрее, стыдливее – как всякая казнь, которая есть не что иное, как узаконенное убийство тех, кому повезло меньше.

Корсар разомкнул веки; он лежал на террасе терема, на спине навзничь, на том же жестком «прокрустовом ложе», укрытый на этот раз клетчатым пледом. Солнце уже ушло за горизонт, но летний подмосковный день всегда угасает медленно, сменяя на небе целую вереницу красок – от малинового и оранжево-алого на западе до волшебно фиолетового на востоке, – расцвечивая перьями высоких льдистых облаков все небо. А потом и они пропадают, оставляя господствовать звезды.

За столом, что стоял под раскидистым деревом, сидели за чаем академик Волин, – сейчас не был похож ни на Тамерлана, ни на доминиканца, ни даже на Великого Мастера из отлетевшего сна, – такой себе мирный дачник, огородник, грибник… Рядом – одетая так, что ее можно было принять за дворянку первой трети века девятнадцатого, Ольга. В ложечке – малиновое варенье, перед нею на столе в хрустальных и витых стеклянных графинах – сладкие наливки, в витых деревянных хлебницах – пирожки, плюшки, другая московская сдоба…

Корсар вынул мобильный и несколько раз щелкнул едва слышимо затвором встроенной фотокамеры. Зачем он это сделал – он и сам бы не смог объяснить.

Третьего за столом со своего лежака Корсар разглядеть полностью не мог: он сидел спиной, голова и плечи в густой тени. Да и был ли за столом кто-то третий, или это просто тени вели бесконечную свою игру… Над столом висела старомодная лампа-молния, вокруг нее вилась мошкара, и все это вместе – создавало иллюзию мира не просто нездешнего, но даже несбыточного… И вспоминалось что-то давнее, то ли бывшее некогда с ним самим, то ли не бывалое ни с кем и никогда…

Разлили души по бокалам,

Как будто слезы по любимым,

Чтобы мягчило снегом талым

Тоску быть гордым и гонимым,

Чтобы истаивали свечи

На кипарисовой террасе,

Чтобы струился лаской вечер

И был изысканно прекрасен.

Как взгляд твой ясный и счастливый,

Как голос ручейково-нежный,

Как шепот моря торопливый,

Как запах ветренно-подснежный…

Когда расцвечивает ало

Земную зависть по вершинам —

Мы возвращаемся устало

К пурпурным мантиям и винам.

На кипарисовой террасе

Плащи теней свивают свечи.

В цветах сирени тает праздник,

Как смех, бессонен и беспечен!

И фиолетовым кристаллом

Мерцают грезы снегом мнимым…

Разлиты слезы по бокалам,

Как будто души – по любимым.[48]

Корсар откинулся на спину и смотрел на звезды. И казалось ему, что и звезды – не только все мириады и мириады, что их было во Вселенной, но и каждая звездочка в отдельности – смотрит на него, и – знает его, и – помнит… с тех незапамятных времен, когда был он, как и они – такой же звездочкой – пылинкой мироздания и – солнцем в иной галактике… Бог знает где.

А потом – и это прошло. И он вспомнил картинку давнюю, зимнюю, почти нереальную: ему едва минуло двадцать, и напился он по какой-то беде в захолустном Троицке, перепутал автобусы и сел на тот, что увез его километров за восемь от дома, в промзону. И сначала он даже не понял, где находится: все было как другая планета: пустые и темные корпуса красного кирпича – завод; но нигде не светилось ни оконца; ярко горели фонари, и снег под ногами был белый-белый в люминесцентном свете ламп, на изогнутых кронштейнах нависавших над дорогой – блёсткой, укатанной до твердости камня, но вместе с тем – белоснежной. И даже редкие снежинки, казалось, переливались каждая своим узором, и Дима отчетливо видел этот узор… И все шел и шел дальше – а путь сужался; кое-где Диме пришлось протискиваться между строением и каменным же, заиндевевшим забором, пока он не понял, что заблудился окончательно.

Вокруг стояли тянущиеся там и сям пустые цеха и пакгаузы красного кирпича, какие-то неопрятные, более новой «постройки» бетонные и залатанные кое-где белым силикатным кирпичом заборы с проржавелой «колючкой» поверху. Но и они ничего не опоясывали и не охраняли: зияли часто пробитыми дырами, лазами… И еще – был накатанный снежный наст: то ли волокли здесь что-то, то ли еще отчего…

И – приморозило крепко, под тридцать, и Корсар уже ощущал, как прихватывает щеки и ресницы обметало инеем… Но он не понимал и не ощущал ничего: ни кто он, ни где он… Потом – поскользнулся, упал неловко и – остался так лежать, как майский жук, на спине – среди зимы, холода, льда и белого чуткого безмолвия…

И не было сверху никакого неба: таинственная, черно-фиолетовая беззвездная пропасть, которую время от времени скрывали от взгляда клубы пара изо рта…

И обметанные инеем ресницы слипались, а он силился встать раз, другой и понял – нет сил, не сможет… пропадет здесь, в этом неведомом ледяном мире, куда забрел он по пьяному незнанию… Откуда-то сбоку лился тот самый яркий люминесцентный свет, что искрил каждую снежинку, и пар из дальней трубы котельной поднимался вверх вертикальным столбом… Значит, и мороз перевалил за тридцать… И – что теперь?

Подъехала «хмелеуборочная» машина, Диму, нещадно кантуя, погрузили, и проснулся он в теплом месте – в трусах… Короче – обошлось.

И к чему пришло сейчас это воспоминание, ясное, как кошмарный сон или видение? Или чувство – что он сейчас, как и тогда, сам себе напоминает майского жука, перевернутого на спину?.. И оттого, что теперь лето, – что изменилось? И еще отчего-то вспомнилась крохотная сельская школа, в которой он год заменял сбрендившего по причине частого и неуемного пьянства учителя истории…

Ну да, старая, бревенчатая восьмилетка, сложенная при царе Николае Кротком, по причине запоя котельщика и лопнувших батарей зимой отапливалась печками, брошенными было на произвол судеб лет тридцать назад… И каждый ребенок приходил в школу утром с поленом под мышкой, чтобы к обеду хоть как-то высохла выстуженная школа – прогреться ей было не суждено. За годы советской власти добротное бревенчатое здание обросло фанерными пристройками, – как тут прогреешь? И на стенах школы Корсар всегда помнил иней. И – пар изо рта и вечную, пронизывающую до костей сырость…

Но сейчас он вспомнил не зимнюю школу, не хляби и бездорожья осени – весна, самый-самый май, когда те самые жуки гроздьями падали с только выбросивших клейкие листочки березок, стоило только тряхануть хорошенько. Так вот: сельские ребятишки придумали забаву – вернее, она была, видимо, давней-предавней у них: пойманного жука нарекали немудреным именем, привязывали за лапку суровой ниткой и – отпускали «на волю». И жучило Бурбон или Бурбул летел рядом с хозяином сколь угодно далеко и вольно, пока не решал самодовольно, что «оторвался», пока не прятался в листве излюбленной березки. Вот тогда его оттуда и сдергивали – бесцеремонно и резко. Если уж «всяк сверчок – знай свой шесток», то уж это вредное насекомое жук – и подавно.

Корсар вздохнул полной грудью, прислушался к ощущениям. Казалось, новая энергия переливается в теле, от мышцы к мышце, по жилам, кровотокам, капиллярам доходя до каждой клеточки, омолаживая ее и наполняя силой и легкостью. И все лишнее, накопленное обидами – осознанными или нет за не такую уж и долгую Димину жизнь, уносилось венозным кровотоком, уходило из организма прочь… Да и мысли его становились яснее, и события произошедшего уже в жизни если и не понятнее, то – объяснимее…

И все же, все же… С чего вдруг память сейчас так ясно демонстрировала ему картинки ушедшего навсегда и дальнего теперь прошлого… Не оттого ли, что он, Корсар – избежав одной опасности, попал в большую?! Но чтобы это оценить, нужно отбросить ассоциативное мышление и думать логически.

Отбросить… словно одеяло… Словно человек властен над своими мыслями… Умом ни Россию, ни смерть не понять. Или – жизнь? Кажется, зарвался. Или заврался. Что – одно и то же. «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…» Все. Хватит. Достаточно. Теперь расслабиться, выровнять дыхание и…

Все, что просто и конструктивно, то – истина. Не в мировом масштабе, разумеется, и не с заглавной буквы… Пример? Извольте: дырка от бублика. Вокруг – пропеченное тесто с маком, и каждому достается по делам его. Или – еще проще и потому – еще ближе к истине. «Господь создал богатых и бедных, а полковник Кольт создал свой револьвер, чтобы уровнять шансы». Это – у них. А у нас – автомат Калашникова. Он же – «калькулятор для окончательных расчетов».

Справедливость восторжествовала? Нет. А кому нужна в этом мире справедливость, кроме особо обуреваемых жаждой ее же, – ввиду полностью несложившейся личной жизни, финансовой несостоятельности, слабого здоровья, а чаще – всего этого вместе? Корсар вздохнул, вспомнив знаменитый перстень царя Соломона и надпись на нем: «И это пройдет».

Ну а теперь собраться и хоть немного подумать «по теме».

Итак? Он, Корсар, написал книгу. Про организацию, использующую галлюциногенные свойства грибов многие века или даже тысячелетия для превращения людей (или – народов?!) в зомби. То есть в управляемых особей, лишенных обычных чувств, присущих живым: самосохранения, критического или образного мышления… ну и так далее. И – что: права журналист The Daily Maiestic: за этот бред не убивают. Не изымают тираж книги. Не подменяют ее другой. Не охотятся за каждой страницей рукописи. Не пытаются сделать предложение, которое… отклоняется вместе с предлагающим.

Выводы? Только один. Жили-были… Нет, не так. Как в детской считалке: «На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной – кто ты будешь такой?» Ну да. Сидели так себе мирно и дружно, и не один век так пересидели, и многое повидали, и узнали, что «нет ничего нового под солнцем». И с той поры, после Экклезиаста, еще тысячелетия минули; из «нового» – разве что паровозы, да и те, если разобраться, – металлолом, железки никчемные…

Посмотрим на проблему с другой стороны. Со стороны наиболее перспективных в девяностых сограждан, часть из которых ушла за тридевять могил, а другая – ничего так себе прижилась, по понятиям – и сама, и других научила. И других, которые мирно так себе сопели в две дыры на вверенных им поприщах в городах и весях необъятной страны, руководя – культурой, агропромышленным комплексом, медициной, образованием, коммунальным хозяйством и прочим, прочим, прочим… Те, что ждали и – дождались-таки своего не часа – века, тысячелетия! Люди, умеющие указывать пальцами и водить руками: руководители. Сгруппированные в соответствии с рангом, ранжиром, звездочками на погонах, шевронами на рукавах, начальники коммунхозов, отделов и подотделов очистки, как писали советские еще классики: «Палкин, Малкин, Галкин и примкнувший к ним Залкиндт». И вот эти выжившие «перспективные сограждане» слились в «едином порыве» с руководителями, огляделись на свою жизнь, и такой она им показалась целостной, приятной и душевной, что так хотелось жить и жить дальше. И – не просто дальше, но – долго, очень долго, почти всегда!

Тепло. «Всегда» – это трудно представить, а очень долго: что мы имеем из известных нам источников?

Корсар даже не напрягался, вспоминая, напротив, расслабился и строки и слова вспомнились, пришли сами: «Вот родословие Адама… Дней Адама по рождению им Сифа было восемьсот лет, и родил он сынов и дочерей… Всех же дней жизни Адамовой было девятьсот тридцать лет; и он умер… Всех же дней Сифовых было девятьсот двенадцать лет; и он умер… Всех же дней Еноса было девятьсот пять лет; и он умер… Всех же дней жизни Мафусаила было девятьсот шестьдесят девять лет; и он умер».[49]

Очень тепло. По рождению Сифову было Адаму восемьсот лет, и родил он сынов и дочерей… и через сто с лишним лет – умер. Кому-то может показаться сказкой, но не тем, что благодаря освоенным богатствам России и мира – уже живут как в сказке и готовы прожить еще лет семьсот – восемьсот… А то и всю тысячу.

Горячо! Именно это он, Корсар, болтнул на страницах «Грибницы», но сделал это «промежду прочим», сам не поняв важности сказанного, а кто-то решил, что он знает, и – знает как! «Ноу-хау», на иноземном наречии «знаю как». Вот его и принялись «гасить» со всем тщанием, включая ближних, дальних, причастных и просто проходивших мимо…

Осталось решить одно: кто с кем воюет, используя его, Корсара, то – как жертвенную, то как проходную пешку, чтобы потом – сбросить с доски за ненадобностью? А воюют две когорты посвященных: од ни – готовы поделиться своим знанием о долгой жизни, да и навыки создания «армии зомби» – тоже чего-то стоят; так вот – они готовы поделиться этим с сильными мира сего… за деньги! За золото! За удовольствия, роскошь и негу, что можно приобрести на это золото! Забывая, что «коготок увяз – всей птичке пропасть», и никто не позволит из богатых и властных остаться этим жадным волхвам монополистами такой тайны, как «долгота дней»… Вытрясут все, до донышка.

И им противостоят другие, назовем их условно «принципалы». Не то чтобы принципы были им дороже денег, но они понимают главное: «Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то, и, если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот».[50]

«И упал он, и было падение его великое…»

Корсар уснул внезапно. И увидел перед собой струящиеся воды лесной речушки, и стелющиеся по дну водоросли, и ветви ивы, плещущиеся у самой кромки воды… И еще увидел, как молодая женщина в белом, подвязанная косынкой, зовет его, и он знал, что это – мама, и побежал к ней, споткнулся, упал, больно ударившись о корягу, но руки мамы подхватили, вознесли вверх, к самому солнцу, и он – смеялся счастливо и беззаботно… А из раны капала кровь, вязкая, как вишневое варенье… А потом – перестала, запеклась, и лег вечер…

И проснулся Корсар – рывком. Сквозь прищуренные веки смотрел на столик под деревом и старинной лампой-молнией: лицо Ольги в обрамлении ниспадающих на плечи волос было полно неизъяснимого очарования и благородства; в ложечке у рта застыла капля густого вишневого варенья, чай в стаканах светился густо-янтарным… «Ни кровь, ни слезы, ни вино, всего лишь только сок вишневый…» – пронеслось в памяти из классика и – угасло.

Он снова закрыл глаза, расслабился. И предстояло ему решить только одно: «кто есть who» в этой расписной крапленой колоде; кто «жадина кускодавов», а кто – «капитан впрягало»; кто играет за денежный интерес, а кто – из принципа. Корсар и сам понимал, что и это чистой воды пижонство: задавать себе такой вот вопрос и искать на него ответ; скоро все разъяснится само собою. И шансов уцелеть среди этих магов и кудесников у него, похоже, нет. Такие дела.

Глава 28

– О чем так мрачно задумался? – Ольга подошла, присела на краешек лежака, чуть склонив голову, внимательно посмотрела на Корсара.

– О смерти.

– Чьей?

– В этом и состоит смысл размышлений.

– Не беспокойся: доктор Волин снял все последствия отравления. Да и организм у тебя – богатырский. И жизнелюбивый.

– Да что ты говоришь… А у Волина?

– И за него не беспокойся… – кротко ответила Ольга, не поддержав ни его иронию, ни агрессивный тон. – Другой бы – давно сгорел.

– Я вижу, у тебя опыт…

– Ты этому не рад, Корсар?

– Пока не знаю.

– Ты помнишь свои… сны?

– Сны – да, бред – частично.

– Ты так увлекательно бредил… Я тебе представлялась то куртизанкой избранного круга, то итальянкой – в драгоценных каменьях… А то боярышней – в яхонтах, в собольих да куньих мехах, в открытом возке – ясным зимнем днем, когда солнце пронизывает чистый мглистый еще воздух, когда церкви вразнобой только-только звонят к заутрене, а палаты Замоскворечья только-только пробуждаются ото сна… А за мною конными – двое гайдуков самого свирепого вида: нужно же кому-то остерегать взбалмошную боярышню от московского непотребства и окаянства… Ну, вспомнил?

– Нет, – ответил Корсар, подумал, добавил: – Не люблю зиму.

– Ты ее боишься?

– Зимы? Да. Немного. И более, наверное, ничего.

– Это ты сказал, а вот о чем подумал…

Корсар изобразил губами улыбку cheese, напел:

– «Если хочешь, я спою, слушай…»

– Ну – слушай, – жестко оборвала его Ольга. – И запомни. Магия – сильнее стали, но бессильна перед доблестью. Ты услышал?

– Да.

– И все понял?

– «Царство, которое разделится само в себе, – не устоит».

– Это откуда? – чуть наморщила лоб Ольга, а по ее пусть и на миг, но растерянному взгляду Корсар понял, что попал.

– Из индейского эпоса. «Песнь о Гайавате».

– Откуда такая насмешливость? Такой есть, я помню, и – что?

– В вольном пересказе Генри Лонгфелло.

– И в чем там «вольность»?

– Или – из «Песни о Гильгамеше». В еще более вольном – первом переводе Николая Гумилева. Несохранившемся.

– Но ты – читал?

– Ес-сно. В подлиннике.

– Тогда почему я не читала? – Ольга вздохнула: – Слушай, Корсар, у тебя голодный блеск в глазах. После бреда – нормально. Чаю хочешь?

– И только? Я голоден, как…

– «…Раненый зимний зверь». Ты ведь это хотел сказать.

– «Грубоватость – так что же делать? Вот такая вот жизнь колёсит…»

– «И как раненый зимний зверь: всё иду – и меня заносит»[51]. Я правильно запомнила?

– Не знаю. Я эти стихи не перечитывал…

– …с 1908 года. Это давно.

– Все шутишь, Белова.

– Ну, не тебе ж одному. Пойдем. Есть очень свежая буженина, отличное сливочное масло, только что взбитое, много хлеба – еще горячий…

– Да здесь просто Сингапур какой-то! Рай земной – на отдельно взятом кусочке Подмосковья!

– Да. Что есть, то есть. Но – ненадолго.

– Почему?

– Ничто не вечно. Особенно у нас. А жаль.

Ольга протянула Корсару руку, крепко взяла за запястье, и это оказалось не лишним: он встал резко – кровь хлынула в голову, всё закружилось, но на ногах удержался, вдохнул полной грудью. Осмотрел себя: все на месте: руки, ноги… Голова?.. С ней и раньше были проблемы, ну а теперь, после терапии генетика и микробиолога академика Волина, с отличными, надо полагать, навыками гипноза и непрямого воздействия на подсознание… Про голову сейчас лучше не вспоминать. Как думал неназойливый Шариков, вновь обращенный в собаку, сидя под столом профессора Преображенского: «А что голову всю исполосовали – так на это нам пенять нечего».

Как оказалось, он был одет в такие же домотканые и прочные порты и рубаху, что и Ольга; босиком; на шее – его крестильный православный крест – слава богу, никуда не делся. А вот страха, того, недавнего страха, сначала – перед невнятным припадком, потом – перед скорой ямою небытия – не осталось вовсе.

Корсар присел к столу; Волин, откинувшись в шезлонге, деликатно прихлебывал грог; безымянный палец на том месте, где в своем бреду Корсар видел то слепящий алмаз, то – бирманский рубин цвета голубиной крови, – был замотан чистой опрятной тряпицей. Ольга тоже отошла куда-то в тень, и Корсар с жадностью набросился на еду, ритмично работая челюстями, перетирая куски нежнейшей буженины и свежего хлеба с пучками зелени, запивая все терпким сухим крымским вином из оплетенной бутыли, – наливая, естественно, предварительно в толстостенную глиняную кружку.

А потом… Нет. Не насыщение и не опьянение… Что-то странное произошло с ним потом… Корсар откинулся на стуле и оказался в той же непроницаемой тени, как Волин и Ольга, и смотрел на бьющихся о стекло лампы-молнии мотыльков, и видел, как плавятся их тела, как сгорают их крылья в жгучих потоках сгоревшего топлива… И вспоминался то огонь в какой-то старой бабушкиной печи, то стук колес – и мелькание выжженной степи за пыльными окнами разбитого, раздерганного вагона…

И гитара, что лежала на третьей полке, напротив самого Димы – безбилетного и счастливого, мчащегося от моря Балтийского к морю Черному – без гроша в кармане, – худого, веселого, бессонного; и слышалась хриплая песня мужчины с седой нечесаной бородой; он сидел в конце вагона и напевал ее двум студенткам, а те слушали со страхом и трепетом… А Дима помнил, что это за песня…

Хочу домой. Не знаю, где мой дом.

Тоска зимой и летом. Напролом спешу туда,

где ластится волна, дышу вполвздоха —

будто бы война уже на страже, и настороже

орудий жерла. Ворон – на меже.

А все гуляют, будто бы весна,

В последний раз, а после – тишина.

Писклявый визг шута и болтуна,

Вины блесна, причальный плеск вина,

И бает генералова жена:

«Всему – хана. У бездны – нету дна».

Кобель-трёхлеток – вымыт дочерна.

А дальше – всё. Лишь снега белизна.[52]

И оттого, что не было тогда вокруг никакого снега, а были пропеченные, выжженные солнцем крымские степи и воздух был напоён запахами сушеной полыни и высохшей стерни, никому не было спокойнее…

– Ну что ты опять такой хмурый? – Ольга принесла старинный подсвечник, зажгла свечу, потом от этой – другую и третью… – Прочла где-то в Интернете сентенцию: «Свеча ничего не теряет, если от ее пламени зажглась другая свеча».

– Она-то ничего не теряет. А вот примета – наипакостнейшая.

– Разве? Это прикуривать от свечи – да. Но не от шандала, – подал голос Волин.

– Значит – я ошибся, – покорно согласился Корсар.

– И не только в этом.

– Надеюсь. Сорок с лишним лет за плечами.

– Надейтесь, надейтесь… Пока вы отдыхали, молодой человек, я тут пролистал вашу книжку…

– Которую?

– Авторскую, естественно. Которая «Грибница».

– И – как?

– Забавная. У профанов, мнящих себя интеллектуалами, – имела бы успех.

– И что же там самое забавное?

– Название.

Волин чиркнул спичкой, раскуривая трубочку… На миг лицо его осветилось красным всполохом, еще. Еще… Морщины виделись четко, как на жесткой гравюре Дюрера, и все черты этого человека были сейчас просты, грубы и совершенны. Спичка погасла, и лицо – исчезло во тьме. Словно и не было.

– Вы умеете догадываться. А тот, кто умеет догадываться, имеет право на то, чтобы знать.

– Я… кажется, это… уже слышал. Совсем недавно. От одного субъекта. Вроде бы даже профессора изящных искусств.

– Бывает. Идеи, знаете ли, носятся в воздухе, в слоях эфира, как выражались ранее, в «ноосфере», как говорят теперь… Вот и выхватывают – то один, то другой – похожие слова, мнения, даже жесты…

– Вы не хотите узнать, что с ним стало, доктор Волин?

– С кем?

– С Иваном Ильичом?

– А что с ним могло еще стать? Умер, конечно. У Толстого Льва Николаевича даже пьеска таковая имеется, с тем же названием. Не приходилось видеть постановку?

– По Толстому – нет. А современный вариант – отчего, смотрел. Даже участвовал.

– Неужели к актерскому к ремеслу тяготеете, Дмитрий Петрович?

– Да куда уж мне. Статистом приблудным постоял. Это было. Потом – поползал. Им же.

– Что так? По роли было положено?

– Не знаю, как по роли, но по дури – точно.

– Не наговаривайте на себя, милейший… Дурь – это не глупость, а особый склад ума.

– Да бросьте, Александр Александрович. Дурь, она и в Африке – дурь. Только у нас русская, а там – африканская. – Корсар задумался на секунду, хмыкнул: – Ну или… трава.

– Видите, как многозначен мир? Даже в простеньком слове! А вы говорите – статист приблудный… В нашем махоньком мире и сухарь – бублик, и пятак – рублик.

Корсар прищурился:

– Переигрываете, папаша Сан Саныч. И не самую малую толику, а просто как корова на льду – на сносях и с шестью рогами!

– Ах, Корсар, приятно вас слушать – вам бы романы писать, абсурда нашей жизни туда добавить, тайну какую-никакую изобличить, а вы – беллетристику унылую штампуете… Оно вам к лицу?

– «Лицом к лицу лица не увидать…»

Волин поморщился, произнес:

– Догадываетесь, какая изначально ритмическая фраза, само собою, из русского общеупотребительного была далее в этом стихе? С рифмой на слово «мать». И про «большое» вблизи и на расстоянии – поэт поперву пошалил; это потом для печати поправил – гонорары-то всем надобны, а творцам по жизни – просто необходимы. Да не морщитесь так, Корсар, раз говорю, значит – знаю.

– Своими ушами слышали, своими очами бачили?

– А то… – Волин усмехнулся, добавил: – Как выражается нынешняя переходная молодежь.

– Не только. Отчего – переходная.

– Откуда ушли – уже не помнят, куда придут – еще не знают.

– Как все мы. И – всегда.

Волин покачал головой:

– Когда-то на восходе века, когда мы все еще журчали ручьями ранними весны…

– От кого я уже слышал подобное?

– Не важно.

– Мне – важно.

– Вспомнишь потом, Корсар. Просто некогда… люди не просто помнили – испокон знали и свое предназначение, и свой путь. И оставляли это в названиях тех селений, где жили.

– Я читал. «Яруса» – правильное название искаженного «Иерусалим», а уж название «этруски» – и перевода не требует: «Это – русские».

– Есть более сложные, составные… Пример? Калуга, старинный русский город. К-АЛУ-ГА. Где «К» – предлог, «АЛ» – алый, красный, восход, солнце; кстати, сочетание «ал», «эл», «эль», «кр», «хр» – «хорст», «корст», где слова «хороший» и «красный» взаимно заменяют друг друга.

– И «ст» – если вставить пропущенные гласные, означает – «стать», «сделаться», а если по большому счету, то «сотворение», – согласно кивнул Корсар. – А Хорст – это древнеегипетское божество с головой сокола, приветствующее восход солнца… А сокол – символ рассвета и Господа: Сына, Отца и Святого Духа… Отсюда и Корсары, и Корсаковы… А еще «сокол» это – «колос». Так?

– Ну это все – к слову, – быстро проговорил Волин. – Вернемся к названию или, точнее, этнониму «КАЛУГА». Что осталось?

– «ГА». – Корсар несколько смущенно улыбнулся. – Ну, это я и сам знаю: с санскрита «га» это «путь», «дорога». Тогда получается, КАЛУГА, «К-АЛУ-ГА», это – Путь к Богу…

– В мире – нет случайностей. Ведь и Циолковский говорил не только об освоении космического пространства реактивными приборами, он, как и Федоров, больше всего думал о будущем, «лучистом человечестве», о жизни вечной после Воскресения…

– А пока…

– А пока – всё как всегда, – тихо произнесла Ольга.

– «Все было – как всегда… Мир праздничный и зыбкий струился по годам, усталый от погонь… Лишь талая звезда в твоей ночной улыбке блестела, как вода, и грела – как огонь»[53], – напел Корсар.

– И это – тоже, – невесело улыбнулась Ольга. – Люди пытаются обменять завещанное им, заветное, исконное, алое, светлое, святое… на что попало.

Променяла сокола на кречета,

Поменяла кречета на кочета,

И сидишь наседкою под ночью:

Дни пустые зернышками мечутся —

То к звезде, то к лунному сиянию,

То к простору неба бесконечного…

Небу что до этого мечтания?

Выбрала сама себе беспечного

Симпатягу принца беспечального

И пустого, как скорлупка ломкая.

Станет он когда-нибудь начальником,

По ночам под водку совесть комкая.

Что ж тебе, девчоночка, недужится?

Вся подушка от бессонниц мятая…

В синем небе Сокол Ясный кружится,

И – блестят на солнце крылья латами[54], —

грустно прочла Ольга и посмотрела куда-то в сгустившуюся тьму. Там, вдалеке, угадывалась река, и за нею – столетний бор, и дальше – громадная страна…

– «О, светло светлая и красно украшенная земля Русская! – чуть смежив ресницы, нараспев снова начала читать Ольга. – Многими красотами прославлена ты: озерами многими удивляешь, реками и кладезями, горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями и птицами разными, бесчисленными городами великими, селами славными, садами монастырскими, храмами Божьими и боярами честными… Всем ты преисполнена, земля Русская, о Православная вера христианская!»[55]

– Теперь ты понял, Корсар?

– «Жизнь коротка, искусство – вечно»?

– Нет. Люди – разумны и… – начала Ольга, но продолжил Волин:

– Люди точно знают, что они – смертны. И знание это – ложно. – Лицо Волина стало похожим на каменное изваяние, тысячелетия простоявшее где-нибудь на острове Пасхи или на ковыльном кургане Великой степи. – Страх – это плата за то, что люди называют разумом.

Глава 29

Через великолепную оптику снайперского прицела, окруженный лучистым ореолом то ли рефракции, то ли интерференции, стол под деревом смотрелся идиллически: светящиеся рубиновым, золотым и прозрачно-белым – наливки, янтарный чай в стаканах в серебряных подстаканниках, охровая сдоба; сверху лампа-молния в рое сверкающей блестящими крыльцами мелкой ночной живности – мошек, мушек, мотыльков; время от времени то один, то другой мотылек попадал мохнатыми крыльцами под восходящий поток пламени керосинки и, вспыхнув на мгновение, трепеща падал на траву…

Лица всех троих всё в том же оптическом ореоле – Ольги, Корсара, Волина – были как на ладони… В перекрестье прицела попадало то переносье пожилого мужчины, то чистый, ясный лоб девушки, то висок Корсара…

– Грибник, Журналистка, Пират…. Хочешь – всех троих в рядок клади, хочешь – наоборот, на выбор… любого.

– Непросто всё… Вот люди старшие подтянутся… Приказ отдадут, тогда и… – По голосу можно было бы представить мужчину лет тридцати, но человека опытного, повидавшего уже всякого, и оттого – искушенного, если бы кто-нибудь мог вообще расслышать этот голос – тихий, шелестящий, как до поры высохшая листва, кроме его же напарника.

– Это пока они ручками-ножками дрыгают – оно и непросто, – так же тихо ответствовал напарник, судя по приглушенному говору, человек в гораздо более преклонных годах.

Оба были тщательно укрыты профессиональным камуфляжем и различить обоих не смог бы и опытный глаз в метре от них. Звали они друг друга просто: Старый и Молодой.

– А покойный человечек – прост и покладист. В какую ямку уложишь, в той и лежит смирнехонько.

– Да ты прямо поэт, Старый…

– Дело говорю. Все несвязухи в этой жизни – от живых. Особенно от неуемных, каким и то нужно сделать, и это – поспеть… Раньше – оно покойнее было. Старички правили на самом верху, в столице нашей родины, старички руководили и на среднем уровне, и совсем внизу, сельсоветами да райпромхозами. И – никто никуда не рвался: каждый спокойно так черёда своего дожидался – кому по карьерной лесенке на ступеньку вверх шагнуть, кому – в могилку прилечь. И – порядок был. Спокойствие, понятность и умиротворение оттого на всё проистекали. На обывателей, я имею в виду. Если и полаются кто-где из-за баб и – по пьяни. Ну да это – дело житейское, понятное.

– Так это – треть века назад было. Да больше уже. С гаком. И звалось как-то по-болотному. Во, вспомнил: застоем.

– Дурак ты, Молодой, вот и повторяешь за всякими всякое… А сейчас – что? Уже четверть века как, с Горбачева? То-то что – то ли война, то ли маневры, то ли очередной «черный передел». Только новый.

– А что, был и старый?

– Ты, верно, не помнишь, а нас – учили в школе: «Черный передел» – это организация такая была народническая в XIX веке, но не революционная, а напротив, тихая, вроде шизушная. Но свою линию гнула.

– Земля, она всегда в цене. Кто при земле – тот и панует.

– Я не о земле, я о линии. О политической. Как при Брежневе. А при Сталине с Берией – подавно. Порядок и ответственность, вот что было.

– Слушай, дед, сказать, почему ты с такой негой то времечко поминаешь? Аж глазки закатываешь! Да ешаку понятно: молодой был, ну, то, сё, попить-погулять, да и хрен стоял как морковка, так? А вот где ты работу тогда находил – при нашей специфической профессии?

Сначала раздалось приглушенное бульканье, перешедшее в сдерживаемый смех:

– Вот скоко дивлюсь на молодых, столько и потешаюсь. Хрен у меня и теперь, если надо, морковкой станет…

– Так это благодаря нашим особым «вершкам и корешкам» в виде таблеток, а? Да и то, признайся, старче, сейчас станет, но – при соответствующих условиях, а тогда был – всегда готовый!

– Всегда готовый был только хвост котовый! Да еще пионер, но тока по клятвам бумажным, а по жизни хлопцы росли разные…

– Ага, разные… Одни – лихие, другие – заразные…

– Молодой, ты дашь дело досказать, раз уж времечко есть покуда?

– Да говори, кто тебя держит.

– Так и говорю: реально всегда готовый – и был, и есть – только покойник, и то – к погребению, и то – потому, что прежде кто-то над ним поработал: то ли хирург, «руки чересполосицу», то ли – наш брат ликвидатор.

– Да ты веселый, Старый, оказывается…

– А ты пойми, Молодой! Если в Союзе и окрест тишь да гладь стояла повсеместная, это потому, что такие, как я, – хорошо работали…

– Токарями? Слесарями? Фрезеровщиками?

– Ты, я вижу, тоже веселый. Все шуткуешь…

– Тогда – ассенизаторами. В хорошем смысле этого слова.

– А какой у ассенизатора хороший смысл?

– «Моем-моем трубочиста….» Тогда – киллерами. Вот только это – на кого же охота тогда была? Сам сказал, в стране – тишь да гладь была.

– Киллеры – в дурных американских фильмах. А мы с преступным и империалистическим элементом боролись.

– Так-таки и боролись?

– Ты прав, какая уж тут борьба. Отстреливали мы их помалёху. И всех делов.

– Кого?

– Кого надо. В смысле – кого велят.

– Ну, значит, как сейчас. И нечего выпендриваться. В России?

– Везде. Шарик-то круглый.

– И тебя чё, везде тогда пускали?

– А мы чё, кого-то спрашивались? Приказ, и – по коням.

– А приказ – от кого? От начальства?

– Это сейчас «от начальства». Тогда – «от власти». Разницу чуешь?

– Да не особенно.

– Ну и… не объяснить. Власть, братец, – это когда все законно и надежно.

– Даже убийство?

– А то… Конечно.

– Тогда понятно.

– От власти, – смакуя произнес Старый.

– Указ издавали?

– Вот еще – будут мараться. А приказ был. Устный. От генерала. Фамилию назвать? Так не знаю я фамилии. И тогда – не знал. Генерал Иванов, я так думаю.

– И ты был? Петров?

– Я был прапорщик Иванов, вэ-чэ номер такой-то бис. Пишите письма.

– И что, за зарплату пахал?

– Не пахал, а выполнял воинский и интернациональный долг – где прикажут. И – да, за зарплату, но – чеками. И отоваривались мы по прибытии в Союз в «Березках», и всё – в ажуре…

– А с девками отрывались где? В «Малинниках»?

– Молодой. Про «Березки» не слыхал. И что тебе объяснишь? Тогда с самого начала надо…

– И где начало у этой страны?

– Так же, как и у той, – неведомо. А страна все же была… другая. Понимаешь? Жить в ней было безопасно… для людей.

– Так ботве – и сейчас ничего. А для таких, как мы…

– А мы разве – люди? – Старый, поджарый и сухощавый, оскалился безукоризненно белыми искусственными клыками. – Болеть – не болеем, любить – не любим… Родных и близких – нету.

– Заведем…

– Как ты заведешь, Молодой, когда все равно тебе всё… Или любимая твоя – царевной-лебедью рядом плыть станет, или – в омут бездонный ухнет, в полынью студеную. У тебя ведь ни в сердце ничего не колыхнется тогда, ни в голове не заполошится…

– У тебя, Старик, – тоже.

– У меня – тоже. То-то и оно. А на что соблазнились? На жизнь дармовую соблазнились… Вот и «типа» живем…

– Ладно, Старый, ты минора не нагоняй! Как бугры наши бают: это первые сто лет муторно, потом привыкаешь. Тебе-то сейчас сколько будет, если по годам человечьим считать?

– Девяносто три.

– Во как! А я не знал! Так ты и на этой, на Отечественной войне, поди, воевал? Которая Великая?

– И в финскую воевал, и в немецкую, и в японскую…

– А выглядишь, будто лет полста с небольшим назад на свет народился. Да еще и гундишь! Ведь тебе бы сейчас самое время – мемуары писать, гукать в тряпочку да медалями звенеть неподъемными на День Победы… Много медалей-то?

– Хватало.

– И после войны – не угомонился?

– Дурак ты, Малой. Хоть и не такой уже и малой, а – дурак. Пока наши бойцы разбросаны были по базам – в Африке, в Камрани, это что во Вьетнаме, в Анголе да Мозамбике – да бог еще знает где, в Союзе – тишь да гладь была. Разумеешь? Американцы, те поумнее: они куда пришли, уже не ушли. В Германию пришли после Второй мировой, в Японию – так до сих пор их войска там. В Афганистан завернули типа «талибов укоротить» – и уже второй десяток лет не выходят. В Киргизию нам базу воткнули – «на полгодика, мы тут бочком гуманитарным притремся» – и что? Ни сапогом оттуда их не вышибешь, ни валенком.

– Слухай, Старый, чего ты мне политинформацию читаешь? Лежит тут – типа профессор, типа Ной праведный, поучает… А сам сколько душ погубил? Считал? Нет?

– Да разве всех сочтешь… – оскалился дедок резцами да клыками.

– Вот. А прыгаешь, как горный козлик. Зубастый, мля, обе челюсти вживленные – три десятка «зеленых денег» стоят, так? В засаде-секрете с типа внучком на равных сидишь, и нигде тебя не сифонит, и кости не ломит. И зрение – единица, так?

– Вроде того. Не промахнусь, ежели что.

– Тогда кончаем выть и кемарим. До получения приказа, как с этими волшебниками и чародеями быть: списывать по полной или – по одному спытать, у каждого в отдельности, как в телепередаче: «Что? Где? Когда?» Понял? Вопросы, пожелания?

– Нету, «внучок»… А только – муторно мне на душе… Ой как муторно – и не пересказать… Болит душа, и все тут.

– Ну и молчи. В тряпочку. Душа у него болит. А где твоя душа была, когда мы с тобой на пару семью на Рублевке кончали? В ножи кончали, всех – включая малолетних сопляков и домашних животных, а?

Молчишь? Вот и хорошо. А то… Говорливых сейчас много. Молчунов – тех нету. Промолчишь – не заметят, не заметят – не продвинут, не продвинут – не наградят. Такое теперь время. Пиар.

– Ничего, нас – наградят. Каждому по пуле. Без поминания.

– Заткнись, Старик. Каркаешь!

– Служу Советскому Союзу!

– Чего?

– Эх, тоска…

– Таких ветеранов, мля, нужно было еще до пенсии душить диванными подушками. Или – топить в мелком месте.

Ответа Молодой не дождался. Старик спокойно спал, смежив веки. Лицо его было спокойным, дыхание – ровным и безмятежным, как у годовалого ребенка.

Молодой только сплюнул травинку, которую до того жевал. Вот сволочь… Разбередил душу, а самому – хоть бы что… Тоска у него. Ладно. Уж есть у деда душа или нет – то никому не ведомо. А в одном прав. Как стали они работать на этого… упыря… а тому – лет шесть уже минуло, – так и постепенно все болезни и недомогания прошли сами собою и – все чувства угасли. Ни злости, ни ненависти, ни любви. Даже влюбленности паршивенькой и той – нету. И секс из волнующей, а то и щемящей смеси – страсти, вожделения, тайны – превратился в гимнастические упражнения… Когда процесс семяизвержения сделался похожим на мочеиспускание… И только. И это – жизнь? Пес ее знает. И – спросить не у кого.

«Третий, я первый…» – запищало в наушники.

«Первый, я третий… Все три цели контролирую. Могу действовать».

«Нет. Только контроль. Ждите дальнейших указаний».

«Есть».

«Конец связи».

«Конец связи».

Молодой еще раз заглянул в оптику прицела. Стемнело, за подсвеченным столом – картина идиллическая. И еще он заметил, что двое из троих – отличны. Тот, который обозначен псевдонимом Пират, видно – что и усталый, и мечется порою и лицом, и мыслями… А вот другой, который Грибник…

Он – словно вылепленный из карего гранита – нет, не торжественен, не монументален, но как-то внутренне спокоен и даже равнодушен вовсе… Хотя не просто чует – знает, что, может быть, сегодня – последняя его ночь и в этой теплой ночи, и в бесконечной его жизни… Или просто – жить устал? И ждет пулю как освобождение? А вот в это снайпер не поверил бы никогда. Жизнь, какая бы она ни была, даже такая – без чувств и тоски, просто комфортная, – мила. А если привыкнуть – так еще милее, чем та, прежняя… А резь в глазах через годик-другой вовсе пройдет. Старый говорил так.

И девушка Ольга. Капля кроваво-красного, густого вишневого варенья упала с губ, была подхвачена на серебряную ложечку… Да. Она была сейчас спокойна и как-то самоотрешенно красива – красотою совершенства. Снайпер бы сформулировал даже так: «эталонна». Но не возникало к ней не то что страсти – даже желания. Если будет приказ, он порушит эту красоту как угодно: скажут – пулей сокрушит, велят – на клочья истреплет острым закаленным тесаком – таким что плоть кромсать, что кости человечьи колоть – все одно.

А у Пирата этого – возникало, и было это видно по мимике, по повороту головы, – да по всему! Молодой понял, что завидует. И если поступит приказ, вернее, когда этот приказ поступит – Пирата он застрелит первым. Но…

С чего же все-таки тоска тогда… у Старого? Он ведь без чувств давно жить должен, привык, и вдруг такое… И еще – говорит вслух, не скрывает… И – кому? Напарнику, человеку проходному…

И тут снайпер внутренне похолодел, а место в груди, где по старым верованиям помещалась душа, поплыло куда-то в пятки…

А ведь тоска-то его – к смерти… Больше не к чему ее приписать. Молодой еще раз глянул на Старика: тот дышал спокойно и ровно; морщинки на лице разгладились, и он даже улыбался во сне. Что видел сейчас этот душегуб – молодой снайпер не знал. И – не хотел знать. Меньше знаешь – легче спишь. Пока жив.

Глава 30

Корсар молчал и все не мог для себя решить: что же все-таки нужно этим людям, сидящим с ним за чаем, в действительности: его жизнь… или его смерть? Для них, может быть, вопрос и праздный, и не имеющий ничего общего с существом и истинным богатством мира, природы, человечества, вселенной… А для него, Дмитрия Петровича Корсара, был он самым что ни на есть главным на сей час. И – естественным.

Или – им нужно от него, вернее, именно от него и нужно – какое-то действие? Которое он должен суметь провести самостоятельно, не обращаясь к их помощи или поддержке, и они уверены, что он, Корсар, сможет провести это, как называют люди ремесла специфического, «мероприятие» самостоятельно и успешно. «Магия – сильнее стали, но бессильна перед доблестью», – так сформулировала Ольга.

Получается, он, Корсар, такой вот храбрый-доблестный-отважный? Прямо как у классика: «Я призван, чтоб его остановить!» Кого?

Все это поэтично, конечно, и лестно, но… Скорее всего, волею судеб, случая, закона больших чисел, теории невероятностей, он, Дмитрий Петрович Корсар, – единственный претендент, но вовсе не на полцарства и царевну-красавицу, а – на возможность сложить буйну головушку, проводя это самое мероприятие. Во имя чего? Прогресса? Закона? Справедливости? Героического прошлого? Светлого будущего?

Самое забавное, что все эти словеса ничего не стоили и не значили не только для Корсара. Но и для тех, кто старательно нанизывал их на «древки» общественных понятий и отношений, пытаясь сделать «паству», «братву», «дружину», «подданных», «сограждан» – легче на подъем и «проще в употреблении» в качестве «торпед», «пушечного мяса», «чудо-богатырей». Нужное, соответственно, подчеркнуть, ненужное – вычеркнуть.

– Похож я на чудо-богатыря? – неожиданно для себя спросил Корсар Ольгу, наклонившись к ней.

– Не особенно…

– А на «пушечное мясо»?

– Еще меньше.

– Это почему?

– Войны-то нет.

– Война – всегда. И ты это знаешь. И я это знаю. И товарищ Волин – подавно это знает. Просто убитые товарищи – всегда жертвы, а убитые неприятели – всегда трупы.

– И – к чему ты всё это?

– Думаю, на какую роль меня готовят: трупа или жертвы.

– Героя-любовника. Так лучше?

– О да. – Корсар бросил взгляд на Волина. – Он тоже был некогда героем-любовником?

– Ну конечно же. Но – не моим. – Ольга о чем-то вспомнила, взгляд ее слегка затуманился – то ли от выпитого смородинового вина, то ли от воспоминаний давних и дальних. Ольга тряхнула головой: – Я думаю, он был великолепным и героем, и любовником, и – обоими сразу! И – не один десяток раз: жизнь-то у него, слава богу, была насыщена событиями.

– Мне как – завидовать?

– Да как знаешь. Нет, ну не всегда было все сладко: одно время он даже в тюрьме сидел. И однажды – безвылазно и очень долго… по человеческим меркам. Лет шестьдесят.

– Что-то говорил по этому поводу? По выходе?

– Дескать, скучновато. И несколько однообразно. А так – ничего, жить можно.

– Врал.

– Почему же?

– У нас в тюрьмах столько не живут.

– Не у нас это было. На одном из островов Средиземноморья. Французская тюрьма.

– Так он – узник замка Иф? Прообраз графа Монте-Кристо? Вашу маму… И с господином Дюма-старшим был знаком?

– Корсар, спроси у него сам… пока есть такая возможность, – произнесла Ольга, понизив голос почти до шепота.

– Ребята, вы – кто? Инопланетяне? Пришельцы из параллельного мира? Или – миров? Из анклавов? Из черной дыры? Вы вообще – люди?

– Ты когда был со мной – разве не почувствовал?..

– О чем вы там шепчетесь, декаденты? – спросил Волин, насмешливо оторвавшись от странички из рукописи Корсара, которую изучал.

– О богах и героях. О вас, милейший Александр Александрович…

– В последний раз милейшим меня назвала какая-то подслеповатая графиня на балу в Александрийском дворце… Она перепутала меня со своим давним другом, соратником графа Орлова…

– Как у вас все запущено, господин Волин!

– Вовсе нет. У каждого святого есть прошлое, у каждого грешника – будущее. Вот так и живем пока.

– А поподробнее?

– Корсар, а вам нужно – поподробнее?

– Еще бы! Столько всякого произошло за полтора суток! Или уже – двое? Раньше было просто: пчелы с гуся и у каждой жало – с хрен: каску на лету пробивало! Пуленепробиваемую!

– Дмитрий, вас занесло…

– Еще бы. Раньше я знал точно и с детства: «Юноше, обдумывающему житье, решающему, делать жизнь с кого, скажу не задумываясь – делай ее с товарища Дзержинского». Владимир Маяковский. Поэт. Не поспоришь.

Волин смущенно потер переносицу:

– Этот ваш Маяковский был порою глуп и поверхностен… как и всякий гений. Но – поговорим о вас.

– Обо мне? Обожаю, когда говорят обо мне!

– Не ёрничайте, Корсар. Мы – кратко и по существу.

– Задачи будете ставить? В свете решений, так сказать?

– Вы сами все поставите: и задачи, и планы. Вы, кстати, успешно с ними справляетесь. Что это? Несусветное везение?

– Иронизировать изволите, академик? Спасаюсь – только вашими молитвами. Да заботами ангела-хранителя с навыками оперативной снайперской стрельбы.

– Значит, помогает?..

– Очень.

– Итак, о вас, Корсар. От «неминучей смерти» вы избавлены. Действия «яда Борджиа» прекращено. А вот… другое…

– Алкалоиды…

– Они самые. То, что в вас разбужено, уже не уснет…

– И… кем я стану? «Чудовищем с зелеными глазами»? Вернее, управляемым зомби с красными веками?

– Нет. Это уже – в прошлом. Но… те способности – предвидения, предугадывания, предсказания, какие вы получили, – останутся с вами навсегда. Как дар. Равно как и – возможность замедлять время, вернее, ускорять течение мысли настолько, что время кажется остановленным и… Ну – вы поняли.

– Частично.

– Но главное – не в этом. На самом деле никто не знает, кем или… чем вы теперь станете. Ни вы, ни я.

Волин замер, пристально глядя на огонь свечи. Потом откинулся на стуле, размеренно раскурил трубочку, пыхнул:

– В каждом из нас существуют по меньшей мере два человека. И они непримиримы. И своевольны. Но – только первый распоряжается твоей жизнью. Ему нужно всё: слава, успех, деньги, женщины, вина, бессмертие, наконец! А второй – молчит.

Волин начал говорить – сначала размеренно, но потом речь его сделалась страстной, нервной, и в этой страсти угадывалась неизбывная горечь… Словно что-то очень важное так никогда и не состоялось в жизни этого человека. И уже – не состоится.

– Да. Он молчит. О любви. О подвиге. О силе. О том, что силы этой в человеке столько, что он способен перевернуть мир! – Волин прикрыл глаза, с горечью помотал головой и заговорил снова – быстро, страстно, убежденно: – Вот только… мир этот полон полуфабрикатов, которые так и не стали людьми. И правит ими – рок. Вначале он похож на суетливого бесенка, он изводит тщеславием, завистью, похотью, он дергает невидимые нити наших страстишек и заставляет плясать под свою музыку в этом глумливом балагане…

– А кем стали вы, Волин? И вы, Ольга? И – кем стану я?

– Тем из двоих, что победит в поединке… который идет в каждой душе… от Сотворения мира… до скончания века. – Медленно, словно слова были вылиты из тяжелого самородного золота, проговорил Волин. И – замолчал, обратив взгляд в себя, укутавшись трубочным дымом. Повязка куда-то исчезла с пальца, открыв перстень с багровым камнем, что рассылал в свечном полумраке редкие искры.

Струйка алого вина изливалась из графина в бокал тонкой, змеящейся струйкой… Грани бокала искрились пурпуром в окружении уже настоящего – тяжелого самородного золота, из которого были сработаны ножка, стенки, все, кроме хрустальной прозрачности литого стекла. И был этот бокал… выкован? Вылит? Сотворен? В начале века четырнадцатого, не раньше, никак не раньше – в этом Корсар понимал и пожалуй что знал толк. Ольга поднесла бокал к губам, пригубила… Лицо ее было похоже на картину в стиле старых мастеров…

– Битва… от Сотворения мира… до скончания века… – тихо, грустно и совершенно серьезно повторил Корсар.

– Именно, – кивнула Ольга. – И помни: бес ненасытен.

Волин продолжал витать где-то в своих мыслях или прошлом, пока неожиданно не проговорил с едва сдерживаемой горечью:

– Всю жизнь мы ищем любви… и женщину, что будет любить того, другого, сокрытого в нас, полного жажды подвига, наивного и – кажущегося слабым… Ведь слабость – оборотная сторона силы… И мы ищем женщину, которая сможет понять это… И – простить.

– Такие бывают? – приподнял бровь Корсар.

Волин не ответил. На губах его блуждала беспомощная улыбка, которая в сочетании с жесткими чертами словно вырубленного из темного карего гранита лица его была столь неуместной и нездешней, словно… выдавала какую-то тайну всем. Кто мог отважиться ее понять…

– Он не встречал, – вместо Волина ответила Ольга. Спросила с вызовом: – А ты?

Корсар помолчал, упершись взглядом в пламя догорающей свечи, ответил честно:

– Не знаю.

– Вот как?

– Пока… не знаю, – поправился он. – Так лучше?

– Не знаю… – в тон ему произнесла девушка, рассмеялась, закончила: – Но – да. Так много лучше.

– И кстати, Корсар, – внезапно, словно только что очнувшись ото сна, забытья или морока, произнес Волин. – Пока вы… отдыхали, я полистал вашу рукопись. Забавно.

– И что там самое забавное?

– Название. Кажется, я уже говорил вам об этом. Не помню когда и где.

Доктор встал, тяжело опершись могучими руками – это было видно по предплечьям, сплетенным словно из мощных сухожилий, словно из корней семисотлетнего дуба.

– Устал. Спать.

Волин мельком взглянул на почти полностью потемневшее небо, на укрытые им лес и реку и чуть ссутулившись пошел в дом.

– Старик к ночи стал совсем не в духе…

– Да? А я и не заметил…

– Прекрати паясничать, Дима.

– «Смейся, паяц, над разбитой любовью…» Отчего?

– Что – отчего?

– Старик Волин. Он же доктор, он же академик, он же – протчая, протчая, протчая… Отчего он… сегодня не в духе?

– Боится, – просто ответила Ольга.

– Мне он особенно пугливым не показался. Да и особенно слабым – тоже.

– Тем не менее. – Ольга прикурила папиросу от длинной спички, выдохнула невесомый ароматный дым: – Каждый из нас страшится ночи, которую может не пережить.

Глава 31

Покинутый стол так и остался стоять под лампой-молнией, свечи догорали, а Ольга – повела Корсара в дом, где он, по сути, и не был еще… Внутри терем показался куда просторнее, чем снаружи; комнаты освещались только неверным сумеречным светом через открытые окна; луна едва взошла, и взгляд Корсара выхватывал вещи или предметы словно из тумана или из странной кисеи, на мгновение фокусируясь на них…

…Старый эбонитовый телефон с наборным диском, плакат с девушкой в косынке: «НЕ БОЛТАЙ!», старинная чаша, шандалы на высоких ножках, старорежимная табличка учреждения в рамке: «НКВД. ЛАБОРАТОРИЯ ПРОБЛЕМ ВЫСШЕЙ НЕРВНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ»; на другой стене – табличка более позднего времени, тоже в резной ореховой рамке, как картина: «МИНЗДРАВ СССР. НПО «ГРАНАТ» – красовалась надпись сверху, а ниже – вывеска попроще, поменьше, поскромнее: «ЛАБОРАТОРИЯ СИНТЕЗА ЛЕКАРСТВЕННЫХ ВЕЩЕСТВ».

Ольга шла теперь впереди Корсара; он просто – следовал за ней… Очертания девушки в полумраке поменялись словно сами собой – и было ли это магией или просто игрою его расслабленного воображения, – он даже не задумывался. Очертания девушки поменялись совершенно; теперь она была похожа на гречанку, сквозь короткую прозрачную тунику янтарно просвечивало тепло ее тела; копну свободно рассыпанных пшенично-золотых волос венчал простой обруч-диадема…

…Она была грациозной, как гибкий тростник, и ее кожа в свете мечущегося пламени отливала охрой и золотом, и волосы волнами сбегали по плечам водопадом, и полураскрытые губы что-то шептали, и черные глаза сияли восторгом ночи… И он – забыл обо всем на свете и желал лишь одного: чтобы эта девушка остановилась рядом.

…Движение – и ее белоснежная туника кольцом упала у ног. Она отступила на шаг, подняла руки, разметала волосы, провела ладонями вдоль бедер, повернулась, давая рассмотреть себя, подняла взгляд, махнув длинными ресницами; румянец густо проступил на щеках, словно лак – на драгоценном античном сосуде… А потом – потянулась к нему, развязала несложный узел, что держал его одежду; он провел руками по ее упругой спине, девушка выгнулась, застонала, прильнула…

…Ночь длилась бесконечно. Теплые потоки остывающей земли уносили их в лунное сияние, и они поднимались все выше и выше, туда, где царствовали звезды и где не было никого, кроме них… Они вдыхали делавшийся ледяным воздух, их тела кололо тысячами иголочек, а потом вдруг низвергало горячей волной вниз, словно к прибрежью океана, и купало в струях неземного, волшебного света, и они парили невесомо – и над волнами, и над скалами, и над всею землею… А вскоре новый восходящий поток увлекал их вверх, и они снова падали и снова – замирали в сладком изнеможении среди ароматов трав, неведомых ночных цветов и океана, бескрайнего, как жизнь… И ночь, казалось, длилась бесконечно.

Когда Корсар открыл глаза – было темно так, что казалось, будто он провалился в тартарары… Масляный ночник угас; Ольга спокойно и безмятежно спала рядом. А Корсар встал, вышел, как был, абсолютно нагим, из дверцы терема через «черное», заднее и неприметное крылечко, прошел полоску леса и оказался у неширокой, глубокой и быстрой реки. Он нырнул без единого всплеска, вода оказалась ключевой, и, когда он вышел и сел на камень, словно тысячи изморозевых иголочек кололи тело… И на миг Корсару показалось, что он один во всей вселенной…

Во тьме реки ухнула хвостом щука, и – миг этот пропал. Как у Блока? «И опять ворожу над тобой, но неясен и смутен ответ…» И еще – тревожно.

Ах, какая тревога опять,

По сиреневой смутной росе…

Будто принялись кони плясать!

У реки, на песчаной косе

Обнаружились чьи-то следы,

Что ведут в одичалую топь.

В двух стволах от нежданной беды

С заговором упрятана дробь.

Я грешу – на тебя ворожу

В узком пламени кроткой свечи.

Я от страха почти не дышу

В колдовской и ведьмачьей ночи.

Желтым воском застыла луна.

Очертанья медвежьи приняв,

Та сосна в перекрестье окна

Замерла. По-кошачьи маня,

Пробежали в траве огоньки,

Жутко ухнула щука хвостом,

Подвенечные чьи-то венки

Проплывают под старым мостом…

Уже слышен русалочий смех,

Уже сердце готово сбежать!

Нет, не лечит забвением снег.

Ах, какая тревога опять![56]

…По правде, Корсару не очень-то хотелось возвращаться в мир. Но…

Мир, как и любой из живущих в нем людей, не терпит пренебрежения к себе. И – наказывает: нищетой, тоскою и одиночеством.

Корсар вернулся в дом, оделся. Спать не хотелось вовсе. Будить Ольгу – тем более. После улицы в доме сначала показалось темнее, но потом он заметил в гостиной огонь – поленца догорали в камине… Было ли Волину зябко теплой летней ночью, или он просто смотрел на огонь – вспоминая все бывшие и будущие пожары на этой земле?..

Его рюкзак – с планшетом с рукописью и плотно утрамбованными и запакованными в пластиковые толстые пакеты рулонами купюр иноземных и отечественных разного достоинства, – отчего-то оказался здесь же, у кресла. Или – ему, Корсару, подсказывали? А если подсказывали, то – что? «Взлохматить хрусты» и спалить всю сумму – в два с половиной миллиона евро – в камине? Можно и так. Конечно, но во-первых – жалко. И не оттого, что трудно достались, – оттого, что кровью умылись. А во-вторых – это чистое, глупое ребячество, которое хорошо смотрится в фильмах и книжках и очень плохо – в реальной жизни. А что такое так называемая «реальная жизнь»? Только то, что «на самом деле», или – еще и наши сны, мечтания, вымыслы, порывы, заблуждения… Наши слезы о непережитом и воспоминания о несбывшемся? Разве все это – не настоящая жизнь?

Размышляя так, Корсар автоматически листал рукопись, пока… Ну да вот оно: фото конца двадцатых – начала тридцатых годов… Невзрачное серое здание в одном из московских переулков? Нет, похоже, но нет: это где-то под Москвой: Щелково, Коломна, Мытищи – сейчас понять невозможно, да и здание сгорело, Корсар пытался найти, не смог… А вот табличка на фото: «НКВД. ЛАБОРАТОРИЯ ПРОБЛЕМ ВЫСШЕЙ НЕРВНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ» – та самая. Из тех времен, когда не было Одиннадцатого главного управления КГБ СССР, заведующего всей наукой, как технической и технологической, так и… гуманитарной: экстрасенсорика, психокинез, телекинез и прочее, прочее, прочее, что так хорошо умели делать жрецы и волхвы древних цивилизаций и чего напрочь оказались лишены их потомки? Или – это и не потомки вовсе, а боковые ветки на едином теле человечества, не приносящие плода своего, которые добрый виноградарь бросит в огонь, «во тьму внешнюю, где будет стон и скрежет зубов…»

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…

Напевая, Корсар довольно бездумно бросал в огонь страницу за страницей рукописи, сохраненной Левиной. Она и погибла потому, что… нет, не из-за содержания, а из-за того, что хотели подставить Корсара… И – подставили, и обвинения с него никто не снимал, и «ищут пожарные, ищет милиция…». Короче – все ищут. А кто ищет – тот всегда найдет. Пусть не то, что нужно, и не там, но найдет.

– Преодолеть пространство и простор…

И еще одна страница. И еще одна фотография. Высокое кирпичное административное здание. Стиль – самый конец пятидесятых. Значит, этажей шесть. С только-только убранными архитектурными излишествами, но просторное. Дальше, по сторонам, надо полагать, был забор; добротный, кирпичный, доведенный до высоты четырех с лишним метров деревянными дощатыми щитами – добротными, без единой щелочки… А надпись – да, та же… «МИНЗДРАВ СССР. НПО «ГРАНАТ».

– Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца – пламенный мотор…

И где-то там, на какой-то неприметной дверце, а может, напротив – приметной, задраивающейся на кронштейны тяжеленной, залитой свинцом (на случай ядерной войны) и абсолютно надежной, красовалась скромная надпись: «ЛАБОРАТОРИЯ СИНТЕЗА ЛЕКАРСТВЕННЫХ ВЕЩЕСТВ».

Добротно. Красиво. Хорошо. И табличку можно было бы приспособить где-то сбоку: «Здесь жил и творил с 1698 по 1968 год сподвижник Петра Великого, член Президиума Академии наук СССР, трижды Герой Социалистического Труда, доктор физико-химических наук, алхимик и чернокнижник Яков Вилимович Брюс». Да. Смотрелось бы органично.

Органично… Высокое кирпичное административное здание. Стиль – самый конец пятидесятых… Запах осени, перегноя, осенних листьев…

Корсар равнодушно бросил в огонь лист с фотографией. Да. Он – вспомнил. Как-то года два назад заплутал он осенью на мотоцикле в родном Подмосковье… Мобильный сел напрочь, навигаторы, особенно в знакомых местах, Корсар не признавал…

Он ехал прозрачными осенними перелесками и тосковал об ушедшем лете… Ведь летом, как и юностью, все иное. Беспутные, бездумные дни летят хороводом, длинные, как детство, и теплые, как слезы… И кажется, ты можешь вспомнить их все – до капли дождя, до оттенка травы, до проблеска вечернего луча по струящейся прохладе воды, до трепета ресниц первой возлюбленной, которой и коснуться не смел, до взгляда другой девчонки, той, с которой некогда рассеянно разминулся, чтобы теперь помнить всю жизнь… И когда упадет первая хрусткая изморозь, когда прозрачные паутинки полетят над нежно-зеленой стрельчатой озимью, светящейся переливчатыми огоньками росы, когда небо высветится синим сквозь вытянувшиеся деревца, когда лес вызолотится и запламенеет – алым и малиновым, станет ясно, что лето кончилось, что его не будет уже никогда, по крайней мере такого… И все, что пряталось в тайниках и закоулках души, вдруг проступает неотвязной явью, и ты снова переживаешь несбывшееся и мечтаешь о том, чего никогда не случится, и это будущее вдруг становится истинным в своем совершенстве.

…А осень делается строгой. И холодные нити дождей заструятся с оловянного казенного неба, и листья обвиснут линялым тряпьем, и капли будут стынуть на изломах черных сучьев, и земля вдруг запахнет остро, призывно, то ли прошлым снегом, то ли свежеотрытой могилою… И мир сделается серым – в ожидании снега…

Вот так он и заплутал. А Подмосковье – большое, и плутать там есть где; Корсар решил, что сориентировался, что знает, где он, рванул срезать напрямик, через лес, и – где-то не там свернул, или не туда – не важно, а только – заблудился уже совсем, напрочь. И уже «харлей» ревел натруженно и сердито, подминая широкими протекторами опавшую листву, и замирал на мгновение, когда, разогнавшись, Корсар перелетал на нем небольшие овражки и речушки… И тут, нежданно-негаданно, вынесло его на заброшенную невесть когда бетонку. Лет двадцать тому – так точно. А то и поболее. Еще в перестройку. Или – сразу после. Но катить по ней было куда приятнее и уж точно – комфортнее, чем по лесному бурелому. К тому же – он перестал блудить. Если есть дорога – то куда-то она да приведет. Если не к светлому будущему, то к устоявшемуся, надежному, как Берлинская стена, прошлому – точно.

А дорога привела – к настоящему, мутному, «как сон, как утренний туман». Да, здание стояло то самое – самую чуточку подкрашенное; забор был: самую малость подновленный и подлатанный, а вот колючая проволока поверх была не просто свеженькой: как теперь принято, «натовского образца», да еще крепилась на новеньких изоляторах, что говорило не только знающему человеку, но и самому обыкновенному олуху только одно: «Не влезай, убьет».

Пока Корсар катил вдоль забора на нейтралке, он даже услышал характерное неназойливое гудение, похожее на гудение стаи пчел – но далекое и вроде не опасное. «Эге, сказали мы с Петром Ивановичем», – вспомнил тогда Дима классика Гоголя Николая Васильевича, и, признаться, к месту: такое гудение бывает только около высоковольтных линий, значит, и напряжение в «колючке» – вовсе не шуточное. И сама «колючка» – так, для отвода глаз, а значение имеет толстый, самый что ни на есть высоковольтный провод, что тянулся тоже поверху и ничем вроде не выделялся.

И еще – то, что за ним следили тщательно замаскированные камеры видеонаблюдения – Корсар сначала почувствовал, и только потом сумел различить их «зрачки» среди переплетения проволоки, проводов, гвоздевых шляпок с эбонитовыми насадками… Но тогда Корсара это, признаться, не взволновало ни на гран: подумаешь.

У входа наличествовали охранники в камуфляже, с дубинками и шокерами, называлось все это немудрящее хозяйство ООО «ГРАНАТ-М», и, когда Корсар подъехал, ему объявили, что завод сей – частная собственность и производит… пищевые добавки и лекарства, безобиднее аспирина. Корсар про то даже не спрашивал – так, выкурил с ребятами по сигаретке, поболтал о том о сем, честно признался, что заблудился гуляючи и на бетонку выехал случайно, и лекарств ему никаких не надо – потому как он молодой и здоровый и к докторам не ходит.

По ходу разговора Корсар успел заметить, что в подсобке привычно так, прямо на столе, лежит автомат АКСУ. И наверное, не один он там такой, а из кобуры начальника караула выглядывает рукоять пистолета, «похожего на «стечкин». То, что это реальный «стечкин» и был, – Корсар мог поставить тысячу золотых дукатов против ржавого парабеллума! Но во-первых, не было у него тысячи дукатов, да и пари никто ему не предлагал. А сам он проявлять инициативу не стал. Зачем? Если производство «пищевых добавок» и безобидных лекарств охраняет военизированная охрана самого гэрэушного[57] вида и облика, то и пусть их! Благо Корсара они сориентировали, послав «по азимуту» верно, и через три четверти часа он благополучно выбрался на большак и еще через час прорвался сквозь занудливый дождичек к Москве и ввечеру – лежал в горячей ванне, приняв аспирина с коньяком – ради сбережения от простуды.

И – что еще запомнилось? То, что не в самый солнечный сентябрьский денек все как один охранники были в очках-«хамелеонах», причем темных настолько, что опознать их потом никто бы не смог. Корсар так было и решил себе: дескать, тот же режим секретности, для армии оно – как вторая кожа… А вот теперь он знал, что темные очки спасают еще и от рези в глазах после приема алкалоидов, расширяющих сознание до границ вселенной, замедляющих время до микросекунды, и прочее, прочее, прочее…

«Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…» Корсар написал книгу, снабдил фотографиями. Вспомнил же он завод, затерянный в Подмосковье, как на другой планете; значит, увидев книгу, иллюстрации в ней, да прочитав пространные догадки-комментарии, Корсара мог вспомнить кто-то еще, более знающий и практичный, кому не нужны темные очки, чтобы видеть мир в красках!

И тогда – книгу решили поменять на «аналогичную», а всех причастных и памятливых – отправить «в бессрочную командировку». Права Ольга Белова: «явки, пароли, счета», – вот за что убивают. А это фото – и есть конкретика. Заводик охранялся не на шутку. Значит, производил что-то очень важное и ценное. И раз коптил старинушка два года назад по полной, коптит, должно быть, и теперь. И производят там по-прежнему… что-то хорошее или очень хорошее. И очень дорогое.

Дима откинулся в кресле, пролистал еще несколько страниц рукописи, оставив всего две, остальные – бросил в камин. Чтобы начать действовать, ему нужно выяснить точно только одно: на чьей стороне в действительности играют Ольга Белова и академик Волин, кто играет против и почему, и – решить: как и на чьей стороне сыграть ему, Корсару.

Дмитрий еще раз посмотрел на оставленный листочек. Екатерина Владиславовна Ланевская. Несколько фотографий из ее альбома. И еще он смутно помнил: там были и другие, какие он в рассеянности пролистал, а вот теперь… Теперь самое время рассмотреть их внимательно. Пока хозяйка альбомов, Екатерина Владиславовна Ланевская, жива. Вернее, если еще жива… И – ничего, что ночь. Корсар старушку разбудит. Не очень это корректно, но… Лучше быть сонной, чем мертвой.

Глава 32

Корсар набросил на плечи рюкзачок, в котором, кроме двух оставшихся страниц рукописи, денег в плотном пластике и ноутбука, не было более ничего, вышел снова через заднюю дверь, прикрыл ее за собой, тихонечко достиг стоянки за домом, заглянул в бак «харлея» Ольги Беловой: полон. Разогнал мотоцикл на нейтралке под горку, оседлал и – покатил вниз, постепенно прибавляя газ. И когда выскочил на большак, стрелка спидометра быстро улетела на прямой за сто двадцать.

– Третий вызывает первого.

– Слушаю, Третий.

– Пират – сорвался…

– В смысле?

– Бросил всё и всех, вскочил на мотоцикл и умчался…

– Догнать. И – уничтожить.

– Со Старым?

– Нет. Старый пусть этих стережет.

– А он устережет?..

– А ты ему разъясни так, чтобы устерег. Бери Грина – и за ним!

– Есть.

– Достанешь его, Третий?

– Пирата? А то… У него же на тачке «маячок». Тачка Ольгина. Как они к Грибнику подкатили, так Старый и надоумил – втихую приспособить. На случай. Вот и пригодилось.

– Сколько сейчас на твоих?

– Двадцать пять минут третьего. Ночи.

– Остальные в доме?

– Спят. Как сурки. Может, и для них утро уже не наступит?

– Утро в этом мире всегда наступает не для всех. Сорвался, говоришь… Ну и… Тем лучше. Выходит, на его счет наши высокоученые «друзья» – просчитались. Они его к себе приручить пытались… зачем-то. Зачем?

– Дедушка и девушка. Грибник и Журавушка.. Король и Золушка.

– Еще можно – Дельфин и Русалка.

– Да ты – с понятием.

– А то. Только Старый… Типа тоска у него… Все спит и спит…

– Пусть спит… пока живой. Значит… буди его. Пусть Старый этих двоих попасет. Подождем, пока люди подтянутся знающие, тогда и… Сила солому ломит.

– Как, простите?

– Как? Когда хребет ломают, и дерево разговорится. Так?

– Не знаю.

– Вот и хорошо.

– У Пирата узнать, чего от него хотели? Когда нагоним?

– Вряд ли получится.

– Грин по боли – специалист. У каждого свой порог. До него дойдет – никуда не денется, скажет все, что знает.

– Думаю, он не знает. Лучше уж специалисты пусть с Грибником и Ольгой побеседуют. А Корсара – убейте. Без сантиментов. Без него спокойнее.

– Да нет вопросов.

– Только – чисто. Чтобы без лишних движений… Несчастный случай. Бывает. Понял?

– Так точно. Сделаем.

Молодой быстро растолкал обоих напарников; Старый остался с винтовкой в схроне, на высоком холме метрах в ста от дома; а Молодой вместе с Грином «упаковались» в скоростной полуспортивный двуместный «мерс», осторожно проехали по проселку, вырвались на большак и – рванули.

…Алый рубин переливался гранями… И вдруг – вспыхивал на миг нестерпимо белым и – обращал все во тьму… Из этой тьмы на Корсара несся сонм воинов, блестя доспехами; словно ветер мимо проносились частые рубящие удары, пока… снова не полыхнуло нестерпимо ярким и не прогрохотал гром.

Корсар тряхнул головой. То, что было только что, – было вовсе не приступом, какие случались раньше. Просто он на мгновение – нет, не уснул – а как бы переместился в иное измерение… Удар грома вернул его к реальности. Шоссе, подсвеченное галогенной фарой, неслось под колёса стремительно, как жизнь.

Молнии блеснули еще несколько раз, громыхнули раскаты грома, наверное, и удушье, особенно хорошо ощущаемое в сосновом смолистом бору перед грозой, имело место быть – но на такой скорости Корсар никакого удушья, конечно, не ощущал. Как не ощущал и особого холода: лишь привычную гарь тлеющих, наверное, уже с полстолетия торфяников – где-то на другой стороне области…

Приближаясь к «обитаемым местам», Корсар четко осознал, что хорошо бы и скорость сбросить: счет дням он потерял, понедельник сегодня или, напротив, ночь перед воскресеньем – не знал, не помнил и не хотел даже знать. Но одно смущало: если все-таки ночь перед понедельником, то… Нет, что день тяжелый – не пугало: по-всякому складывалось; просто ГИБДД, что преобразованная в полицию, что дореформенная, предпочитала сиживать в засадах и спешащих на работу поутряни водителей-дачников стопорить именно под понедельник. Не просто с не выветрившимся запашком после трех дней нашенского родного weekend’а, а еще, говоря правду, изрядно хмельным, да что хмельным, пьяным просто – ходить трудно, а ехать – можно! Потому что… Ехать-то – надо!

Вот тут купоны стриглись вовсю: понятно, не со всех и не с каждого, номера, «колпаки»[58], все такое… Но было и простого, обычного люда – с избытком, которые «по таксе» охотно расставались с деньгами, сохраняя права. Ибо в такой ситуации гнать волну, переть рогом и ездить цугом – себе дороже.

Корсар скорость сбавил. Появившийся сзади полуспортивный «мерседес» не сразу и разглядел – автомобиль стелился по шоссе на огромной скорости почти бесшумно. Но дело даже не в этом: габаритки были выключены все… Продумать эту несообразность Корсар не успел: автомобиль в несколько секунд нагнал его «харлей»… Устраивать гонки на выживание Корсар абсолютно не собирался, напротив, жаждал въехать в столицу нашей Родины город-герой Москву неприметным таким «мидл-классом», «офисным планктоном», уцелевшим от кризиса благодаря наворованным папой капиталам и возвращающимся нынче с механизированного променада… Чтобы и ГАИ, она же ГИБДД, и ДПС, и все остальные – скопом и в розницу – если и помыслили что, так – только хорошее, доброе, вечное… Чай, не рокер, не брокер и даже не «консалтер» – обычный такой литератор в розыске – по нескольким убийствам, да еще с двумя с лихвою миллионами денег в рюкзачке за спиной…

Какой мент, даже самый благонамеренный, такой соблазн выдержит? Шлепнет Корсара, и даже безо всякой попытки к бегству, и даже в ориентировку не глянув: он, не он… А про евро и другую бумагу в рюкзаке – и словом по начальству потом не обмолвится… Так что…

Представить возможное не вполне романтическое, зато полное драмы возможное свидание со стражами правопорядка Корсар не успел: «мерс» поравнялся с ним, Дима добропорядочно чуточку сбросил скорость, уступая…

«Мерс» с мотоциклом, обгоняя слева и неуклонно оттесняя Корсара к обочине.

«В игры, что ли, играют наши новые русские детки», – подумалось Корсару мельком: если он полетит в кювет на такой скорости, то самое малое – обойдется переломом костей. Всех. Оно ему надо?

Корсар выругался, приподнял «харлея» на заднее колесо, вырвался вперед, стал на два и решил более не миндальничать, а – оторваться от «медноголовых деток» подальше. Но не успел: дорога запетляла. Тут не разгонишься, «мерс» нагнал через пару минут, резко принял вправо, прижимая мотоцикл к металлической оградительной рельсе… Искры веером полетели от скрежета металла о металл, Корсар снова вздыбил мотоцикл, вырвался вперед, но оторваться от погони здесь было невозможно: дорога немилосердно петляла…

«Мерс» поравнялся снова, обходя через двойную сплошную; стекло справа поползло вниз, ствол, снабженный толстой трубой глушителя… Корсар скосил глаза, и холодная изморозь, судорога даже не неприязни – гадливости прошла от шеи до поясницы и кончиков пальцев.

Оба, и водитель, и стрелок, были без темных очков: зачем им – глухая ночь. И Корсар увидел их глаза: звериные, светящиеся в отблесках от фары то ли багровым, то ли зеленовато-карим. И самое страшное и неприемлемое – в глазах не было обычного человеческого зрачка: они были словно затянуты мутными бельмами, как у слепорожденных… Пустые, словно укрытые бельмами глаза, но – с длинными змеиными штрихами зрачков…

– Грин, ты без глупостей… Шеф велел, чтобы чисто… – внятно произнес водитель.

– Не боись. Я только пугну. Сам слетит с катушек. И побьется в полный хлам! А пулька – в белый свет уйдет или в рыхлую землю – никто искать не станет…

Выстрелы алыми бликами полыхнули во тьме. Корсар услышал сначала характерное «вжик» – над головой, потом – пули вышибли пару искр из асфальта прямо перед передним колесом «харлея».

Ровный участок дороги шел вниз, под уклон, а там мостик через неведомую реку… Корсар пригнулся и пулей полетел вперед и вниз… В такой ситуации – кто найдет свою судьбу – только один бог знает…

Сквозь ветровое стекло впереди – в свете фар мотоциклист был похож на зверя, которого гонят охотники… Грин в азарте высунулся наполовину, продолжая стрелять…

– Сейчас я его достану… Не трусливый, гад. – Повернулся к водителю, потребовал: – Догони его и – наддай бампером. И пусть летит, птица наша…

– Этттто пррррально, – сквозь стиснутые зубы, тоже захваченный азартом погони процедил Молодой. Нога вдавила педаль газа, стрелка спидометра резко качнулась вправо – скорость зашкаливало…

– Йа-а-ааа! – выкрикнул в черную ночь Грин, не в силах сдержать чувства…

Перед самым мостиком Корсар вынул из кармашка куртки массивную зажигалку Zippo, подержал мгновение на ладони, потом подбросил… Зажигалка медленно, вращаясь, летела по инерции и – жестко врезалась в ветровое стекло автомобиля… Паутина трещин пробежала стеклу, перекрывая водителю обзор; машина вильнула, зацепилась за ограждение, пошла крутиться волчком по мосту и боком, проломив ограждение, вылетела с моста, повернулась и рухнула на крышу – прямо на песчаную отмель мелкой безымянной реки…

Корсар проскочил мост, притормозил, обернулся… Завалил мотоцикл набок и поспешил по скользкому откосу вниз… Сейчас его преследователи были как тот жук на спине: самое время поговорить с ними по душам. Если, конечно, есть у этих звероподобных рептилиообразных – души…

Водитель оказался запакованным в сплющенной машине; стрелка выбросило на отмель через выдранную перилами с мясом дверцу; руки его содрогались, лицо было перекошено дикой болью, позвоночник – явно смещен, да что смещен – переломан открыто в нескольких местах – сквозь розовые сухожилия торчали кости изломанного хребта. Из пробитого бензобака по поверхности воды густо плыл бензин…

Корсар пробежал по мелководью, схватил стрелка за грудки – ни на сочувствие, ни на прочие сантименты времени не было, да и сам Дима осознавал, что жив остался только чудом.

– Кто послал?! – хрипло выкрикнул он в лицо стрелку.

Тот оскалил зубы, закашлялся, изо рта потянулась почти черная, вязкая струйка крови… Корсар встретился со стрелком взглядом и – снова внутренне содрогнулся: красные змеиные штрихи и серые бельма – вот и весь взгляд… Но по губам Корсар прочитал:

– Помоги… мне… уйти…

Рядом лежал тот самый пистолет с глушителем. Не колеблясь ни секунды, Корсар поднял его, приставил ко лбу смертельно раненного, испытывающего сейчас муки нечеловеческой боли:

– Помогу. Если скажешь – кто послал?

– Я… не… знаю… – прочел Корсар по губам стрелка.

А тот – сомкнул веки, и из-под ресниц потекли обычные человеческие слезы… Обиды, боли, отчаяния? Вот только – смешанные с кровью.

Корсар видел такое на войне: так бывает, когда и умереть не можешь, и жить – невмоготу. Сухо щелкнул боек, выстрел был неслышным, стреляная гильза отлетела в сторону и, раскаленная, зашипела, упав в воду… Вот и все.

Он посмотрел на зажатого в машине водителя: тому не выбраться без помощи специальных инструментов, но тот и не собирался. Смотрел на Корсара улыбаясь, на губах танцевала жуткая ухмылка: сквозь судорогу ранения и приближающегося холода смерти, когда и губы ходили ходуном. И зубы клацали… Корсар понял, почему водитель столь фаталистично улыбчив: грудь его была пробита напрочь стояком руля; кровь толчками выплескивалась из надорванной аорты, но он, наверное, рукой водил рыскающим пистолетом…

Встретившись с ним взглядом, Корсар снова, помимо воли, ощутил страх и брезгливость. Страх оттого, что если бы не доктор Волин и Ольга – ему самому, скорее всего, предстояло бы стать таким… Или – еще предстоит? А брезгливость – та была на генетическом уровне, закрепленном поколениями и поколениями предков – дальних. Очень дальних…

Ствол пистолета рыскал, рука водителя все больше ходила ходуном.

– Не, брат, не попадешь, – проговорил Корсар и, только опустив взгляд, понял, что тот намеревается выстрелить не в него, он хочет просто выстрелить, собрав именно для этого все оставшиеся силы…

Высокооктановый бензин из пробитого бензобака шел по воде все более густыми разводами… Корсар побежал, разгоняясь; брызги взлетели веером, грохнул выстрел; изо рта водителя вместе с плевками окрашенной кровью слюны вырвалось нечто, похожее на смех – а скорее на клекот, переходящий в предсмертный хрип…

Уж чем для него сейчас была размытая фигура Корсара – в лунном свете? Все виделось, наверное, серым, даже плотная радужная поволока бензина, толстым слоем размытая по речной воде – «все оттенки серого…».

И тогда – по воде с шелестом побежало пламя… Корсар успел добежать до конца отмели и с маху прыгнул в глубину, в омут.

Корсар плыл в коконе воздушных пузырьков, в черно-зеленой воде… Над нам растекалось пламя, вспыхивало ало, опадало. На миг Корсар вынырнул, судорожно глотнул напитанного гарью воздуха, но – новая вспышка окрасила все ярко-алым так, что он едва успел погрузиться в спасительную темень воды.

Снова вынырнул. В ночном пространстве тихо затухал недавний всполох оранжево-красного взрыва. Останки «мерса» с запечатанным в нем «человекоподобным», бывшим некогда человеком, – догорали. «И нет ничего нового под солнцем…» Как и под луной.

Корсар поднялся к дороге, завел мотоцикл и помчал прочь. Полыхнула молния, тут же грохнул близкий, оглушительный раскат грома, и следом единой завесой полил густой, плотный дождь. Корсар мчался по шоссе, галогенная фара мотоцикла высвечивала впереди мечущиеся капли, переливающиеся на мгновение искрами света… И – во вспышке молнии – словно блеск граней алого камня вспыхивал на миг нестерпимо белым и – обращал все во тьму.

Глава 33

Лампочка в подъезде горела вполнакала, и оттого окружающая тьма казалась осязаемой. Корсар смотрел себе под ноги: с его одежды довольно быстро набежала изрядная лужа. Взглянул на часы: половина четвертого. Дима вздохнул и пошел по лестнице пешком: после всех испытаний, которые люди сторонние почему-то принимают за приключения, не хватало только застрять в допотопном лифте. Дом дореволюционной постройки; раньше тут и лифта-то никакого не было: лестница вилась по кругу вверх, и уже где-то в тридцатых годах в порожний пролет – с самого верха до бетонного, облицованного мрамором пола – настоящая «мечта самоубийц», – в этот самый пролет встроили лифт «в клетке». С тех пор его и не меняли. Разве что – трос. И подшипники смазывали.

Стоп. Пятый этаж старой постройки дома. Если падать – то все семь будут. И с чего эти мысли пришли теперь Корсару в голову? Старинная, позапрошлого века двустворчатая дверь. Настоящая бронзовая ручка, сработанная воедино с замком, варварски закрашена сине-белой масляной краской. Впрочем – правильно: иначе ее давно бы свинтили и продали.

Корсар легонечко надавил кнопку звонка, потом собрался с духом и надавил сильней. Слышно было, как звонок – длинный безо всяких изысков – настойчиво звенел в гулкой сонной пустоте квартиры. Тридцать секунд, сорок, пятьдесят… Если старушка, Екатерина Владиславовна Ланевская, жива, то он ее разбудит, и – сможет извиниться; если нет – так чего комплексовать вообще? Дверь распахнулась сразу: никто не спрашивал: «Вам кого?», «Вы кто?», никто не рассматривал в глазок – да и глазка-то никакого на дубовой двери не было.

На пороге стояла она – маленькая, сухонькая, вся в кудряшках густых волос, выбивающихся из-под опрятного и безукоризненно чистого чепца; одетая в бархатный, до пят, халат, подпоясанный шнуром. На носу Ланевской были очки, но смотрела она поверх, да еще и снизу.

– Екатерина Владиславовна, простите великодушно за столь поздний, вернее, ранний визит; я Дмитрий Корсар, литератор… – немного смущенно, скороговоркой выпалил он, но старушка перебила его властно:

– Перестаньте, Митя. Я вас конечно же узнала. Заходите немедленно. Вы же вымокли до костей! И снимайте эти несуразные ботинки, минутку…

Оставив Корсара в прихожей, бодро и бесшумно ушла в глубину квартиры, вернулась с «полным джентльменским набором»: бостоновый костюм даже не «пошива» – «постройки» года эдак сорок девятого; только-только из моды вышли накладные плечи, надо полагать… Но костюм был скорее спортивного кроя, как его тогда понимали: приталенный пиджак чем-то неуловимо напоминал куртку, сзади был поясок, а на локтях художественно исполненные «заплаты» мягкой коричневой лайки. К нему – Ланевская выложила свитер грубой вязки, такие же толстые шерстяные носки:

– Быстро переодевайтесь и на кухню – пить чай с малиной, если не хотите разболеться… Да, вы – закаленный спортсмен, и все такое, но если вы останетесь в чем есть, то через пять минут начнете клацать зубами, к утру потечет из носа – вам оно надо? А мне? И вообще…

Старушка замолчала внезапно, словно хотела что-то добавить. Но не стала – или постеснялась, или не захотела.

– Что – вообще?

– Лучше семь раз покрыться потом, чем один раз инеем. Переодевайтесь. Я пошла чайник ставить.

Корсар спорить не стал: переоделся; как ни странно, все оказалось впору, а он сам вдруг почувствовал себя героем какой-то киношной истории года эдак пятьдесят первого; и тревожило только одно: вот настанет утро, а он не помнит – где он конкретно работает… И с опозданиями тогда еще было строго. А с тунеядцами – еще строже.

Через десять минут Корсар уже сидел на обширной кухне – да и потолки под четыре метра сейчас редко встретишь, оттого кухня казалась еще просторнее. Чай с мятой, мед, малиновое варенье, крепкая наливка – Екатерина Владиславовна настояла, чтобы Корсар одну за другой выпил две мензурки сразу; он выпил, переждал огненную волну, прокатившуюся до самых кончиков пальцев, выдохнул:

– «Палинка»?[59]

– Обижаете, мужчина, – не повела бровью старушка, добавила: – Чистый спирт. – И тут же, недолго думая, и сама «причастилась».

Дима тряхнул головой, словно освобождаясь от наваждения. Сухая одежда, теплое жилище, свежий ветерок из-за штор после отгремевшей яростной летней грозы… И сейчас все случившееся на дороге – шелест бегущего по бензиновой луже огня, оранжевый всполох взрыва, скрежет раздираемого в клочья метала, смех-клекот… существа… все это казалось бредом, игрой воспаленного воображения, страхами школьника, начитавшегося к ночи современных сказок про вампиров и прочую нечисть…

«Эта ночь для меня – вне закона…» – вспомнились Корсару строки поэта. Но эти его строки мгновенно затопила иная мелодия – затаенная, горькая, как осенние костры желтых листьев, и родная, как исконная русская тоска – по жизни? По смерти? По бессмертию? Кто скажет… «Не жалею, не зову, не плачу – все пройдет, как с белых яблонь дым…»

И Корсару пусть на мгновение, но показалось – что он сидел уже в этой огромной кухне – и вовсе не в пятидесятых, а году эдак в шестнадцатом, и шла германская война, которую сначала патриотично называли Великой Отечественной, а потом и забыли, как забыли – и лишь недавно вспомнили погибший на полях Франции сорокатысячный русский корпус… И – авиаторов, что дрались под тем же теплым и до рези синим и глубоким небом – за Россию…

Елизавета Владиславовна сделала еще один крохотный глоточек; от чая ли, от семидесяти-, а то и девяностопятиградусной наливки – щеки ее раскраснелись, глаза заблестели.

– А вы знаете, Митя, я вас почему-то ждала. Знала, что вы придете. Вернее… знала, что придете снова… именно вы.

– Почему?

– О, как трудно порой… объяснить очевидное. – Старушка замотала головой: – Нет. Не трудно. Невозможно.

Корсар отчего-то смешался – словно и он должен был знать это очевидное, помнить его – во всех деталях, а он отчего-то – забыл. Заблудившись в этом измененном пространстве, что в житейском просторечии отчего-то именуется повседневностью… По-английски куда точнее: contemporary означает «современность», но если вслушаться в слово или даже просто вглядеться в него, как очевидны непостоянство, убожество и призрачность этой «современности»… Словно тужурка, изношенная усердным мастеровым за сорок лет с гаком…

– Мне жаль, что пришлось разбудить вас… – сказал Корсар самую банальную глупость, пришедшую в голову, лишь бы избавиться хоть на время от той щемящей пустоты, что возникала в его душе – от незнания очевидного… Или – от невозможности прозреть… Пока? Или – совсем?

– Ах, бросьте, – простецки отмахнулась Екатерина Владиславовна. – Я давно не сплю по-настоящему: так, маюсь полусном-полусказкой… В мои годы бессонница – утомительна… Всё ушедшее обступает несбывшейся явью, и я – беспомощна перед этим прошлым…

Женщина сняла очки, посмотрела на Корсара абсолютно беспомощно, улыбнулась робко, словно ее давным-давно нелюбящие дети отвели на время в дом престарелых, да так и забыли.

– Я – рада вам.

Да. Забыли. Навсегда. С облегчением решив, что она умерла. Потому что… столько не живут?

– Вам… кто-то звонил? Насчет меня?

– Нет. Знаете, Митя, меня давно никто не поздравляет с праздниками, днями рождения, и я – никого.

– Почему?

– Детей у меня… нет, а сослуживцы, соседи, друзья – все… умерли.

– Неужели – все?

– Представьте себе. Абсолютно.

– Но вам ведь только…

– Семьдесят три? О, это «версия для печати», – если можно так выразиться. Так как чад и домочадцев, знавших меня молодой, – уже не осталось. Но… вы ведь пришли не случайно, Митя?

– Почему вы называете меня Митей?

– Я и… кто-то еще? Просто вы похожи на одного старинного, очень старинного знакомого.

– Может быть, он – это я и есть? – неожиданно для себя брякнул Корсар… и столь же неожиданно покраснел.

Старушка вовсе не приняла его слова за шутку: в один момент нацепила очки, чуть склонила голову к правому плечу и, взяв лампу, стоявшую на столе, за матерчатый абажур, – направила ее на Корсара.

Больше всего Дима сейчас боялся… слепящей рези в глазах, ибо теперь-то он точно знал, что происходит потом, в какую тварь ему предстояло превратиться, не подоспей Ольга и ученый Волин – с блистающим перстнем на безымянном пальце…

А Екатерина Владиславовна смотрела еще некоторое время, будто изучая, и Корсар мог бы поклясться, что уловил на лице женщины подобие… надежды: что, да, он тот самый Митя и есть. Но старушка вздохнула, с непонятным выражением – разочарования? Или – все-таки облегчения? Оставила в покое лампу; повернула абажур вниз так, что сноп света послушно ткнулся в стол, погружая кухню в полумрак и делая ее громадной, как обеденная зала средневекового замка, где в темноте и вековой сырости – живут привидения, а в старинных трехстворчатых шкафах спрятаны драгоценные безделицы вроде короны Меровингов, жезла Ши Хуанди, меча Тамерлана и – дорогие скелеты былых властителей, владык, куртизанок….

– Так что вас привело ко мне… Дмитрий, в такую ненастную ночь? Гроза, да какая! И кстати, как вы умудрились вымокнуть действительно до нитки – ну не пешком же вы ко мне по Москве шли…

– На мотоцикле.

– Ужас какой! Вы уже согрелись?

– Более чем.

Старушка усмехнулась, устремив взгляд в себя, иронично скривила губы, словно капризная княжна на одном из благотворительных балов, потом справилась с собой, посмотрела на Корсара без тени усмешки или кокетства, спросила серьезно:

– Так что вы хотели знать, Дмитрий Корсар?

– Все, что знаете вы, Екатерина Владиславовна.

Старушка не удержалась от улыбки:

– Это слишком много и слишком впечатляюще, даже для такого умного, пытливого и решительного юноши, как вы.

– Я давно уже не юноша, признаюсь. Боитесь… за мой рассудок? Как я – за вашу жизнь?

Екатерина Владиславовна с привычным высокомерием едва уловимо приподняла бровь:

– Мою жизнь? Вы считаете, что за это можно бояться?

– Да. Несколько старомодно? Или, по-вашему, напротив, современно?

– Дмитрий, давайте прекратим пустой разговор. Как вы могли если и не догадаться, то заметить – я совсем ничего и никого не боюсь. Ведь открыла же я вам дверь, даже не спросив, кто за нею?

– Вы знали?

– Нет. Но это же так естественно…

– Что именно?

– Жизнь, смерть, бессмертие…

– Да? Может быть, Екатерина Владиславовна, выразитесь яснее? Я – дитя века сего и не привык к утонченным намекам.

– Хорошо. Скажу ясно.

Старушка вновь приложилась к мензурке, которую Корсар, оказывается, давно наполнил «из долга вежливости», сделала следом глоток остывшего чая и произнесла просто и спокойно, как само собой разумеющееся:

– Чему быть, того уж не воротишь.

Глава 34

Теперь они сидели за столом в гостиной, на удобных стульях с подлокотниками, больше похожих на кресла; на столе и рядом, на малом ломберном столике лежали альбомы с фотографиями: их Корсар помогал извлекать Екатерине Владиславовне отовсюду: с этажерки в другой комнате, с антресолей, из обширной кладовки…

Массивный торшер освещал все теплым, чуть окрашенным золотом светом. Абажур его был в точности в тон и стиль люстры, висевшей на кованых бронзовых цепях на высоченном, украшенном лепниной потолке. На столе – чай в большом заварном чайнике, «наливка», оказавшаяся на поверку чистым медицинским спиртом, настоянным на малине и оттого дававшим такой чистый цвет и теплый аромат.

– А это – тридцать первый год… Мы на первомайской демонстрации… Весь коллектив…

– Екатерина Владиславовна, в прошлый раз вы мне…

– Ах, ну да! Вас же интересовала лаборатория вэ-эн-дэ… Высшей нервной деятельности. И располагалась она сначала в доме Якова Брюса, известного колдуна и чернокнижника, сподвижника Петра Великого… Помните у Пушкина? «И Брюс, и Боур, и Репнин…»

А Корсар и сидел и… думал? Нет, это ни мыслями, ни чувствами назвать было нельзя: скорее – ощущениями… И были они под стать той неназываемой грани между ночью и утром, когда все зыбко, туманно, нереально, когда всё затихает и замолкает, и ты не знаешь, на каком ты теперь свете и будет ли свет вообще или мир так и останется доживать – в сером и зыбком мареве, дробящемся во взвеси сырого тумана, привязчивого и – безоглядного…

– Кажется, вы не слышите меня, Дима?

– Разве? Просто… даже не усталость, а…

– Непонимание: где вы, почему и – зачем. Это – нормально.

– Разве?

– Ну конечно. Если мужчина не задается вопросом «зачем» – он сам и этот мир, зачем его собственное служение или святость, его благородство или безрассудство, – мир катится в бездну.

Она встала, вышла, вернулась вскоре:

– Выпейте-ка чаю, Дмитрий. Боюсь, спать вам сегодня не доведется.

Корсар машинально глотнул: это был настоящий, сумасшедшей крепости чифирь, заваренный по всем правилам – в тяжкой алюминиевой кружке, и черную, почти непрозрачную жидкость приходилось выцеживать из хлопьев чайного листа, пережидая и передыхая вяжущую горечь «бодрящего напитка»…

– Только не спрашивайте, Дима, где я этому научилась. Нет, доля ГУЛАГа меня миновала, во многом эта страница истории была переписана и перелицована теми, кто разрушал и грабил нашу страну и продолжает это делать поныне…

– Екатерина Владиславовна, я не публицист…

– Я помню, Дмитрий. Вы – культуролог и конспиролог. Тайны гробниц, пирамид, сверхспособности и прочее… Глупости это все. Люди не это ищут.

– Вы знаете, что ищут люди?

– Конечно. Все хотят жить легко. И – всегда хотели. Без извечных сомнений, самобичеваний, страха смерти или не менее жуткого и мучительного страха – бессмертия Ада…

– А кому сейчас легко? – бросил самое банальное, пришедшее на ум Корсар, все еще не выйдя из странного состояния безвременья и безмыслия, чтобы – что-то спросить и просто, как говорят, «поддержать разговор».

– Это как в поэме «Кому на Руси жить хорошо», – спокойно констатировала Екатерина Владиславовна. – Вопрос со времен Некрасова «завис», ответов не найдено. Но главное – их перестали требовать. Потому что те, кому хорошо, вопросом сим глупым не задаются, а те, кому скверно, – страдают от несварения желудка, желчной болезни и подобного. Не до вопросов им. И не до ответов. Им бы от боли, зуда, страха избавиться, и хоть плохо, но сносно – дожить. Десять лет, двадцать, а некоторым и сорок… Так?

Корсар посмотрел за окно – светлело. Он пожал плечами.

– Так, именно так, Митя. А мы с вами – здоровы и счастливы! И это – главное. Потому что стоит только в словосочетании «Мы здоровы и счастливы!» вместо сталинской точки или восклицательного знака поставить велеречивое многоточие или – не дай бог! – знак вопросительный, то… Поэтому – «Мы здоровы и счастливы!» Вы поняли, Дима?

– Понял – что? Это была притча про двадцатые? Про «тех времен»? Про то, «как я провел тем летом»? В смысле – «про то время»?

– И про то, и про это – всякое! Иначе – о чем я вам вообще толкую?

– Действительно. Екатерина Владиславовна… А давайте лучше я вам сказку расскажу.

– Какую?

– Жизнеутверждающую.

– Расскажите. Если умеете.

– Извольте. «Жил-был Колобок, и было у него три сына: один круглый, другой – квадратный, а третий – треугольный. Дурак, стало быть. Круглого можно было катать, квадратного – таскать, а что с треугольным делать? Одно слово – дурак».

– А дальше?

– А оно нужно – дальше? Вы поняли, Екатерина Владиславовна?

– Людей? Или – время?

– И то и другое. – «Иначе – о чем я вам вообще толкую?»

– Понятно. – «Один-один».

Старушка совсем по-девчоночьи прыснула в кулак. Потом посерьезнела:

– Извините, Дима. Умом я понимаю, что заявиться ко мне домой в четыре утра мокрым до нитки вас принудили крайние, а скорее всего – опасные события… Так что – вы спрашивайте, я отвечу. Вам что-то нужно узнать еще о том времени?

– Нет. О людях.

– Подумать только… Мы не виделись всего ничего, что-то около полугода, а вы настолько изменились, что… Стали говорить о людях… «в единственном числе». «Каждый человек – мир».

– Я всегда это знал. Вот только… Это – разные миры. Совсем. И некоторые никак не могут ни сосуществовать, ни сочетаться.

– Поясните, Корсар?

– Охотно. Что такое книга? Это – как музыкальная партитура, которую каждый прочитывает по-своему. Да, ноты одни, но чтобы их озвучить – нужны инструменты. Оркестр. И какая «музыка» зазвучит по написанной тобою «партитуре» – в душе каждого – один бог знает. Это есть и великое таинство искусства – искушения сотворения иного мира, отличного от этого. И великая ответственность: когда часть выдуманного или просто понятого тобой переходит в созданные образы и – звучит в душе другого человека музыкой, и становится частью его жизненного опыта или – даже частью сокровенного – души.

– Поэтично.

– Только в душе одного звучит симфонический оркестр, другого – струнный квартет, третьего – вечное «Прощание славянки», даже не важно, он читает расписание электричек или Габриеля Маркеса при этом. А четвертый всегда слышит только одно: «Два кусочика колбаски у него лежали на столе», под три аккорда, разумеется.

– Вы забавно рассказываете, Дима. А что – у пятого?

– А у пятого – тишина. Но – тревожная и тревожащая, полная неясных шепотков, страхов, заклинаний, как ночь – теней, и имеющая к нашим или чьим-то еще «партитурам» очень дальнее отношение.

– Однако – амбиции…

– А я и не думал заноситься так высоко. Просто – к слову пришлось.

– Не лукавьте, Корсар. Те, кто не думают заноситься высоко, сидят архивариусами и прочим хламом. А раз уж вы складываете из букв слова…

– Или аббревиатуры. Но сейчас, повторю, меня интересуют люди.

– Я помню.

Екатерина Владиславовна легко встала, нашла на этажерке еще несколько альбомов, присела на диванчик, сделав круглые глаза, потом, приложив палец к губам, прошептала нарочито заговорщицки:

– О, тогда это была страшная государственная тайна! Теперь… Время уходит, исчезает, и всё уходит вместе с ним… Всё.

Екатерина Владиславовна погрустнела, попыталась улыбнуться, но улыбка ее вышла совсем печальной.

– Все-таки вы боитесь, – тихо произнес Корсар.

– Да, боюсь, – кивнув на альбомы с фотографиями семидесятилетней давности сказала старушка. – Боюсь понимания того, что жизнь проходит, что время истекает, как струящаяся вода сквозь пальцы, если опустить руку в ручей… Только раньше ручей был глубоким, чистым, звенящим, а теперь – словно унылая череда минувшего замутила все взвесью песка и ила, и ручей едва движется под пальцами, и зарастает ряской…

– И ты вдруг понимаешь, что здесь – не твой дом, – в тон ей продолжил Корсар, – что ты живешь по-пустому и что разговоры твои – пустые хотя бы потому, что люди рядом с тобой – с такой же мутью минувшего в душе, и ты не знаешь их жизни, и оттого не можешь посочувствовать им искренне, и оттого – их искреннего сочувствия не ждешь, и остаешься одиноким под этим небом…

– Уже и вам это знакомо, Митя… в ваши-то года… Отчего все так?

– Бог знает.

– Давайте смотреть фотографии. Прошлое не вернешь, но – оно ведь никуда и не уходит, живет в нас; хорошее – рядом, дурное – где-то глубоко в безднах дальней памяти…

– Или, как теперь любят выражаться психологи, психиатры и психопаты – коллективного бессознательного.

Ланевская придвинула альбом ближе к Корсару:

– А вот этот я вам, кажется, в прошлый раз не показывала… Нет? Хотя все здесь интересно для меня одной… Личное. Мои молодые люди, подруги…

– Это – вы, а это… Ольга?.. – Лицо Корсара было крайне озадаченным; несомненно, на фото двадцать второго или двадцать третьего года была Ольга Белова – специальный корреспондент The Daily Majestic в современной России в «надцатые» годы двадцать первого века! И он бы очень хотел услышать, что это – ее бабушка, тетя, что они с Ольгой нынешней – весьма похожи, да что похожи – на одно лицо… Но услышал то, что сказала Ланевская:

– Ну конечно, это наша красавица и умница – Оленька Белова…

– Но она же не…

– Ну конечно же! Тогда ее фамилия была не Белова! – Старушка хохотнула заговорщицки. – Кто бы взял в засекреченную лабораторию выпускницу Смольного института княжну Ольгу Бельскую? Но тогда, в двадцатых, сменить фамилию – только заявление подай, вернее, в любой газетенке пропечатай, скажем в Тамбове или Кологриве, – и все. Иди получай новехонький советский паспорт.

– А сколько ей тогда было?..

– Как и мне – немного за двадцать. – Екатерина Владиславовна понизила голос, перекинула несколько страниц альбома: – Смотрите…

Там стояла – совсем юная Ланевская, в платье ученицы женской гимназии; рядом – Ольга Бельская, совсем не изменившаяся, и по сторонам – двое молодых людей…

Корсар закрыл глаза, тряхнул головой: прямо на него смотрел… он сам. В мундире корнета гвардейской кавалерии, на летном поле где-то под Петербургом: позади застыл аэроплан, а принадлежность обоих молодых людей к профессии авиатора подтверждалась обязательными и необходимыми тогда аксессуарами: небрежно накинутой кожаной курткой, крагами, шлемом и очками, пусть и не надетыми, а лежащими на высоком табурете рядом. И почему-то Корсару подумалось, что авиаторы были тогда для обывателей чем-то вроде космонавтов для граждан начала шестидесятых.

– Нет, это не вы, Дима… – тихо, словно увещевая, проговорила Ланевская. – Это Митя Корсаков. Возможно, ваш пращур по какой-то из линий – уж больно вы похожи… Возможно и – нет.

– Но Ольга Белова – это она?

– Княжна Бельская? Она самая… И как видите – выглядит как раз немного за двадцать. Впрочем, как все последующие годы, что я ее знала.

– И долго вы ее знали?

– До тридцать шестого. Потом мне пришло письмо… от одного человека. Где он настоятельно советовал переехать в провинцию. На должность библиотекаря. Чего я не сделала.

– Что за человек?

– Не мой любовник. Да и какая теперь разница?

– Скажите, Екатерина Владиславовна, а сколько лет должно быть теперь Ольге Бельской?

– Понятия не имею, – нарочито равнодушно произнесла старушка.

– Но приблизительно…

– Приблизительно – я составила для себя какое-то мнение, но оно – может быть весьма и весьма обманчивым.

– И все-таки?

– Ольга, когда мы общались, показалась мне весьма… артистичной и впечатлительной натурой, с живым, подвижным умом, склонным к достоверному сочинительству. Думаю, если бы она стала писать романы, то затмила бы и Жорж Санд, и Франсуазу Саган…

– Почему вы так решили?

– Она часто рассказывала… о бедной царице Марине, я имею в виду Марину Мнишек… О ее последних днях и казни – и ее, и десятилетнего наследника… О молодой Екатерине Великой, еще плохо тогда изъяснявшейся по-русски, и ее жизни в замужестве… О княгине Дашковой и ее вполне греческих склонностях – как у поэтессы Сафо…

– А о самой Сафо – не рассказывала?

– Дима, вы спросили это с каким-то совсем не свойственным вам ожесточением… Почему?

– Я познакомился с Ольгой Беловой.

– Давно?

– Трудно сказать. Суток трех еще не прошло, но произошло столько всякого…

– Тогда – это действительно она. Порой там, где Оленька появлялась, события сгущались до плотности неимоверной…

– Может, она Валькирия?

– Да бросьте вы повторять эти старогерманские сказки! Просто…

– Просто – что?

Старушка потупилась:

– Если честно, я не знаю! Понимаете, Корсар… я, кажется, говорила… я ведь тоже… скрываю свой возраст. На сколько я выгляжу?

– Лет на шестьдесят пять.

– Вы мне льстите. На семьдесят, не меньше. По паспорту мне семьдесят четыре. А на самом деле…

– Неужели семьдесят пять?

– Я родилась в 1881 году, в Царском Селе, в год убийства Александра II Освободителя и вступления на престол Российский Александра III. Я вижу, вы не особенно и удивлены.

Мысль была мгновенной, как вспышка молнии. Корсар вынул мобильный телефон, вывел на дисплей ноутбука снимок сидящего за столом Волина, повернул экран дисплея к Остальцевой:

– Екатерина Владиславовна, а этого мужчину вы знаете?

– О господи. – Старушка невольно перекрестилась.

– Кто это?

– Вы действительно хотите это знать?

– А что еще я могу потерять?

– Душу.

– Мне про это вчера уже говорили. Так кто это? Или – что?

– Александр Александрович Волин. Профессор Волин… Он же – товарищ министра Временного правительства Волков… Он же…

Ланевская посмотрела на Корсара, улыбнулась принужденно…

– «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой…» Кому это сейчас… А откуда у вас эта фотография, Митя?

– В сети Интернет выловил…

– Вы лукавите… Профессор Волин – самая охраняемая гостайна двадцатых… Его нельзя было фотографировать. Да. Самая охраняемая тайна Советской России в двадцатых годах и СССР – в последующие… А до этого – бог знает сколько поколений тайных служб и обществ хранили эту тайну.

Побледневшее лицо Ланевской сразу как-то помрачнело и постарело на глазах; потом она справилась с собой, налила спирта в стакан до половины, выпила в три глотка, переждала немного, щеки ее порозовели.

– Так кто он, этот Волин?

Старушка покачала головой, произнесла, словно пребывая в прострации, с какой-то обреченностью:

– «Кто он»… Демон… Ангел… Про это – только один Бог знает. Один только Бог.

Глава 35

Какое-то время Корсар довольно бездумно, как ему казалось, листал альбомы с фотографиями, чтобы дать время Ланевской справиться с нахлынувшими чувствами. Хотя «бездумно» – нет, неправда. Слишком уж фотографии были значимые. За них Екатерину Владиславовну могли расстрелять в годы оны не три – триста тридцать три раза! И конечно, неизвестно, чья «конкретная, окончательная бумага» защищала женщину, однако она как жила, так и продолжала жить в Москве весь период уплотнений, выселений, переделок, перестроек, реформ, демократизации, бандитского беспредела – все в том же доме и той же просторной, четырехкомнатной квартире. И не задели ее уютное и старомодное жилище ни классовая ненависть пролетариев, ни зависть соседей или сослуживцев, ни ярость бандитов к одиноким старикам, ни деловые поползновения новых русских. Да. «Окончательная бумага. Броня».

Корсар листал альбом… Фотографий Волина не было нигде, а вот Ольга Белова, она же княжна Бельская, появлялась довольно часто и после 1912 года: вдвоем, втроем, в компаниях и – в каких компаниях!

Корсар не узнавал лишь некоторых, остальных он не просто знал – не мог не знать! Это были люди, вписавшие свои имена в историю России кто – пером, кто – штыком, кто – кровью. Врагов, друзей, соратников… Ольга между Сергеем Есениным и Анатолием Мариенгофом; Ольга рядом с Лениным, Чичериным и Луначарским – во дворе Кремля, в летний погожий денек; Ольга рядом со Сталиным и Надеждой Аллилуевой – на лавочке в Александровском саду. Все остальные фотографии были вроде попроще – группы молодых сотрудников, группы немолодых сотрудников, группы… Впрочем, примечательными оказались еще некоторые, например: Ольга с видом независимым и решительным, в комиссарской тужурке рядом с Троцким и Свердловым; и взгляд ее здесь – непримирим и жёсток.

– Княжна… в кожанке… «Пальцы тонкие прикоснулись к кобуре…» – напел Корсар вполголоса.

Екатерина Владиславовна, вполне пришедшая в себя и даже развеселившаяся после еще одной рюмки наливки, уже сидела рядом:

– Обоих – и Леву Бронштейна, и Яшу Свердлова – Оленька терпеть не могла. Троцкий, если вы помните, возглавлял тогда Реввоенсовет, так вот, Белова была при нем от коллегии ВЧК, от Феликса Эдмундовича Дзержинского, за которым незримо стоял Иосиф Виссарионович.

Ланевская посерьезнела и добавила, словно сам Корсар был несмышленышем и не ведал, «об ком речь»:

– Сталин. Хозяин. Это – чтобы Лев Давидович не забаловался от мнимой своей силы… Хотя они на пару с Яшей и взбрыкнули…

– Вы имеете в виду покушение на Ленина?

– Ну конечно. Каплан вообще была полоумной истеричкой, ей можно было приписать еще и убийство Авраама Линкольна – постфактум, и президента Кеннеди – авансом. Тут была та же история. Дзержинского выманили в Петроград – терактом против Урицкого, а он был тогда начальником Петроградский ЧК; Ленин поехал якобы на митинг – на завод Михельсона, где вместо митинга – пустота, ни единой живой души… А Свердлов – вот нетерпеливая же гнида – за два часа до выстрелов листовку уже подписал о введении Красного террора в связи с убийством вождя Владимира Ильича! Историю эту, конечно, быстро размотали; и хотя Ильич более не оправился полностью, но соратничка не простил: Свердлов быстренько прибрался «к праотцам» – как принято считать, от скоротечной чахотки. – Ланевская не сдержала циничного смешка: – Бывает.

Корсар кивнул. Бывает. Бывает, что и за рубль убивают, бывает, что и за два не трогают.

Он перелистал еще несколько страниц. Ольга Белова и Яков Блюмкин рядом с Николаем Рерихом.

– О. Это Яша Блюмкин как раз отправлялся с Рерихом на поиски знаменитой Шамбалы. Яша – вернулся, а Рерих настолько очаровался Гималаями, что…

– …до сих пор православная церковь призывает к покаянию людей, читавших его сочинения. Скажите, Елена Владиславовна, вот вы все это знаете и…

– Почему осталась жива? Или – почему – еще жива? Ведь мне, если вы прикинули даже приблизительно, около… ста тридцати лет.

– Тогда сколько – Ольге Беловой?

– Как всегда: немного за двадцать. Или – около тридцати.

– Всегда – это сколько же? Три века? Пять? Семь?

– Это вы у нее спросите, а меня – увольте, милостивый государь Дмитрий Петрович Корсаков. Мало ли что насплетничает старушка о молодой красивой женщине – из ревности или по какой другой причине?

– У вас были общие возлюбленные? Привязанности? Друзья?

– Друзья общие были. Да только – нет уж никого.

– Можно вас спросить…

– Если не об Ольге…

– Нет. О Есенине. Она знала и Мариенгофа, и Блюмкина, и Троцкого… И занимала пост в коллегии ВЧК… зачем-то. Неужели не могла… предотвратить гибель Сергея Александровича?

– Бог мой, Дима, вы рассуждаете, как сущий младенец! Неужели вы действительно полагаете, что жизнь и смерть таких гениев, как Есенин, Пушкин, Лермонтов, – во власти каких-то там троцких, блюмкиных, мартыновых, дантесов, дондуковых, уваровых…

– А Волин? Он…

– Он – и все – тем более во власти Господа нашего Иисуса Христа, если уж те – только в Его воле и власти. Это-то вам – понятно?

– Ну что вы так разнервничались…

– …Только не нужно добавлять: «в вашем возрасте». Смешно сказать…

– Разве вам смешно?

– Нет. Это – к слову. В 1923 году я заболела. Воспалением легких. Никакого пенициллина тогда не было. Его еще не переоткрыли вновь. Надеюсь, вы в курсе, что еще Парацельс использовал плесень для борьбы с гнилостными микроорганизмами…

– Что-то слышал, но не уверен, что именно…

– Я умирала. Александр Александрович Волин узнал об этом, когда… Когда по всем врачебным канонам спасать меня было поздно. И буквально взорвал, спалил… я даже не знаю, как назвать – силу, энергию, всю мою внутреннюю боль, что сжигала меня, казалось, дотла, чтобы меня исцелить. – Старушка улыбнулась застенчиво и, как показалось Корсару, несколько вымученно: – И вот – я живу. Давно. С тех пор – я никогда и ничем не болела. Даже банальным насморком или ангиной. Вот только… усталость. И – одиночество. Умерли все, кто знал меня когда-то. Умерли все, кого знала когда-то я. Если бы Господь дал мне, как вам, дар сочинительства – наверное, я бы нашла, чем себя занять. Но писание – не женское дело. Слишком затягивает и – затмевает жизнь реальную, которая для любой женщины – куда важнее вымысла. Пусть даже блестящего.

Екатерина Владиславовна помолчала, спросила:

– Вы узнали то, что хотели узнать, Корсар?

– Не совсем. Ольга Белова, Волин… они… добрые или… злые?

– Добавьте еще слово «волшебники», и получится тот самый детский вопрос, на который взрослые никогда не знают ответов.

– Но вы-то знаете ответ?

– Пожалуй что… Они – свидетели, но не судьи. А свидетели не бывают добрыми или злыми. Злыми бывают те, что хотят чего-то за счет других. Они… Волин, Ольга, другие – ничем и никем не управляют. Могут подправить что-то вопиющее, но и только…

– Например?

– Подумайте. Вы и сами вспомните примеры.

– И что с ними…

– …Сталось в тридцатых? Всех забрали в тридцать восьмом – и Ольгу Бельскую, и Барченко, и Блюмкина, и Борина, и остальных…

– Барченко?

– Александр Васильевич Барченко? О, один из величайших умов, трагическая и загадочная личность двадцатого века. Носитель Великой Тайны, он, судя по всему, навсегда унес ее в мир иной. И руководитель одной из самых засекреченных лабораторий.

– Его арестовали позже других.

– Их всех – в тридцать восьмом. Причем Александр Васильевич предпринял попытку оставить хоть какую-то информацию для потомков. Ему даже удалось убедить отсрочить исполнение смертного приговора. Он получил карандаш и стопку бумаги, очень объемную стопку, и сутки писал обо всем, что знал.

– А что он знал?

– Об этом можно только догадываться. Его расстреляли на другой день после завершения исповеди, а рукопись упрятали так, что с тех пор ее почти никто не видел. Даже легенду сочинили: дескать, пропало все, когда в трагическом сорок первом немцы подошли к Москве и пришлось сжечь архивы НКВД.

– Но вы-то догадываетесь, что это была за тайна?

– Дмитрий, вы и сами знаете уже. Было несколько телепередач даже… О многом Барченко написал еще в своих дореволюционных романах: пещеры в Гималаях и на Русском Севере, подземные хранилища глубочайших тайн мировой цивилизации, замурованные отшельники…

– Понятно. Фантастика. Хотя я что-то читал…

– Он «что-то читал». Вот, послушайте, это из письма Александра Васильевича Барченко некоему бурятскому этнографу, сохранившегося каким-то чудом в архивах в Улан-Удэ.

Екатерина Владиславовна взяла с этажерки еще одну папку, открыла:

– «Это убеждение мое нашло себе подтверждение, когда я встретился с русскими, тайно хранившими в Костромской губернии Традицию. Эти люди значительно старше меня по возрасту и, насколько я могу оценить, более меня компетентные в самой Универсальной науке и в оценке современного международного положения. Выйдя из костромских лесов в форме простых юродивых, якобы безвредных помешанных, они проникли в Москву и отыскали меня.

Посланный от этих людей под видом сумасшедшего произносил на площадях проповеди, привлекал внимание людей странным костюмом и идеограммами, которые он с собой носил. Этого посланного – крестьянина Михаила Круглова – несколько раз арестовывали, сажали в ГПУ, в сумасшедшие дома. Наконец, отпустили его на волю и больше не преследуют. В конце концов с его идеограммами случайно встретился в Москве и я, который мог читать и понимать их значение.

Таким образом, установилась связь моя с русскими, владеющими русской ветвью Традиции. Когда я, опираясь лишь на общий совет одного южного монгола, решился самостоятельно открыть перед наиболее глубокими идейными и бескорыстными государственными деятелями большевизма и прежде всего Дзержинским тайну, то при первой же моей попытке в этом направлении меня поддержали совершенно неизвестные мне до того времени хранители древнейшей русской ветви Традиции. Они постепенно углубляли мои знания, расширяли мой кругозор. А в нынешнем году формально приняли меня в свою среду».[60]

Ну и как вам это, Корсар? Вся наша жизнь – в чем-то фантастика. Разве вы не почувствовали это на себе?

– Возможно. А кто такой Борин? Раньше вы даже не упоминали о нем, Екатерина Васильевна…

– Борин… Думаю, это был такой же псевдоним, как у Волина. Саша Борин… Я… любила его. Таким, каким он был, – бесшабашным, неверным, отчаянным, алчным… Всяким.

– Борин, Волин? Что сталось с ними?

– Считалось, что тоже – расстреляны. Но я думаю… они просто исчезли. – Старушка долго испытующе смотрела на Корсара, потом произнесла тихо: – Профессор Волин… А вы никогда не задумывались, Митя, что булгаковский Воланд – не просто плод писательского воображения… что он списан – с реального лица?

– Даже так…

– А – никак. Когда я выпью, я – такая дурочка… Хотя… давно я и не выпивала, и не утомлялась так. Наверное – от встречи… с прошлым? Или…

– Чему быть, того уж не воротишь…

– Запомнили? Вот и славно. – Ланевская всплеснула руками, вышла, вернулась, принесла коричневый кожаный реглан: – Это – тоже вам, Дима. Для мотоцикла – в самый раз.

Посмотрела на Корсара, чуть склонив голову, вздохнула про себя:

– Как раз такие и носили авиаторы в Первую Великую Отечественную войну. О, он вам впору. Как я и предполагала.

– А где… Тот мужчина, что…

– Он уехал. Далеко и надолго. Помните песню? «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону…»

– Это было так давно?

– Давно. Хотя… Чем сейчас можно отмерить – «давно», «недавно»? Кто и на какой шкале это сможет сделать? – Старушка бросила взгляд на Корсара, произнесла тихо: – Кажется, я вас уже утомила своим философствующим претенциозным нытьем.

– Вовсе нет. Вы прожили долгую жизнь, вы продолжаете жить, но у меня создалось впечатление, что вы были счастливы… лишь тогда, в двадцатых…

– Двадцатые. Начало нового века.

– Разве начало?

– Ну конечно. Новый век всегда начинается – по крайней мере, для России, а значит, и для мира – только тогда, когда исчезает – войной, смутой, прорывом – инерция века прошлого, ушедшего. Ведь даже Петр Великий – это инерция преобразований его отца, действительно великого Алексея Тишайшего. А век «золотой», женский, восемнадцатый, реально начался воцарением Екатерины. Так же и с двадцатом веком – двадцатые годы – после Первой мировой, великого исхода Гражданской, буйств и бесчинств ее – действительно годы, полные надежд, безграничной свободы, фантазии, полета – во всем!

– Потом это прошло…

– Ах, Дмитрий… Потом – все проходит. И – что происходит с нами, когда проходит, кончается – то или иное время… Когда жизнь – проходит… Что происходит с миром, когда проходим мы?

– И все-таки – вы были счастливы!

– Была? Счастлива? О да. Абсолютно. Я и теперь счастлива. Вот только… Переносить это счастье мне порой… невмоготу.

– Екатерина Владиславовна…

– Все, Дмитрий Петрович, рандеву окончено. Идите, Митя. Вам есть куда идти, значит – вы не только счастливы, но и очень молоды. Настолько, что еще не знаете об этом. И – не вздумайте меня жалеть.

Ланевская улыбнулась мимолетно, словно невесомое облачко вдруг появилось в знойном летнем небе и – исчезло:

– Жизнь дается многим, а старость – только избранным.

Глава 36

Где-то за Москвой уже вставало солнце, а над столицей пока всего лишь – брезжил рассвет: серый, прозрачный, и неведомо еще было, чем он станет и во что превратится – в день, затянутый тучами, теплый и душный, в день яркий и залитый синевой высокого неба или – в день тягостный и мутный, наполненный выхлопами автомобилей и смогом недальних торфяников.

Корсар летел на мотоцикле в сторону «поместья Волина», как он про себя «окрестил» ту заимку. Вариантов было всего два: Волин и Ольга – «Добрые Гэ», а те, кто запустил следом за Корсаром рептилиеподобных человекообразных, судя по глазам, обученных «решать вопросы», напротив, «Гэ Злые». И злые они не по определению, а по ситуации – отношения к Корсару и их непременной выгоды – расправиться с Волиным и Ольгой. Почему до сей поры не расправились? Видно, нужно от них что-то. Он, Корсар, стал – помехой и досадным недоразумением. От него решили избавиться и только потом толковать с «великими».

Или все наоборот. Хоть и не хочется в это верить, а допустить такую вероятность не просто следует, а – надо. Скажем, Корсар зачем-то был нужен Ольге и Волину, и под видом лечения с ним произвели то, что в разведке и психологии называется «экстренным потрошением» – вынули из сознания и подсознания что-то очень важное и нужное для них. А уж что для них важно и нужно – это сам бог свят разберет, больше пожалуй что и никто. И – по ненужности означенного Корсара, который по природной любознательности вспомнил и лабораторию, и завод – так и тянуло произнести «синтетических душистых веществ» – куда там! Вещества те – хоть и синтетические, но точно не «Шанель» и не «Кензо» – штука убийственная и дорогая. Потому и дорогая, что убийственная. Так часто и бывает.

Корсар катил на огромной скорости, и мыслей не было никаких. Позвонить генералу Игнатову? Попросить – чего? Помощи, сочувствия, сопереживания? Огневой поддержки?

Если он правильно все понимает, ситуация, предоставленная сама себе, имеет тенденцию развиваться от плохого к худшему. Но здесь ситуацию решительно формируют: он, Корсар, Волин, Ольга, ненавязчиво пригласившая его в дом, где – уж неизвестно как там в медицинском плане, а в общечеловеческом – продемонстрировали в рамочках и с завитушками обе таблички. И лаборатории вээндэ, подчиненной некогда НКВД. И завода медицинских препаратов списка «А» и «Б», подчиненного КГБ.

Невзирая на плотный и упругий поток, Корсар не смог удержаться – расхохотался: вот, ёшкин кот – стихами стал думать! Если это и есть дар от Волина, то… Не, лучше без него. Быть в наши времена поэтом – это нужно иметь чугунную голову – пробивать ею двери спонсоров и стальное сердце – дабы вышучивать все и вся и прибаутничать везде – иные поэты нонче склонны помирать с голоду. Впрочем, как и прозаики. У тех – одна беда: пишут длинно! Кто сейчас из нового поколения способен прочесть что-то длиннее эсэмэски? То-то и оно.

А где святое искусство? Как всегда, в музыке. Она – не требует перевода на языки и наречия и воспринимается душой.

Словно не вполне соглашаясь с этой в общем-то вздорной мыслью, мимо Корсара с ревом промчался навороченный «бентли», из полуоткрытых окон которого слышалось вездесущее теперь «умца-умца-умца-ца…». Точно. В размышления стоит внести коррективы. Музыка воспринимается или душой, или – задницей. Причем воспринимающих второй вариант настолько же больше, насколько песен в стиле «шансон, мля» больше всех остальных, вместе взятых, включая неаполитанские.

И здесь, даже сквозь упругую мощь встречного воздушного потока Корсар услышал нежные переливы струнных инструментов. Моцарт, один из светлых гениев современности – после разговора с Екатериной Владиславовной Ланевской Корсар смело записал себя в современники Моцарта. Ну и – Сальери, разумеется. Куда ж они – один без другого?

И только спустя минуты две пришла здравая мысль: гениальная мелодия гениального австрийца звучит не в уникальной музыкальной памяти культуролога Дмитрия Корсара, а – из его мобильного, чудом, вместе с ноутбуком, избежавшего затопления и безнадежного умирания в безвестной речушке. Зачем, Корсар теперь и сам не знал, но в последний момент перед выездомпобегом с асиенды Волина он взял да и засунул портативный компьютер и телефон в плотный пластиковый пакет – к деньгам, что ли, ближе? Или голова, в том месте, где кость, явственно ныла, указывая приближение грозы? И он решил умную технику уберечь от сырости? Сейчас он узнает: может, и зря.

Корсар тормознул, чуть съехал на обочину; кто-то дозванивался до него с упорством механического робота имени МТС: «Мы благодарим вас за то, что вы всё еще остаетесь нашим абонентом, и хотим предложить вам новую услугу, дороже прежних, зато – прикольная и выглядит совершенно бесплатной, как «стерлядь» на Ленинградке… Почему? Да потому что у других компаний они выглядят – по тарифу!»

Корсар вынул продолжавший радовать бодрой классикой утреннюю Москву телефон, раскрыл ноутбук, увидел, откуда звонят – с всуе упомянутой Ленинградки, хмыкнул про себя и только потом узнал номер. Почувствовал, как изморозь прошла по телу, и только потом принял вызов, с опаской поднес мобильный к уху.

– Корсар! Ты? Отзовись! Трезвоню минут пять уже! Ты? – услышал Дима.

– Ну так елки ж с палками и другими деревами… – только и смог выговорить Корсар.

– Димон! Живой! Здоровый! Трезвый! Да ёрш твою медь! А я уж было подумал…

– Сашка… Буров… Ты сам-то как?! Здоров? Ты – где?

– На одной съемной своей хатке. Во избежание, так сказать. Не, ты не подумай чего, я не женат официально, но подруга у меня – зверь-пантера, и даже если я ей справку от врача принесу по всей форме…

– Бурый, не части! Я сегодня из теленовостей узнал, что тебя убили!

– Вчера!

– Ну да, вчера, конечно. Сбили машиной. И я набрал твой мобильный и видел в прямом эфире, как твой сотовый дребезжал рядом с накрытыми простыней носилками… Это был ты?

– Это был я. Но не в виде тела, а просто без сознания. Все верно. И это был мой сотовый. И сбили – меня. Но – не до смерти! Прикинь?! Суки! Не нашлось еще того грузовика, чтобы меня до смерти забодал!

– Погоди, Сашка…

– Что годить? Сотрясение мозгов у меня. Башка чуть трещит, но это – не беда. Мозгов у меня не много, вот они и сотряслись слегка. Из больницы я, само собою, сбежал… Они, наверное, осерчали, но потом поймут, что я – прав на все сто. От глупости – не лечат, скажи? Не, лучше молчи. Мочить-то ведь тебя мылились… Со мной – просто попутали, суки! Ты хоть это… осознал?

– Мне объяснили. Жестко, но доходчиво.

– Слушай. Давай этих доходчивых вытащим на солнышко и потолкуем, а? Разъясним, так сказать, кто здесь Шариков, а кто – сова! И по закону, и по понятиям, и по жизни! Тебя ищут, Корсар?

– Спроси что-нибудь попроще…

– «Ищут пожарные, ищет милиция… Про себя, «покойного», я передачу не посмотрел – действительно с отшибленной башкой под простыней валялся, и эскулапы или те, кто там рядом ошивался, решили, что мне – кранты… В смысле – тебе. А вечером я из больнички утёк, и дома уже – ну, на холостяцкой своей хатке, видел по ящику, как про тебя, маньяка охального и сексуального, вещали! Тоже вчера.

– И зачем ты мне всю эту лапшу на уши вешаешь, Бурый?

– Как это – зачем?! Почему – понятно, у меня мозги сотрясенные, а зачем? Затем! Нужно тех, кто тебя ищет, – найти первыми! И – огорчить по-взрослому. Ты «огорчать по-взрослому» всякую нечисть не разучился?

Корсар вспомнил ночные гонки в грозу, разводы высокооктанового бензина по воде, шуршание беглого пламени, оранжевый всполох взрыва…

– Да вроде нет. Слушай, Бурый, а ночные новости или утренние ты смотрел?

– Мельком. На наших каналах только повторы вчерашних выпусков, про твои сексуальные окаянства с библиотекаршей…

– Она была корректором.

– А я про что. В тихом омуте, понимаешь… Вот. А для новостей CNN ты рыба слишком покамест мелкая. Не, это не я так думаю, это они пока так думают. Может, разубедим?

– Взорвем Останкино?

– Вакх! Ты чё такое суробишь по телефону в прямом эфире?! Так тебя не только пожарные с милицией искать будут, но и ФБР с ФСБ и Пентагон с ЦРУ! Только не говори: «Флаг им в руки!» Вот сто ершей в задницу – это… Что ты молчишь? Выше голову! Встряхнем этот сонный мелкий двенадцатимиллионный городишко… Пусть не думает себе…

– Ты как себя чувствуешь, Бурый?

– Ты в смысле – головы? Или думаешь – пьяный? Выпил. Но немного и вчера. Чуть меньше, чем позавчера. А сегодня – как стекло в оптике. Кстати, я на «лендровере», и железа у меня – полный кузов. Если нужно – еще бойцов подтяну.

– Не надо.

– Корсар, ты хоть выяснил, пока я типа в коме лежал, кто пытался тебя замочить?

– Partly. Fifty fifty.

– Умный ты, Корсар, – спасу нет. И всегда был таким. Все беды – они от ума.

– От ума – горе бывает. А горе – не беда.

– Горе – это у писателя Грибоедова, царство ему небесное. И не от ума. А напротив. От бестолковости. Тетку, что от мужа-мусульманина сбежала, он в посольстве российском приютил. Пионер прямо юный! Он не мог поступить иначе! И он – не поступил иначе! И что в результате? Толпа посольских – на клочки порвала, барышню, я чаю, он тоже не уберег, а жена его, грузинка, труп мужа получила. Уже изрядно припущенный труп, надо сказать. А император, он же самодержец всероссийский Александр, – алмаз «Шах»! Всем сестрам – по серьгам. Уж от ума это или от чего другого – не ведаю. А только меньше знаешь – легче спишь. А уж живешь дольше – и подавно.

– Ты кроме водки что, чифирил?

– Было немного. Взбодриться. Что, язык – как помело?

– Есть немного. Даже не немного – пурга!

– Бывает. Не, Корсар, ты скажи, мы на дело – скачем?

– Обязательно.

– Тогда – чего ты меня томишь! По коням, мля! Ты – где? Только не говори «здесь», я – не ФСБ, сканера-поисковика у меня нету… Вернее, есть, но не с собой и не сейчас.

Корсар посмотрел на схему на экране лэптопа: сейчас его искали по меньшей мере три серьезные – конторы? организации? заказчика? И программист, честно говоря, полученные деньги отработал. На все триста процентов. Как он сказал? «Вас не смутит, если телефон будет не с московской регистрацией и все разговоры выйдут чуть-чуть дороже, потому что изначально будут в роуминге?» Что мог ответить прошлой ночью Корсар этому «внебрачному сыну Гейтса»? Что у него на кармане около трех миллионов или чуть больше? Если пересчитать на зелень? Что всей жизни, отмеренной ему тогда, осталось часов семь? И оттого – начхать длинно и со вкусом, сколько будет стоить один звонок?

Фишка неведомого компьютерного гения, усовершенствовавшего типовую программу сокрытия абонента, состояла в том, что его, Корсара, – если уж засекали его выход в сеть и живой голос, – даже ошень целенаправленным людям, обладающим ошень продвинутой «техникой и технологией», нужно было искать не только среди всех абонентов МТС Москвы, а – среди всех абонентов Центрального Федерального округа, куда, кроме самой дорогой столицы и ее не менее дорогой области, входило еще три десятка городов, из которых по меньшей мере три – миллионники, а остальные – тоже не маленькие и не хилые. Круто? А то! Как – рождественский гусь в Пруссии при кайзере Вильгельме!

– Слушай сюда, Бурый. Пересекаешь все кольца наискосок, и встречаемся близ кольцевой, станешь, когда тепло…

– Не понял? Когда рассвет?

– Слушай, наше дело телячье: прокукарекал, а там – хоть не рассветай вовсе! Когда тепло! Вникнул в великий и могучий русский язык! «Который во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей Родины… лишь один мне надежда и опора»…

– Тургенев? Ну да, Иван Сергеевич. Он был резидентом Генерального штаба русской армии. Об этом я что-то читал…

– Бурый! Проснись! И – пой! После слова «резидент Генерального штаба» к прослушке нашего разговора на автомате подключились через спутники – Антитеррористический комитет ФСБ РФ, внешняя контр разведка ГРУ Генштаба, Агентство по национальной безопасности США, ЦРУ – как без них, МИ-8 и масса неопознанных и непознаваемых контор! Это – кроме впрямую заинтересованных лиц!

– И незачем так орать!

Корсар его реплики даже не расслышал:

– Которые заинтересовались нами после твоих слов «посольство» и «толпа посольских чиновников – на клочки порвала»! Это все – довесок! А ты добавь тех, реальных, кто меня решил убить злонамеренно и без сантиментов, а тебя, соответственно, по ошибке и случайности. Кстати, если бы у них получилось – тебе было бы без разницы, Бурый, ухлопали бы тебя вместо кого-то или – целенаправленно. Вот так как-то.

– Корсар, ты так долго говоришь, чтобы дать им возможность засечь твое местонахождение? Или – дать понять, что имеют дело с образованным, хотя и велеречивым человеком?

– Бурый, если ты научился выговаривать слово «велеречивый» – мы их сделаем! А до остального… Я предпринял меры предосторожности, знаешь ли! А вот ты перед нашей встречей – покрутись по проулкам центра. Хвосты стряхни и электронные игрушки на автомобиле – не поленись, пошукай, ладно?

– Да убедил, чего уж! Встречаемся в районе… метро «Тургеневская», что ли?

– Идиот! И это – не к Достоевскому, это к тебе! Встречаемся, когда тепло! Вспомни!

В трубке затихло, и Корсар почти физически ощущал поскрипывание шестеренок в голове Сашки Бурова.

– Когда тепло? Понял!!! – закричал он в трубку.

– Умён, как сто евреев!

– Ты это к чему?

– Это – комплимент! Поехал уже, чукча необразованный!

– На Чукотку? – бодро отозвался Буров и – отключился.

Ну и ладушки. Корсар был уверен: про Теплый Стан Сашка Буров действительно всё понял: не говорить же впрямую: «где тепло». Тут и впрямь даже ацтек догадается, не то что мазурики, затеявшие всю эту комбинацию.

Ну а не понял, так… Правильно сформулировала столбовая дворянка Екатерина Владиславовна Ланевская: если не напьемся, так хоть натешимся… Стоп. Это – не она. Это кто-то еще где-то изрек, и – по другому поводу. Наверное, Наполеон. Больше некому. Или – Пушкин. Или его старший товарищ – Александр Христофорович Бенкендорф.

А Екатерина Владиславовна сформулировала короче, проще: до старости еще – дожить нужно. Богатым и здоровым. Стоп. Опять не то. Корсар рванул стартер и с места – дал полный газ. Да. Чему быть – того уж не воротишь.

Глава 37

– «Утро туманное, утро седое, нивы печальные, снегом покрытые, нехотя вспомнишь и время былое, вспомнишь и лица, давно позабытые….» – Буров напевал себе под нос романс на стихи упомянутого всуе Ивана Тургенева, медленно пробираясь на «лендровере» проселками и малохожеными лесными тропами к поместью академика Волина. Хотя снега и не было – лето все-таки, но песня была в тему: утро действительно выдалось туманным настолько, что на расстоянии протянутой руки было уже и мизинца не разглядеть, да еще и смог с торфяников с севера столицы вносил свою лепту.

– По прямой-то чего не двинули? – спросил сразу Бурый, когда Корсар скомандовал ему съезжать на проселок.

– Прямо – только вороны летают. А «нормальные герои – всегда идут в обход».

– Оно вестимо, барин. А все ж таки?

– Хулиганы на «прямой» за мной увязались прошлой ночью… – пояснил Дима.

– Да ты что? Злые? Деньги, поди, вымогали?

– Да кабы так, – в тон ему отвечал Корсар, – договорились бы. А то – лютые. Сразу валить меня вглухую наметились. Да – не повезло им. Сгорели. В речке.

– Там же – вода!

– Прикинь, Бурый, как бывает? Вода, а они – сгорели. Оранжевым таким пламенем.

– Чудеса. Если уж так, то прав на все сто: колесить «через» – бессмысленно. Там, поди, уфологи сгрудились толпой, рассуждают: «Как вода горит?! Отчего… Почему… И где пришельцы в виде трупов…»

– Да ладно, уфологи… Там сейчас – и полиция, и федералы – все как в дурном кино. И трупы обгорелые до полной несознанки – тоже имеются. Так что ехать сейчас через них с твоим арсеналом в багажнике – это, знаешь…

– Но арсенал-то добрый?

– Солидный.

– «Солидный». И вся на том похвала? Пулемет, три автомата, гранатомет, СВД, боезапас – не неделю экономного боя! «Солидный». Да с таким и ко дворцу какого-нибудь Мабуты было бы не стыдно подкатиться! Не, Корсар, ты признай очевидное, скажи доброе слово товарищу!

– Скажу. Мобуту Сесе Секо Куку Нгбенду Ва За Банга его звали.

– Сам-то понял, что сказал?

– Нет. А – зачем?

– А затем. Говорил я тебе, Корсар, и еще раз повторю: никчемная ученость тебя погубит. Для всех служивых спецов, десантуры, «мабута» – это мотострелки, короче – лабуда, хрень безлошадная! Ну я, убогий, знаю, что был в Заире, оно же Конго, такой дядько, который президент, генерал и диктатор в одном лице, как у них принято, и Мобуту звался… А полное имя тебе его помнить – зачем?

– Голова – предмет темный, наукой малоразумеемый. Запоминает всё что ни попадя, – и что с этим делать?

– Это – да. Это ты твердо сказал. Иной раз как вспомнишь чего – лучше бы и не знать никогда, и не ведать об таком. И водка тут не помощник. Разве что – напиться до полной безнадеги. А потом – все одно выкарабкиваться надо…

– Кабы знать, куда приедем, так не ездили б вообще… – процедил сквозь зубы Корсар.

– Ты поговорками не сыпь, я дело говорю. Кстати, откуда у тебя такой прикид матерый – в стиле ретро? Реглан кожаный – загляденье. И – словно прямо на тебя сшит! Сидит как влитой!

– Выдали. Согласно служебному положению. Со склада.

– Чё, правда?

– Кривда. – Корсар даже повернулся к Бурову, глядя в глаза: – Честно? Не знаю я, Саша! Не зна-ю!

– Ну и пес с ней… Ты только не нервничай раньше времён, Корсар. Мы, я чаю, уже подъезжаем. Дальше – железки в руки, патроны – в подсумки и – по коням, а?

– По коням, по граблям, короче – по всему, что движется!

– Тебе бы, Корсар, выспаться, на мир медленно взглянуть, спокойно, меланхолично…

Машина въехала в подлесок и замерла, укрытая плотно ветвями ольхи, окруженная зарослями орешника и волчьей ягоды. Буров беззвучно открыл дверцу; свет в салоне не зажегся.

– Как? – наморщил лоб Корсар.

– Ну, с меланхолией я, наверное, погорячился, а вот флегмы бы добавить – стоит. Палить по всему, что движется, – не велика наука.

Буров легко, словно игрушечный, вынул из крытого кузова ручной пулемет Калашникова. Прищелкнул магазин, передернул затвор, огляделся, констатировал:

– Туман – это хорошо. Звуки в двух шагах скрадывает – не расслышать. – Вздохнул: – Ты мне, Корсар, диспозицию все же растолкуй заново, а? А то ты очень уж при встрече накоротке все выложил; хотелось бы подробнее: кого огорчать станем, и – насколько конкретно? Пуля, сам понимаешь, дура, залепишь не туда, дырку уже не запломбируешь…

– «Хочешь, я тебе спою – слушай…»

– Помню. Эдита Пьеха пела. Когда тебя еще не было.

– А ты был, Бурый?

– Вестимо. Только маленький шибко. В пеленки писал. Я же старше тебя, Корсар. Забыл?

– Выветрилось. Ну, слушай: на хуторе, оно же поместье, двое. Женщина лет около тридцати, Ольга Белова…

– Не продолжай, я ее помню – корреспондентка какого-то журнала. Ее трудно забыть – такая вся из себя… Кто второй?

– Мужчина, с виду – лет семидесяти с небольшим, но крепкий, здоровый, бодрый. Может, ему и не семьдесят, а семьсот…

– Столько даже черепахи не живут!

– У нас – не живут, морозы, а в Индонезии – очень даже может быть.

– Ага. Значится, Кощей Бессмертный у нас тут нарисовался. «В заповедных и дремучих страшных Муромских лесах всяка нечисть бродит тучей…» Его убить вообще-то можно?

– Неверно ставишь вопрос. Верный вопрос: нужно ли?

– Ты сначала на первый ответь!

– Как показывает практика, да. Ты и сам знаешь. Пуля, выпущенная из автомата Калашникова, даже специального и усовершенствованного, с укороченным стволом, пламегасителем и прочей дребеденью…

– …Пробивает с трехсот метров рельс. Убедил. А вот теперь скажи: нужно ли?

– Давай, Бурый, я тебе вкратце все же диспозицию обрисую, как ты просил сначала, а? Все просто, как тульский пряник: они, девушка и старик, или – цель, тогда…

– «Шел я лесом, видел беса, бес картошечку варил…» О, вспомнил! Смерть Кощеева – в яйце! Только не помню, в левом или в правом! Ну – это ничего. Очередью – срублю оба! А конец – делу венец! Правильно мыслю?

– Помолчи, рубака! Они – цель, если я дам тебе отмашку. Щелкну дважды по переговорнику. Но… скорее всего, они – наживка. Какие-то люди выйдут на них – поговорить, может быть, и жестко, спросить «нечто о нечто»…

– Корсар, ты опять заговариваешься. Что значит – «нечто о нечто?»

– То, что я сказал. Сам не знаю.

– И что за люди придут по их души?

– Я что, гуру? Шаман? Откуда мне знать?

– Погоди, Корсар, ты третьи сутки в этой карусели крутишься, так? Кем они тебе показались? «Чисто спортсмены», «кровавая гэбня», «профи без страха и упрека» – кто они? Согласись, вопрос не праздный.

– Соглашусь. Похожи на выпускников одной школы боевых искусств, которые получили прививку… «от жизни».

– Как это?

– Помнишь пословицу «ничто человеческое мне не чуждо»?

– Ну. И – что?

– Вот здесь – наоборот. Все человеческое им чуждо.

– Даже смерть?

– Даже. Они если и знают, что это, то в расчет не берут. Совсем. Словно есть они на этой земле или нет их – не важно.

– Так чего мудрить? Обычные «торпеды».

– Безжалостные, беспощадные и… бесхвостые.

– Какие?!

– Бесхвостые. Понимаешь, у них в глазах вместо зрачков – штрихи, словно у змей или ящериц… А хвостов – нет.

– Напугал ты меня, командарм. А вообще… Нет – и хорошо. Обрубать не надо.

– Бурый, ты, пожалуйста, навыки вспомни бесшумного передвижения, а балагурство – забудь.

– Чья бы корова…

– Боец Буров! Пойдем по одному, с разных сторон; дом, возможно, уже под наблюдением, так что очень тихо, с носка на пятку…

– Может, вдвоем? Спина к спине? Так отбиваться легче… если помнишь.

– Помню. Но сейчас мы идем не отбиваться. А – побеждать. Другого способа выжить теперь – просто нет.

– Даже если свалить в Парагвай?

– Не хочу я в Парагвай, Бурый. Это – моя страна. Живу я здесь. И дальше хочу жить. Долго и счастливо.

– Хорошо бы еще и – красиво. Помнишь поговорку – «красиво жить не запретишь»?

– Но и не прикажешь. Я пойду первым. Просачиваться будем тихо, как тени. По одному. Врозь. По продвижению все понял, боец?

– Так точно, – спокойно, веско, без тени ёрничества ответил на этот раз Сашка.

– Вот и славно. Чует мой загривок, что именно теперь и настанет «момент истины».

– «И познаете истину, и истина сделает вас свободными…»

– «Если пребудете в слове Моем…» В Евангелии от Иоанна – так.

Буров, казалось весь уже нацеленный на будущую смертельную схватку, чуть повернулся, смерил Корсара странным, отсутствующим взглядом, словно уже находился в другом измерении, в другом течении мысли. В другой галактике…

– Да-да… Ты всегда был умный. И правильный. Я – пошел. – На губах его мелькнула улыбка. – Не прощаюсь.

Колыхнулись ветви орешника, и Буров исчез – словно и не было. Ни звука шагов, ни шелеста листьев или веток – ничего. Будто боец и впрямь растворился в густом, как молоко, да еще и сером от непрошедших утренних сумерек тумане.

Корсар выждал, как пишут в Книге, «время, и полвремени, и четверть времени», так, по меньшей мере, ему казалось, и – тоже шагнул вперед, в непрозрачную кисею тумана, словно – в стылую темень омута.

Глава 38

«Шел я лесом, видел беса, бес картошечку варил…» Эту фразу, сказанную промежду делом Буровым, Корсар повторял и повторял: что называется, привязалась, на то время, когда он не шел даже – сочился, словно тот же туман, через мглистый утренний лес. Тот казался пустым. Необитаемым. Но… то в одном месте – ветка колыхнулась – чуть в другом ритме, чем остальные, под наплывом легонького ветерка… То в другом – листья, которым положено трепетать на том же ветру, – буквально вытанцовывали пляску святого Витта… И что это говорило знающему человеку? «Не верь глазам своим»? Верь! Потому что это – не листья, а лохмотья под названием «свет-тень» на комбинезоне укрывшегося спеца. Едва касаясь микрофона, Корсар трижды щелкнул по переговорнику, услышал в наушнике ответный щелчок и выключил пусть нехитрую, но все же технику совсем: чтобы лишними волнами не тревожила эфир и не привлекала внимания тех, кто за эфиром этим следил. Буров понял, что дом окружен, значит – действовать по обстановке.

Итак: Ольгу и академика Волина «интернировали» и постараются захватить и выпотрошить. Это первый допуск. А – второй? Второй в том, что у нападавших есть свой посвященный, и ему не нужны ни Волин, ни Ольга – только записи, формулы, заклинания – назвать можно как угодно, а если просто, то ключи. Ключами к силе и власти, превращающей людей в зомби, нападавшие, судя по всему, уже обладают, может быть не в полной мере… Тогда им нужен «ключ» – «жизни вечной». Вечной – не бывает до поры, сам Господь Бог это предусмотрел, но вот возможность продлить жизнь с семидесяти лет до семисот или тысячи годков – это впечатлит любого. И кажется – почти вечностью. Ради такого ключа заинтересованные люди положат не то что академика Волина и Ольгу с Корсаром и Буровым в придачу, но, если надо, население десятка-другого неслабо населенных стран… Как выражался один знакомый Корсару банкир: «Я бы купил себе немножко вечности». И даже не…

Стоп. Это фантазии. Сейчас – работа. В чем она? Только в одном: почему Волин и Ольга не призовут себе на помощь полчища, легионы, «тьмы и тьмы» своих, преданных зомби? Чего они ждут?! Почему?! Пока Корсар не нашел ответы на все вопросы – он не уйдет. Потому что без всех этих ответов он и жив-то будет «условно» – пока неведомому противнику не придет в голову довести до конца начатое. Не из неприязни к Корсару, не из-за боязни разоблачения – просто чтобы концов не оставлять, просто потому, что везде и во всем должен быть порядок. Такие дела.

Лицо Корсара неуловимо изменилось: оно стало жестким, собранным, сосредоточенным. В предутреннем неверном свете вся его фигура словно слилась с окружавшим его туманом, и весь он притом – подался вперед, как хищник перед броском… Корсар прикрыл на мгновение глаза, и взгляд его выхватывал вещи или предметы словно из тумана, на мгновение фокусируясь на них…

Потом – блеск граней алого перстня – ослепительный, сияющий… Корсар плывет в коконе воздушных пузырьков, в черно-зеленой воде… Над ним растекается пламя, вспыхивает ало, опадает желто… Корсар выныривает, судорожно вдыхает воздух… в нем тает оранжевый всполох близкого взрыва… Все это Корсар увидел словно мгновенным, блесточным калейдоскопом, а слышал – другое: голоса академика Волина, Ольги…

«В каждом из нас живет по меньшей мере два человека… И они – непримиримы и своевольны…»

«Только люди знают, что они смертны. И знание это – ложно…»

«Страх – это расплата за то, что люди называют разумом».

Корсар прислушался к себе. Не было ничего: ни страха, ни волнения. Только глаза стали яснее видеть каждый листик, каждую выбоину, каждую травинку, а слух – сам собою слышал и разделял звуки лесные, естественные и те, что были искусственными и шли от затаившихся… людей? Или – нетопырей со змеиными зрачками?..

Корсар улучил момент, когда тучи закрыли вновь небо и показалось, что вновь наступила ночь; он плавно пересек открытое пространство, одним движением бесшумно запрыгнул на балюстраду терема, замер на мгновение и – прыгнул рыбкой в распахнутое окно первого этажа…

Перевернулся кувырком через голову, сгруппировался, встал. Замер. В камине малиново, под свежим светлым пеплом, пламенели угли; свет шел откуда-то со второго этажа; там была спальня, и Корсару показалось, что он слышит легкие шаги. Ступая абсолютно бесшумно, он взлетел по крутой лесенке на второй этаж, сделал шаг, другой, держа автомат на изготовку…

Грохот пулеметной очереди раздался откуда-то со стороны входа; Корсар безошибочно угадал звук и характерный рокот РПК; возможно, это работал Буров, возможно – кто-то из пришлых, но как-то отреагировать или что-то сделать он просто не успел. Загрохотало вдруг, отовсюду, разом.

Пули прошивали стены, крушили в мелкую пыль – бюсты Дзержинского и Вагнера, старинную керамическую вазу, люстру венецианского стекла, – так, что острые сколы дождем посыпались на голову Корсара; они вязли в старинных фолиантах на полках, смели с инкрустированного бюро чашу, раскололи пополам статуэтку девушки с кувшином на голове, сбросили на пол золотой браслет в виде змейки – и он покатился по полу к ногам Корсара… В пробоинах – в лучах внешнего света – вилась пыль от штукатурки…

Корсар, ни о чем не думая, ринулся по лестнице вниз: он помнил, первый этаж был сложен из тесовых бревен, пулей его не пробить… Дом содрогнулся от взрыва, и это был явно не внешний снаряд: взорвалось что-то внутри и внизу… А больше мыслей не было никаких… Лестница попросту ушла из-под ног, и Корсар полетел вниз, в тартарары…

Перед взором его, словно в замедленной съемке, падали бревна перекрытий, кирпичи в густом облаке пыли, доски потолка второго этажа, этажерка, стулья… И сам он свергался куда-то вниз: от сотрясения полы первого этажа будто разошлись, он провалился под пол и – замер, словно жук, нанизанный на иглу: сквозь ботинок грубой кожи насквозь прошел острый, каленый штырь. Корсар смотрел на него и не понимал – почему он не чувствует никакой боли: ведь, по всем видимым признакам, ступня должна быть пропорота насквозь. Словно сомнамбула, с трудом поворачивая негнущейся шеей, он рассмотрел другую свою ногу: каким-то чудом она пришлась между такими же калеными штырями наподобие толстой арматуры, но оказалась не задета. Самое смешное, что и вторая ступня оказалась совершенно цела: Корсар выдернул ногу, не почувствовав ни боли, ни даже страха ранения. Цела.

«Повезло», – подумал Корсар, по-прежнему ничего не ощущая.

– Повезло, – произнес он вслух, прищурился.

Невдалеке, сквозь взвесь кирпичной пыли, он увидел свет фонарика, показавшийся ему сначала красным; вскинул автомат, прицеливаясь…

– Это я… Не стреляй. Митя! – услышал он голос Ольги Беловой, потом увидел и ее саму: девушка отвела руку с фонарем в сторону и осветила себя.

То, что она знает, как нужно поступать вот в таких вот случаях, не удивило Корсара; кажется, девушка рассказывала, что была на войне и даже – в заложниках у какого-то «Национального фронта освобождения». И тут Корсар совсем запутался в собственных мыслях. Если верить Екатерине Владиславовне Ланевской, да и собственным глазам – фотографии из ее альбома и с княжной Ольгой Бельской в 1912 году, и с комиссаром ВЧК Беловой в 1920 году, и с девушкой Ольгой Беловой, подругой Надежды Аллилуевой и хорошей знакомой Иосифа Сталина, – не монтаж, а действительно старые, сделанные «на серебре», для Корсара было очевидным. А это значило, что Ольга Белова, она же княжна Бельская, кроме Гражданской, могла побывать и на обеих Великих Отечественных войнах, и на обеих русско-японских, и на обеих турецких, и даже – на Ливонской войне, во времена государя Ивана Васильевича… Просто тогда – фотографию «не переоткрыли еще», как выразилась бы Ланевская. А писать портреты с живых людей считалось несусветным грехом: с государей и с тех – не делали.

Мысли эти промелькнули бликом и – исчезли. Ольга – почти подбежала к нему, протянула руку, опасливо косясь вверх. А Корсару вдруг вспомнился отчего-то летний полдень в Гельсингфорсе, духовой оркестр, Ольга Бельская – в белом платье, с бриллиантовым, оправленным в платину и оттого легким ожерельем на шее, их танец – волнующий, торжественный, когда он чувствовал себя молодым юнкером, впервые целующим гимназистку в разрумяненную петербургским морозцем щеку…

– Ну же! – нетерпеливо выкрикнула Ольга, и, когда он вложил свою руку в ее маленькую ладошку, она с неистовой силой буквально выдернула его с места так, что Корсар по инерции снес хрупкую девушку, и оба они упали на цементный, впрочем, изрядно, на четверть метра, припорошенный пылью и оттого мягкий пол. Через мгновение на место, где только что стоял Корсар, тяжкой массой легла с утробным выдохом сцементированная за пару веков стена из красного кирпича.

– Ну? – спросила Ольга, напряженно вглядываясь в глаза Корсару.

– Впечатляет, – довольно равнодушно ответил он, вдохнул поднявшейся разом кирпичной и цементной пыли, закашлялся…

– А – так? – Особо не раздумывая, Ольга влепила ему пару смачных затрещин. – Теперь впечатляет?

– Теперь – больно. Немного.

– Ты после терапии, Волин, вроде отмороженным не стал, значит – был обычный шок от взрыва?

– Да я и в шоке не был. Просто… – Корсар не сдержал смешка, – познал истину, и она – сделала меня свободным.

– Истину? Это какую же?

– Кому суждено умереть через семьсот лет в своей постели, после исповеди и соборования – тот не утонет! А уж кирпич ему на голову не упадет – и подавно. Как говаривал товарищ Волин: «Кирпич ни с того ни с сего на голову не падает».

– Все ты путаешь, Митя! Так говаривал один из сомнительных персонажей писателя Булгакова, а академик…

– …В те поры – выпивал с самим Михаилом Афанасьевичем в ресторане Союза писателей в доме Герцена, так? Или – пил воду на Патриарших?

– Не знаю, – неожиданно резко ответила Ольга. – Спроси у него сам. – Скривилась в невеселой усмешке: – Если… найдешь время.

– Разве у вас с Волиным есть хоть какие-то проблемы… со временем?

– Пока – нет. Но это не значит, что не появятся – через минуту-другую.

Словно в подтверждение этих слов, откуда-то сверху и справа раздались частые выхлопы разрывов маломощных газовых гранат, выпущенных, скорее всего, для острастки из подствольников. Потом затрещали длинные, каждая в полрожка, автоматные очереди; в ответ им серьезным басом коротко и экономно заогрызался пулемет; что за пулемет, с маху и на слух Корсар определить не смог, да и – не был он никогда спецом по оружию!

– Что застыл?! Помоги!

Он увидел, что по длинному и низкому, выложенному сверху старым красным кирпичом ходу она уже с натугой тянет длинный металлический ящик, полный бумаг в папках с надписью «Дело». В ту сторону, где стрекотали очереди.

«А мы опять ушли туда, где выстрелы…» – пришла на память немудрящая песенная строчка, а вместе с ней пришла и грусть – пусть на миг, но и Ольга, и Волин, и сам он, Корсар, да и весь этот пробуждающийся к новому дню мир показались Диме хрупкими, нежными, незащищенными, как ростки только-только пробивающейся новой жизни…

И хотя он знал: все не то, чем кажется, но… Порою наш внутренний, вымышленный, выдуманный мир, сотканный из наших представлений о мире внешнем и о том, «как оно должно быть по правде», часто кажется нам самим – да потому и является – куда более насыщенным, красивым, справедливым, чем тот, что за окном. Он – вне нашей психики и вне нашей души. И как на самом деле прожить правильно, вернее – счастливо, не попадаясь на ржавые блесны общепринятых представлений о довольстве, которое и выдают за счастье… Или – как свою претенциозную глупость и гордыню, принимаемые нами порой за «чувство собственного достоинства», не обменять на «подарок» из одиночества, нищеты, безверия, а то и – на все это вместе? Бог знает.

Глава 39

Думы – думами, а дело – делом. Мысли тем и хороши, что рукам не мешают. Поэтому, продолжая даже не размышлять – пропускать череду слов, образов, представлений через сознание, Корсар, повинуясь извечному мужскому инстинкту, перехватил за ушко ящик, другой рукой две из четырех наполненных канистр, что пыталась одновременно передвигать Ольга, и пошел по проходу. Признаться, ящик был тяжеленный; но поскольку его нужно было не нести, а волочь… Или – волочить? Лучше – тащить по полу. В общем, как правильно – неведомо, а только пыль, скопившуюся в этом подвале за полтора столетия и слежавшуюся в мелкую, микроскопическую взвесь, они подняли, и вокруг висел теперь плотный и грязный туман. Ориентироваться, куда идти, можно было лишь по едва уловимому свету впереди и – дробному грохоту пулемета.

Но Корсар и этими вопросами не задавался. Смотрел время от времени на Ольгу Белову, но молчал: вопросов у него слишком много, чтобы он мог их сейчас задать… И на некоторые она просто не захочет или не сможет ответить. Тогда – зачем?

Неведомо как, но Ольга сама словно телепатически уловила мысли Корсара, произнесла, откашлявшись и задыхаясь:

– Это – не мы… Наша цель – пробуждение скрытых возможностей… людей… Сохранение… Веры… Традиции… А они…

– Кто – вы? Кто – они?

Ольга только отмахнулась:

– Объяснять слишком долго. И непонятно будет.

– А ты попробуй… Спешить нам, как я понимаю, осталось недолго.

Ольга вскинула на него взгляд, и он прочел в нем такую тоску и боль, что Корсару стало даже стыдно. Совестно. Но – понятно. Если живешь… лет триста – то как-то привыкаешь. И мысли – «что потом», после смерти – вставали, конечно, но столько раз отодвигались на второй и третий планы, что… Выражение «привык жить» – как раз для таких. То, что посвященные живут долго или очень долго, не болеют и не умирают от «естественных причин», называемых старостью, – он понял давно. И недавно, когда Корсар воочию увидел «смерть Ивана Ильича», точнее – убийство, он понял главное: их ряды тоже редеют: от случайных или, напротив, неслучайных несчастных случаев, от шальных или – направленных недрогнувшей рукою «простого смертного» – стрел, копий, пуль, сабель, топоров, бутылочных сколов…

– Извини, – пробормотал смущенно Корсар. – Скажи только, кто против вас?

– «Группа товарищей». Со Сталиным, с Берией было легче, даже с Лениным и Троцким, с этими – невозможно ни о чем говорить… Ты в книге все угадал правильно. Бандиты, отставники спецслужб… Наркотики, бойцы-гладиаторы, бойцы-«торпеды» – серийный выпуск на заказ, с гарантией… Очень большие доходы…

Ольга остановилась, смахнула упавший на глаза локон, выдохнула горько:

– Деньги застят им души…

– Для тебя это – новость? Что такие люди – есть и их немало?

– Митя, пожалуйста…

– Каждый мало-мальски мыслящий помнит: три воли в человеке как бы переплетены: Божья воля, воля человеческая и злая воля врага лукавого.

– Не читай мне мораль… сейчас.

– Если человек только по своему хотению поступает – не заметит, как воля вражья подменит его волю, подольстится к нему, благом прикинется, – жестко закончил Корсар, добавил: – И это – не мораль. Это – жизнь.

– Или – смерть, – тихо и довольно равнодушно произнесла Ольга.

– Кто из ваших руководит?

– Если я назову имя – что это тебе даст, Митя?

– Знание. А «знание – сила». Фрэнсис Бэкон сказал. Лорд-хранитель печати и лорд-канцлер. «Это – вам не мелочь по карманам тырить».

– А это кто сказал?

– «Сиплый».

– Хорошо, что не Фрэнсис Дрейк. Ладно, слушай и услышь: некогда его считали Родионом Христиановичем Боуром, шведом, перешедшим на службу Петру после Нарвы и в Полтавском сражении буквально разгромившим кавалерию Карла.

– Вот как…

– Я сказала: «считали». Он просто выдавал себя за Боура. А на самом деле…

– «Был чекист, майор разведки и прекрасный семьянин…» Зачем вам был нужен я?

– Найти и – покончить с ним.

– А сами?

– Нас осталось двое. Всего двое. Я и Волин.

– Подождите, а «конница из-за холма»? «Чапаев» ваш – где? Если уж противники понаделали себе гоблинов со змеиными зрачками, то где – ваша гвардия, несокрушимая и легендарная?!

– У нас – нет.

– Вы что, идеалисты?

– Вовсе нет. Просто привыкли решать проблемы простыми средствами.

– С помощью знакомых политиков? Военных? Руководителей спецслужб?

– И так тоже. Всегда получалось.

– Почему теперь не получилось?

– Увлеклись… исследованиями. И – упустили ситуацию.

– Тогда остается, говоря высоким штилем… героически погибнуть?

– Митя, твои шутки…

– Да какие шутки?! Я слышу по грохоту очередей – «врагу не сдается наш гордый «варяг», академик Волин. Но – насколько его хватит?

– Бог знает. Нужно уничтожить документы. Все. Тогда они – ничего не получат. И все будет – не зря.

– В этой жизни ничего не зря, но многое – напрасно.

За разговором они дошли до узкой лесенки, ведущей наверх. Но сверху в подвал не лился никакой свет: просто отсветы от пулеметной стрельбы – экономные, в несколько выстрелов очереди, были частыми и, как показалось Корсару, очень «конкретными».

– А ведь он строго прицельно бьет, – озадаченно сказал Корсар.

– И «сверхспособности» тут ни при чем. Просто в сорок втором он оборонял Сталинград. Вот с таким вот «дегтяревым».

– Зачем ему было так рисковать?

– Так карта легла, – улыбнулась одними губами Ольга. – Бывает.

Корсар втянул по лесенке ящик; в каменном пакгаузе, он же – «лаборатория алхимика», он же – «долговременная огневая точка», все «нужное» уже было сложено в кучу таким образом, чтобы сгореть без остатка… Ольга тщательно вырывала газеты из толстых «корочек» с надписью «дело» и, взлохматив, укладывала в грудки. Потом – пошла кругом, поливая все бензином. А все сработанное из иного материала – дымящейся кислотой.

Неожиданно в одну из стен пакгауза ударило разом несколько гранат, одна за одной; кирпич выдержал, пошла трещина, в нее нападавшие вогнали еще безоболочечную гранату, получился проем, сквозь который не только снайпер, но и просто хороший стрелок мог положить здесь всех.

Корсар мельком огляделся, приметил пулемет Калашникова, знакомый ему до последней шпонки, свой АКСУ забросил далеко за спину, установил сошки: раз уж вы, ребята, сами позаботились о приличной амбразуре, то и получите по счетам… Он дал длинную, патронов в десять очередь по приближающимся к пакгаузу черным фигурам. Экономить патроны смысла не было: у стены был ящик со снаряженными дисками и рожками – на сто и сорок пять патронов соответственно. Стреляй – не хочу!

– Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой… И смертный бой ведем за честь родной страны… – услышал он хрипловатый, но очень наполненный и неожиданно красивый баритон Волина – между треском очередей, подхватил:

– Пылают города, охваченные дымом, гремит в седых лесах суровый бог войны!

Корсар приник к прикладу и выдал прицельную, но щедрую порцию свинца по попытавшимся подняться и, прикрывая друг друга огнем, продвинуться вперед фигурам…

Потом замер, дважды крутнулся, как угорь на сковородке: сначала выбросив обратно успевшую залететь в пробоину «слезоточивую» гранату, потом – «обрубив концы по флангам»: те нападавшие, что решили, что они в «мертвой зоне» и пулеметной огонь их не достанет, встали, почти в полный рост и – были срезаны, сметены жестокими, кинжальными очередями – в упор!

– Артиллеристы, Сталин дал приказ! Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Ни жалости, ни сожаления Корсар не испытывал; не испытывал даже того сурового азарта, что был, когда они с Буровым из засады встречали караван духов… Сейчас было что-то другое. Будто он на самом деле не просто работал – воевал с врагами своей Родины и – за будущее своей Родины. Впрямую. Как на Великой Отечественной.

– Из сотен грозных батарей, за слезы наших матерей, за нашу Родину – огонь! Огонь!!!

Еще одна коробка патронов расстреляна вчистую; Корсар быстро поменял магазин, почувствовал на себе взгляд, обернулся. Ольга смотрела на него пристально, так, словно старалась запомнить навсегда… И еще – у Корсара было ощущение, что такой ее взгляд он просто… помнит. Наверное, ему нужно было подойти к ней, сказать что-то ободряющее, но он понимал, что их положение – всех троих – практически безнадежно. Если даже Сашка Буров сумел где-то затаиться и ударит с тыла – его сомнут и расстреляют в течение минуты-двух. Такое впечатление, что нападавших было не менее полуроты: полновесной, укомплектованной, «без дураков». И пока они не расколошматили два оконца и двоих защитников пакгауза – только по собственной торопливости и нерадивости или спешке их руководства.

И еще – Корсар увидел, как обугливаются груды документов под дымящейся кислотой – серной, соляной, – этого он определить не мог… И еще почувствовал запах бензина – все вокруг было залито им: действительно, он вытекал из обширной цистерны-резервуара, а вовсе не из канистр… В канистрах, как понял Корсар, была та же кислота и предназначалась она не для уничтожения бумаги.

«Все», – возникла в мозгу Корсара фраза, да так и застыла чеканно, не желая уступать место никакой иной мысли, понятию или образу. «Все, все, все…» Словно в подтверждение этому предчувствию в амбразуру легко влетела осколочная граната из подствольника, закрутилась на полу волчком… Одним прыжком Корсар смел Ольгу на пол, накрыл собой; взрыв в замкнутом помещении ударил по перепонкам, осколки с воем пронеслись над их телами, вгрызаясь в кирпичные стены… Волин грузно упал с высокого табурета, осколок располосовал плечо и руку… Несколько пуль веером вонзились в потолок, выбивая из сводов кирпичную труху… Кое-где занялись ручейки керосина, но огонь отчего-то двигался лениво, как бы нехотя…

Они так и встали; Дима продолжал обнимать девушку – легко, бережно. Ольга с Волиным обменялись мимолетным взглядом, но Корсар этого не заметил. Наоборот, ему стало отчего-то спокойно. Полностью. Никакой неопределенности, никаких неясностей не осталось… А губы сами собою шептали молитву, какой научила Корсара бабушка Маруся, когда ему и четырех годков от роду не было: «Ангеле Божий, хранителю мой святый, на соблюдение мне от Бога с небес данный! Прилежно молю тя: ты мя днесь просвети, и от всякаго зла сохрани, ко благому деянию настави, и на путь спасения направи».

Ольга вдруг прильнула на мгновение к Корсару, обняла, невесомыми пальцами опустив ему что-то плоское во внутренний карман кожаного реглана, мягко коснулась губами щеки, прошептала в самое ухо:

– Прощай, Митя… я так и не смогла тебя забыть… И ты – помни…

Он хотел что-то ответить, но горло отчего-то перехватило, а в следующую секунду он уже летел вниз по лесенке – от резкого, сильного толчка Ольги, – в подвал, из которого они так недавно поднялись…

Немного оглушенный падением, он поднял глаза и увидел, как над ним закрылся тяжелый металлический люк. Потом – услышал странный шелест, и сквозь щели в люке увидел блики яркого и яростного огня – почти белого, подобного молнии… Ни о чем не думая, он побежал пригнувшись по подземному ходу, но увидел вал малинового пламени, несущийся ему навстречу со стороны дома; Корсар замер, метнулся в какой-то едва заметный боковой проход, протиснулся кое-как, замер, вжавшись в стену… Огненный смерч заполнил собою всё пространство… Зажмурившись, он почти не дышал. Да и нечем было дышать, кроме огня и гари… смежив ресницы, плотно прикрыв сомкнутые веки рукавом и предплечьями, Корсар видел прямо перед собой огненно-желтые яркие круги… И словно слышал топот тысяч и тысяч конских копыт, сотрясающих собою землю…

Глава 40

…Кони неслись наметом, сшибая желтые солнышки одуванчиков. Топот тысяч и тысяч копыт, казалось, сотрясал саму землю… Повозки, телеги с пленницами и с добычей – все это осталось где-то сзади… Впереди шла Орда – тьмы всадников, разделенные на десятки и сотни, скованные жестокой дисциплиной, жаждущие крови, золота, власти… Они текли по равнине – грязные, грозные, раскосые… В желтых тигриных глазах Предводителя таилась спокойная ярость зверя, пришедшего в этот мир отнимать, покорять, властвовать… Он знал: Орда существует и будет существовать, пока не прекратит свой кровавый бег, пока воины будут знать, что не достигли предела жестокости, славы и власти, предела этого мира.

Пока он, Предводитель, будет видеть в их глазах отблеск того губительного, чистого, яростного огня, который пылает в нем… И только он знает, что предела мира, славы и власти – нет, а потому Орда будет нестись по вечной земле вечно, день за днем, год за годом, столетие за столетием, и мир будет принадлежать ей, он будет корчиться у ее ног в бесконечной кровавой агонии, год за годом, век за веком… Всегда.

Жизнь ничего не стоит. Эти воины – жалкие, жадные, жестокие – знали только один закон, Великий закон смерти. Они знали, что живут, только пока мчатся вперед, натыкаясь на стрелы и колья, завывая от дикого страха, боли, ярости, разрубая и уничтожая на пути все, что мешает их движению… Они должны понимать только эту жизнь, ибо вне Орды есть только смерть. И это – Верховный закон Орды, а значит, Верховный закон Вселенной…

Мириады звезд, холодных, равнодушных, взирали с высоты своего неуязвимого бессмертного величия на страдания, беды, страсти жалких двуногих тварей, именующих себя людьми… Хотя – Предводитель помнил рассказ одного плененного в Самарканде звездочета: тот утверждал, что звезды тоже смертны, что их неисчислимые тьмы также построены в порядки и подчинены строгим, непреложным законам, что у звезд есть свой Предводитель, определяющий и их пути и сроки, и пути и сроки человечьи…

Звездочета Предводитель повелел казнить: он не любил того, что не мог понять. Это всегда таило опасность. Каждый должен знать только то, что ему необходимо; чужое знание рождает твою беспомощность и чувство страха, а со страхом нельзя покорять мир. А для себя Властитель понял одно: звезды – это тоже Орда, и правит ими тот же беспощадный и грозный закон: смерть. Но пока Орда движется и сеет смерть, сама она – бессмертна!

Тьмы рассыпались на сотни, развернулись лавой… На пути стоял жалкий деревянный городец, почему-то считаемый здешними лесными обитателями крепостью. Предводитель помнил великие дворцы Китая и уходящие ввысь стены Самарканда. Он помнил, как его низкорослый конек топтал копытами бесценные ковры этих дворцов, как его воины распинали на них нагих наложниц бывших владык, воя от ярости и страсти… Это и была жизнь Орды. Вне Орды – только смерть.

Тысячи стрел взметнулись в зимнее ночное небо, неся на жалах оранжевые язычки пламени… Лава неслась вдоль стен, посыпая черные под синим снегом крыши этим летучим огнем… Кто-то из защитников метался, пытаясь сбивать то там, то здесь занимавшееся пламя, и падал, сраженный тяжелой излётной стрелой…

На приступ пошли под утро, разом. Визжа, воя, нукеры устремились на валы, сжимая в желтых зубах мутную сталь кривых сабель. Только плотный частокол и редкие цепочки бойцов защищали городец, и Предводитель задержал здесь Орду, чтобы дать передых коням. Впереди – долгие переходы… И еще – он хотел взбодрить воинов легкой победой, он хотел вернуть в ряды нукеров ту ярость, что, как ему казалось, убывала по мере движения Орды через заснеженные, стылые поля и леса, укрытые мохнатыми тяжелыми лапами столетних елей…

…Низкорослый конек осторожно ступал по грязным потекам гари. Сидящий на нем воин в лисьей шапке безразлично взирал вокруг, и только очень проницательный человек мог заметить в безличном равнодушии желтых тигриных глаз затаенную ярость зверя. Но таких безрассудных в окружении Предводителя просто не было…

Город сгорел дотла. Тысячи тел его воинов лежали во рву; волки и одичавшие собаки ночами устраивали в нем свои пиры и междоусобья. Отяжелевшие от сытости вороны вяло и медленно взлетали, потревоженные ленивым, с испачканной кровью мордой псом…

Воины прятали глаза, боясь встречаться взглядом с Властителем. Он знал, чего они боятся… Нет, ни его воля, ни воля Орды не были поколеблены ни смертью, ни страхом, ни упорством защитников… Но в сердце запала неясная, тоскливая тревога… Властитель помнил, как легко, словно спелый перезревший плод, падали к его ногам блистательные, богатейшие державы Азии: Бухара, Самарканд, Коканд… А этим – этим нечего было защищать, кроме жалких деревянных срубов, в которых они жили… Они погибли, все до одного, но не покорились…

Предводитель посмотрел на окруженную воинами жалкую стайку пленных: ни одного мужчины, ни одной женщины, достойной внимания не только Властителя, но даже самого последнего сотника из кипчаков… Они погибли все. Несколько старух и стариков, малые дети…

Властитель приказал уничтожить всех, детей тоже, оставив только тех, кто не выше тележного колеса: эти дети забудут свои сожженные очаги, свой истерзанный край, своих родителей и своего Бога; они будут знать только один закон. Закон смерти, и станут его детьми, детьми Орды…

…Низкорослые кони неслись наметом, сшибая желтые солнышки одуванчиков. Повозки, телеги с пленницами и с добычей остались далеко позади. Впереди шла Орда – тьмы всадников, разделенные на десятки и сотни, скованные жестокой дисциплиной, жаждущие крови, золота, власти… Они текли по равнине – грязные, грозные, раскосые… Позади – дымилась в развалинах громадная, разоренная страна, впереди… Впереди была неизвестность.

Предводитель смотрел вперед и вверх, в бездонную голубизну неба. Приближенные скакали рядом и чуть сзади: сытые, лоснящиеся, веселые от выпитого кумыса и еженощных любовных игр… Но он не желал встречаться взглядом ни с одним из своих подданных… В желтых тигриных глазах Предводителя навсегда затаились тревога и страх… А со страхом нельзя покорять мир. И еще он знал: как только любой из приближенных заметит в глубине его глаз это затаенное чувство – он сам, Предводитель, будет убит, безжалостно, мгновенно, ибо страху – не место в Орде, закон которой – смерть…

Один из приближенных, забывшись в веселом бесстрашии, рассказывал соседу что-то забавное, конь его заигрался и на мгновение вырвался на полголовы вперед… Удар дамасской сабли рассек тело до седла. Властитель спокойно обтер клинок о роскошный пурпур плаща. Труп убрали мгновенно; подданные притихли, но никто из них не задумался о причинах такого поступка или о вине убитого: власть и сила сами по себе причина любого действия; им не нужно искать оправданий или приводить доводы… Власть – это и есть закон, а закон Орды один – смерть.

Предводитель смотрел вперед и вверх, в бездонную голубизну неба… Он ведал то, чего не знали его нукеры… Орда исчезнет… Ничего не создав, ничего не воздвигнув, ничего не воплотив… О ней в этих краях останутся только легенды, но и те со временем пропадут, растворятся в бескрайних лесах и полях… Плененный монах поведал ему здешнюю поговорку: «По-гибоша, аки обры».

Когда-то этот народ был велик, воинствен и могуществен, он покорил земли, леса, города и языки… И – пропал бесследно в этой земле; никто уже не может сказать, какие они были, откуда пришли… От них не осталось ничего, кроме имени, пустого звука, носимого ветром… «…И все погибли, и не осталось ни одного обрина, и не осталось от них ни племени, ни роду…»

Для этой страны не существует никакого закона, она молчаливо, упорно и тайно хранит то, что является ее душою… И потому ему, Властителю, никогда не избавиться от мучительного страха небытия… Покориться этой неведомой тайне он не желал, а постичь – не мог.

В чем она, тайна этого народа и этой земли, называемой нежным словом, похожим и на посвист пущенной из чащобы смертоносной стрелы, и на имя здешнего желтоглазого лесного зверя, и на шепот осоки на ранней заре над сплетенными телами влюбленных – Русь…

– Русь, – повторил Корсар одними губами, открыл глаза… Вокруг была густая и темная пелена во ды, когда и как он в нее провалился – понять было невозможно. А сейчас его волокло потоком куда-то вверх, и сквозь смеженные ресницы он почувствовал свет и еще через минуту – вынырнул из омута, и оказалось, что он стоит на слабых, трясущихся ногах на отмели, а мимо несет мутную, покрытую гарью и щепой воду, всю испещренную маленькими водоворотами…

Запрокинул голову, посмотрел вверх… Чуть-чуть подсвеченное заревом недальнего пожара небо было влажным, низким, дождливым… Корсар ощутил за плечами тяжесть автомата Калашникова, передвинул его на грудь, огляделся и, бесшумно ступая сквозь разросшуюся осоку и дурман, шагнул к берегу…

…Утро выдалось сумеречным, непогодным. Облака затянули небо, накрапывал легкий дождичек. Не менее тридцати – сорока черных фигурок лежало вокруг пакгауза. Пулеметный огонь оттуда смолк, и командиры групп отдавали короткие лающие команды – бойцы в черном охватывали пакгауз плотным полукольцом, не прекращая поливать огнем из бесшумных автоматов типа «скорпион» две молчащие амбразуры. На всех – были темные светофильтровые очки, хотя день летний выдался совсем невзрачным, квелым.

Когда бойцы подобрались уже вплотную к пакгаузу – раздался огромной силы взрыв, разметавший, расшвырявший по сторонам всё: бревна, кирпич, превращенный местами в мелкую труху, фигурки в черном, деформированные ударной волной и казавшиеся мягкими, как тряпичные куклы… Они и падали на землю с безжизненным чавканьем, словно внутри не осталось ни одной целой кости. Да так, видимо, и было.

Два крытых полновесных, на базе «Газ-130» грузовых фургона, словно игрушки или щепки, перевернуло взрывной волной вверх колесами. Еще три фургончика, поменьше – тоже смело, покатило, ударило о деревья… А еще через пару минут на все оставшееся, живое и неживое, посыпались бревна разметанного пакгауза, кирпичи, глыбы камня фундамента, какие-то горящие ошметки… А на месте пакгауза зияла громадная воронка.

Прошло, наверное, еще с минуту, громыхнуло вновь, но гораздо слабее, где-то в километре выше по течению малой речушки. Минуты через две по реке пошла волна, заливая все вокруг.

Генерал Игнатов, сидевший в «ровере»-фургоне поодаль, опустил бинокль, надел темные очки, процедил водителю сквозь зубы:

– Умели жить люди…

– Это – фугасы, – безэмоционально произнес сидевший рядом старший лейтенант. – Немецкие, скорее всего, штуки три, полутонные. Пакгауз со времен войны и заминирован был. И – дом. Поэтому мы ничего и не знали. А вторым номером – запруду в километре выше взорвали. Там послабее был заряд, но… Как говорится, и концы – в воду.

– Умереть сумели красиво… – Генерал, казалось, даже не расслышал, о чем ему только что доложил помощник. – Всех с собою пригласили… И своего Корсара, и наших молодцев… И никто от приглашения не отвертелся… – Помолчал, снял очки, помассировал переносицу. – А казались – бессмертными… – Не глядя, приказал: – Добейте раненых. Всех. – Подумал, дополнил: – А еще лучше, чтобы от них – ничего не осталось. Совсем.

– Это займет какое-то время…

– Теперь это не важно.

– Есть.

Он выпрыгнул из автомобиля, надел длинный, до пят, плащ, явно тяжелый, на голову – сферический, отражающий свет шлем и стал вовсе похож на марсианина… Сказал что-то тихо в переговорное устройство; через пару минут дверца фургона отъехала в сторону, и оттуда медленно вышагнули еще шестеро таких же «красавцев»; за плечами всех шестерых были, подобно аквалангам, закреплены баллоны: один с напалмом, другой со сжатым кислородом. Тяжелой походкой вся эта команда пошла по разоренному пепелищу, поливая огнем убитых, раненых, контуженных, безбоязненно ступая по остаткам кирпича, стали, огня ботинками на толстенных, защищенных титановыми пластинами подошвах.

Игнатов закурил сигарету, выпускал дым и сидел расслабленно и немного понуро. Набрал трубку, произнес:

– Всё по нулям. Да. Груз «двести». Все. Уверен? – Генерал даже хмыкнул, еще раз взглянул на останки пакгауза, дома, на огромную воронку, что со временем непременно превратится в пруд, повторил: – Абсолютно уверен, Родион Христианович. Не волнуйтесь, мы примем меры.

Игнатов нажал отбой, вылез из автомобиля. Закурил, с удовольствием затянувшись. Пробормотал про себя: «И Брюс, и Боур, и Репнин…» Ну, с Яковом Брюсом-то все ясно, а как генерал от кавалерии Боур в эту компанию закатился, а?

А впрочем, какая разница? Он, генерал Игнатов, – в деле и при делах. На «третьей ступени» курса. Через пару месяцев резь в глазах пройдет, а способности останутся. Нет, жаль, конечно, что эти волхвы все унесли с собой… Но – найдем новых. За триста лет, что ему уже начислили, он непременно найдет всех – волхвов, ведуний, прорицателей, – а также причастных и даже просто замешанных. Так и будет. Все-таки он, Игнатов, – генерал, а не сявка. И генералом стал не из-за каких-то там «дарёных способностей» – своим умом, талантом, волей… Там, где нужно было, – и подставами, интригами, доносами… Чтобы стать генералом, мало побеждать врагов. Нужно вовремя сдавать своих. Хороший профессионал – первый конкурент.

«А первый шел вперед, не зная броду… и на воде оставил лишь круги…» Первые на то и первые, чтобы становиться героями. Посмертно. Как дальше у классика? «А тот второй, что шел за первым следом, не утонул, и шеи не сломал, и путь прошел, и возвестил победу, и первым стал, и встал на пьедестал…» Игнатов снова улыбнулся, присел на подножку фургона, в каком-то абсолютно ребяческом настроении, только что ногами не болтал, вынул из кармана специальный стаканчик и игральные кости, встряхнул, бросил. Так и есть: все пять легли – шестерками вверх. «Тузовый покер».

– Везет? – услышал генерал вопрос, поднял глаза и замер, чувствуя, как кровь отлила от лица, сделав кожу пористой и белой… Он словно увидел себя со стороны: иссиня-бледный субъект с красными ободками вокруг век. Ответил, с трудом двигая челюстью, ее словно свело:

– С утра – везло…

– А сейчас как?

– Пока… не знаю. – Игнатов скосил глаза на выпавшие кости, понизив голос, вымолвил не подобострастно даже и не обреченно, а с той фатальной покорностью, которая отличает людей… как безрассудно смелых, так и просто – безрассудных: – Как скажете.

Отчего-то он вдруг вспомнил про «число зверя», что составляет сумму всех цифр рулетки, но додумать, к чему сейчас пришла эта мысль и какая связь между рулеткой и костями, – не успел. Как не поднял более взгляда на говорившего. Только услышал:

– Везет в этом мире не всем, не всегда и не во всем.

Пуля, выпущенная из заботливо укрытого пламегасителем ствола со скоростью семьсот пятнадцать метров в секунду, вошла в рот и вышла, проломив затылочную кость. Генерал Игнатов завалился на бок, так и не узнав, повезло ему именно сегодня или – нет.

Глава 41

Русские слова – все вместе и каждое в отдельности, метки, поэтичны и многозначны. Именно многозначны. Без ложной многозначительности.

Таково и слово «везёт». Никому ведь не нужно пояснять – кого, куда, зачем, почему… «Улыбка фортуны» и русский «авось» – это другие оттенки простого «везёт». Но… часто мы слышим и воспринимаем даже не живую речь – а те понятия, фальшивые, ложные, гнилые, которые пытаются вложить нам в сердца иные люди, «озабоченные» нашим «просвещением» и приобщением к «цивилизации».

На Корсара навалилось как-то все и сразу. Первым делом он прошел через лес туда, где Сашка Буров оставил свой «лендровер», но никакой машины не обнаружил. Что сталось с самим Буровым, Корсар старался не думать. Сейчас стоило о многом не вспоминать. Вообще. Как не вспоминать прикосновение губ Ольги к своей щеке, ее толчок, свое падение в подвал, ревущее пламя там, наверху… Она хотела его спасти. Она хотела, чтобы он остался. Значит… Он должен завершить всё. А что до… Корсар сунул руку во внутренний карман летного реглана, вынул массивный портсигар с надписью: «Мите – с любовью. О. Б. Август, 1912 годъ». Золото с инкрустацией металлом и бирманскими рубинами. Фаберже. Век назад? Подарено – да, сделано – раньше. Корсар вздохнул и – снова уложил подарок во внутренний карман реглана.

Кто же он на самом деле? Митя Корсаков или Дмитрий Корсар? Или – это не важно здесь и сейчас? Ведь он помнит и свое детство, и… все остальное… И что для него реальнее сейчас – война с наркоторговцами, путешествия и переезды, книги, выступления или же – сны, похожие на галлюцинации и реальные, будто все было вчера? Ученые давно подобрали всему соответствующие названия и термины: «рефлексирующее сознание», «игры разума», «воспоминания о будущем», «патологическая интуиция», «сверхчувственное восприятие», «опережающее отражение действительности», «континуум пространства – времени», «генная память»…

И – что? Названия подобрали, объяснить ни наваждений, ни прозрений, случавшихся во все века, – не смогли. И не смогут. Если только поэты… «Все было, все – прошло… каким-то летом». И в летописи не внесено. И – не будет. И что ему, Корсару, до того? «Артиллеристы, зовет Отчизна нас…» А значит, как констатировали древние: «Делай, что должно, и будь, что будет».

Корсар тряхнул головой. Чувства, эмоции, словно застыли в нем, вымерзли, как вода на луже после ноябрьских заморозков: ледком до грунта. Он довольно быстро сориентировался, АКСУ упаковал в непрозрачный сверток, вышел через лес на уже оживленную теперь трассу, поднял руку, голосуя. Тормознул рейсовый автобус-межгород, явно собирающий припозднившихся после воскресенья дачников, – шел он откуда-то из Козельска, был полупустой и – чего ж не подработать сотню-другую? Водила рассуждал здраво: оно, конечно, деньги и небольшие, но реки из ручейков, тысячи из сотенок, так и проживешь потихоньку. Раз бог ума не дал – украсть в свое время что-то по крупному.

Часам к десяти пополудни Корсар добрался до Теплого Стана, естественно купив в переходе объемную спортивную сумку, в которую и опустил завернутый в пакет «калашников». Вышел к автостанции, где оставил «харлей»; там и места в отстойнике было достаточно, чтобы приютить мотоцикл. Да и не только приютить, но и присмотреть, и поставить так, чтобы и ненароком, и намеренно зацепить сие средство передвижения и произведение искусства нельзя было: в зарешеченном сеткой-рабицей ангаре. Не поленился Корсар озадачить очень крутой денежкой и охранников, и дежурную-диспетчера, и милицию: всё, впрочем, вполне «вписывалось»: мотоцикл – дороже иных «мерседесов» стоит. Тогда же и объяснил все всем понятно; никто с него объяснений не требовал, клиент платит – клиент прав, нехитрую эту мудрость работники сервиса да и не только давно усвоили. На сам Корсар понимал: у людей не должно оставаться щемящих вопросов и вялого любопытства там, где… оно ему не нужно.

Объяснил: дескать, на пикник намылился, где собрался «и водку пьянствовать, и безобразия нарушать», так что не сам за рулем, а друг его отвезет… То, что денег много отвалил «за сохран», тоже никого не удивило: у богатых – свои причуды, да и известно: автолюбители за свою машину, особенно которая редкая, дрожмя дрожат и где ни попадя никогда не бросят, а уж мотоциклисты, те вообще – на мотоциклы свои только что не молятся. А иные, наверное, и молятся.

Так что нашел Корсар своего (а вернее, Ольгиного) «железного коня» там, где оставил, заботливо укутанного сверху казенным брезентом (как он и просил, за дополнительную плату). Вообще-то, знай охоронцы, что в притороченной к багажнику сумке – два с половиной миллиона евро и прочий хлам, а пиво – только сверху, для антуража, то и двухколесного друга угнали бы, и хозяину по кумполу наварили – не из злобности, а – чтобы забыл все, про все и – навсегда. Такая уж это сумма… ломовая.

Корсар сбросил брезент, покопался для виду в моторе, в сумке, взял малую толику денег – столько, чтобы купить подходящую тачку с ходу и не торгуясь; добавил всем сторонам «за присмотр», зачехлил средство передвижения брезентом, попросил, протягивая смотрителю и охраннику в форме деньги и прихлебывая пиво из извлеченной из сумки багажника банки, не пьянства ради, а для достоверности, чтобы покопаться никого не потянуло; да и не потянет: он озадачил, как и накануне, «денежкой», троих, так они и друг за дружкой посматривать будут, чтобы в случае чего – денежку от хозяина получить дополнительную.

– Ребята, спасибо, только закрутился с подругой, пусть уж «коняга» мой еще до вечера у вас перестоит. Овса ему не надо…

Сержант полицейский отозвался за всех:

– Да за такие деньги мы ему тут даже прописку организуем, пусть хоть круглый год живет! Тем более – овса не надо!

Минут через десять Корсар словил проезжавший мимо «лендкрузер»: могучий, с солидным бампером и мощным дизелем. То, что пассажир щедрый, водила, кряжистый парниша по имени Костя из города Щелково, понял быстро: через четверть часа езды по кольцевой и прикидочного трепа Корсар и предложил:

– Слушай, Костя, продай тачку!

И – выложил на сиденье за восьмилетнего и вполне еще могучего «теленка» денег как за новенького, только с конвейера, «быка»!

– А ты, Дима, не боишься, что я и деньги возьму, и тебя тихонько за дверцу на повороте сброшу? – развел полные губы в добродушной ухмылке водитель Костя. Глаза его стали льдистыми, холодными.

– Не, не боюсь. – Корсар вынул из кармана пятачок, легко двумя пальцами скрутил его в трубочку, помял, как грудку пластилина…

– Слушай, Дима, если ты… – Костя никакой боязни не проявил, напротив, нехорошо эдак прищурился.

Тот понял правильно:

– Не террорист. И не пособник. Как бы тебе объяснить… Есть люди, зелье готовят, продают… Не люблю это.

– Наркотики? Барыги? Понимаю. А у тебя к ним – личное?

– Да. Очень личное. Хочу уже потолковать. Накипело.

Костя задумался на минуту, потом кивнул:

– Это – понимаю. Толкуй. Если сможешь.

– Смогу. – Корсар вжикнул молнией сумки, показал ствол АКСУ: – Пожалуй, добавлю тебе, Костя, штуки три зелени. Малый ты вроде малоразговорчивый… Вот таким и оставайся.

– Номера… сменишь?

– Извини, Костя, не успею. Денег – могу тебе добавить, за… волнение.

– Ты правильно сказал, Дима. Я – тревожный, и потому сторожкий… Но не трус. А что до номеров: у меня и с собой есть. – Уловив движение Корсара, покачал головой: – Доплачивать – не надо. А уродов лечить – это общее наше дело.

– Уродов лечить – только лекарства тратить, – в тон ему сказал Корсар.

– Не, ты им аппарат правильный подобрал, – кивнул Костя на автомат. – Я таким, когда служил на юге, – многих «вылечил». Навсегда. Только… и документы на машину – все дома.

– Ты же понял: мне колеса нужны, а не бумаги. Вечером можешь заявить, что угнали.

– Откуда?

– Да где-то с кольцевой. Мало ли мест. По рукам?

– Понял. По рукам.

– Да, забыл спросить, Костя, у тебя тут музыка есть?

– А то. Только у меня это… не шансон. Рок-н-роллы, джаз, классика рока, нашего и тамошнего. «Дым над водой», «Время», «Деньги» – Pink Floyd, конечно, не ABBA. Но и она – есть.

– Очень хорошо! Под музыку, говорят, и помирать, если что, легче, и – побеждать мажорнее!

Водитель промолчал. Обмен «деньги – товар» и смена номеров прошли быстро: заехали слегка в лесок, пожелали друг другу «бывай, мужчина», – и разошлись. Как и не встречались никогда.

…К часу небо затянуло снова совсем; зарядил дождь, и не мелкий, а Корсар уже катил в сторону прибранного кем-то хозяйства бывшего НПО «ГРАНАТ» Минздрава СССР, теперь названного без затей ООО «Гранат». Ему нужно было на ту самую заброшенную бетонку. Выйти на нее, заблудившись, набродом, было легче, чем найти теперь, спустя время, целенаправленно. Такие в картах дорожных никогда не обозначались: и место, куда они вели, было, мягко говоря, не публичным, и сами эти бетонки были порой объектами. Извилистая и малоприметная дорога вдруг выравнивалась километров на пять в прямую как стрела линеечку, а сверху заботливо укрытая шламом ничуть не отличалась от асфальтовой дороги «до» и «после». Такие участки строились по шоссе в СССР, США, Западной Европе, повсеместно и могли в случае «войны передового социалистического государства с империалистическими хищниками» мгновенно превратиться в аэродромы для взлета-посадки истребителей-перехватчиков и штурмовиков.

Забросили дорогу, как и завод Минздрава СССР, лет двадцать с лишним назад; прибрали к другим рукам – цепким, денежным, десятилетие спустя… Корсар сомкнул веки, постарался вспомнить тогдашние ощущения… Осень, опадавшая листва, овражки, речушка…

Уверенно съехал с кольцевой и погнал по проселкам. Дорожка нашлась километров через двадцать от не самой оживленной основной: над ней, вполне подновленной и респектабельной бетонкой, висел новенький «кирпич». И кого в России знаки останавливали, и когда? Тут и пули-то – бессильны.

Корсар вспомнил ворота объекта, систему охраны. А еще вспомнил – сколько трупов положили «при штурме поместья академика Волина». Впрочем, к моменту прибытия на место полиции все будет зачищено… Или – не все? Выживем – узнаем из теленовостей. Или – ничего, никогда и ниоткуда.

И – что еще тогда запомнилось? То, что не в самый солнечный сентябрьский денек все как один охранники были в очках-«хамелеонах», причем темных настолько, что опознать их потом никто бы не смог. Корсар так было и решил себе: дескать, тот же режим секретности, для армии оно – как вторая кожа… А вот теперь он знал, что темные очки спасают еще и от рези в глазах после приема алкалоидов, расширяющих сознание до границ вселенной, замедляющих время до микросекунды, и прочее, прочее, прочее…

Ну – это нормально. Сам такой. Даже, как показала практика, она же – критерий истины, лучше! Быстрее. Хорошо стреляет тот, кто метко стреляет… первым. И – еще. Вряд ли на объекте много охранников. Все – на Волина кинулись. Значит, задача: нейтрализовать охрану и руководителя, уничтожить запасы наркотика или снадобья, уж как его назвать – не важно; уничтожить документацию, производственное оборудование ну и все, что под руку попадется. Здесь бы взвод десантуры пригодился… «Товарищ Рокоссовский, у вас есть план?» – «Нет, товарищ Сталин». – «Тогда – будем курить план товарища Жукова». Смешно? Не особенно. Но за неимением гербовой – пишем на простой. Как напевал академик, пока был жив? «Артиллеристы, Сталин дал приказ!» Вперед!

Глава 42

«Money, so they say, Is the root of all evil today…»[61] Мелодия Pink Floyd наполняла салон, вибрировала басами, вырывалась на волю, тревожа тихое редколесье напором музыки четвертьвековой давности с той страстью, что существовала от века и не исчезала никогда… «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше…»

Мощный «лендровер», разогнавшись на прямом участке, мчался прямо на ворота объекта под скромным названием «ООО «Гранат». Вороты были скромные, обычные, металлические: видимо, к «Гранату» при советской власти вообще никто близко не приближался, а в «лихие девяностые» все, кому положено, получили по чавкам настолько чувствительно, что забыли навсегда, где находится этот самый «Гранат». Поэтому сначала на приближающегося мастодонта внимания особого не обратили: ведь на «Жигулях» сюда никто никогда и не приезжал. А когда поняли, что и скорость, и вид «морды лица», и номера автомобиля, и несущаяся из салона музыка – всё неправильно, было поздно: автомобиль буквально проломил ворота, оставив обе створки висеть на верхних петлях, и помчался прямо по территории к дверям цеха-ангара.

Тут охранники «проснулись». Выскочили из «подсобки» и дунули по автомобилю из трех стволов: двое поливали «лендровер» нескончаемым автоматным огнем из полновесных «калашниковых», третий, встав несколько картинно, как офицер гвардии на дуэли, лепил в заднее стекло и по протекторам из «стечкина»: прицельно, размеренно всаживая пулю за пулей. В результате до открытых ворот цеха ангара автомобиль не доехал, замедлил движение, ковыляя на спущенных траках, вильнул, все еще сохраняя скорость, опрокинулся набок, со скрежетом продолжая движение и получая пули в днище… Пламя резво побежало к нему по не замеченной сначала никем тонкой бензиновой дорожке, начало лизать днище и бока…

То, что в салоне было пусто и педаль газа была просто-напросто закреплена ножом и камнем, для охранников так и не стало очевидным. Корсар не страдал в бою приступами немотивированного благородства, а в таком бою и с такими «змеиноглазыми человекообразными» – и подавно. Он вошел в ворота, вскинул разложенный приклад к плечу и тремя экономными короткими очередями разбил затылки всем троим. Они рухнули подкошенно, но этого никто не заметил в цехе: взорвался автомобиль. Бак был полупуст, открыт, пробит загодя, и огонь, пущенный Корсаром по бензиновой дорожке вослед машине, догнал ее вовремя: взрыв был красив, кинематографичен даже, с этаким почти ядерным «грибом», превратившимся из оранжевого в черный… Вот только скрежет разрываемого металла никак не походил на бутафорский.

Корсар подобрал оружие безвременно павших, под прикрытием горящей машины, на которую таращились все и во все глаза, проскочил в двери цеха, просочился, прикинувшись ветошью, по стеночке, и еще четырьмя короткими прицельными очередями уничтожил троих, занимавшихся до того погрузочно-разгрузочными работами при большом крытом фургоне. Четвертый стряхнул удивленно-шоковое оцепенение, успел спрятаться за массивным колесом кабины, огрызаясь выстрелами из «макарова»; Корсар прикинул расстояние, кивнул сам себе и – пустил навесом гранату из подствольника. Взрыв гулко раскатился по цеху, раненый с воем закрутился по земле, разматывая внутренности: от такой картины Корсару сделалось не по себе; короткая очередь – и водитель замер замертво.

Дмитрий оглядел цех: он был огромен и пуст. Похоже, действительно все наличные силы бросили на взятие укрепрайона под названием «дача академика Волина». И не ошиблись: там все наличные силы и полегли. У Корсара была задача попроще: выжечь это «осиное гнездо» до окалины, чтобы ни поминания, ни формул…

Он смутно вспомнил ребят в черном с баллонами напалма и сжатого кислорода за спинами – огнеметчиков – там, на руинах дома Волина. Поскольку заводик включает в себя кроме цеха-ангара еще и несколько зданий, а уж помещений – несчетно, был смысл пройтись, отыскать оружейку, сиречь оружейную комнату, разжиться разбойными боеприпасами типа гранат, динамита или того же напалма и – «разнести эту халабуду вдребезги пополам», как некогда шутил классик. Корсар мгновенно вспомнил еще несколько миниатюр, вызывавших четверть века назад гомерический хохот аудитории, а сейчас не понимаемых молодыми людьми вообще, и – загрустил. И вовсе не оттого, что сатирика, которому почти восемьдесят, не очень понимают люди, которым почти двадцать…

Корсар грустил о себе. Только что он застрелил семерых. И можно, конечно, сказать: это уже не совсем и не вполне люди, он видел их глаза и их зрачки, он понимает, что это «измененные», и служат они таким же выродкам, но… Полное равнодушие, отсутствие не только жалости, но всяких чувств вообще по отношению к убитым – вот что заставило Корсара серьезно опечалиться. Ведь у него не было не только жалости, но ни ненависти, ни даже страха. Словно Дима – был ребенок и в детской игре «в Чапаева» просто сбивал щелчками деревянные фигурки на шахматной доске, которые так легко потом расставить вновь, а не уничтожал живых, из плоти и крови существ… И если он считает их нелюдью, они… кем они вправе считать его самого?.. Ответ очевиден и неприятен.

Корсар вскинул автомат, полоснул очередью по бензобаку фуры, углядел в дальнем конце несколько емкостей – то ли с бензином, то ли с соляркой… и – распорол и их автоматными очередями. Заменил опустевший рожок. Прислушался. Тихо. Как в морге. Только бензин стекает в лужицы и журчит при этом, притворяясь весенним ручейком. Ручьи – они как люди! Каждый хочет казаться лучше, чище, яснее! А на поверку? Выжигает, отравляет все вокруг – лес, воду, животных, людей, всё!

Корсар тряхнул головой. Как у классиков? «Все смешалось в доме Облонских… и душа, и одежда, и лицо, и мысли…» Вот так и у него – за крайние несколько – дней? суток? столетий? – устоявшиеся понятия о мире людей, об их месте и роли в этом мире перевернулись полностью, только из-за того, что он узнал даже не тайну, нет, – тень тайны, тень сокровенного знания, и – запутался настолько, что потерял себя и в мире, и во времени. Единственно, что оставалось пока надежным, – это пространство вокруг. Но – ненадолго. Ведь ему предстояло превратить это пространство в огненное зарево. «Ну и Бог в помощь. Если Он есть».

Корсар огляделся сторожко, усмехнулся про себя невесело, вскинул автомат и длинной очередью провел по машине, цистернам, полу цеха, слыша, как пули рикошетят от металлических поверхностей, рассыпая искры… А следом был ставший уже знакомым и привычным шелест беглого огня – он распространялся по полу, по стенкам цистерн…

Собственная рассудочность стала играть с Корсаром злые и опасные игры: вместо того чтобы размышлять о совершенстве или убожестве мира, нужно было хоть из цеха выйти и стрелять оттуда, снаружи! Ведь теперь пришлось бежать что есть мочи!

Он успел выскочить. Вовремя. И – упасть ничком на землю. И – закрыть руками и курткой голову. Потому что… в двух из четырех цистерн оказался высокооктановый бензин, и сами цистерны были на треть слиты, и… Дальнейшее – понятно. Гори оно все огнем!

Взрыв был такой силы, что буквально вжал Корсара в грунт, над головой прошел горячим, раскаленным всполохом, выплеснулся метров на девяносто вверх и в стороны, подпалив ближайшие сосны и ели…

– Вот это называется – поели шашлычку… – пробормотал Корсар, поднимая лицо из влажной грязи, куда он только что с радостью окунулся, спасаясь от ожогов и задержав дыхание на пару минут, не меньше… Цех горел споро и ярко; с черной копотью и едким, остро пахнущим дымом сгорали пластиковые покрытия. Незыблемыми оставались только металлические ребра конструкций – словно остов гигантского динозавра…

Снадобье в пакетах, которым загрузили фуру и которое изготовляли тут же, в закутках цеха, расплавилось, исчезло в огне, как мука – в жерле вулкана. Всплеск пламени опал, Корсар встал, провел рукой по залитому потом лбу, размазывая грязь и копоть, выдохнул на пылающий цех:

– Спасибо этому дому, пойдем к другому.

Других оставалось два: двухэтажное длинное строение годов семидесятых прошлого века, явно лабораторного типа, и – гаражи, пакгаузы, склады – попроще, чем в поместье Волина, тоже поздних советских времен, выстроенные хоть из добротного силикатного кирпича, но – «вполкирпича», как тогда говорили, «по-сарайски».

Собственно, все эти гаражи и пакгаузы Корсар обошел за полчаса: пусто. Но он не сачковал: везде сторожко контролировал автоматом каждый темный угол, каждый подозрительный предмет, имевший в полутьме очертания, казавшиеся неестественными, шепча после каждого проверенного объекта самому себе: «Чисто». Замки срубал выстрелами. Дальше – осмотр. Внимательный, зоркий, скрупулезный, когда расслабиться было нельзя.

И немудрено, что за эти полчаса Корсар устал и вымотался до полной опустошенности. И когда он сбил замок короткой очередью с запертой двери «лабораторного корпуса», как он про себя назвал двухэтажный домик, Корсар мечтал лишь об одном: найти там не огнемет и не причиндалы к нему, а хорошей заварки, сахару и кипятильник, если нет чайника.

Нашел. Заварил в полулитровой банке крепчайший чай, с нетерпением ждал, когда остудится, – пошел тем временем остудиться сам, сунув голову под струю воды из-под крана. А потом – с удовольствием выцедил горькую жидкость из банки, бросив под язык крохотный кусочек рафинада.

После выпитого не то чтобы сил прибавилось: от сахара голова стала мыслить яснее, от лошадиной дозы чая – пришла если не бодрость, то, спасибо, и не суетливость; просто мозг перестал отчаянно сигналить о желании смежить веки и – спать… «Умереть, уснуть, и видеть сны, быть может…» Вильям Шекспир. Куда нам против классика? Никуда. Оно и понятно. Да и – почему против? Мы – только за. Видеть сны и – жить, жить и – видеть сны… А уж наяву их видеть или во сне – это как бог даст.

За этими зыбкими мыслями Корсар обследовал комнату за комнатой, кабинет за кабинетом. Они были в большинстве своем не заперты, а если и закрыты, то на задвижки, правда, особенные, как и двери лабораторий: раньше такие были в бомбоубежищах, тяжелые, проложенные свинцом – от радиации. Радиации Корсар здесь не боялся. Он дошел до такого состояния равнодушной усталости, что, кажется, не боялся уже ничего.

Корсар не просто проверял «лабораторию» на наличие живых или «условно мыслящих зомби»: оружейку он нашел в этом здании сразу же, что называется, «верхним нюхом», и, проверив комнаты, тут же оставлял в каждой гроздь динамитных шашек, дисциплинированно соединяя их с предыдущей в предшествующей комнате, затем – с последующей. Гирлянда, право слово. Деда Мороза к ней не хватает. И – зимы. Ну – эта дама у нас не задержится, не успеешь глазом моргнуть и – «вот она я»!

Работа была кропотливая и, что говорить, опасная. Поэтому, проверив крайнюю комнату этажа, развесив там смертоносный серпантин проводов и даже не сказав, шепнув самому себе: «Чисто», он не почувствовал ни радости, ни гордости, ни удовлетворения. Лишь с тоскою вспомнил, что не увидел ни одного мало-мальски транспортного средства, на котором смог бы отсюда убраться восвояси… Возвратиться… В Москву? Где его продолжают считать убийцей и где дома, возможно, выставлена засада, пусть не из людей в темных очках, а из простых оперов? Ладно. Тем лучше. Лето. Построим шалаш в лесу и – будем жить. Жить-поживать и добра наживать.

Вот с такими насквозь мирными мыслями, усталый, как восьмисотдевяностолетний Мафусаил, Корсар спустился по лесенке на первый этаж; таймер тоже он сделал простенький, из будильника, завел на сорок пять минут, приладил к нему триста граммов пластита – больше у этих заполошных в загашниках не нашлось, ну и ладно. Рванет пластит, потом – детонируют шашки с динамитом, и это все – первый вариант. А второй – замкнется реле на электронном хронометре, сделанном в Китае, и по соединенным последовательно проводам пойдет ток к взрывателям… Через те же сорок пять минут, или сорок восемь – слава богу, не в Голливуде кино снимаем, в реальные руины собираемся домишко обратить, тут не точность важна, а взрывная сила… Значит, через пятьдесят две минуты кааааааааак… Эт-точно. До канадской границы добежать не успеем. Но нам туда и не надо.

И когда Корсар, уже у входной двери, услышал шум подъезжающей машины, не обеспокоился нисколько: должно быть, пожарные. И не в смысле «ищут пожарные, ищет милиция», а в самом прямом: после взрыва цистерн в цеху и черной копоти пластиковых перекрытий в синем летнем небе они просто обязаны были приехать. Не могли не приехать. Всего-то за час добрались. Это просто фантастическая скорость! И это не ирония! У них наверняка тоже забота: наверняка весь личный состав на тушение остова дачи академика Волина мобилизован. Если, конечно, поблизости еще какой артиллерийский склад не рванул.

Ну и ладушки. Будем уходить тихо и мирно, но весело. Нужно только пугнуть этих пожарных длинной такой автоматной очередью, чтобы отъехали покамест, ОМОН вызвали, что ли, или еще кого посноровистей, кто как раз специализируется по автоматчикам, пулеметчикам и прочему вооруженному ширпотребом элементу… А они, пожарные, покамест за территорией объекта помаячат. В аккурат до взрыва «второй очереди». Так сорок минуток незаметно и протекут. Или пятьдесят с хвостиком.

Слава богу, не в Голливуде живем! И не в Швейцарии, слава богу! Нам их хронометры ручной работы нужны, как коту – собачий ошейник. Слава богу – на Руси живем, часов не наблюдаем, да что часов – века мимо летят, тысячелетия, и так нас гнут, и этак, а мы всё – есть как есть! И – к чему это приписать? Правильно. К силе духа. Или остроте ума. Или… Не, больше не к чему. Сила духа с остротой ума – в самый раз. И нам приятно, и врагам смешно. Весело. Мы любим, когда весело! Пусть веселятся! Как у Сираха? «Веселись, юноша, во дни юности твоей, ибо в Аду нельзя найти утех». Или это Экклезиаст молвил? Академик Волин сказал бы точно. Возможно, он даже знал обоих. В разное, понятно, время, но… У него теперь не спросишь. Такие дела.

Глава 43

Корсар неторопливо, медленно, усталый и вялый, спустился из окна первого этажа, довольно высокого; можно было бы, конечно, лихо прыгнуть, но лихости совсем не хотелось. Поэтому он просто перекинул усталое тело через подоконник, завис на руках, достал носками кроссовок земли… И только было отпустил руки и укоренился на твердом грунте, как этот самый грунт отчего-то вздыбился, полетел навстречу, и Корсар с силой впечатался лицом в его черную бесконечность.

Да. Исчезло все. Мысли, чувства, желания. Не было ни боли, ни гнева, ни сожаления. И ангелов не было тоже: ни тьмы, ни света. Космос. Пустой, безликий, равнодушный, без единой звездочки, без единого солнца, без единой черной дыры… Да. Пустой, бездушный и бесконечный. Наверное, холодный. Даже не холодный: обжигающе ледяной – для живых или теплокровных. А он, Корсар, не чувствовал ничего. Ни боли, ни холода, ни страха, ни сожаления, ни раскаяния. Мрак. Только мрак. Или – морок.

Потом возникла тупая боль в затылке. Она усиливалась, пульсируя, пока не сделалась острой… Потом холодная струя воды захлестнула лицо, голову; содранная кожа на затылке засаднила, ожигая резкой горячей болью. Корсар, не открывая глаз, прислушался: вокруг он не слышал, чуял какой-то гомон, похожий на предвкушение…

– Хватит отлеживаться, Митюха, вставай. Помирать пора!

Если это и был сон, то какой-то гротескный, ирреальный и мнимый. Нет, то, что Корсар, расслабившись на безлюдье, получил по затылку прикладом автомата – встык, но вскользь, это понятно. А вот все остальное… Почему – не насмерть?

Корсар поднялся, встал спиной к стене. Прямо напротив, в сопровождении не менее дюжины бойцов в пятнистом хаки, с автоматами, вольготно закинутыми на плечи, на боевом взводе, стояла этакая «вольница лесов»: «зеленые братья», которые «за мир во всем мире». Вот только бород им не хватало, если повстанцы, погон – если служивые и, наконец, другого цвета волос, кожи и где-то за спинами – дыхания океана – если сомалийские пираты. Никаких темных очков, никаких штрихов на месте человечьих глаз: вполне современные «веселые ребята», лет тридцати с небольшим. Все как один поджарые, жилистые… Их можно было принять за кого угодно. За сотрудников особо секретного подразделения особо секретного «подотдела очистки» – в том числе. Удивляло другое: отцом-атаманом-командиром был у них не кто иной, как запойный и веселый сосед Корсара по дому, некий Тимофей Павлович Бороватов, пятидесяти с гаком лет от роду; некогда служивший в налоговой полиции, а теперь – удачливый бизнесмен, владелец сети магазинов «Тимоня» и много чего всякого, любитель девчонок, коньяка и вообще – компанейский бездельник, вполне вписывающийся в стереотип «советский завскладом: ворюга на доверии».

Стереотипы, как все устоявшееся, неверны в этом мире напрочь, это факт. Нет, это больше чем факт: так оно и есть на самом деле! Но истину эту Корсару ни развить, ни применить на практике уже не придется. Бойцы Тимофея Бороватова да и сам «главком» были настроены решительно.

– Ну, Митя, ну, пострел… Ты что же людям такой бизнес рушишь налаженный? Ты кто – вообще? Взялся не пойми откуда, написал не пойми чего, ни во что не вник, а теперь – совсем распоясался, выходит?!

– Палыч, короче, а? Твое предприятие?

– Было – мое. Теперь – даже не знаю, кому все это переписать и как перед людьми ответить…

– Есть перед кем?

– Умному человеку – всегда есть перед кем, всегда есть что и кого. А такому, как ты, – Бороватов махнул рукой, как показалось Корсару, с непритворной досадой. – Я же на тебя свои виды, можно сказать, имел, думал – подтяну парня, что он со своими книжками прозябает, ведь видно же, способный, способный на многое. Теперь – поздно.

– Слушай, Палыч, ты чего тогда со мной умные разговоры разводишь? Сразу бы, как по затылку прикладом приладили – добавили бы, и – вся недолга. Нужно чего?

– Ты это… Волин… он это… сказал тебе что?

– Выражайся яснее!

– Если сказал, ты поймешь, об чем я. Сразу говорю: тогда тебе и жизнь, и «комсомольская путевка» – в любую страну, и – что хочешь? Яхта, девочки, замки, лакеи… С нас не убудет. Ну?

– Разочарую я тебя, Палыч. Не сказал мне Волин никакого слова заветного. Не сват я ему, не брат был и вообще – не родственник. Не выйдет у меня «каменный цветок». И «романа с камнем» у тебя, Бороватов, не получится. Я-то думал, ты – честный мошенник и взяточник, а ты – наркобарыга злой! Нехорошо это! Да еще и у змееглазых на крючке! Ой, умрешь смертью лютою!

– Знаешь, кого ты мне сейчас напомнил, Митя? Гуся рождественского! Его – резать несут, в смысле башку сворачивать, а он смотрит на повара и рот свой разевает: «Мужик, трындец тебе, я тебя запомнил!» – Скулы Бороватова будто заострились, лицо сделалось откровенно неприятным, злым.

– Не знаю, как я, а ты – умрешь действительно люто. И не скоро. Пока не выложишь из сознания, подсознания и даже костного мозга все, что не помнишь, забыл и даже не знал никогда. Сначала мои архаровцы с тобою вжесткую потешатся – как знать, бывает, что таких вот героев хороший удар по яйцам раскалывает. – Бороватов хохотнул. – Видал, каламбур получился! Смешно тебе, Митя?

– Поживем – увидим.

Тимофей Павлович сделал шаг назад, велел подручным:

– Потешьтесь, ребятки. Пусть ему будет не просто больно, а зверски, нечеловечески больно. Только чтобы в сознании оставался и… живой. Нам с него потом, как все скажет, еще и шкуру сдирать. Трофей, так сказать. – Бороватов посмотрел на Корсара: – Ты только не подумай, Митенька, что это – фигура речи. Это – чистая правда. – Бороватов сузил глаза, сомкнул губы, скомандовал бойцам: – Начали.

И вот тут – Корсар успокоился. Окончательно и бесповоротно. В состоянии боевого транса у белозубых и вполне современных ребятишек глаза сначала словно подернулись пылью, затем – зрачки удлинились, сделались не то кошачьими, не то змеиными…

Отчего-то Корсар вдруг вспомнил, что читал еще до всех этих «запуток» где-то: такая вот технология «смешивания» людей с рептилиями, животными, даже растениями – видимо, на генном уровне, существовала в цивилизации атлантов, за что они и были уничтожены гиперборейцами «тьмы и тьмы» тысячелетий назад… Но – не все и не насовсем. Зачем ему эти знания и воспоминания сейчас – он даже не удивился. Голова – предмет темный.

Дальше все было просто. Первый кинулся с боевым ножом – взрезать Корсару скальп… Дима не подозревал, что после лечения у Волина у него появятся такие навыки… Все для него происходило теперь не просто медленно, а исключительно медленно. Он легко подбил нападавшего по запястью, схватил выпорхнувший нож, взрезал сухожилия на ноге, и, когда тот только начал припадать на одно колено, изящным пируэтом повернулся и легким касанием отточенной до бритвенной остроты боевой стали рассек обе артерии…

«Люди приходят к нам сами, чтобы мы… разбудили в каждом те дремлющие способности, о которых они не подозревают…»

– Все пятеро! Вперед, – расслышал Корсар словно из далекого далека рык Бороватова.

Но тому было не понять: именно сознание того, что он, Корсар, убивает «нелюдей», придало ему спокойствие и чувство правоты. А за правое дело можно не то что пяток бойцов порешить – можно месить людишек длинными очередями, жечь огнеметами и добивать – одиночными выстрелами… Такая у нас страна? Вовсе нет. Таков мир.

Второго он убил ударом в сердце – пробив грудину.

Третьему – посек змеиные зрачки, нырнул вниз и вогнал нож в печень по рукоять. Теперь у него было два ножа.

«Никто не знает, кем или чем вы станете…»

С четвертым, пятым и шестым он затеял настоящий танец, когда отточенные края лезвий мелькали в опасной близости от лица, шеи и даже разрезали одежду или кожу… Он был похож на танец матадора, только опаснее, смертельнее и… изящнее. Как бы там ни было, все было кончено в минуту. Два жестких удара – и два перерубленных шейных позвонка; еще один, и – шестой, насаженный на нож брюхом, завис над Корсаром с выкатившимися глазами. Корсар прикрылся им намеренно. У этого – была оперативная кобура, в которой покоился двадцатизарядный «стечкин».

«В каждом из нас живет по меньшей мере два человека… И они – непримиримы и своевольны…»

Корсар выхватил пистолет, снял с предохранителя… семь или восемь выстрелов слились в один: окружавшие Бороватова тяжкими безжизненными куклами упали навзничь, а он остался один, с побелевшим лицом таращась на Корсара так, словно узрел перед собою тень отца Гамлета. Причем ночью и в безлюдном месте… Потом что-то дико и бессвязно заорал, брызгая слюной, и побежал прочь, к углу здания. Дурак. Разве от пули убежишь? Корсар почти не целясь выстрелил в ногу – не договорили… А – хотелось.

И в этот момент из-за дальнего угла, к которому продолжал на карачках ползти дядько Тимофей Палыч, вырулил крытый тентом «Газ-66», а оттуда, как мячики, бодро запрыгали такие же поджарые и бодрые ребятки… Увидев собственного «командарма», ползущего и хрипящего, по мнению Корсара, несуразное: «Убейте его… Убейте…» – довольно быстро поняли, сориентировались, один за другим стали поднимать автоматы… Пять, семь, десять стволов… Как говорили во времена босоногого детства: «Против лома – нет приема». Корсар понял сразу и другое: на всех пуль у него в «стечкине» – не хватит. Да и – не успеет. Вернее, успеет. «Мы успеем, в гости к Богу не бывает опозданий…»

А затем послышались выстрелы. Тяжкие пули разом смели только-только выпрыгнувших из кузова «шестьдесят шестого» бойцов, потом прошлись часто и дробно по брезентовой крыше и с характерным стуком – по металлической крыше кабины… И, к горькому сожалению Корсара, напоследок, – по спине Тимофея Бороватова. Выжить после прямого попадания десятка пистолетных пуль в спину, прошивших туловище насквозь, – невозможно. Бороватов и не выжил. Помер, как все. Без мучений.

Наверное, в душе Корсара теплилась надежда увидеть теперь… своего ангела-хранителя, Ольгу Белову, или княжну Бельскую, благополучно избежавшую смерти и примчавшуюся к нему на выручку… Но… Чудеса бывают. Не только в сказках, но и в этой жизни. И чудо сейчас тоже произошло, но… Без всякого но. Чудо. Сашка Буров, живой и невредимый, вышел из густого подлеска с ручным пулеметом Калашникова в руке.

– Ну и как ты? – спросил Бурый, жуя травинку.

– Да меня тут чуть не съели! – Взглянул на часы, подхватил Бурова, успев сказать: – Валим отсюда! В темпе!

Сашка не стал переспрашивать – как, зачем, почему «валить» и – нужно ли… Рванул сквозь лес, бежал стремглав, задыхаясь, плечо в плечо с Корсаром, пока тот не скомандовал:

– На землю! Ничком!

И – они бросились в траву. Взрыв прошел волной поверху, всколыхнув верхушки деревьев… Корсар представил, во что теперь превратилось здание лаборатории, вздохнул… Буров обернулся на этот его вздох, смотрел внимательно. Корсар пожал плечами, напел:

– «Вот она была и – нету…»

– И – чё? – откликнулся Сашка. – Такова се ля ви. Сегодня ты орел, завтра – фарш. Бывает.

– Как думаешь, Бурый, у зданий – есть память?

– У всего – есть. И у зданий, и у камней, и у гор. Только люди знают, что они смертны. И знание это – ложно.

– Да? – Корсар опустил лицо, чтобы Буров не увидел на нем степень крайнего недоумения. Добавил, стараясь вывести приятеля на привычный образ: – Умный ты стал – спасу нет! И… где-то я это уже слышал…

– Бывает.

Потом они мчались на «лендровере» Бурова в сторону Москвы. Но не впрямую, делая крюк, «чтобы никто и никогда» не связал их с пожарами и умертвиями, что имели место быть на юге и северо-востоке области. Поэтому они окольными тропами шли на юго-запад.

– Чё, эту глупость, насчет «смертны – бессмертны», слыхал? – нарушил наконец молчание Буров.

– Люди сказали. Академик Волин и княжна Ольга Бельская.

– Это которые вроде бессмертными были, как ты говорил? Там, в доме?

– Они сгорели. И знаешь, в чем глупость? Некогда случаем набрел на этот вот заводик, и подозрения какие-то были, но никому их не высказывал. Тогда еще подумал и решил для себя: зачем мне чужие трудности и чужие разборки?

– Ну да. Жизнь, она же – понятная. Если это твоя война – воюй, если не твоя – отдыхай.

– Чужой войны не бывает.

– Умный ты стал, Корсар.

– Да я всегда таким был.

– Скрывал, значит? А скрытным – не выглядишь.

– А ты, Бурый, – выглядишь… – «И Брюс, и Боур, и Репнин… и счастья баловень безродный, полудержавный властелин…» Зачем ты убил Игнатова, Боур?

Лицо Бурова закаменело, потом он разлепил ставшие узкими, как пулеметная щель, губы, спросил:

– Ты… о чем-то говорил с Волиным?

– О многом. Но… Почему ты…

– Тебе не понять. Ты никогда не хотел власти. А мир таков, что или – ты, или – тебя. Третьего не дано. Войну прошел, Корсар, и не одну, и – не понял?

…Две пули разрывают гимнастерку беспамятного Корсара; его несет на спине Буров, разворачивается, огрызается автоматным огнем…

– Сашка… Что я должен был понять?! Ты же меня реально спас тогда! Ты же… был другим. Ты меня… на себе вынес.

Губы Бурова скривила змеистая ухмылка.

– «На себе вынес…» Ты умный, Корсар, но… простоватый какой-то. Помнишь поговорку? «Лучшая защита от пуль – труп убитого товарища». – Буров не сдержался, хохотнул: – А раненого – тем более…

Да и знаешь, когда меня трясло под пулями «духов», то еще одно видение мне было… Словно где-то сверху сидят себе два румяных старичка, два восковых дяденьки, и фигурки двигают по карте, как по доске шахматной…

Раз пешечку двинули – и пошли колонны в камуфляже на юг, два – на север… И – проутюжили их «небесным огнем» штурмовики, и – нету их больше, нигде нету… А один из игроков растянул губы в резиновой улыбке, а под ними – зубы беленькие, один к одному, и все – тоже неживые, ни одного с червоточинкой… Ты понял? А я – понял! Понял – мне туда надо, к старичкам этим гуттаперчевым поближе, а я куда рвусь? Снова в легионеры?

Так легионеров всех упокоят – доля у них такая… И не важно, чей ты легионер – державный, братанский или сам по себе разбойник – сколько веревочке ни виться… Мне хотелось не денег, нет, мне хотелось жизни той поднебесной, чтобы не трясся я ни за будущее, ни за прошлое, чтобы порхал с Майорки на Гавайи, с Гавайев на Багамы или Кубу, с Кубы – на пляжи Копакабаны и – чтобы не было в этой жизни ничего, кроме веселья и покоя… Это – мой мир, я его выдумал и волен делать с ним все, что пожелаю!

– А чем тебя Волин с Ольгой тяготили?

– Да у них «долг» – превыше жизни! Перед чем-то высшим! Знаешь, у блатных есть такое выражение: «не важно, сколько сидеть, важно – как». Можно триста лет жужжать мухой под стеклом – каким-нибудь письмоводителем при Петре Федоровиче, при Николае Александровиче, при Александре Освободителе… Да еще и долг помнить?! А жизнь? Она и тогда у многих – неслась. Но была ярка. Наполнена!

Порыв воодушевленной откровенности прошел, словно в кукле по фамилии Буров вдруг кончился завод. Пружина ослабла.

– Так что… нового сообщил тебе академик Волин? – спросил он тихо и абсолютно безучастно. – Или княжна? Она ведь к тебе была очень неравнодушна!

По тому, как он произнес это слово «нового», – Корсар и уловил его затаенное, страстное волнение.

– О том, что ты – не Боур, просто прикинулся им, для удобства. А – кто тогда настоящий Боур?

– А тебе неинтересно узнать, кто ты, Корсар?! – ответил Буров с искренним облегчением и какой-то жестокой злостью. – И – откуда? И – сколько в действительности живешь на этой грешной земле?

– Неинтересно. Я – и так помню.

– Это ты так думаешь. Так что еще сказал Волин?

– Ничего.

Выстрел хлопнул неэффектно: Буров выстрелил из дерринджера[62] с левой, пробив Корсару мякоть ноги.

– Не горюй. Это я так. Для профилактики. Чтобы ты не дергался зря. Ты же у нас – неукротимый герой по жизни. Не переживай. Бедренная артерия – не задета, а нервный узел – очень даже. Больно тебе, Корсар? Пройдет. Если скажешь правду – не убью. Обколю наркотой, сдам в дурдом, но – жить будешь. «Овощем», но – будешь. Подумай. Фортуна – штука переменчивая.

Дима ничего не ответил. Он сидел смежив веки, пережидая, когда боль, взорвавшая все алым, опадет, превратится «в золотое, красное, черное…».

Автомобиль стоял на самом обрыве, у реки.

– Ну? Не вспомнил? – спросил Буров.

Боль пульсировала ярко, ало.

– Нет… – прошептал Корсар одними губами.

– На нет – и суда нет. Ты не мальчик. И я не этот придурок… что тебя пытался торпедами затравить. Прощай, Корсар. Пусть тебя перед смертью мучит лишь одна мысль, Митя, главная: кто ты на самом деле! Услышал? Ну и хорошо. Прощай! Передавай привет этим духам!

Боур выстрелил Корсару в сердце, плотно прижав ствол к летной куртке Мити Корсакова. Из оплавленной дырочки напротив сердца не показалось ни капли.

– «И кровь нейдет из треугольной ранки…» – пробормотал Буров, вытаскивая разом ставшее тяжелым тело Корсара на обрыв реки. – Хороший выстрел… Пушкин Александр Сергеевич в этом толк знал, я помню… Правда, ему это не помогло…

Метрах в восемнадцати внизу, под обрывом, плавно переливались оплавленной ртутью воды реки. В омуте вихрились маленькие водовороты… медленно, несуетливо, вечно…

– И место последнего приюта я тебе подобрал подобающее… Прощай, дорогой товарищ…

Буров чуть приподнял тело Корсара и тут вдруг – почувствовал мертвый, борцовский захват на собственной шее. Попытался вырваться или хотя бы упереться в суглинок берега, не удалось: мгновение, и они оба, обнявшись, рухнули в тяжкие воды омута.

Вода была стылой, блекло-зеленой; откуда-то снизу, из глубины, поднимались вереницей мелкие пузырьки… Буров пытался высвободиться, но Корсар так и замер, все более сводя руки на шее противника в удушающем приеме, захватив края куртки… Так прошла минута… две… три… Буров метался, дергался, пытаясь высвободиться, – не получалось…

Прошла еще минута, длинная, как вечность, когда тело его, от кончиков пальцев до шеи пробила судорога, из легких вышел последний воздух… Корсар отпустил противника, и тело его – в жилете-загрузке, полном боеприпасов, – начало погружаться глубже, глубже, пока не исчезло внизу в темной непроглядной мути омута…

…Сколько времени прошло, прежде чем он выбрался на берег, – Корсар не знал. Да и зачем ему знать время? Оно и раньше-то было условно, а теперь… Коснувшись берега, он выбрался, морщась от боли в поломанных тяжелой пулей ребрах и саднящей, сорванной коже. Ну да после выстрела в упор из дерринджера калибра девять миллиметров сетовать на содранную кожу и треснувшие ребра – право слово, пижонство…

Корсар вынул из внутреннего кармана отяжелевшей от воды куртки подарок Ольги: пуля, попав в портсигар, изменила направление, скользнула по ребрам и ушла в пространство… Повезло? Повезло. Надпись была начисто стерта пулей. Осталось только одно слово: «…с любовью». Дима Корсар обессиленно упал на песок. И не знал, спит он или – бодрствует. И какой теперь день, год, век… И какая это страна, на каком языке здесь разговаривают, и живут ли здесь люди, или только… Он еще раз прочел надпись: «…с любовью». И – уснул. Сначала ему снилось, что он замерзал.

Потом – снилась зима. Вернее, длинное белое пространство, и одинокий путник брел через него по тропке вверх, к огням жилого строения, откуда веяло дымом и теплом… И путник шел, преодолевая секущую поземку, неспешно, в такт шагам, повторяя и повторяя невесть откуда берущиеся строки…

Кадеты, офицеры, юнкера,

Прострелянных полей окопных франты —

Нам инеем украсит аксельбанты

Метель, как смерти вечная сестра.

И наши разговоры – коротки,

И речи – как слепой полночный выстрел…

Метель укроет ветреным и чистым

Холодным снегом Белые полки.

Поручик, вы опять пьяны, навзрыд

Боль струнами гитарными лелея.

Коль нас простить Россия не сумеет,

Нас Бог по покаянью не простит.

Скажи, зачем под сумерки метели,

Отпетые в сиреневых снегах

Должны мы драться на шести шагах

Со всей Россией в огненной дуэли?..

И снова жизнь, как стрельбище, пуста.

И раны вновь тревожит непогода…

Мальчишек замерзающая рота…

Студена ночь, прозрачна и чиста.

Сон кавалеров Белого креста

Уже ничто на свете не нарушит…

Лишь жар свечей отогревает души

В Святое Воскресение Христа…[63]

Потом он видел что-то еще, близкое, теплое, как огоньки свечей в маленьких резных оконцах православного храма… И надпись «…с любовью» горела иллюминацией по всему зимнему заснеженному городу, а когда он вошел в церковь и осенил себя крестным знамением, то услышал, как мерно читают из Евангелия: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто… Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».[64]

Корсар открыл глаза. Солнце высушило одежду и согревало его, и ему казалось, что он помнит, кто он и откуда, а потом – заплакал. Лежал и плакал, потому что не знал, где теперь его дом и остались ли у него близкие, и горевал о том, что нет друзей и… Он лежал и плакал – неведомый солдат не ведомой никому войны… потому что – остался жив. А потом – снова уснул… И спал долго и без сновидений. И когда проснулся, казалось, что все он забыл, и из снов, и из жизни, и помнил и знал лишь одно: «любовь никогда не перестает». И именно поэтому знал он и смысл жизни своей, и ее назначение… Так ему казалось.

Эпилог

«Сотрудниками УФСБ и УФСКН по Московской области раскрыта и уничтожена многоцелевая преступная группировка, занимавшаяся рэкетом, организацией подпольных боев и производством и продажей синтетических наркотиков. Уничтоженные в ходе совместной операции спецслужб наркотики в розничной продаже могли стоить свыше девяноста миллионов долларов. Сейчас выявляются международные связи преступного синдиката. Ведется следствие».

Корсар выключил телевизор, вышвырнул тело из кресла-качалки, а на ум пришла цитата из любимого фильма, «уместная» сейчас, сколь и навязчивая, как ледокол «Арктика» на экваторе: «Возможно, меня даже наградят. Посмертно».

Корсар сидел дома, у камина. Извлек с антресолей и перебирал старые фотографии – вот он – подросток, а вот – еще ребенок… И еще одна, невесть как сохранившаяся в этом альбоме: на ней Дмитрий Корсаков, авиатор, в летном реглане, рядом – княжна Ольга Бельская. И подпись: «Мите – с любовью. Царское Село, 1912 годъ».

* * *

– Дмитрий Петрович Корсар?

– Он самый.

– Капитан Карамышев. Помощник генерала Кацубы Сергея Сергеевича.

– Да ладно… И – что?

– Мне поручено довести до вас, что руководство приняло решение о представлении вас к ведомственной награде…

– Знаку «Юный помощник прокурора»?

– Мы не прокуратура, мы…

– Это радует.

– Церемония награждения состоится…

– Я не смогу присутствовать. У меня, возможно, грипп. С двумя «пп». Гонконгский. Вам же не нужно, чтобы я перезаразил все управление? Вот и славно. Как? С малиной, с медом, с воблой? Служу трудовому крестьянству! Да? А как правильно? Ну – вам виднее. Ура!

Капитан Карамышев взял тонкую папочку, услышав зуммер вызова, вошел в кабинет шефа.

– Ну что?

– Звонил. Он – болен. Заразен.

– Зараза нам не нужна.

– Я тоже так подумал. Он лечится, но к церемонии вряд ли будет здоров.

– Ну и ладно. Вручим ему награду позже. При удобном случае.

– Так точно.

Капитан строево развернулся и вышел. Генерал Карамышев прикрыл усталые веки, обрамленные красными ободками, помассировал, надел темные очки. Вздохнул, потом, словно украдкой, вынул из стола колоду карт, закрыл глаза, произнес: «Туз червей», вынул на ощупь – туза червей. Снова закрыл глаза, произнес: «Дама треф» и – вынул даму треф. Следующей была десятка бубен, потом король пик… Генерал не просто выглядел счастливым, как ребенок, он – сейчас действительно был по-детски счастлив.

Из правительственного здания выходит к машине высокий чиновник. Машина «под колпаком». Чиновник с брюзгливым выражением лица оглядывает пространство перед ним. На другой стороне улице паркуется Корсар, выходит из автомобиля, вынимает золотой портсигар с надписью «…с любовью», открывает, вынимает леденец, забрасывает в рот… Солнечный зайчик отскакивает от золотой поверхности, словно от зеркала… От неожиданности чиновник жмурится, чуть не падает, словно в него попала пуля, прикрывает глаза ладонью, потом вынимает очки с черными как смоль стеклами, надевает. Подъезжает представительская машина, тоже черная, тонированная, выскакивает водитель, открывает перед шефом дверцу. Тот что-то говорит вполголоса, водитель смотрит – но ни Корсара, ни его автомобиля на противоположной стороне уже нет.

Пять лет спустя. Россия

Украшенная флагами и шариками сцена, трибуна. На трибуне – бодрый моложавый политик.

– Наше движение «Единое здоровье нации» уже объединило миллионы людей на всей земле и смело может называться партией – партией благосостояния, веры, здравого смысла! И сегодня мы собрались, чтобы утвердить устав этой партии – новой силы, ведущей нашу страну, нашу любимую Россию, и все человечество к прогрессу, миру и процветанию! Прошу – голосовать!

Мужчины и женщины, одетые в похожие деловые костюмы, дисциплинированно нажимают кнопки «за». У всех разные лица, но одинаковые, словно без зрачков и без единого блика, глаза.

Пять лет спустя. Швеция

Корсар сидит за столиком в стильном литературном кафе в Стокгольме. Перед ним – ноутбук, на котором он увлеченно набирает текст, и чашка черного кофе. Напротив присаживается женщина, произносит тихо по-русски:

– Господин Корсар? Вот моя визитка. Мне порекомендовали обратиться именно к вам, как к ведущему специалисту по закрытым тоталитарным сектам…

Корсар поднимает глаза. Горечь, изумление, удивление, радость, восторг – эти чувства проходят по его лицу; наконец он овладевает собой, спрашивает:

– Ольга… ты… жива…

– В огне не горим, в огне не тонем!

– Ты – не изменилась… Даже помолодела.

– Ты удивишься, Корсар, но ты – тоже. Вот только седины немного… прибавилось. Тебе идет.

– Что будешь пить? Кофе, чай, коньяк?

Ольга рассмеялась, откинувшись на спинку стула:

– Ну что вы, мужчина? Чистый спирт!

Корсару хотелось обнять ее, прижать к себе, но сил пока было – только радоваться.

– Что ты улыбаешься во весь рот? – вполголоса, наклонившись к нему, выговорила Ольга. – Это – Стокгольм, здесь так не принято!

Он ее словно не слышал… Пробормотал зачарованно:

– Время тебя не трогает…

Ольга на мгновение замерла, мимолетная улыбка прошла по губам, она кивнула:

– О да. Кажется, я научилась с этим ладить. Но как говорит Александр Александрович Волин, великий и мудрый…

– Он – тоже здесь?

– В Испании. Но завтра – будет. О чем я?

– О времени…

– Времени не существует. Время – всего лишь то, чем мы его заполняем.

– Ты знаешь чем?

– Как и ты… Любовью. Другого пути просто нет.

Девушка положила в раскрытую ладонь Корсара руку, он бережно накрыл ее другой, пристально посмотрел ей в глаза, она ему…

Так они сидели долго-долго, не в силах оторвать друг от друга взгляда, словно не виделись целую вечность. Может быть, так оно и было.

Примечания

1

Капелюх – шляпа (укр.). Но в таком значении слово «капелюх» употребляется и в России: заядлыми парильщиками и заядлыми рыбаками.

2

Лох – рыба, которая водилась раньше повсеместно. Разогревшись на отмелях, впадала в такую лень и ступор, что ее спокойно ловили руками. (Здесь и далее примеч. авт.)

3

Стихотворение Петра Катериничева «Кровь и вино».

4

В дословном переводе – «Ежедневное волшебство», «Чародейство сегодня».

5

Именно так: «на раскопах». «Раскопом» называется непосредственно место, где копали или копают, «раскопки» – это или действие, или термин («раскопки Трои»).

6

Река Бенхай разделяла Северный (коммунистический) и Южный Вьетнам; Южный Вьетнам именовался тогда у нас Сайгонским режимом; после начала американо-вьетнамской войны в 1964 году советские военные советники принимали активное участие в защите Северного Вьетнама; война закончилась в 1974 году блестящей военной операцией, разработанной в советском Генеральном штабе, молниеносным захватом северовьетнамцами и вьетконговцами Сайгона; американцы отступали и эвакуировались спешно, почти панически.

7

Из Символа веры.

8

Исход, 3: 13,14.

9

Евангелие от Иоанна, 18: 3—6.

10

По «елизаветинскому» изданию 1900 года.

11

Евангелие от Матфея, 26: 53—54.

12

Из песни группы «Наутилус Помпилиус».

13

Безопасность (укр.).

14

Из реферата Кати Винник «Галлюциногенные грибы и их действие».

15

Бытие, 3: 14—15.

16

Из стихотворения Б. Пастернака.

17

Стихотворение Петра Катериничева «Я, наверно, опять эту зиму забуду…».

18

Из стихотворения Бориса Пастернака.

19

Из песни Давида Тухманова на стихи Поля Верлена.

20

Имеется в виду известная мелодия Гершвина Summer Time.

21

Стихотворение Петра Катериничева «Когда усну…».

22

Стихотворение Петра Катериничева «Исход».

23

Стихотворение Петра Катериничева «На паперти…».

24

Стихотворение Петра Катериничева «Однажды…».

25

Стихотворение Петра Катериничева «То ли мнится…».

26

Композитор Rodolfo Falvo (1873—1937), текст – Sergio di Enzo Fusco.

27

Евангелие от Иоанна, 1: 1—5.

28

Из стихотворения Петра Катериничева «Назаретянин».

29

Крупье не может угадать номер и выбросить точно, но, при определенном опыте и сноровке, он может угадать сектор; в данном случае тот, чтобы «двадцать три» – не выпало…

30

Из песни шестидесятых «Я люблю», которую исполняла Эдита Пьеха.

31

Песня Петра Катериничева «Рулетка».

32

ВСС – винтовка специальная снайперская. Выстрел бесшумный за счет особой конструкции патрона. Пуля обладает исключительной пробивной силой.

33

Из стихотворения Сергея Есенина.

34

Октябрята – детская организация «внучат Ильича», объединяла в советское время детей 7—10 лет. Принимали в октябрята практически всех школьников. О к т я б р и с т ы, или Партия 17 октября, партия крупной российской буржуазии. Великий Октябрь – так большевики назвали осуществленный ими в Петрограде переворот по захвату власти 25 октября 1917 года. Отмечался в СССР всегда в ноябре.

35

Из А.С. Пушкина «Моцарт и Сальери». Реплики Сальери опущены, и стихотворный текст дан единой строкой намеренно.

36

Там же.

37

Либидо – согласно некоторым школам психоанализа, половое влечение, если широко – стремление к жизни.

38

Мортидо – стремление к смерти, выражающееся в желании крушить, ломать, уничтожать, убивать – других или себя; считается в некоторых школах психоанализа столь же «естественным и присущим человеку», что и либидо. Мортидо может быть направлено как на самого индивидуума (членовредительство, анорексия, суицид), так и вовне (убийства, терроризм, война). «Нас уверяют доктора, есть люди, в убийстве находящие приятность…» (Пушкин А.С. Моцарт и Сальери.)

39

Евангелие от Матфея, 4: 18—19.

40

Стихотворение Петра Катериничева «Взросление?».

41

Из пьесы Оскара Уайльда.

42

Основой рассказа Корсара послужило описание реального боя в книге В. Черкасова-Георгиевского «Барон П.Н. Врангель».

43

Евангелие от Иоанна, 1: 1—3.

44

Из стихотворения Петра Катериничева.

45

Евангелие от Матфея, 6: 19—24.

46

Там же, 7: 26—27.

47

Евангелие от Матфея, 7: 26—27.

48

Стихотворение Петра Катериничева «Вечер в таверне».

49

Бытие, 5: 1—25.

50

Евангелие от Марка, 3: 24—25.

51

Из стихотворения Петра Катериничева.

52

Из стихотворения Петра Катериничева «Хочу домой».

53

Из стихотворения Петра Катериничева.

54

Стихотворение Петра Катериничева «Променяла».

55

Из «Слова о погибели земли Русской».

56

Стихотворение Петра Катериничева «Ах, какая тревога опять…».

57

ГРУ – Главное разведывательное управление Генерального штаба; проще – армейская разведка.

58

«Колпак» – так теперь именуют в простонародье мигалку, положенную отдельным «слугам народа» наряду с «крякалкой».

59

«Палинка» – самодельная очень крепкая (свыше 70 градусов) болгарская водка, часто на малине, землянике, других ягодах.

60

Цитата (в сокращении) из подлинного письма А. Барченко (цитируется по статье профессора В. Дёмина).

61

«Деньги, как говорят, сегодня – корень всех зол…»

62

Дерринджер – пистолет-самовзвод двух– или четырехствольный, «скрытого ношения»; компактен.

63

Песня Петра Катериничева «Ледовый поход».

64

Первое послание к коринфянам, 13: 1—8.

Content

Петр Катериничев
Корсар. Наваждение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Эпилог

Примечания