Анна Данилова

Одинокие ночи вдвоем

«В поселке Чернозубовка на молодую женщину сегодня, 6 ноября, напала стая бездомных собак. Это произошло на самой окраине села, неподалеку от фермы, принадлежащей Е.А., в глухом, почти безлюдном месте. Медиков и спасателей собаки долго не подпускали к жертве, пока та не перестала подавать признаки жизни. Медики зафиксировали смерть. Собаки пытались вернуться, чтобы закончить трапезу, но одна из них была убита сотрудником милиции, после чего остальные разбежались».

Глава 1

2008 г., ноябрь

У меня совершенно дурацкое имя и такая же нелепая фамилия. Зовут меня Глафира, а фамилия (спасибо папочке, который бросил нас с мамой лет двадцать пять тому назад) Кифер. Глаша Кифер – это смертельно для подростка с травмированной психикой («Глашка Кефир!»). Чем, скажете, травмированной? Да всем подряд. Моей врожденной эмоциональностью и способностью принимать все близко к сердцу. Плюс – моей врожденной, как мне думается, полнотой, хотя это еще вопрос – возможно, моя мама из-за непомерной любви к своей единственной дочке и чувства вины из-за отсутствия отца просто перекармливала меня. Да и класс у нас был недружный, все какие-то грубые, жестокие, злые, как волчата. Я никогда не любила школу и, как мне казалось, больше всех своих одноклассников ждала, когда же закончится урок, когда прозвенит звонок. И моя неистребимая нелюбовь к школе и ко всему общественному выразилась в полную силу на выпускном балу, к которому я тщательно, как и все наши девчонки, готовилась, но на который так и не пошла – передумала. Надела сшитое моей гениальной мамой-портнихой платье и отправилась праздновать свою свободу со своей лучшей подругой Лизкой. Мы вдвоем катались с ней на прогулочном катере по Волге, ужинали в дорогом ресторане, а потом пошли в кино на новую серию Джеймса Бонда… После кино познакомились с двумя парнями, которые отбились от своей «выпускной» компании, вместе с ними завалились в пивной бар, потом каким-то образом оказались в китайском ресторане и уже далеко за полночь вернулись домой в сопровождении все этих же парней. Потом одному стало плохо, мы вызвали ему такси, и он поехал домой, а с другим парнем (имени я его не помню, как и Лизка) моя подруга целовалась почти до утра в моем подъезде, а я сторожила их, устроившись на ступеньках нижнего этажа, в глубине души жалея любвеобильную Лизку. Мы обе прекрасно знали, что дальше этой «лестничной» страсти дело все равно не пойдет.

Лизка! Это не девушка, это песня. И все те, кто знаком с ней, считают точно так же. Она очень красивая, не то что я. Стройная, русоволосая, с потрясающей фигурой. Еще умная, все схватывает на лету, у нее не мозги, а процессор. Лиза – очень серьезный человек, образованный, но порой, наблюдая за ней, кажется, что все то, чем она занимается по жизни, – мелочь по сравнению с ее любовными переживаниями.

Забыла сказать, Лиза Травина – адвокат. Она молодая, однако клиентов у нее хоть отбавляй.

– Глаша, ужасно лень, – стонет она, – но все же придется открывать свой кабинет. Покупать квартиру на первом этаже в хорошем районе, превращать ее в офис, ремонтировать… После этого надо будет нанять парочку-другую адвокатов, купить компьютеры, принтеры, сканеры…

– И велосипеды, – подсказала я.

– Какие еще велосипеды?

Разговор происходил у нее дома. Она сидела, вернее, почти лежала на своем огромном сером диване, точнее, на пышных его валиках, набитых гусиным пухом, устроив ноги на предназначенном для этого столике, курила и рассматривала гладкий белый потолок.

– Глаша, зачем велосипеды? – Она повторила свой вопрос, лениво растягивая каждое слово.

– Ты же сама говорила про здоровый образ жизни. Что, мол, все время сидишь за компьютером… то есть находишься без движения…

– Глаша, ты что-то путаешь. Это ты с утра до ночи сидишь за компьютером, а я ношусь по городу, как собака…

– Ты то в машине часами кого-то выслеживаешь, то на судебных заседаниях сидишь… опять же неподвижно… – подсказала я, медленно, но верно подвигая ее к мысли о велосипедах, которые нужны были в первую очередь, конечно, мне.

– Да. Сижу, ну и что?

– Да то, что заработаешь себе геморрой.

– Глашка! Говори яснее!

– Давай купим по велосипеду, – заныла я. – Будем вечерами кататься… Здоровый образ жизни.

– Глафира, – она слегка подняла голову, чтобы заглянуть в мои бесстыжие глаза. – Это ты весишь, моя дорогая, сто пятьдесят восемь килограммов, вот ты и катайся. А мне-то с какого припеку? У меня вообще бараний вес – сорок пять килограммов.

– Не прибедняйся. Пятьдесят пять. Но я не могу одна кататься, понимаешь? Мне скучно и неинтересно. А так… Поедем куда-нибудь за город… Подышим заодно свежим воздухом, – пропела я. – Ты легкие свои провентилируешь.

– Ладно, – она снова откинулась на мягкий валик дивана. – Уговорила. Велосипеды так велосипеды. Они на самом деле полезны. Но вообще-то я говорила о том, что нужен офис, адвокаты… Боже, как представлю себе все это…

Она тяжело вздохнула, прокручивая в голове весь процесс открытия новой адвокатской конторы.

– Я помогу, – скромно предложила я ей свои услуги как бы в благодарность за ее согласие обзавестись такими полезными вещами, как велосипеды.

Тут надо признаться, что по профессии я, как и моя мама, портниха. Но шить на красивых и стройных заказчиц в то время, как ты сама сдобная плюшка необъятных размеров, – занятие оскорбительное, приводящее в уныние. Лиза об этом знала, поэтому пару лет назад, когда я пребывала в очередной депрессии, связанной с очередными приобретенными килограммами, с легкостью пригласила меня к себе помощницей.

– Если, конечно, хочешь, – предупредила она меня самым строгим тоном, на какой только была способна. – Поскольку обязанности у тебя будут самые разные. Целый букет обязанностей, – добавила она, подумав. И стала загибать пальцы… Однако не хватило всех – на руках и ногах. Пришлось пойти по второму кругу…

– Ты же понимаешь, что я не простой адвокат. – Она, морща лоб, сосредоточенно придумывала для меня все новые и новые, казалось бы, совершенно идиотские обязанности. – Я адвокат по принципу, защитник невиновных или тех, кто поначалу производит впечатление невиновных. Мало сказать красивую речь на суде. Надо сделать так, чтобы честный человек ни в коем случае не приходил в суд с кучей улик в папке следователя и, автоматически, потенциальным приговором…

И хоть говорила она сложно и витиевато, я все понимала, поскольку знала, что она помогала многим своим клиентам еще на уровне следствия, и это в основном с ее помощью добывались улики, при помощи которых на скамью подсудимых впоследствии садились настоящие преступники, а не ее подозреваемые в преступлении клиенты. Но это случалось, когда клиент обращался вовремя, только еще почуяв нависшую над ним опасность. Когда же до суда оставалось несколько часов (бывало и такое), Лиза призывала на помощь весь свой интеллект, фантазию, опыт и интуицию, подключала к делу штат оплачиваемых «свидетелей» (тихих и преданных ей людей), которые уличали в преступлении совершенно других (как правило, несуществующих в природе) людей, и все равно выигрывала дело. Она – творческий человек, еще очень азартный, работоспособный и одновременно ленивый. Я и сама удивляюсь, как все это может совмещаться в одном человеке. Но тем не менее…

– Глаша, – говорила она тогда с жаром, очерчивая круг моих обязанностей, – ты должна постоянно быть у меня на подхвате и делать абсолютно все, о чем я бы тебя ни просила, понимаешь? Куда-то пойти, поехать, позвонить, добыть, узнать, сварить кофе, заказать столик в ресторане, сделать мне массаж, сбегать за сигаретами, пойти со мной в суд, не ходить со мной в суд, контролировать работу тех адвокатов, которых я найму, следить, чтобы все их гонорары проходили через мою кассу, вести бухгалтерию, присматривать за моей домработницей, следить, нет ли в моей квартире или в офисе тараканов, готовить нам с тобой обед, а также время от времени читать мне лекцию о вреде курения… Конечно, я многое забыла, но вспомню по ходу дела. Ну как, ты согласна?

Она поморщила свой маленький носик, словно мучительно вспоминая самую важную обязанность, но мысль, видать, от нее уже ускользнула.

– Хорошо, потом что-нибудь еще вспомню. Ты, наверное, Глаша, захочешь спросить меня о зарплате. Ты меня знаешь. Я человек экономный, деньгами разбрасываться не люблю, считаю каждую копейку.

Теперь была моя очередь заглянуть в ее глаза. Не далее как на прошлой неделе (точка отсчета приходится, разумеется, на тот памятный день, когда она сделала мне предложение работать у нее) она купила себе бальное платье – розовую балетную пачку в блестках. За две с половиной тысячи долларов. Причем зная, что никуда в нем никогда не выйдет – имидж не тот. Плюс набор французских кастрюль, которыми тоже никогда не будет пользоваться. Еще дала в долг своей ушлой домработнице пятьсот евро, подарила какому-то бомжу серебряную зажигалку («Глаха, у меня сегодня такое дарительное настроение!»). И это при том, что она постоянно считает деньги, раскладывает по конвертикам: это на еду, это на коммунальные услуги, телефон… Расточительная скряга.

– Первый месяц – испытательный срок с окладом в тысячу евро. А там – видно будет. Да! Вспомнила! Ты будешь контролировать строительство офиса!!!

Про офис она говорила и два года тому назад, но дальше разговоров дело не пошло – слишком много было у нас дел, чтобы отвлекаться на такое сложное и муторное предприятие. Я не могла не напомнить ей об этом.

– Ну и что, что говорила? Значит, эта тема сидит у меня в одном месте, как заноза. Мне трудно одной, понимаешь? Люди обращаются ко мне за помощью, а я физически не в состоянии им помочь – я не могу разорваться сразу на двадцать судебных процессов…

– Но ты разрываешься… К тому же, не забывай, тебе за это деньги платят. И немалые. И не один адвокат мечтал бы оказаться на твоем месте.

– Глаша, какая ты, однако, алчная!

Я прикусила губу, ведь я имела свой процент от гонораров, не считая твердого оклада.

– Я не алчная, просто у меня мечта.

– Да знаю я твою мечту – хочешь собственную квартиру. Ну зачем она тебе? Я же сняла тебе квартиру рядом с собой. А что? Очень даже удобно. Ты всегда под рукой. Причем это я оплачиваю ее, ты не забыла?

– Не забыла, – я взмахнула ресницами. – Но это чужая квартира. Я не могу отремонтировать ее по своему вкусу… Я знаю, что все там не мое… Лиза, да что я объясняю тебе прописные истины?

– Ну так что же ты еще не купила себе свою, собственную квартиру?

– Откуда у меня такие деньги?

– А банки на что? Идешь в банк, берешь кредит…

– … и выплачиваешь двадцать лет двойную сумму. Я не хочу. Хочу сама накопить и купить.

– Тогда почему же еще не купила? Знаешь, сколько я заплатила тебе за те два года, что ты у меня работаешь?

И тут она, кряхтя, как старая развалина, поднялась с мягчайшего дивана, добралась до шкафа, достала оттуда тоненькую папочку, раскрыла ее и положила на стол листок.

– Вот, считай сама…

Я была потрясена тем порядком, который царил, оказывается, в документах Лизы, человека, который, как мне всегда казалось, все сложное, муторное, связанное с ведением своих дел, оставляет на завтра…

И я увидела цифру, от значения которой мне стало плохо: из комбинации шести четко прорисованных цифр вырисовывалось аж две квартиры!

– Ты, Глаша, транжира, – подытожила Лиза и, вернувшись на диван, снова закинула ноги на столик. – Вот и весь расклад. Я бы на твоем месте попросила верного человека, меня, к примеру, откладывать часть твоих денег, то есть попросту прятать их от тебя, не давать тратить. И к концу года мы бы собрали для тебя нужную сумму. А тебе какую квартиру надо: трехкомнатную или, как у меня, – пятикомнатную?

– Можно и двух, – нервно сглотнула я.

– По рукам. Значит, начиная с сегодняшнего дня, я выплачиваю тебе лишь часть причитающегося тебе вознаграждения, идет? А остальное кладу на твой счет с условием, что ты не будешь оттуда ничего снимать.

Она повернула голову в мою сторону, потом сказала обреченно:

– Все равно снимешь. Поэтому я просто не дам тебе твои деньги, а спрячу в свой сейф. Ну как? Ты еще хочешь свою квартиру?

Мысль о том, что мои денежки будут томиться в ее сейфе, вызвала головную боль.

Клавишные прыжки нарастающего звучания регтайма вывели меня из задумчивости – так проявлял себя телефон Лизы. Ее рука машинально схватила трубку – жест привычный, хорошо отлаженный, как механизм. Кажется, Лиза родилась с этим порывистым, точным движением – она находила трубку молниеносно и безошибочно, где бы та ни лежала.

Пока Лиза слушала трубку, я наблюдала за выражением ее лица. Вообще-то особо эмоциональным человеком ее назвать было трудно. Эта ее черта проявлялась исключительно в делах сердечных. Зачастую работа адвоката связана с трагедиями – убийствами, смертями и тому подобными тяжелыми для человеческого восприятия вещами, я не раз видела выражение лица Лизы в момент, когда клиент рассказывал ей о своем горе, но ни разу на ее лице не было ужаса, кошмара. Сейчас же она так широко распахнула глаза, словно перед ее внутренним взором возникло ночное кладбище с покачивающимися крестами и выбирающимися из могил стонущими и матерящимися мертвецами.

– Хорошо, Вадим, я приеду. Завтра утром. Непременно. Прими мои искренние соболезнования. Да-да, адрес я помню…

– Кто-то умер? – спросила я осторожно.

– Боже, какая ужасная смерть! – прошептала, глядя на меня немигающими глазами, Лиза. – Вот ужас-то!!! Бедная Маша!

Потом, тряхнув головой, она пришла в себя и уже более спокойно объяснила мне, любопытной:

– У меня есть одноклассник. Его зовут Вадим, фамилия Орешин. Он живет в Иловатске, знаешь, город-спутник в пятидесяти километрах от нас… Представляешь, вчера ночью его жену, Машу, загрызли насмерть бродячие собаки…

– Прямо в городе? – зачем-то спросила я, как будто это что-что меняло в данной ситуации. Машу-то все равно не вернуть. Но смерть действительно ужасная.

– Я не совсем поняла. Завтра поедем с тобой туда. Одна я не могу – боюсь.

Я ей старалась никогда не возражать – себе дороже. Тем более что она на самом деле выглядела потрясенной.

– Знаешь, что еще он сказал? Одну странную фразу: не пойму, говорит, как она оказалась в Чернозубовке… Он произнес эту фразу, как мне показалось, неосознанно, как скороговорку… Я даже не уверена, что он понял, что разговаривал именно со мной. Скорее всего, перед ним просто лежала записная книжка, и он, водя пальцем по строчкам, обзванивал всех подряд… Бедный Вадим, как же мне его жалко… Они были такой замечательной парой. Глаша, так мы едем завтра? Ты же не бросишь меня?

Я кивнула, хотя вряд ли Лиза увидела это мое кивание – она находилась в это время где-то далеко, вероятно, в Иловатске или в какой-то Чернозубовке.

Что ж, подумала я тогда, план на завтра обрисовался – поедем на похороны. Я присела рядом с Лизой в ожидании ее дальнейших указаний.

– Глаша? – Она медленно погружалась в дрему. – Ты иди. Отдыхай. Передавай привет Адаму.

– Когда поедем?

– Разбуди меня в семь. Мне надо будет поработать над документами, себя привести в порядок, сделать несколько важных звонков и дождаться одного клиента, который должен привезти деньги.

– Деньги – это хорошо, – вздохнула я.

– Так мы договорились, что я буду копить для тебя твои же деньги? – вдруг довольно бодрым голосом произнесла Лиза.

– Да… – Я снова вздохнула.

– Не вздыхай, все будет хорошо, и мы поженимся. – Это была ее любимая поговорка, которая меня почему-то раздражала.

– До завтра.

Я поднялась и решительно направилась к выходу. Мне не терпелось увидеть Адама.

Глава 2

2007 г., ноябрь

Она не знала, как назвать то свое состояние, в котором находилась последнее время, быть может, это и было счастье? Ей было хорошо, тепло, сытно, удобно, комфортно, радостно, хотя немного тревожно и даже страшновато. Но все негативные эмоции она связывала с новизной ощущений и того образа жизни, на который она сама добровольно согласилась.

Мало кто знал, где она жила и с кем, да она и не особенно-то хотела это афишировать. Словно заранее знала, что ей могут сказать друзья или родственники, к мнению которых она все равно бы, конечно, не прислушалась, но выслушать которых ей пришлось бы. Они все в один голос сказали бы: Дина, ты такая молодая баба, красивая, зачем ты заперла себя в этой дыре, на этой ферме, с этим странным, нелюдимым мужиком, которого толком и не знаешь? И тогда она ответила бы: а где же были вы, такие умные чистоплюи, когда я осталась с Олей на улице, когда мою квартиру пропил сожитель, сумевший убедить меня в том, что деньги пойдут на бизнес? Когда мы с Олей в буквальном смысле оказались зимой на вокзале, промерзшие, голодные, без денег?

И это просто чудо какое-то, что их приютила совершенно незнакомая женщина, которая привела к себе домой, накормила, дала денег, которых хватило на то, чтобы снять квартиру в Иловатске и продержаться целый месяц, пока Дина искала работу. Женщина была богата, но одинока и страшно несчастна – недавно потеряла мужа, – и потому, быть может, принимала чужое горе и боль близко к сердцу. К тому же, как показалось Дине, те деньги, которые женщина дала ей, и не были для нее деньгами, так, мелочь… Четырнадцатилетняя Оля, дочка Дины, осматривая комнату, в которой их накормили вкусным ужином, просто онемела от красоты. Девочка никогда не видела ничего подобного и не ела таких вкусных котлет, сырников и пирожков. Дина же, насытившись и согревшись, решила, что хозяйка просто замаливает свои грехи, а потому не чувствовала себя особенно-то ей обязанной.

– Ма, а мы когда-нибудь будем так жить? – спросила Оля уже ночью, когда они вдвоем лежали на широкой постели, в кружевах, в теплых пижамах. – Ну, хоть когда-нибудь?

Дина обняла дочку, прижала к себе и зашептала на ухо:

– Конечно, будем. Каждому человеку отпущена порция счастья, и нам с тобой тоже. И разве не счастье то, что мы оказались с тобой здесь, в этом раю, и такая вот волшебница приютила нас? И не побоялась впустить в дом. Поняла, видать, что мы не жулики-мошенники какие-то, что у нас на самом деле большая проблема…

Про волшебницу Дина забыла быстро, стоило им с Олей начать новую жизнь в съемной квартире с удобными диванами, креслами и даже стиральной машинкой. Надо было искать работу, но не в киоске, как прежде, где она торговала пивом и лимонадом и где к ней клеилась всякая мужская шваль, а в каком-нибудь более чистом и прибыльном месте.

Но и этой мечте не суждено было сбыться. Как-то вечером, возвращаясь домой несолоно хлебавши (получить работу без какого-либо образования, да еще во время мирового экономического кризиса оказалось делом трудным, практически бесперспективным), Дина забрела без особой нужды на рынок – поглазеть, помечтать, поскольку купить что-либо уже не могла – деньги, подаренные волшебницей, почти кончились. И в мясном ряду встретилась взглядом с одним человеком. Он говорил с уставшим мясником в замызганном, побуревшем от крови животных фартуке, а сам разглядывал Дину, жадно смотрящую на разложенные на прилавке крупно порубленные куски свиной мякоти. Потом подошел третий мужчина, с большой сумкой, и мясник принялся укладывать мясо в его сумку. Дина подумала еще тогда, что в конце рабочего дня на прилавках остаются обычно одни обрезки да куски сала, которые продаются намного дешевле утреннего мяса. Видать, это отборное мясо было припасено какой-то важной шишке вроде хозяина рынка.

Дине совершенно нечего было делать на рынке, но она почему-то продолжала стоять возле прилавка и, завороженная, смотрела на мясо. Когда на прилавке не осталось ни кусочка и она ну просто должна была хотя бы отойти в сторону, к ней подошел тот самый мужчина, который разговаривал прежде с мясником, и сказал, обращаясь к ней:

– Мясо любишь?

Она, опустив глаза, кивнула. Да, мясо она любила. Очень. Но кто этот человек, чтобы задавать ей такие вопросы?

– У меня знаешь сколько свиней? Ты бы могла поработать у меня в Чернозубовке, это в семи километрах от Иловатска.

Дина потом не раз вспоминала эту встречу и этот странный разговор. Неужели у нее на лбу было написано, что она нуждается, что ищет работу? Или, быть может, она просто приглянулась Ефиму и он не знал, что сказать, чтобы заполучить ее себе и в то же самое время не обидеть. Разве можно обидеть предложением работы?

– Только сразу предупреждаю, – вдруг услышала она, – если замужем и дети – то ты мне не подходишь.

Сказал прямо в лоб. Вероятно, он всегда и все говорил в лоб. Хочет, чтобы его сразу поняли и чтобы не было потом никаких лишних вопросов.

Муж… Дети… Конечно, кому нужны чужие дети?

– Если же одна – милости просим, – он даже голову склонил набок, словно приглашая ее на танец, разве что руку не предложил. Ей показалось или у него действительно глаза заблестели? – Прямо сейчас и поедем.

Дина представила себе, как она возвращается к Оле пустая, без работы и денег, как ужинает вместе с ней макаронами с сыром (если, конечно, дочка не съела последний кусок сыра, когда пришла из школы), как устраивается перед телевизором и до глубокой ночи наблюдает красивую экранную жизнь… А завтра – снова поиски работы, унизительные разговоры с потенциальными работодателями: какое у вас, милочка, образование? А где вы учились? Есть ли у вас профессия? Ну, нет у нее ни образования, ни профессии… Так уж жизнь сложилась. Думала, что будет жить за мужем, как за каменой стеной, а он возьми да и уйди к другой… Потом какие-то сожители-уроды, которые прибивались к ней из-за квартиры, и, наконец, последний идиот, который заставил ее продать единственное, чем она владела, – квартиру, обманул, предал…

А тут – свиньи. Значит, ферма. Значит, достаток. Да и мужик, судя по всему, холостой, раз пристает вот так, прямо на базаре… Если бы был женат, вряд ли посмел привезти из города в свою Чернозубовку молодую женщину – пришлось бы объясняться с женой. К тому же жить-то она где будет, когда они приедут на ферму? Явно у него, у этого мужика. Значит, точно жены нет.

– А вы что, каждый день вот так на работу забираете женщин из города? И что думает по этому поводу ваша жена? – Она подняла глаза и посмотрела на него в упор. Тоже решила разговаривать прямо, узнать о нем как можно больше. Отметила, что одет чисто, что некрасив, но во взгляде чувствуется характер. Словом, сильный человек. Такой, какой ей и нужен. И не пьяница.

– У меня нет жены. – Он и здесь оказался прямым, не стал юлить. Дина поверила ему сразу.

Ей бы сказать прямо здесь, на базаре, что есть дочка, но она хорошая, послушная, спокойная, что будет помощницей, что никому-то она там, на его ферме, не помешает. Но он же ясно сказал, что с детьми ему женщина не нужна. Тогда зачем же рисковать?

Дина уже представила себе, как она приезжает к дочке в Иловатск с тяжелыми сумками, полными домашней колбасы и ветчины, как раскладывает все это вкусное и питательное по полочками в холодильнике, как обнимает и целует свою девочку, которую не видела целую неделю, как сует ей в горячую ладошку смятые, украденные у фермера-скупердяя денежки, как плачет, прося у дочери прощения за то, что она ее бросила. Но даже эта картина показалась ей куда лучше, чем картинка голодной и холодной жизни без денег, без работы… Еще немного, и их выселят из квартиры. И что тогда будет? Скоро зима. Они погибнут. Не сдавать же Олю в детский дом? Или… сдать? Пока она будет жить с фермером, Оля – в тепле и сытости в детском доме. А потом, когда она влюбит в себя фермера, расскажет о существовании Олечки и он примет ее, полюбит, как свою дочку…

Нет, только не в детский дом, не в интернат. Оля ей этого никогда не простит.

– Хорошо, я поеду с вами. Я ищу работу. Но мне надо заехать домой, поговорить с квартирной хозяйкой, объяснить ей ситуацию. Я не могу вот так, прямо с рынка, рвануть в вашу Чернозубовку. А может, вы убийца какой?

Она тоже сказала, что думала. Пусть не думает, что она законченная дура, которая на ночь глядя сядет в машину к незнакомому мужчине и отправится неизвестно куда и зачем.

– Я ваш номер машины запишу, передам записку хозяйке, соберу кое-какие вещи, и тогда поедем.

Она подумала, что, если этот фермер не согласится, значит, ни на какую не на ферму он ее хочет повезти.

И тут же услышала:

– Умно. Дело говоришь. Конечно, пойдем, я тебя подвезу…

Все случилось быстро. Он привез ее, она поднялась к Оле, в двух словах все объяснила, спросила ее, взрослую, четырнадцатилетнюю, сможет ли девочка одна немного пожить, пока она, мать ее, не устроится. Не боится ли она ночевать одна? Оля обняла мать и сказала, что ничего не боится. Призналась, что съела последний кусочек сыра. Дина открыла кошелек, отдала Оле последние пятьсот рублей.

– Вот, купишь себе завтра молока, хлеба, колбасы, сахару.

Она так нервничала, что у нее зубы стучали. Она физически чувствовала, что отрывается от дочери, что делает что-то опасное, непоправимое, но и остановиться уже не могла – внизу ее ждал человек, который мог помочь ей решить важные жизненные проблемы. К тому же этот фермер поджидал ее не в замызганной «Ладе», а в теплом новеньком джипе, пахнущем кожей и каким-то приятным ароматом (должно быть, деньгами). У него водились денежки, и немало, и ее задача обрисовалась быстро и просто, как детский рисунок, – она должна стать его женой. Непременно. И она сделает все, чтобы этого добиться. Ведь она понравилась ему. Иначе он не стал бы так пристально ее разглядывать. Да, это так. Он клюнул на нее, оценил ее привлекательность, как оценивали прежде и другие мужчины. Она будет ласковой, покорной, работящей, она все сделает, чтобы стать ему необходимой, чтобы жизнь без нее представлялась ему невозможной.

– Поезжай, ма, – Оля поцеловала ее и легонько подтолкнула в спину. – Я справлюсь сама. Наверное, он сказал, что возьмет тебя, если у тебя нет детей… Это было условие?

– Да, – призналась она. – Но сейчас еще не поздно отказаться…

– Нет-нет, вдруг у вас все получится? Ты же не забудешь меня? Будешь ко мне приезжать? Звонить?

– Понимаешь… Звонить… А если этот Ефим окажется ревнивым и станет проверять мои звонки? Уж если затеваться с этим враньем, то надо идти до конца, соблюдая все правила. Мне придется стереть твой номер из своего телефона. Как и остальные… А потом, когда у меня появятся деньги, я куплю еще один телефон и буду звонить тебе каждый день, по нескольку раз в день…

– Но ты же можешь сказать, что я твоя подруга…

– И то правда… Господи, что я такое говорю? Совсем разум потеряла. Это от волнения. Мне что-то так страшно, Оля…

– Тогда оставайся дома.

– Вот, – Дина протянула дочери листок с записанным на нем номером машины Ефима. – Если я исчезну – будешь искать меня с помощью этого номера.

– Но ты когда приедешь в эту Чернозубовку, ты же позвонишь мне? Расскажешь, что и как?

– Да, обязательно.

Она еще раз обняла Олю, собрала кое-какие вещи в большую сумку и с тяжелым сердцем вышла из дома.

Глава 3

2008 г., ноябрь

Адам – это мой приятель, бармен. Только Лиза знает, что я влюблена в него, и уже давно, и что каждый свободный вечер меня можно найти в ресторане «Ностальжи». Это небольшой, но дорогой ресторан, где собирается обычно одна и та же публика, где можно не только провести время, но и хорошо поесть. Адам всегда, когда видит меня, расплывается в улыбке, и я так до сих пор и не поняла, действительно ли он так рад меня видеть или же улыбка у него дежурная, относящаяся ко всем посетителям ресторана. Конечно, мне кажется, что он улыбается только мне и охотно болтает о том о сем лишь со мной. Он красив, строен, ловок, проворен, умен, талантлив… Если сложить восемь Адамов, то получится одна Глафира Кифер.

Конечно, мой интерес к Адаму не случаен. И он сам дал мне повод надеяться на ответные чувства. Это случилось однажды в дождливый вечер, когда Адам сменился, его место за барной стойкой занял желтоглазый флегматик Данила. Адам подсел ко мне, угостил коньяком, а потом напросился ко мне на ужин. Сказал, что ему до жути надоела ресторанная еда и что он от Лизы знает о моих кулинарных способностях. Пришлось его огорчить, сказав, что в холодильнике у меня шаром покати, что я вот уже несколько дней работаю как лошадь и почти не бываю дома. И тогда Адам признался мне, что дело вовсе и не в еде, что я ему давно нравлюсь и что он хотел бы пообщаться со мной в спокойной домашней обстановке. Словом, напросился на чай, а заодно на кофе, компот, варенье, печенье… Я накормила его всем тем, что у меня было…

…Очнулась я на кровати и была страшно удивлена, обнаружив, что то, о чем я даже не могла мечтать, свершилось по желанию… Адама! За окном продолжал идти дождь, на столике горела лампа, и нам с Адамом было так хорошо вдвоем, что мы весь оставшийся вечер провели за разговорами, лежали обнявшись… Он был необычайно нежен со мной, говорил о том, что я ему всегда нравилась и он ужасно рад, что решился напроситься ко мне на чай.

Он ушел под утро, и я даже боялась спросить себя, можно ли мне в подобной ситуации рассчитывать на продолжение отношений. Слишком уж неожиданно все случилось, слишком волшебно и нереально я восприняла наше первое настоящее свидание.

После обеда Адам позвонил мне, сказал, что благодарен за вкусный чай и что первый раз в жизни он пробовал ежевичное варенье. Мне хотелось плакать от счастья… А вечером я снова пришла в «Ностальжи», вот только Адама там не было – мне сказали, что он позвонил и сказал, что ему нужно срочно куда-то уехать. Я подумала тогда, что он сбежал от меня. А может, и от себя самого…

Адам – невысокий, среднего телосложения, с густыми волнистыми волосами и крупным носом, нежными губами и чудесной улыбкой. Его карие глаза светятся умом. Он носит темные брюки, белоснежную рубашку и малиновый жилет в темно-синюю крапинку. Лиза говорит, что роман с барменом – это пошло. Но я знаю, что она говорит это нарочно, на самом деле она переживает за меня, понимает, что мой роман с Адамом – безумие и что любое проявление равнодушия с его стороны убьет меня. Может, и убьет, но пока что мне нужен только Адам – ведь это он помог мне избавиться от многих моих комплексов, связанных с полнотой.

…На этот раз Адам был за стойкой, он с задумчивым видом протирал тонкие прозрачные фужеры. Я подумала тогда, что он мечтает обо мне. И на самом деле, увидев меня, он улыбнулся, и я не нашла ничего лучшего, чем подойти к нему. Как я взгромождаюсь на барный стул – зрелище не для слабонервных. Поэтому я просто стояла у стойки напротив Адама и смотрела ему в глаза. С тех пор, как мы вместе пили чай с ежевичным вареньем, прошел целый месяц. Адам больше не напрашивался ко мне домой, хотя и продолжал вести себя так, как если бы между нами действительно был роман: он был подчеркнуто вежлив, использовал каждую свободную минуту для разговора со мной и, как мне казалось, любовался мной.

– Привет, Адам. Как дела?

– Нормально. А у тебя?

Я не стала рассказывать ему о том, что завтра утром мы собираемся с Лизой на похороны жены ее одноклассника. Мне показалось, что не стоит портить вечер такими жуткими подробностями из чужой жизни.

– У меня тоже все нормально.

– Я скучал по тебе, Глафира, – вдруг услышала я. – И еще… Пока мы с тобой здесь вдвоем и нас никто не слышит… Знаешь, я часто вспоминаю тот вечер… Не знаю, что на меня нашло… Скажи, я не обидел тебя? Не причинил тебе боль?

Я хотела ответить ему, что он причиняет мне боль сейчас, когда задает такие вопросы, но промолчала, конечно. Получалось, что он сожалеет о том вечере?

– Ты только не подумай, пожалуйста, что я сожалею о чем-то, совсем наоборот! Просто мне кажется, что я слишком поторопился, что даже не успел толком поухаживать… Но я это исправлю, если..

– Если?… – Я напряглась. Мне показалось, что мой норвежский свитер сделался слишком тесным. Я задыхалась.

– Я бы хотел знать наверняка… Глаша, я тебе хотя бы нравлюсь?

И ведь он не шутил! Во всяком случае, мне показалось, что он был искренен.

– Адам… – Я собралась уже было признаться ему в любви, но что-то меня остановило. Вероятно, мне просто было трудно поверить в то, что кто-то на этом свете может полюбить меня, такую толстую. Поэтому я решила ответить как можно нейтральнее: – Адам, ты не можешь не нравиться…

– Глаша, я не об этом… Ты же все отлично понимаешь… – Я видела, как на его бледном лице выступили красные пятна. Мне захотелось зажмуриться, и чтобы, когда я открыла глаза, мы с Адамом оказались у меня в спальне и он, перебирая мои длинные волосы и целуя меня, говорил бы мне разные нежности… А может, мне все это приснилось? Может, я просто в тот вечер перебрала коньяку и выдала желаемое за действительное? – Глаша. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду… Мы же были с тобой, у тебя… Я, можно сказать, набросился на тебя как сумасшедший…

Тут уже я почувствовала, что краснею.

– Адам, – все же решилась я. – Это был самый прекрасный вечер в моей жизни.

Сказала и закрыла глаза. Мне стало страшно. Словно я только что разделась перед всеми, находящимися в этом ресторане. Обнажила свои чувства.

И тут я почувствовала, как Адам схватил меня за руку и крепко сжал ее.

– И для меня тоже… Слышишь? Я бы хотел теперь пригласить тебя… В десять придет Данила, и мы могли бы поехать ко мне. У меня тоже есть чай… зеленый. Правда, такого варенья, как у тебя, нет.

Мне бы согласиться, завизжать от радости, но утром-то я должна быть у Лизы.

– Адам, завтра утром мы отправляемся в один маленький провинциальный городок… У Лизы одна знакомая погибла… Похороны. Мне совсем не хочется смешивать наше свидание с утренними сборами… Она же может позвонить мне в шесть утра и потребовать, чтобы я была готова уже в семь.

– Тогда завтра, идет?

– Думаю, что двух похорон подряд просто не может быть. По теории вероятностей. Думаю, что да, завтра смогу. Адам, я так рада… Решила, что ты жалеешь…

Я знала, что женщина не должна так говорить, но все равно сказала. Подумала, что должна же я с человеком, которого люблю, быть искренней? Иначе зачем все это?

– А я думал, что это ты пожалела… Мне показалось даже, что ты изменилась ко мне, что смотришь не так, как прежде… Глаша! – Он снова сжал мою руку. – Значит, договорились.

– Договорились. Адам, я, пожалуй, пойду. Надо хорошенько выспаться.

– Хорошо. Жаль, что я не могу тебя поцеловать… Хотя… Я провожу тебя до выхода.

Возле гардероба он меня все же поцеловал. На глазах у гардеробщика.

– Я позвоню тебе сегодня, чтобы сказать спокойной ночи, – пообещал он мне, и я, счастливая, выпорхнула (да, это удивительно для девушки с моим весом) из ресторана.

Глава 4

2007 г., ноябрь

Ей было приятно находиться в этой машине, ощущать это дорогое тепло и дорогой запах автомобиля. О мужчине, который увозил ее неизвестно куда, она старалась не думать. Иногда поворачивала голову, чтобы взглянуть на его профиль и попытаться понять, что же это за человек, чего от него ждать.

В ноябре темнеет рано. Дина смотрела на темную, освещенную лишь светом фар, дорогу и думала о том, что и ее жизнь вот такая же темная, непонятная, освещенная лишь ее мечтами и желаниями. Что она видела в своей жизни хорошего? Да ничего, не считая рождения Оли. Но и дочка принесла с собой одни хлопоты, болезни, траты. Только в роддоме Дина чувствовала себя приятно удивленной тем, что смогла родить здоровую девочку, ее собственную дочку. Потом же, когда она покинула стены роддома, все изменилось. Муж стал погуливать, денег постоянно не хватало…

Как черно-белый фильм-хроника, промелькнула перед ней ее прошлая жизнь. Подумалось на какое-то мгновение, что даже если ее сейчас и убьют, то никто особенно-то и не пожалеет. Разве что Оля. Но и она в последнее время стала какой-то странной, замкнулась в себе и переживает трудное время как-то по-своему, тихо, и выглядит пришибленной, сломленной. Скорее всего, когда ее не станет, размышляла Дина с грустью, Оля все же окажется в интернате, где окончит школу, потом устроится куда-нибудь на работу, а может, если появится возможность, пойдет учиться в какое-нибудь училище или техникум. Что ей проку от такой беспутной матери, как она?

Дине показалось, что они едут уже несколько часов. Или же время остановилось, чтобы она смогла хорошенько прочувствовать последние мгновения перед смертью… Откуда взялись эти мысли? С одной стороны, она испытывала страх, а с другой – какую-то смутную надежду на что-то хорошее.

– Скажите, чем я буду заниматься? У вас что, ферма?

– Ну, наконец-то заговорила, – покачал головой «фермер». – А то я уж начал беспокоиться, не напугал ли тебя…

– Напугал, конечно… Может, это еще потому, что на улице темно и как-то мрачно…

– Да ты не переживай. Я мужик спокойный, приставать не стану, если сама не захочешь… Живу я один, у меня большой дом. Работы много, но будешь работать столько, сколько сможешь, не до упаду. Ты сама потом, когда втянешься, захочешь мне помогать. Вообще-то я пригласил тебя не столько как работницу по свиному делу, сколько как женщину, которая будет мне вроде жены… Конечно, поначалу тебе будет казаться, что ты вроде домработницы, но и это не должно тебя унижать – я буду давать тебе денег, ты сможешь время от времени ездить в город, покупать себе что-то. Только, прошу, никому особо не распространяйся о своей жизни. Не люблю болтливых.

– Послушайте, но вы же меня совершенно не знаете! А говорите, что везете чуть ли не жену.

– Вот там, на месте, и узнаю.

– А вы уже привозили туда женщин для проверки – подойдет или нет?

– Привозил. Одну. Но она сбежала от меня. Это честно. Да тебе и соседи скажут. Я хоть и на отшибе живу, но с людьми все равно общаюсь… Она сбежала к бывшему мужу. Хотя жилось ей у меня, как мне кажется, хорошо. Она ни в чем себе не отказывала.

– Вы любили ее?

– Не знаю… Думал, что люблю. А когда сбежала, решил, что и не любил. Так проще жить, не оглядываясь.

– Почему выбрали меня?

– Ты красивая. Я посмотрел на тебя и представил, как ты сидишь в комнате, что-то вяжешь или на кухне варишь суп… И мне понравилась эта картинка.

– Какие же вы, мужчины, странные.

– Скажи – простые. Вот я – простой работяга. Я всю свою жизнь строю вот этими руками… – Он хлопнул крупными крепкими ладонями по рулю, обтянутому кожей. – Весь достаток у меня держится на свиньях. И формула достатка простая – все любят мясо. Другое дело, что многие просто не хотят этим заниматься. Но в перспективе у меня – гусиная ферма или страусиная… Но с хрюшками как-то проще. Я все знаю. Привык уже. К тому же у меня почти вся работа автоматизирована.

– У вас еще кто-то работает? Помогает вам?

– Мишка. Он все чистит, убирает, моет. Остальное все делаю я. Не хочу, чтобы много людей у меня работало. Им платить надо, за них отвечай… А так – Мишка один, без трудовой, так, по договоренности… Он рано на пенсию ушел, ему соцпакет ни к чему… К тому же он малость того…

– А вы экономный?

– Да. Сэкономил вот и купил машину. Эта уже третья. Будешь моей женой – и тебе тоже куплю. Я для своей жены ничего не пожалею.

– А если бы у меня были дети? – спросила она, отвернувшись.

– Нет, я же сказал – только без детей… Мне нужны собственные наследники. Это принципиально. Вообще-то, я люблю детей, думаю, что, если бы у тебя были дети, я бы привязался к ним, но как подумаю, что кормлю чужих детей, которые после моей смерти будут жить в моем доме… Словом, тебе повезло, что у тебя пока нет детей.

Дина покраснела. То, что он произнес вслух, умные и добрые люди не говорят, даже если так и думают.

Но разговор о достатке и о том, что он не будет к ней приставать, немного успокоил ее. Если он окажется добрым, щедрым, то ей удастся откладывать понемногу денег для Оли и отвозить в город. В сущности, она бы могла потом выдать ее за свою сестру. Но он же все равно может когда-нибудь узнать о том, что Оля ее дочь, и тогда получится, что Дина солгала ему… Нет, лучше не рисковать и как можно дольше потянуть время, чтобы он не знал об Олином существовании. А потом может так случиться, что у них появятся свои дети, и вот тогда, когда он успокоится относительно наследников, она и расскажет ему об Оле.

Господи! Она схватилась за голову. И куда она едет? Зачем? Она же совершенно ничего не знает об этом человеке! И тут же успокоила себя: едет работать, зарабатывать деньги для Оли.

– Все. Приехали.

Она даже не поняла, где они оказались. Ничего похожего на деревню. Кругом темнота, если не считать единственного фонаря, освещающего массивные металлические ворота.

Она вышла из машины, осмотрелась. Тихое, пустынное место. Высокий каменный забор, за которым тоже темнота.

Он открыл ворота, проехал в глубь большого двора, заехал под навес. Заглушил мотор.

– Не бойся, проходи. Сейчас ужинать будем.

Она послушно вышла из машины. Холодно, жутковато. И тотчас все вокруг словно вспыхнуло, загорелось уютным оранжевым светом – Ефим, довольный, стоял напротив нее и улыбался. Высокий, крепкий, немного сутулый, коротко стриженные черные волосы, круглое полное лицо, крупный нос, маленькие хитрые глазки.

– Вот! Везде включил свет, чтобы ты не боялась. Видишь, какое у меня подворье? Завтра покажу своих свиней, все хозяйство… От тебя зависит, останешься ты здесь или нет. Ты не смотри, что это деревня, дыра… Когда нужно, будем выезжать в город, ходить в театры, цирк… Правда, в театре я сплю, предупреждаю сразу. И меня, главное, вовремя одернуть, если я начну храпеть. Но мне нравится там бывать. Я не театрал, это понятно, но вот в цирке чувствую себя ребенком… мне все там понятно, я хохочу как сумасшедший… Слушай, я забыл, как тебя зовут.

– Дина.

– А меня Ефим… Кажется, я говорил… Ну вот, Дина, пойдем в дом.

Дом был огромный, трехэтажный. Внутри как-то пустынно и голо, несмотря на то, что повсюду, даже на лестницах, лежали ковры. Было такое ощущение, словно хозяин еще не успел обзавестись мебелью.

– Сейчас включу отопление. – Ефим вошел в небольшую комнатку за кухней. – У меня здесь котел… И будет у нас тепло… Я отапливаю только два этажа, там, где обитаю. Третий, для гостей, холодный всю зиму – а чего зря газ жечь? Да и гостей у меня никаких нет… Пока… Ну же, Дина, смелей! Открывай холодильник, ставь все на стол.

На кухне новая мебель, большой стол, покрытый клетчатой сине-белой клеенкой.

– Ефим, я не могу… лезть в холодильник… Мне неудобно.

– Это хорошо, что неудобно, но надо привыкать. Вот, смотри, как я открываю холодильник. Р-раз – и готово!

Огромный холодильник, почти до потолка. Внутри – пусто, если не считать белых эмалированных емкостей, заполненных холодцом (так резко запахло чесноком, что Дина чихнула), нескольких свертков из фольги да желтой кастрюли с торчащим из нее половником.

– Доставай холодец, буженинку… Это все я сам готовил. И суп ставь на плиту разогревать. Рассольник. Ты любишь рассольник? А вон там, в баночке, – хрен, я сам натирал… Холодец с хреном – это классика. Вот черт, в машине хлеб оставил!.. Сейчас приду, а ты накрывай, накрывай на стол, не стесняйся.

Ефим вышел, Дина открыла буфет, достала четыре тарелки – две глубокие для рассольника и две мелкие для холодца. Вилки, ложки, нож. В свертках оказалась аппетитная на вид буженина. Дина нашла деревянную доску и принялась нарезать буженину тонкими розовыми ломтями, затем разложила все это на красивой тарелке. Трудно было себе представить, что она будет здесь жить и так сытно питаться. Вспомнилась Оля. Что она сегодня ела на ужин? Может, догадалась отварить макароны? Или пошла в магазин, купила себе что-нибудь? Хотя я же ей сама сказала, чтобы она сделала покупки только завтра. Господи, бедная девочка! Но ничего, с голоду не умрет, заварит чаю, поджарит хлеб…

– Водочки? – Ефим вернулся с сумкой, из которой начал доставать хлеб, две бутылки дорогой водки, продукты.

– Нет, я не пью.

– Что, совсем? Может, ты больная?

– Нет… Я здоровая… – поспешила заверить она его. – Можно выпить… полрюмки. У меня после водки голова болит, да и вообще я ее не понимаю…

Она чуть не проговорилась про виски. Вот виски ей нравится. Как выпьет, так хочется танцевать, смеяться, и все вокруг кажутся такими хорошими, доброжелательными, своими.

– Хорошо. У меня есть вино. Хорошее. Будешь?

– Только капельку.

Она хотела ему понравиться, поэтому согласилась выпить вина – понимала, что он ждет, когда она расслабится, перестанет его бояться. А может, и чего другого ждет. Но она должна понять, как себя с ним вести – и не отталкивать резко, но и не бросаться ему на шею за кусок холодца…

А холодец, между тем, был отменный. Пласт толстый, до самых бортиков формы, мясной, густой, наивкуснейший. Намазав его крепко пахнущим хреном, Дина с аппетитом съела большой кусок, закусывая черным хлебом.

– Ну, как?

– Очень вкусно.

– Я научу тебя готовить… Главное – закладывать побольше мяса, не скупиться. Так ты расскажи немного о себе, Дина. Чем занимаешься? Что с личной жизнью? Неужели такая красивая девушка – одна? Что-то не верится.

– У меня был сожитель, он обманул меня – заставил продать свою квартиру, хотел вроде бизнес организовать, а сам все по ветру пустил… Кинул меня, понимаете?

– Давай на «ты», – Ефим достал носовой платок и промокнул вспотевший лоб. – На тебе еще буженинки, ты ешь, не стесняйся. Значит, я правильно понял тебя, когда увидел… Ты мяса захотела, а у тебя денег нет… Что ж, разные жизненные обстоятельства бывают. А ты мне можешь показать этого парня, который тебя так развел на деньги? Я могу с ним поговорить.

Дина подумала, что встреча Ефима с ее сожителем может плохо кончиться – Ефиму станет известно об Ольге. Мало ли, как пойдет у них разговор… Нет, этого нельзя было допустить.

– Нет, не надо…

– Ты его боишься?

– Просто сейчас, думаю, об этом говорить преждевременно. У меня и так голова кружится от всего… Так неожиданно я здесь оказалась… – Она уходила от больной темы.

– Хорошо, как скажешь. А ты чаю заваришь?

– Да, конечно… Только покажите, где чай.

– Покажи. Мы же договорились на «ты».

– Покажи, где у тебя чай…

Он показал. Дина поставила чайник с кипятком, сполоснула заварочный чайник, насыпала туда чаю. Поймала себя на том, что больше всего ей сейчас хочется спать. То ли от вина ее разморило, то ли от сытости. А может, и от тепла.

– Варенье любишь?

Она пожала плечами. Кто же не любит варенье?

Ефим принес откуда-то банку вишневого варенья.

– Вот. Если хочешь масла – возьми сама в холодильнике… Привыкай. Тортов у меня не водится, а магазинные не покупаю. Захочешь – сама будешь печь… Да ты, я вижу, засыпаешь… Устала? Чем занималась целый день?

Она вдруг подумала, что слишком уж сильно ей хочется спать. А что, если этот фермер подсыпал ей в вино снотворного? Она уснет, а он ее изнасилует… А потом разрежет на куски. Как свинину.

От этих мыслей ей стало не по себе, даже сон отступил.

– Послушай… Ты мне в вино, случайно, ничего не подсыпал?

– Нет, успокойся. Пойдем, я покажу тебе, где будешь спать. Господи, за кого же ты меня принимаешь?!

Он сказал это таким тоном, что Дина немного успокоилась. Нет, не похож был этот человек на насильника или убийцу. К тому же он отлично знает, что номер его машины она сообщила якобы хозяйке квартиры. Она встала и, пошатываясь, пошла за Ефимом, про себя называя его Свинопасом.

Он привел ее в небольшую комнату, обстановку которой составляла лишь кровать да маленький шкаф. Ефим достал из шкафа белье, одеяло и положил на кровать.

– Я вижу, что ты едва стоишь на ногах… Думаю, это нервы. Ну, ничего, вот выспишься, придешь в себя…

Так, приговаривая, он постелил ей постель, после чего подошел к ней, взял за плечи и посмотрел в глаза.

– Ты очень красивая, Дина. Спокойной ночи…

Он поцеловал ее в щеку, даже не поцеловал, а так, мазнул губами и отпустил ее. Он вышел, Дина быстро разделась, выключила свет и юркнула под одеяло. Последнее, что она запомнила, это запах нового белья и шерсти одеяла…

Глава 5

2008 г., ноябрь

Раннее утро в ноябре, да еще пасмурное, темное, промозглое, не предвещало ничего хорошего, тем более что мы с Лизой отправлялись в деревню под названием Чернозубовка, да еще к тому же на похороны молодой женщины, которую загрызли собаки. Да от одного этого словосочетания сводило зубы. Одно утешало – что я не была лично знакома с покойной. Но было в то утро все же и одно приятное, чисто физическое ощущение – тепло и комфорт автомобильного салона. Лиза разбирается в машинах и всегда покупает комфортные, большие, дорогие. Во всяком случае, в этом новеньком «Крайслере» чувствуешь себя поистине защищенной, словно в маленькой крепости. Выбирая машину, Лиза откровенно призналась мне, что «Крайслер» – это ее давняя мечта. «Понимаешь, Глаша, этот автомобиль – личность, джентльмен, он красив, интеллигентен, престижен, вместителен, наконец, романтичен и экономичен одновременно. Я назову его сэр Хидклиф». Чтобы не тратить слов понапрасну, она завалила меня рекламными проспектами «Крайслера», словно оправдываясь передо мной за свою дорогую покупку. «К тому же, – бросила она мне напоследок из окна своего нового авто, кружась на площадке перед офисом нашей конторы, – мне всегда хотелось иметь такую машину, чтобы люди, почесывая затылок, провожали ее взглядом: боже, что это за машина?!» На что я ответила ей, что, будь у меня такие деньги (целый миллион рублей!), я купила бы точно такую же машину.

Лиза любила свое авто и первое время после покупки почти жила в нем. Но быстро поняла, что машина хороша лишь для нейтральных, не связанных с работой, поездок, поскольку тот стиль Лизиной работы, который отличал ее от остальных адвокатов города, не допускал возможности слежки, скажем, за клиентом в такой навороченной, роскошной и бросающейся в глаза машине. Поэтому в подобные рабочие моменты Лизе пришлось все же пользоваться своим стареньким «Фольсквагеном».

В утро похорон она предпочла «Фольксвагену» роскошный «Хидклиф».

Лиза была в черном брючном костюме, черной бархатной куртке, русые ее волосы были стянуты черной лентой. Выглядела она превосходно. Не то что я – обтянутый черным джемпером бочонок.

– Глафира, ты сегодня потрясающе выглядишь. – Я от удивления открыла рот. – Тебе удивительным образом идет черный цвет. Откуда у тебя этот джемпер?

– Да он у меня уже целую вечность.

– Если он тебе так надоел, можешь отдать его мне, а себе купишь что-нибудь другое… Всегда мечтала вот о таком свободном черном джемпере, в который можно закутаться, как в одеяло.

– Ты серьезно? А я думала, что у тебя в голове предстоящие похороны.

– Не хочу об этом пока думать. Как только представлю, что пришлось испытать Маше, так мороз по коже… Я даже не знаю, как себя вести с Вадимом, какие слова найти, чтобы ему стало немного легче… Думаю, он даже и не заметит моего присутствия. Но и не приехать я тоже не могу.

– А тебе не кажется, что он позвонил тебе не просто так…

– В смысле?

Мы выехали из города и теперь медленно двигались в тумане, освещая светом фар едва различимую дорогу. Настроение ухудшалось с каждым километром. Судя по тому, что туман все сгущался, неизвестная мне деревня Чернозубовка представлялась и вовсе чем-то невидимым, сюрреалистическим, жутковатым, с черным гробом посередине…

– Ну не случайно же он все время повторял, что не понимает, как его жена оказалась в Чернозубовке.

Я произнесла это и вдруг поняла, что едем-то мы не в Чернозубовку, а в город Иловатск. Но почему же тогда у меня в голове было только это страшное, с черными зубами, название?

– Я тоже об этом думала. Не в таких уж мы были отношениях, чтобы он приглашал меня на похороны жены… Это если честно, – согласилась со мной Лиза. – Думаю, что причина его звонка на девяносто процентов связана с моей профессиональной деятельностью. Может, его жену похитили или заперли где-нибудь с собаками… Мне даже страшно такое говорить… Но Вадим хочет мне что-то рассказать, это определенно…

Городок Иловатск представлял собой разросшееся и расстроившееся большое село, где параллельно улочкам с частными аккуратными домиками тянулись улицы с нелепыми и какими-то голыми, как будто заплесневелыми пятиэтажками. Неинтересный, негармоничный, в черно-серо-белых тонах городок с такими же скучными и куда-то вяло бредущими жителями.

– Виной всему погода, – словно прочла мои мысли Лиза. – Господи, какое же повсюду уныние… Вот не хотела бы я жить в таком городе. Лучше удавиться.

– Лучше удавиться, – подтвердила я.

– Знаешь, Глаша, если судить по адресу, Вадим живет в пятиэтажке, квартира четырнадцать. Значит, в одной из этих мрачных коробок. Как ты думаешь, когда жители этих домов спят, они слышат по ночам, как эти ужасные дома скребут небо?

– Да, думаю, что слышат. И поэтому у них у всех должны скрежетать зубы… И от услышанного во сне скрежета крыши о звездное небо, и от того, что им так фатально не повезло с жильем…

Мы быстро нашли дом, в котором проживал Вадим. Поднялись на пятый этаж, но ожидаемой крышки гроба не увидели. Лиза облегченно перекрестилась.

– Ох, Глаша, не люблю я эти крышки… Кажется, подойди к ним поближе, и они прихлопнут тебя, как моль…

– Дура ты, Лизка.

– А что поделать? Я привыкла быть с тобой честной во всем. Даже в передаче своих ощущений.

Дверь нам открыл сам Вадим. Никаких облаченных в печаль и траур родственников за его спиной мы не заметили. И вообще вокруг было подозрительно тихо для дня похорон. Да и запаха поминальных щей не чувствовалось.

– Здравствуй, Вадим, – осторожно сказала Лиза, недоумевая, как мне показалось. Предполагаю, мы тогда с ней подумали одновременно, что никаких похорон, как и погибшей жены в жизни одноклассника Лизы на тот момент не наблюдалось.

– Лиза! – Вадим, высокий худощавый брюнет в домашних брюках и свитере, слабо улыбнулся нашему появлению. – Рад тебя видеть.

– Вадим, ты звонил мне вчера? – на всякий случай спросила Лиза, боясь выглядеть глупо в глазах одноклассника.

– Да, звонил… Да вы проходите…

– Познакомься, это моя подруга – Глафира, – вежливо представила меня Лиза.

– Очень приятно.

Думаю, у Лизы на языке вертелся вопрос, который она никак не могла озвучить: не померещился ли ей звонок, в котором Вадим сообщал о трагической гибели своей жены.

– Похороны завтра, но я нарочно вызвал тебя сегодня, потому что мне надо с тобой поговорить… Думаю, что присутствовать на похоронах тебе не обязательно, тем более ты почти не знала Машу. Но ты можешь помочь мне понять, что же произошло на самом деле.

Квартира была хорошей, красивой, чистой. Зеркала затянуты черным газом. К счастью, не было того специфического запаха смерти, какой обычно бывает в домах, где кто-то умер. Пахло кофе.

– Я сварил кофе, сейчас принесу, и мы поговорим…

Вадим усадил нас на диване в столовой, а сам ушел на кухню. Мы с Лизой переглянулись.

– Знаешь, а хорошо, что так вышло, – сказала она мне шепотом. – Я ужас как боюсь похорон.

– Странная ты, Лизка. Так часто видишь трупы, а похорон боишься…

– Я всего боюсь, если честно. Ну?! Что я тебе говорила? Что-то в этой смерти есть криминальное, иначе он бы меня не вызвал… Просто позвонил бы потом, после похорон, и рассказал о своей беде. Если бы это был несчастный случай.

Вернулся Вадим с кофейником. Я бросилась ему помогать, пошла на кухню, принесла чашки, сахар.

– Как я уже тебе вчера сказал, на Машу напали собаки… Но не в Иловатске, а в Чернозубовке, в селе, в котором у нее нет ни одного знакомого. Никого! Как она там оказалась, что могла там делать – ума не приложу!

– А что, там, по этому селу, вот так запросто бродят собаки и нападают на местных жителей? Скажи, еще подобные случаи в Чернозубовке были?

– Не слышал. Да и никто из моих знакомых тоже.

– Где конкретно на нее напали?

– Можно сказать, за селом, вернее, это как бы продолжение села… Понимаешь, Чернозубовка довольно большая, но почти в самом ее конце есть небольшой лес, пересохшая речка с мостом, и вот позади моста, чуть на отшибе, находится ферма некоего Ефима Ананьева. И только после его фермы уже начинается пустырь, за ним – поля… Так вот. На Машу напали неподалеку от фермы. Можно сказать, у ворот… Но собаки утащили ее к пустырю, кусали, рвали на части…

– А что фермер? Он что говорит?

– Говорит, что ничего не слышал. Вернее, что-то похожее на крик слышал, спросил еще жену, не слышит ли она, и она ответила, что это по телевизору… У них в доме два телевизора. Она как раз смотрела фильм, и, вероятно, в этом фильме были женские крики… Сейчас же, сама знаешь, сколько каналов… И невозможно проверить, какой именно шел фильм.

– Но не допускаешь же ты, что этот Ананьев, зная, что кричат поблизости, не вышел, не отпугнул собак?

– Я был там, разговаривал и с ним, и с местными жителями. У него есть ружье, он мог бы застрелить собак, если бы только знал, что они напали на кого-то… Но он на самом деле ничего не слышал.

– Они не были знакомы – Маша и Ананьев?

– Нет. Я бы знал. Он вообще мало с кем общается. Мужик работящий, положительный. Недавно, вернее, год тому назад, женился. Хотя вроде бы они не расписаны, не знаю…

– Так, может, она пришла к жене этого фермера? Как ее зовут?

Лиза привычным движением достала блокнот, ручку и приготовилась записывать.

– Ее зовут Дина. Фамилии не знаю.

– Это случилось вечером?

– Да, вечером…

– А когда обнаружили твою жену?

– Тогда же и обнаружили. Мимо проезжали какие-то люди на машине, фары высветили стаю голодных собак, которые… Вызвали милицию, «Скорую»… Те приехали очень быстро, благо здесь близко… Но собаки не подпускали к ней никого… Стали стрелять по собакам… Кажется, одну убили, остальные разбежались…

Я видела, каким трудом ему дается этот разговор, мне захотелось даже выйти из комнаты, чтобы оставить их вдвоем: Вадима и Лизу. Я даже посмотрела на Лизу, мысленно спрашивая ее, не мешаю ли я их разговору, и, вероятно, у меня при этом было такое выразительное лицо, что она поняла меня и покачала головой, мол, никуда не уходи, останься… И я осталась.

Лиза продолжала задавать вопросы, и на ее лице я читала недоумение. Действительно, можно было понять убитого горем мужа, который, потеряв жену, все еще пытается понять, какая же нелегкая занесла ее на эту ферму, что ей там понадобилось, ведь, кроме фермы и пустыря, в округе нет ничего.

При себе у Маши не было вещей, кроме сумочки с обычным набором предметов: кошелек с деньгами, ключи, носовой платок, губная помада… Не было ничего, за что можно было бы уцепиться.

– Скажи, Вадим, она в последнее время не была странной? Может, у нее портилось настроение, когда ты с ней о чем-либо говорил? Может, у нее появились новые знакомые… Вспомни какие-то мелочи, бросившиеся в глаза.

Вадим мрачно заметил, что самая большая странность в этом деле – это как раз место, где на Машу было совершено нападение.

Разговор был трудный, я не могла не заметить, что Вадим утомился и, быть может, даже пожалел о том, что пригласил Лизу. Но Лиза продолжала упорно выбивать из него ответы на свои, казалось бы, простые вопросы:

– С кем дружила Маша? Опиши ее знакомых. С кем она общалась в последнее время?

Вадим, вздыхая, называл какие-то имена, фамилии, диктовал из записной книжки жены номера телефонов, адреса. Лиза все тщательно записывала. А потом вдруг подняла голову и внимательно посмотрела на него:

– Вадим, скажи, что ты от меня хочешь?

Казалось бы, она задала простой вопрос, но он почему-то озадачил Вадима.

– Думаю, мне больше всего хотелось бы узнать… – Он выдержал ее взгляд и, вздохнув, выдохнул: —… хотелось бы узнать, не убийство ли это.

– Убийство? – присвистнула я. – Да разве это может быть убийством? На месте вашей жены, Вадим, мог оказаться кто угодно… Прохожий, гость, звонка которого не услышали хозяева…

– Я все понимаю, кроме одного, – упрямо твердил Вадим, – что она делала там, возле фермы, да еще и вечером? Если у нее было дело к Ананьеву, то почему она не попросила меня о помощи?

– А может, все-таки это у Ананьева было к ней дело? Может, он предложил ей работу? – оживилась Лиза.

– У нее есть работа. Она работает в школе бухгалтером. Не свиней же считать она пошла к нему устраиваться!

– Ты сам говоришь, что на том месте, помимо фермы, нет ничего и никого, стало быть, ее конечной целью был все же дом Ананьева. Если только Маша не была не в себе и не забрела туда случайно… Скажи, у нее со здоровьем было все в порядке?

– Да вроде бы…

– Вадим, ты словно что-то недоговариваешь.

– А что, – предположил он, – если ее туда привезли и оставили – на съедение собакам.

– Если так, то следов протекторов мы сейчас там можем и не обнаружить – время прошло, да и компания из милиционеров и медиков все затоптала. Плюс – следы собак… Да у фермера-то наверняка есть машина.

– Говорят, что не одна.

– Тем более…

В дверь позвонили. Вадим нервно вскочил и бросился открывать. Вернулся с мужчиной лет сорока, одетым во все черное. Седые волнистые волосы, вытянутое лицо, большие темные глаза.

– Вот, Лиза, познакомься, это Валентин Юдин, мой сосед и друг, получается, по несчастью.

– У вас что, тоже жену загрызли собаки? – холодновато спросила Лиза, и мне показалось, что она утомилась от долгого и бесполезного разговора с Вадимом и теперь ее единственным желанием было поскорее покинуть Иловатск. Думаю, что именно этим обстоятельством и объяснялся ее тон и допущенная грубость по отношению к совершенно незнакомому человеку.

– Нет, не собаки. Ее в коллективе своем загрызли. Люди. Подружки. У нее после скандала на работе случился инфаркт… Вот, собственно, и все.

– Извините, – с трудом выдавила из себя Лиза.

Вообще-то у нее трудный характер. И я достаточно хорошо ее изучила, чтобы понять, что же с ней происходит. Холодный ноябрьский день, ожидаемые похороны, отвратительное настроение, да еще и Вадим, который сам не знает, чего хочет… Считает, что его жену убили.

– Что ты набросилась на человека?! – возмутился Вадим. – Я сказал так потому, что мы оба с ним теперь вдовцы, вот и все.

Юдин между тем достал из кармана свернутые в рулон деньги и протянул Вадиму.

– Вот, это то, что ты просил, а я, пожалуй, пойду… У меня там борщ на плите, а мне через полчаса на работу…

– Скажите, Валентин, – вдруг подала голос Лиза. – А вы что думаете по поводу того, что случилось с Машей? Что она делала там, на ферме?

– Я думаю, что у нее было какое-то дело к Ананьеву, но он не услышал, как она звонит…

– А что, там звонок имеется?

– Да это я так сказал, к примеру… Я никогда не был у него, не знаю… – Сосед поспешил уйти.

Я увидела, как Лиза в своем блокноте пометила: «Звонок?»

– Даже и не знаешь, что хуже – быть съеденной людьми или собаками?

Лиза снова позволила себе бестактность, после чего поднялась и, пробормотав про себя что-то беззвучное, направилась к выходу. Потом вдруг остановилась и посмотрела на Вадима:

– Я отвечу на твой вопрос, убили твою Машу или нет. Но чуть позже. Для этого мне надо встретиться с этим Ананьевым. Вадик, прими мои соболезнования… И всего хорошего… Да, чуть не забыла, мне нужен телефон твоей жены…

Я испытала отчего-то стыд за свою подружку. Уж слишком жестоко обошлась она с Вадимом. Она могла бы повести себя так, если бы не была уверена в том, что Маша вообще погибла. Или если бы подвергла сомнению слова Вадима. В любом случае что-то с ней случилось, раз она так поступила. А поскольку я ее подруга, то я была просто обязана поддержать Лизу.

– Я позвоню тебе, Вадим, – сказала она своему овдовевшему однокласснику, и мы как-то уж слишком поспешно покинули квартиру.

– Глаша, – сказала мне Лиза уже в машине. – Срочно свяжись с лабораторией, спроси у Норы, производилось ли вскрытие Марии Орешиной. Мне важно знать, что нашли у нее в крови: алкоголь, наркотики, снотворное… Если ничего такого нет, значит, она пришла туда по своей воле.

– Куда мы едем? – спросила я на всякий случай, глядя, как она задает программу навигатору.

– В Чернозубовку. Представляешь, приезжаем туда, а там все люди с черными зубами… Брр… что-то мне холодно стало…

Глава 6

2007 г.

Она проснулась рано, словно внутренний механизм самосохранения отключил сон, чтобы дать ей возможность осознать утром, что же произошло с ней вчера.

Дина открыла глаза. Комната. Незнакомая. Пошевелилась – ничего не болит. Значит, она жива и относительно здорова. И постель удобная, мягкая и теплая. Потянула носом. Пахнет чистотой и теплом. Повернула голову и увидела под окном батарею – дом отапливался, Ефим же показывал ей котел.

Дина встала, быстро оделась в удобную – штаны и свитер – одежду, застелила постель, сумку со своими вещами положила около кровати и вышла из комнаты. По памяти нашла ванную комнату, где привела себя в порядок. Оттуда направилась на кухню. В доме было тихо, Ефима не было. Значит, он где-то на улице или в свинарнике. Свинопас, вспомнила она.

Плита была холодная, значит, он не завтракал. Дина решила, что Свинопас, вероятно, ждет и от нее каких-то ответных действий. Он привез, накормил, постелил постель и выполнил свое обещание – не тронул ее. Теперь ее очередь проявить себя. Женщина в доме должна позаботиться о мужчине. Накормить его завтраком хотя бы.

Дина включила электрический чайник, открыла холодильник, достала оттуда буженину, масло, молоко, яйца… Приготовила гренки, сварила кофе, накрыла на стол и вышла из дома, чтобы поискать хозяина.

Сквозь серые ноябрьские облака просвечивало розоватое, несмелое солнце. Слева от крыльца темнел озябший, с укрытыми кустами роз небольшой цветник, справа – бетонированная площадка, чисто выметенная и какая-то голая, которая заканчивалась калиткой и строгой, в металлической рамке, сеткой-рабицей, за которой просматривались каменные постройки, вольеры… Должно быть, где-то там и находился хозяин этого огромного хозяйства – Ефим.

Дина позвала его, и он почти тотчас отозвался. Его немного сутулая, но крепкая фигура возникла на дорожке, ведущей к калитке, он быстрым шагом двинулся к Дине.

– Доброе утро, соня! – крикнул он. – Как спалось?

– Спасибо, хорошо. Завтракать будете?

Он подошел к ней, запыхавшийся, розовощекий и отчего-то довольный.

– Знаешь, как приятно, когда тебя зовут… Да еще такая красавица. Может, ты и завтрак нам приготовила?

Она заставила себя улыбнуться. Как можно искренне выражать свои чувства, если ты знаешь человека всего пару часов, а сердце ничего не подсказывает, молчит. Мало ли каких людей не бывает на свете.

Когда сели за стол и Ефим, покашливая и довольно улыбаясь, принялся за завтрак, Дина подумала о том, что они оба словно играют в мужа и жену. Сложная игра, учитывая обстоятельства. Мысли постоянно возвращались к Оле. Что она сейчас делает? Что ест? Как себя чувствует? Что думает о поступке матери? Осуждает или, наоборот, воспринимает ее как жертву обстоятельств?

– Знаешь, такие вкусные гренки! Все вкусно и приятно! Я понимаю, конечно, что тебе нелегко, но всякое начало трудное. Я вот работал сегодня утром и думал о тебе. Нет, за свиньями ты ходить не будешь. Пока ты не моя жена, оставайся дома как домработница. Если я не понравлюсь тебе, ты все равно в убытке не останешься – я же заплачу тебе, хорошо заплачу. А если сговоримся о чем другом, если вместе будем, то тем более ни о чем не пожалеешь. Я тебе и золота куплю, и шубу. И все у нас будет хорошо.

Дина почувствовала, что краснеет. Никто и никогда, даже в самых своих смелых мечтах и обещаниях, не предлагал ей ничего подобного. Золото. Меха. Но если он такой щедрый, то почему же до сих пор никого не нашел? Куда же смотрят женщины? Не может такого быть, чтобы до нее, до Дины, за этим же столом не сидела какая-нибудь молодуха, мечтающая так же, как и все нормальные женщины, о нормальной семье, достатке, о том же золоте, подарках? Что не так с Ефимом? Может, спросить напрямую?

– Ефим, почему ты до сих пор один?

– Не знаю… Так случилось.

– Может, все дело в тебе? Может, у тебя характер трудный? Так ты скажи. Или у тебя какая особенность, которая отвращает женщин?

О последнем вопросе она тотчас пожалела. Оскорбила, обидела мужика.

– Есть одна особенность – если женщина не нравится, не могу с ней жить. Но, думаю, это особенность всех нормальных мужиков. Еще вранья не люблю. Если что не так – ты мне прямо говори, не юли. Если проблема какая – озвучь, не старайся, чтобы я сам догадался. У меня в голове знаешь сколько разных дел и проблем, которые запомнить и решить нужно?! Со мной надо просто, честно и ласково, тогда все будет в порядке.

Дина подумала, что и ее он тоже выгонит – вопрос только, когда именно он узнает о существовании Ольги. Сейчас самое время было признаться о том, что у нее есть дочь, но получится, что она уже обманула его, а значит, будет обманывать и в дальнейшем. Или, если не дурак и добрый, поймет, почему она солгала – боялась остаться на улице с голодной дочкой… И тогда он спросит, как же это ты, голубушка, умудрилась так прожить всю свою молодую жизнь, что не нажила настоящих друзей, подруг, что у тебя нет родственников, которые приютили бы временно, пока ты не найдешь работу, не встанешь на ноги? Значит, такая ты безответственная и бездушная, что живешь одна, без друзей.

Но пока что он еще не догадался с ней об этом поговорить. Да и не нужны были все эти душещипательные разговоры. Главное для нее в данной ситуации – выжить. А чтобы выжить и не потерять работу, пусть даже и служанкой в этом доме, надо приспособиться к хозяину, а может, если получится, и влюбить его в себя, и женить. Вот тогда и разговор у них будет другой. А за то время, что пройдет до той поры, она разберется, что он за человек, и, если окажется, что стоящий и не болтун, то она сделает все возможное, чтобы он не смог без нее, чтобы тосковал в ее отсутствие… Напишет она ему письмо, во всем признается и уйдет, на время, чтобы он обо всем подумал… И, когда все поймет, простит и позовет обратно, она вернется уже с Олей. Вот и весь план.

А сейчас что мужику нужно? Вкусно поесть. Чтобы в доме было чисто. Белье постирано-выглажено и разложено по полкам. Все это она умеет. Ей нужно время, чтобы осмотреть дом, найти все необходимое для уборки, стирки…

– Мне самой решать, чем заниматься, или указания какие будут? – спросила она после завтрака, складывая посуду в раковину.

– Представь, что ты моя жена, – вот и решай, что делать да как себя вести… – Ефим продолжал сидеть за столом, откровенно любуясь Диной. – И посуду мыть руками не обязательно, осмотрись и найдешь посудомоечную машину. Изучи инструкцию… Все инструкции по бытовой технике в шкафу, на верхней полке. Думаю, со всем разберешься, а если что не поймешь – спрашивай.

Он встал и сделал несколько шагов ей навстречу. Остановился напротив, близко-близко, слегка коснулся рукой ее руки. Потом поднял указательным пальцем ее подбородок и мягко так, нежно поцеловал в губы.

– Все, это аванс, остальное – когда-нибудь потом. – Он вздохнул, и вздох у него получился какой-то счастливый. Он быстро вышел из кухни и уже через несколько минут вернулся с металлической емкостью, полной мяса. – Вот, готовь, что хочешь, что умеешь… Да, у меня Интернет есть на втором этаже, в моем кабинете… Можешь рецепты найти, если не знаешь…

– А ты что любишь-то?

– Я ем все!

С этими словами он ушел. Дина осталась одна в доме. Мясо, мясо… Что она может приготовить сегодня из мяса? Шашлык, эскалоп, свинину, жаренную в сухарях, с грибами, тушенную с кислой капустой, отбивные, запеченные под майонезом…

Откуда взялись названия этих блюд, Дина не могла ответить даже себе. Ведь с недавних пор мясо она видела лишь на рынке, особенно дорогую свинину, и позволить могла себе лишь обрезки да сало. Теперь же, глядя на это мясное изобилие, она спрашивала себя: это как же надо было прожить жизнь, чтобы загнать себя в такую унизительную нищету, довести себя и дочь до состояния голодных бомжей? В чем ее вина? Вроде не дура, в школе хорошо училась, да и угол свой всегда был. Теперь же у нее нет ничего, кроме надежды на замужество и возможности каким-то образом помогать брошенной дочери.

Свой первый день, прожитый на ферме Свинопаса, она запомнила до мельчайших подробностей. Ощущение не принадлежащего ей, а от того какого-то обманчивого комфорта не покидало ее все это время. Хотя, встречаясь с Ефимом то во дворе, то в доме, не могла не чувствовать его жадные взгляды. Понятное дело, что он несколько одичал здесь, вероятно, у него долго не было женщины, а потому он находился в плену вполне определенных желаний. И вот Дине предстояло испытать на себе этот накопившийся мужской напор и, по возможности, не разочаровать Ефима, если она собирается стать ему женой. В сущности, она чувствовала бы себя намного спокойнее, если бы не ожидаемое предложение вступить с ним в близость. Посматривая на него, она пыталась понять, что же представляет собой этот крепкий сутуловатый фермер, доживший до зрелого возраста и так и не сумевший создать семью. Может, у него какой изъян? Она готова была принять его импотенцию, больше того, она бы обрадовалась, если бы этот здоровый мужик оказался слабаком в постели. Ее бы вполне устроила совместная жизнь, не осложненная половыми отношениями. До встречи с Ефимом ей приходилось иметь дело с мужчинами среднего порядка – ни особой силы, ни фантазии. С ними было просто, а потому неинтересно. Однако – вполне предсказуемо. Чего ждать от Свинопаса?

Между тем она целый день что-то готовила, убирала и ближе к вечеру поняла, что если она и дальше будет так изводить себя непосильной работой, то сил и времени на хозяина дома у нее просто не останется. Да и кому нужна уставшая, что называется, в мыле, женщина? А потому она вовремя остановилась, приняла ванну и даже успела немного поспать перед ужином. И только проснувшись, первый раз вспомнила про Олю. Подумала, что должна каким-то образом переправить ей вкусную еду, пусть девочка наестся. Но как? Нет, в первый день невозможно проситься в город. Кстати говоря, неплохо было бы узнать, каким образом, помимо собственного транспорта, можно отсюда добраться до города. Где остановка автобуса? Расписание рейсов.

– Я рад, – сказал Ефим, умытый и переодевшийся во все чистое, сидя за столом, уставленным едой. – От твоих котлет так пахнет, что у меня уже кружится голова… А это что такое, аппетитное, подрумяненное?

– Свинина под майонезом, – ответила разрумянившаяся Дина. Она знала, что выглядит сейчас хорошо и что Ефим посматривает не столько на еду, сколько на обтянутую тонким свитером ее полную грудь.

– А это? – Ефим показал взглядом на разложенные на тарелке ломти мясного рулета с желтым яичным глазом посередине.

– Рулет. Он может долго храниться в холодильнике… в фольге… Ефим, если я приготовила слишком много всего, ты скажи. Просто я давно не готовила, и мне было приятно этим заниматься…

– Мне нравится твоя искренность, да и ты тоже нравишься. Очень нравишься. Ладно, потом об этом поговорим. А сейчас давай кушать. Я так устал, так проголодался… И это хорошо, что ты успела так много приготовить…

Дина не могла понять, почему такой симпатичный, милый и щедрый человек до сих пор не женат. Может, она еще чего-то недопонимает? Что отталкивало от него прежних его женщин? Или, может, он когда-то был скупым и жестоким, с дурным характером, а потом что-то сильно повлияло на него, и он изменился? Нет, в это Дина бы никогда не поверила. Человек редко меняется. Да и с чего бы ему меняться? У него все есть. На ее взгляд, у него не было явных, видимых причин, заставивших его измениться. Значит, ей еще только предстоит узнать, что с ним не так и почему он до сих пор один.

После ужина он долгое время мылся в ванной комнате, даже напевал там что-то. Дина же убирала со стола, мыла посуду, вернее, пыталась освоить посудомоечную машину. Да, жизнь дала ей очередной шанс, как выкарабкаться из того болота, куда она загнала не только себя, но и Олю. Неужели господь не забыл ее и продолжает думать о ней? Взять хотя бы появление на вокзале той женщины, «волшебницы». Если бы не она, не сняли бы они квартиру, так и скитались бы по вокзалам, а может, и вовсе спустились бы в канализационный люк, чтобы не замерзнуть…

При этой мысли Дина чуть не задохнулась. Канализация. Или тепловые коллекторы. Это уже слишком. Нет, она сделает все возможное, чтобы остаться в этом доме, а потом стать хозяйкой. Она постарается угодить Ефиму. Ну что такого может он, этот Свинопас, от нее потребовать, чтобы она не смогла сделать? Вытерпеть его импотенцию? Да сколько угодно!

Мысли вертелись вокруг одной и той же темы. Дина считала, что в неудавшейся жизни Свинопаса виноваты именно не сложившиеся интимные отношения. Поскольку в характере его она пока еще не увидела ничего отталкивающего, невыносимого.

Дина, так и не дождавшись Ефима, отправилась в свою комнату и прилегла на кровать. И не заметила, как уснула. А когда проснулась, Ефим был уже рядом, он сидел на ее кровати и держал ее за руку.

– Дина… Господи, какая же ты красивая… Может ты… ты… разденешься?

Глава 7

2008 г.

Владение Ефима Ананьева находилось на самой окраине села Чернозубовка. Село и ферму разделяли небольшой черный лес и черная речка с черным мостом.

– Лиза, мне кажется, что даже туман, который клубится над фермой, какой-то черный…

– Успокойся, – отмахнулась от меня Лиза, устраивая машину напротив массивных металлических ворот. – Просто хозяин что-то жжет. Или опаливает свиную щетину, чуешь, какой запах?

– А может, он людоед и сжигает останки людей? – предположила я, не в силах отказаться от черного юмора. Уж слишком крепко пахло чем-то животным, горелым, страшным.

– Свинина – это вкусно, и я думаю, что он нашел хорошее применение своим рукам и мозгам. Люди всегда будут есть мясо, следовательно, спрос на него будет даже во время мирового экономического кризиса. Вспомни, сколько отбивных ты съела в своей жизни, и тебе сразу все станет понятно.

– Много, – согласилась я, с трудом покидая теплый салон «Хидклифа». – А вдруг его нет дома?

– Нет так нет. Он же не предупрежден о нашем приезде. Мало ли у него может быть дел в городе? Смотри, какой забор: захочешь – не убежишь. Бетон и еще раз бетон. Серьезно. Да и территория огромная. Не думаю, что все это принадлежит ему, но, поскольку рядом никто не живет, ему никто не мешал расширить свои владения. Кстати говоря, запаха свиной фермы нет, стало быть, свинарники расположены довольно далеко отсюда, ближе к лесу. Но сейчас туман и ничего не видно…

Черная земля, черные листья на черных деревьях, черное небо, и только дом за воротами белый, аккуратный, чистый, словно его только что покрасили. И крыша веселая – темно-красная. Окна чисто вымыты, за прозрачными стеклами – красивые кружевные занавески.

Я нашла звонок и позвонила. И почти сразу же услышала какое-то потрескивание, исходящее от небольшой встроенной в стену металлической панели, и мужской голос:

– Подождите минуту, я сейчас…

– Думаю, он где-то на территории своих свинарников и ответил нам, что называется, в прямом эфире. Возможно, он прикатит сюда на велосипеде или мотоцикле, а то и на каком-нибудь каре…

Ананьев приехал действительно на велосипеде минут через пять. Открыл калитку, и мы увидели перед собой одетого в чистый комбинезон и меховую куртку крепкого мужчину со здоровым румянцем во всю щеку. Выглядел он спокойным, хотя и чувствовалось, что мы оторвали его от дела.

– Вы Ананьев? – строго спросила Лиза. Тон был явно прокурорский.

– Да, это я. Но я мясо не продаю.

Судя по его неожиданному ответу, нам стало понятно, что время от времени к нему все же наведываются наивные горожане, полагая, что у фермера средней руки можно отовариться свежей свининкой. Вероятно, у него договор с каким-нибудь рынком или ресторанами. Или просто не хочет возиться с разовыми покупателями, привык продавать все оптом.

– Меня зовут Елизавета Травина, я занимаюсь расследованием убийства Марии Орешиной.

– Убийства? А что, кого-то убили?

– Так звали ту самую женщину, которую прямо перед вашими воротами загрызли одичавшие собаки. Мне надо с вами поговорить.

– Хорошо, проходите… Я-то не сразу понял, о ком идет речь… – Хозяин впустил нас, и уже вскоре мы сидели у него на кухне за столом, и Ананьев готовил нам чай.

Конечно, Лиза блефовала, вернее, сгущала краски, говоря, что собаки набросились на Машу прямо перед воротами Ананьева. Кто знает, где точно произошло это людоедство. Но ей необходимо было в самую первую минуту общения с фермером вызвать в нем чувство вины.

Еще одна деталь. Лиза сказала, что занимается расследованием убийства. Это, конечно, звучит. И это почти правда, с той лишь разницей, что по-настоящему вести расследование может, скажем, следователь. Но наше законодательство предусмотрело и возможность для адвокатов вести самостоятельное расследование – лишь бы сослужить своему клиенту хорошую службу. Правда, не имея специального оборудования, мы сталкивались с большими трудностями. И материальными затратами. Взять хотя бы экспертизы… Но я отвлеклась.

– Скажите, Ефим, вы были знакомы с Машей Орешиной? – спросила Лиза, не сводя глаз с Ананьева. Казалось, она пытается по одному внешнему виду и по тону разговора определить, что он за человек. Но мне он сразу показался закрытым, неразговорчивым, хотя вполне гостеприимным и вообще адекватным во всех отношениях человеком. И если Лиза рассматривала его, то я – обстановку. Он любил комфорт, уют, чистоту. Кухня была хорошо оснащена бытовой техникой, и вообще в ней приятно было находиться. Я была уверена, что в большом холодильнике этого свиного фермера припасено много чего вкусного…

– Нет, я не знал эту несчастную женщину… И, поверьте, мне очень жаль, что весь этот ужас произошел неподалеку от моей фермы… Но у нас тут много собак… А за моими свинарниками есть овраг, куда я и сбрасываю отходы… Но это далеко отсюда. Думаю, собаки и питаются свиными потрохами… С чего бы им быть голодными?

– Знаете, по всей стране очень много таких случаев.

– Вы сказали, что произошло убийство. Вы называете это убийством?

– А вы бы хотели, чтобы это считалось несчастным случаем, понимаю… Я бы могла в это поверить, если бы не одно обстоятельство: никто не знает, каким образом Маша оказалась рядом с вашим домом. Поблизости ведь нет никого, к кому бы она могла пойти. Она пришла к вам, понимаете? И в милиции, и в прокуратуре это отлично знают. Вот и ответьте мне: в каких отношениях вы были с Машей? Хоть вы и живете на отшибе, все равно рано или поздно…

– Да что вы такое говорите? Не приходила ко мне никакая Маша! Да и незнаком я был с ней… Я даже не знаю, как она выглядит.

Лиза положила перед ним фотографию.

– Нет, точно не знаю и никогда не видел.

– Хорошо, тогда ответьте мне на такой вопрос. В тот вечер, когда все это случилось, вы дома были один?

– Нет, со мной тогда жила Дина, можно сказать, жена… Невеста… словом, мы собирались пожениться…

– И куда же она делась?

– Сбежала.

Ананьев как-то нервно осмотрел кухню, словно тень женщины, о которой он говорил, могла присутствовать где-то рядом.

– Когда именно?

– Так получается, что почти на следующий день после этого случая… Я понимаю, о чем вы сейчас подумали… Я тоже не всегда верю в совпадения… Но уверен, что Дина тут ни при чем… Она тоже не была знакома с этой женщиной.

– А вам это откуда известно?

– Она сама мне сказала, когда увидела уже труп этой Марии… Все же происходило рядом, сами понимаете, когда приехала «Скорая помощь», милиция, мы не могли не выйти… Дина, думаю, очень тяжело пережила это… Возможно, на нее подействовала эта смерть, знаете, в каком смысле? Она могла представить на месте этой Орешиной себя. Ведь она тоже ходит здесь… Значит, и на нее тоже могли напасть.

– Ефим, когда мы подошли к вашим воротам, мы увидели звонок и панель громкоговорителя. Получается, что Маша, находясь близко с вашим домом, тоже могла бы броситься за помощью к вам… Хотя, – добавила она, – трудно себе представить, что она была здесь, рядом просто так, прогуливаясь по пустырям и оврагам… Ладно, предположим, у нее здесь были другие дела… Вы понимаете, о чем я хочу вас спросить?

– Да, понимаю. Конечно, она должна была, когда на нее напали собаки, броситься к воротам и нажать на звонок… Так?

– Так. Значит, она сделала это?

– Я не слышал звонка.

– Каким образом устроен ваш звонок? Ведь, когда мы сейчас вам позвонили, вы находились, насколько я понимаю, не дома, а где-то в хозяйственных постройках.

– Да, я был в свинарниках.

– Однако вы услышали звонок.

– Звонок устроен таким образом, что сигнал идет и в дом и далее по всей территории.

– Тогда тем более непонятно, как же вы могли не услышать его?

Ефим посмотрел на Лизу, а потом на меня, и мне показалось, что он испытывает какую-то муку, боль. Даже лицо его приняло виновато-болезненное выражение.

– Ефим, вы что-то хотите нам сказать… – Лиза произнесла это почти с нежностью, лишь бы разговорить фермера.

– Мне показалось, что я услышал звонок. Я даже сказал об этом Дине. Понимаете, у нас два телевизора, и она сказала, что этот звук, точнее, эти звуки – и звонка, и крики…

– Значит, были и крики?!

– Ну да… Я говорил об этом участковому. Так вот, Дина сказала, что это у нее по телевизору.

– И после того как она вам это сказала, крики уже не повторялись?

– Крики я еще какое-то время слышал, но потом они были заглушены музыкой… Дина сделала телевизор громче…

– Вы сказали «заглушены»… Вы что же, сами допускаете мысль, что она солгала вам?

– Не знаю… У нас с ней на тот момент были очень сложные отношения, мы почти не разговаривали друг с другом… Я, конечно, подошел к окну, выглянул, но ничего не увидел… У меня очень высокий забор. Но шума я никакого не слышал. И звонков тоже.

– Ефим!

– Хорошо, я скажу… Утром ко мне приехали фермеры из соседних сел – поговорить о кормах… Так вот. Провод звонка, который ведет в дом, был перерезан… А тот, что идет в постройки, – цел… Получается, что Дина перерезала провод. Вот, собственно, это и вся правда.

– Вы думаете, она не хотела видеть Машу? И поэтому перерезала провод?

– Нет, я думаю, что дело в другом. Просто это была ее очередная пакость. Чтобы в случае, если ко мне приедут по каким-то важным вопросам, я не услышал и не смог бы открыть… Дина не злой человек. Заметьте, я говорю вам это уже после того, как она меня бросила… И к тому же ограбила.

– Ограбила?

– Она взяла все наличные, какие имелись в доме, украшения, которые я ей дарил… Конечно, они принадлежат ей, но она не собиралась стать моей женой… Если бы я знал, что она такая… временная, что ли, я не стал бы дарить ей бриллианты… Сами понимаете. Еще много чего вывезла… Думаю, что она заказывала такси.

– Из всего, что вы рассказали, получается, что это именно к ней приходила Мария Орешина, Ефим, и что она сделала все возможное, чтобы не впустить ее в дом… Сначала обманула вас, сказав, что крики доносились не с улицы, что по телевизору шел фильм с криками и звонками, а потом, сообразив, что звонки могут повториться, просто взяла и перерезала провод. Думаю, это ей было сделать нетрудно?

– Ей достаточно было взять нож, выйти из кухни в коридор и перерезать провод… Я бы даже ничего не заметил.

– А когда заметили?

– Утром, когда встал. Я отремонтировал, а потом сюда понаехало народу… – Он тяжело вздохнул и сделал движение рукой, словно вытирал выступивший на лбу пот. Видно было, что вся эта история доставила ему, помимо личной драмы, связанной с бегством невесты, множество неприятных и болезненных хлопот.

– Вы можете назвать фамилию вашей невесты?

– Дина Каракозова.

– Не знаете, где она может сейчас быть? Дома, у мамы, родственников, подруги?..

– Не знаю. Знаю только, что, когда мы с ней познакомились, она снимала квартиру в Иловатске. Ее бросил мужчина, который перед этим оставил ее без квартиры… Дина не любила об этом говорить и даже не разрешила мне вмешаться в эту историю, чтобы попытаться вернуть деньги… Хотя, мне думается, что, если бы она мне доверилась, я бы смог ей помочь. У меня есть связи в определенных кругах…

Лиза сделала пометку в своем блокноте.

– Вы не могли бы мне дать свою визитку? И еще – номер телефона Дины.

– Да, конечно… – Ананьев с готовностью достал из нагрудного кармана визитку и протянул Лизе. Чувствовалось, что раздавать свои визитки ему приходится довольно часто. Мне показалось это вполне естественным, учитывая то, что он бизнесмен. Потом продиктовал номер телефона Дины. – Но ее телефон не отвечает. Думаю, что она не отвечает только мне…

– Скажите, Ефим… Я понимаю, что вмешиваюсь не в свое дело, но все-таки… Как вы думаете, почему от вас сбежала Дина?

– Она не полюбила меня. Как и другие. Поначалу обрадовалась, что живет в большом, уютном доме и что я проявляю щедрость, а потом, когда привыкла, вдруг поняла, что нет любви… Они все такие…

– В смысле? – Брови Лизы взлетели в удивлении. – У вас до Дины было много таких… пробных жен, невест?

– Несколько. И все одинаковые – неблагодарные. Я же чувствовал это…

– А может, им не нравилось, что ваш дом стоит на отшибе? Что поблизости ни одной живой души?

– Глупости. Я собирался купить Дине машину, она знала об этом…

– Вам не кажется, что для алчной особы, которую вы нам тут расписали, этот поступок недальновидный. Она могла бы спокойно дождаться этого благословенного дня, когда вы подарили бы ей машину, однако… Однако она сбежала. – Лиза нахмурилась. – Значит, на это у нее были серьезные причины. И я не верю, что смерть Марии Орешиной не имеет к ее побегу никакого отношения. Вот так-то вот. Хорошо, Ефим, спасибо за откровенный разговор. Я знаю, он дался вам нелегко. Пообещайте мне, что в случае, если вы мне понадобитесь, я позвоню вам и задам необходимые вопросы.

– Обещаю.

Мы уже уходили, когда он неожиданно появился возле ворот с картонной коробкой, в которой было что-то довольно тяжелое. Да и как это было не почувствовать, когда эту коробку сразу же приняла в свои руки я, верный и преданный раб.

– Это окорок. Не подумайте, это не взятка никакая… Тем более что я ни в чем не виноват. Просто… от души. Вы такие… симпатичные, молодые… Вот только работа у вас сволочная… Трудная.

– Спасибо, Ефим, – сказала Лиза с чувством и даже нашла в себе силы улыбнуться.

Глава 8

2007 г.

Она открыла дверь и увидела на пороге своего соседа, Валентина. Он был в домашних брюках и свитере. Осунувшийся и ужасно несчастный. Оля знала, что недавно он похоронил жену.

Прошел месяц, как она жила в этом доме одна, без мамы, пытаясь внушить себе, что она уже достаточно взрослая, чтобы быть в состоянии приготовить себе еду, постирать белье, вымыть полы, не говоря уже об учебе. В сущности, и при маме она выполняла все эти обязанности и не считала сейчас себя особенно-то перегруженной. Она и раньше видела мать редко, особенно в последнее время, когда той приходилось целыми днями заниматься поисками работы. Теперь же у нее появилась надежда на то, что мать устроится работать на ферме, будет зарабатывать. А может, если повезет, и выйдет замуж за человека достойного, богатого.

– А мамы нет, – сказала Оля, ежась от холода. В доме топили плохо, и ей приходилось из экономии включать электрический обогреватель не больше чем на полчаса – час.

– Работу нашла? – глядя куда-то мимо Оли, спросил Валентин. Волосы его, серые и непромытые, были взъерошены, глаза потухли. Казалось, еще немного, и он окончательно запутается в этой жизни, забудет, что такое чистота, порядок, сытость, сон… Оля слышала, что Валентин, с тех пор как умерла его жена, почти ничего не ест, а только пьет воду. Она уважала его за то, что не водку. А еще он практически не спит. Все это она слышала от второй своей соседки, изредка заглядывающей к Оле с пирожками да котлетами. Вообще, ей повезло с соседями. Такие добрые, ненавязчивые, все понимают…

– Да вроде, – неопределенно ответила Оля, не желая вдаваться в подробности жизни матери. Валентин все равно спросил из вежливости или от смертельной скуки. Просто так. Поэтому какая разница, что она ему ответит.

– А я это… решил щи сварить… Да только капусты у меня нет.

– Да вы проходите, Валентин, не стойте на пороге… Значит, решили щи сварить, а капусты нет? А что же у вас есть?

– Кастрюля, картошка, лук, постное масло и кусок грудинки.

– Ну что ж, это уже много. Помните, как у О’Генри? Вместе готовили рагу… У кого-то мясо, у кого-то лук… Точно не помню. Ну, это неважно… У меня есть немного капусты, и томатная паста найдется. Осталась с хороших времен…

И зачем она это сказала? Как будто у нее сейчас плохое время. Время вообще не может быть плохим. Во всяком случае, нельзя впадать в уныние, кажется, это один из самых страшных грехов. Надо улыбаться и радоваться тому, что у тебя ничего не болит, что в комнате батареи все-таки чуть теплые, а не холодные, а в холодильнике есть кусок колбасы и кастрюлька с гороховым супом из пакетика. Словом, жить можно.

Вечером Валентин снова пришел и неуверенно, слабым голосом пригласил Олю на ужин – на щи! Если бы это был кто другой, не вдовец Валентин, вряд ли бы она приняла приглашение. А так… Ей показалось, что она может помочь ему одним своим присутствием. Посидит рядом с ним, поест его щей, похвалит, они поговорят, глядишь, он и отвлечется от своих тяжелых мыслей…

– С удовольствием… Знаете, даже на лестнице пахнет вашими щами, – сказала она чистую правду. – А у вас есть черный хлеб?

– Хлеб? Вот елки-палки!.. Про хлеб-то я и забыл…

– Зато у меня есть – целая буханка! Мягкого черного хлеба. Знаете, со щами это просто классика…

– У меня сметана есть.

– Вот это будет настоящий пир!

И Оля сглотнула слюну.

– Приду к вам через десять минут.

Она переоделась в джинсы и свитер, причесалась, взяла хлеб и отправилась на ужин.

Щи на самом деле оказались очень вкусными. Оля сначала ела, сдерживаясь, чтобы не показать Валентину, как она голодна и как ей хочется по-быстрому расправиться не с одной, а с двумя тарелками щей, а потом, когда они начали разговаривать, пусть даже и ни о чем, она забылась и ела уже более спокойно, естественно, насыщаясь и получая от этого огромное удовольствие.

В квартире Валентина давно не убирались. Повсюду была пыль, вещи раскиданы как попало. Хотя чувствовалось, что семья жила хорошо, покупалось много дорогих вещей и что не так давно здесь было красиво и уютно. Теперь же зеркала потускнели, ковры запылились, посуда тоже стала какой-то серой, а занавески на окнах покрылись грязноватым налетом… Мебель приобрела какой-то восковой бледный вид…

– Знаете, я, конечно, намного младше вас, но все равно хотела бы дать вам совет… Как-то объяснить вам, что для вас жизнь не кончилась. Да, конечно, вы потеряли самого близкого человека, но все равно жизнь продолжается, и вам надо жить, вставать утром, принимать душ, завтракать, пить кофе. Идти на работу… Вы ходите на работу?

– Я взял отпуск за свой счет.

– Вас там ждут?

– Да, ждут.

– Вы очень плохо выглядите, знаете? А ведь вы еще молодой мужчина… Нельзя так опускаться. Вот скажите мне, когда вы последний раз брились?

– Не помню… Кажется, два дня тому назад.

– Мне кажется, что вам нужна помощь.

– А мне думается, что это тебе, Оля, нужна помощь. Я поэтому-то и пришел к тебе. Говорят, что твоя мать бросила тебя и уехала куда-то на Север…

– На Север? Нет, она поехала на заработки, но не так далеко, как всем кажется. И она не бросала меня. Мы договорились с ней, что она, как устроится, станет присылать мне деньги, иногда будет приезжать…

– А почему она не взяла тебя с собой?

– Да потому, что тогда и сама не знала, где будет, как… К тому же тот человек, который взял ее на работу, сразу сказал, что ему не нужна работница с детьми. Маме пришлось обмануть его и сказать, что меня нет. Но я не обижаюсь на нее. В той ситуации, в какой мы оказались, я рада и такому…

– Сколько прошло времени?

– Десять дней.

– Она хотя бы звонит?

– Нет, не звонит. Боится, думаю, что хозяин ее уличит во лжи…

– Оля, да это же самый настоящий бред! Пусть так, пусть она не говорит ему правду о том, что у нее есть дети, но позвонить-то тебе, чтобы справиться о твоем здоровье, узнать, как ты здесь вообще… Нет, не понимаю, как так можно?! Она может позвонить тебе, как сестре. И этот ее хозяин, он же должен понимать, что до того, как она устроилась к нему на работу, у нее была своя жизнь, какие-то родственники, друзья… Не в лесу же она жила отшельницей!

– Да, мы тоже говорили с ней… Не знаю, я жду, что она позвонит, приедет…

– А ей не приходило в голову, что тебе просто нечего есть?!

– Она оставила мне немного денег, вот я и тяну.

– Послушай, Оля, люди должны друг другу помогать. Прошу тебя, возьми у меня денег. Я же понимаю, как тебе сейчас трудно…

– Но я не могу… Это нехорошо. Мы же – чужие.

– А ты представь себе, что я твой дядя. Родной. Объявился нечаянно.

– Но вы же не дядя.

– Говорю же – представь себе. Твоя мама же обманывает сама себя, когда живет где-то там без тебя и старается не думать о том, что она тебя бросила… Ей так легче осваиваться на новом месте… Кстати, а что это за работа-то?

– Грязная, черная работа… на свиноферме.

Валентин даже присвистнул.

– И далеко это?

– Кажется, нет… Я не знаю, как называется это место.

– Важно, чтобы ее не обманули… Чтобы заплатили. И не обижали…

В дверь позвонили.

Валентин с какой-то тоской посмотрел на дверь.

– Все ходят… Успокаивают, предлагают помощь… Представляешь, женщины с моей работы повадились приходить ко мне, опекать… И все незамужние… Не понимают, что мне сейчас никто не нужен.

Он тяжело поднялся и направился к двери. И Оля услышала знакомый голос.

– Скажите, Валентин, вы Олю не видели?

Оля вскочила и бросилась на голос мамы, увидела ее на пороге, и горло ее сжала чья-то невидимая рука, так сильно, что она не могла даже дышать. Как же долго она ждала эту минуту…

– Мама! Господи, наконец-то…

– Оля, доченька, а что ты делаешь у соседей?

От мамы хорошо пахло духами, дождем, снегом, чем-то свежим, новым… И вся она была какая-то новая, красивая, счастливая. На пороге их квартиры стояли две большие, тяжелые на вид сумки.

– Валентин раскис… – принялась зачем-то оправдываться Оля. – Ничего не ел, вот мы и решили с ним поскучать вдвоем, поесть его свежих щей!

– А… Это хорошо… Спасибо вам, Валентин… Как вы вообще? – Она участливо посмотрела на соседа. – В порядке?

– Да, в полном, – прошептал он, и Оля поняла, что он с трудом сдерживает слезы.

– Пойдемте к нам… У меня так много вкусных вещей… Я привезла… ну?

– Нет, извините, я не могу… К тому же я сыт. Спасибо.

– Это вам спасибо, – сказала, улыбнувшись, счастливая Оля, и они с матерью вернулись к себе домой.

Там снова обнялись, Оля расплакалась, крепко обняла маму, уткнулась в ее грудь.

– Я уж не знала, что думать… Нет, ты не думай, я тебя ни в чем не упрекаю, просто я волновалась… Сильно…

– Не переживай. Все идет по плану. Он не знает, конечно, о твоем существовании, но все равно когда-нибудь узнает. Ну! Улыбнись! Мамка же приехала!!!

Дина вошла в квартиру, осмотрелась.

– Оля, как здесь у тебя хорошо. Чистенько. Ты просто умница. Как твое здоровье? Все в порядке?

– Да. И в школе тоже все хорошо. По алгебре контрольную на «пять» написала. Одна из всего класса. По биологии училка похвалила, сказала, что мне надо ходить на факультатив, что я очень способная… И вообще она ко мне хорошо относится… – Ей казалось, что у нее накопилось столько новостей, которые она хотела бы рассказать матери, но что-то почему-то вылетело из головы, а что-то показалось и вовсе несущественным, не достойным внимания. Главным для нее сейчас была мама, ее появление и то, как она выглядит, не утомлена ли она, не болеет ли…

– Давай, выгружай из сумок… Ты такой вкуснотищи еще никогда столько не видела и не ела… Многое, конечно, приготовила я сама. Вот, пельмени… Я заморозила их. Смотри, какой большой пакет… Конечно, ты можешь покупать в магазине, но эти-то домашние… Здесь – котлеты… А это Ефим закоптил в своей коптильне – домашняя свиная колбаса, окорок…

– Ма, ты там растолстеешь… И много приходится работать?

– Знаешь, в основном по дому. Я у него как жена. Конечно, до таких… доверительных, близких отношений еще далеко, я же к нему должна еще привыкнуть, но относится он ко мне хорошо, чувствуется, что он благодарен мне за то, что я веду хозяйство, готовлю ему, кормлю, ухаживаю… Однажды даже делала массаж шеи… Его где-то просквозило, что ли… Мазью натирала. Знаешь, мне его даже жалко было. Он так много работает.

– Может, и мне поехать туда с тобой… вроде я твоя сестра… – осторожно предложила Оля.

Дина посмотрела на дочь и не нашлась, что сказать. Она не могла объяснить, что сейчас, когда близок уже тот момент, когда их отношения с Ефимом могут принципиально измениться, появление дочери станет только помехой. Да и как она объяснит Ефиму, зачем она привезла свою «сестру». Чтобы они вдвоем мыли посуду? К тому же Оле надо учиться… Нет, пусть пока все остается как есть…

Дине и самой так многое хотелось рассказать дочери как подруге, что она держит фермера, что называется, на коротком поводке, что дразнит и заводит его, что провоцирует его на какие-то определенные действия и ей нравится эта игра… Но то, чего он от нее ждет, еще не случилось. Она тянет время, хочет, чтобы он влюбился в нее, чтобы поухаживал, чтобы подарил кольцо, цветы, все как положено… Чтобы он понял, что она никакая не дешевка и что если она бедная, то это еще не означает – доступная…

– Ма, я так рада, что ты приехала…

– Давай сначала поужинаем, поговорим, а потом уже будем думать, как нам жить дальше, как общаться. Но сразу тебе скажу – он не любит того, кто ему лжет. И если он только узнает, что я соврала ему, он бросит меня, как бросал остальных своих женщин…

– Поступай, как считаешь нужным… – вздохнула Оля и еще крепче прижалась к матери. – Просто без тебя так плохо… Страшновато и одиноко. А еще холодно… не знаю, может, просто батареи плохо топят…

– Ты не расстраивайся раньше времени… понимаешь, Оля, я не могу рассказать тебе всего, ты еще многих вещей не понимаешь… Но мне сейчас важно как бы приручить его к себе, чтобы он понял, что без меня ему будет очень плохо. И вот тогда, когда я этого добьюсь, я и исчезну… На время. Пусть подумает, поскучает. А когда я вернусь и пойму, что он любит меня, что он все это время места себе не находил от тоски, вот тогда-то я и расскажу ему о тебе…

– И ты думаешь, что он тебя простит?

– Из-за любви мужчины еще и не такое прощают… – Дина достала острый нож и принялась нарезать окорок.

Глава 9

2008 г.

– Самое неприятное в моей работе, Глаша, это когда люди хотят от меня невозможного… Когда им кажется, что я могу все. Может, это и так, но время-то мое стоит денег. А вот Вадим, ослепленный своей трагедией, даже не смог внятно объяснить нам, что ему надо. В сущности, он произнес вслух нечто вроде: мою жену убили или это был несчастный случай? Ты вот как думаешь, Глафира?

Только возвратившись из унылой и мрачной Чернозубовки в город, в квартиру Лизы, и расположившись в ваннах – джакузи и не джакузи на золоченых ножках, – мы почувствовали всю прелесть тепла и комфорта. Мы лежали по уши в пенной воде и обменивались впечатлениями.

– Я не представляю себе, кому понадобилось убивать несчастную Машу. Если бы собаки, к примеру, кому-то принадлежали и были обучены, то есть натасканы на убийство, то можно было, притянув факты за уши, предположить запланированное убийство. Но Машу-то загрызли бездомные собаки, и спрогнозировать такой исход дела было, по-моему, просто невозможно.

– Все это так, – согласилась Лиза, сдувая с порозовевшего мокрого лба влажные локоны, – но существует целый ряд фактов, объяснение которым нам еще только предстоит найти. И вопросы, множество вопросов… Первый: что делала и к кому приходила Маша? Второе: бегство жены Ананьева, точнее, его невесты, сразу после смерти Орешиной. Что это – простое совпадение или?.. Третье: перерезанный провод звонка. Четвертое: почему от Ананьева сбегают женщины, несмотря на его видимую щедрость и богатство?

– Скажи, а если Дина действительно слышала звонок и нарочно сделала так, чтобы Ананьев не встретился с Машей, это преступление? А может, Маша в прошлом была возлюбленной или невестой этого фермера и Дине это стало каким-то образом известно… Думаю, в таком случае ее поведение можно было бы оправдать, – рассуждала я, в душе тайно радуясь тому, что эта страшная история не касается меня лично. Надо сказать, что такие мысли во время расследования не менее страшных историй, которыми занималась Лиза, посещали меня нередко и, как это ни странно, придавали мне сил и заставляли взглянуть на мои внутренние проблемы и комплексы по-другому, переоценка происходила мгновенно, и все в пользу моего нейтрального положения. – Какой женщине понравится, что бывшая любовница хочет встретиться с ним, да еще и на ее глазах?.. Не могла же она предположить, что на Машу нападут собаки и убьют ее… Повторяю: она не могла этого предположить. А утром, когда Дина поняла, что натворила и что Маша мертва, она со страху и сбежала, прихватив с собой денежки и подаренное ей золото…

– А я думаю о заборе. Высокий забор – это, конечно, хорошо, но во многом неудобно. Помнишь, Ананьев сам сказал, что из окон дома не видно, кто стоит непосредственно за калиткой. Но после этого случая, я думаю, он поставит туда видеокамеру или что-нибудь в этом роде, чтобы у него перед носом снова не сожрали очередного посетителя…

– Что ты собираешься делать? Искать Дину?

– Конечно.

– И как же ты будешь ее искать? Ведь ее телефон не отвечает… Мы уже сколько раз пытались дозвониться…

– Поеду в Иловатск, попытаюсь поискать там… Ананьев сказал, что она переехала к нему оттуда, что снимала там квартиру. Еще неплохо было бы найти хотя бы одну женщину, которая прежде набивалась в невесты к нашему фермеру. Может, она и расскажет, что помешало ей стать его женой. И я не удивлюсь, между прочим, если узнаю, что правду надо искать именно в особенностях этого человека… Глаша, ау, ты что там, уснула?

– Нет, я просто задумалась. Мне кажется, что я уже где-то слышала об Иловатске… И у меня название этого маленького городка почему-то ассоциируется с «Куантро»…

– С апельсиновым ликером? Действительно, очень странная ассоциация…

– А еще – с Адамом. Вот когда ты первый раз произнесла «Иловатск», передо мной сразу же возникла барная стойка, Адам, протягивающий мне коктейль «Вставка» в высоком бокале, украшенном долькой лайма…

– Может, ты уже когда-то была в этом городе, в каком-нибудь баре вместе с Адамом?

– Издеваешься? Да я с Адамом еще нигде не была, только мечтаю… Правда, он был у меня дома… Лиза, как ты думаешь, он тогда был со мной от скуки или действительно испытывает ко мне теплые чувства?

– Да он любит тебя, просто боится сказать…

– Да нет, не боится, говорит, но я ему не верю. Не верю, что в меня можно влюбиться.

– Глаша, не заводись… Давай лучше вместе подумаем, как нам искать Дину Каракозову. Главное – где? Может, конечно, она вернулась в Иловатск. Это если она дура. А так, прихватив денежки и золото, она должна была отправиться в большой город, найти себе жилье, попытаться устроиться на работу и начать новую жизнь, которая будет сильно отличаться от жизни с Ананьевым на свиной ферме… Ей нужен контраст, понимаешь? Это непременно условие.

– Значит, она, если следовать этой формуле, должна сейчас находиться в самом центре нашего города, где-то совсем неподалеку от нас… Но чтобы снять здесь квартиру, нужны немалые деньги… И ты думаешь, что она станет разбазаривать все свои денежки на престижный район? Нет. Предполагаю, что она снимет квартиру на окраине, а вот работу будет искать в центре. И прогуливаться будет тоже по центру… Дышать, так сказать, свежим городским воздухом, наслаждаться контрастом… Жаль, что мы не спросили, чем она раньше занималась.

– Да я так понимаю, что ничем особенным она не занималась. Так… Ни пришей ни пристегни. Жила, может, за счет мужчин. Связалась с каким-то субчиком, который кинул ее на квартиру… Да, Глаша, на самом деле ничего-то мы о ней не знаем… Ладно, разберемся… Ты мне напомнила о «Куантро», и я вспомнила, что знаю рецепт одного очень известного коктейля…

– А «Куантро»-то у тебя есть?

– У меня все есть. В баре… Надо просто найти в себе силы покинуть ванну, завернуться в халат и доплестись до кресла, рухнуть… Коктейль, повторяю, очень известный, но не пошлый. Очень вкусный… Называется «Маргарита»… Глаша, ты ведь хороший человек?

Я хороший человек, а потому выползла из ванны, набросила на себя халат и, с трудом перемещаясь в пространстве, расслабленная, прогретая до костей и пломб, двинулась в сторону бара.

– Достань текилу и ликер из бара. Сок лайма в холодильнике, лед – в морозилке, сама понимаешь… Шейкер знаешь, где лежит, на верхней полке, в кухне! – кричала мне Лиза из ванной придушенным голосом.

Я достала «Куантро», откупорила бутылку, и вот когда вдохнула волшебный апельсиновый дух, так сразу и вспомнила, где прежде слышала про Иловатск. Ну, конечно, в ресторане «Ностальжи», где же еще? Адам угостил меня рюмкой «Куантро», и я сидела напротив него, тянула ликер и наслаждалась тем, что вижу Адама близко, так близко, что до него можно дотронуться рукой… И как раз в это время в ресторан вошла какая-то женщина в толстом старомодном пальто, подошла к Адаму с видом человека, бывавшего здесь, в этом дорогом ресторане, не раз, и попросила его позвать хозяина – Михаила Агишина. Агишин – маленький такой человечек с умными глазами, молчаливый и какой-то весь печальный.

Адам позвонил, и через несколько секунд из недр бара появился Михаил. Увидев женщину, он слабо улыбнулся, поприветствовав ее, и качнул головой, мол, иди за мной. И женщина, поднырнув под прилавок, скрылась с Михаилом в его маленьком офисе. На меня эта сцена произвела неизгладимое впечатление. Конечно, я спросила Адама, кто эта женщина, и услышала, что это родная сестра Миши, Зоя, что она приехала из Иловатска, откуда Миша родом, привезла два бидона соленых рыжиков. И добавил еще тогда, что Миша очень трепетно относится к своим корням, к своим землякам. И, поскольку так случилось, что ресторан находится неподалеку от мощной транспортной артерии города, где расположены многие автобусные остановки пригородных маршрутов, в том числе и на Иловатск, то он разрешил своим односельчанам ожидать своего рейса именно в этой комнате, он и кормит их с внушительной скидкой. Помнится, я была удивлена, поскольку всегда считала Мишу человеком не в меру амбициозным, прижимистым, экономным. Об этом свидетельствовал уровень ресторана и собирающаяся здесь постоянная публика – актеры, чиновники, бизнесмены…

– Понимаешь, эта комната находится недалеко от гардеробной, поэтому основная наша постоянная публика не может видеть этих людей… Нет, Глафира, ты не подумай, я с уважением отношусь к провинциалам, но слишком уж они отличаются от наших клиентов…

И я представила, как в лютые морозы укутанные в пуховые шали тетки с пустыми бидонами из-под сметаны или топленого масла вваливаются в клубах пара в ресторан и Адам прячет их (более точное слово найти трудно) в «иловатской» комнате, куда спустя некоторое время официант приносит поднос с горячими щами и котлетами по-киевски… А еще – водочку или горячий чай. Молодец этот Агишин. Своих не забывает. Может, он виноват перед ними за что-то?..

Взбивая в шейкере текилу, «Куантро» с соком лайма и колотым льдом, я с улыбкой вспоминала этот разговор с Адамом, пока не поняла, что ужасно соскучилась по нему. И вдруг я почувствовала, как лицо мое начинает пылать. Адам… Мы же договорились встретиться с ним сегодня… А я, вместо того чтобы позвонить ему и сказать, что я уже дома, в городе, что я вернулась, парюсь в ванне, а теперь еще и готовлю «Маргариту»… Неужели наш последний разговор показался мне настолько нереальным, что я не поверила в то, что он был вообще?

Крикнув Лизе, что коктейль готов, я разлила его по бокалам и позвонила Адаму. Рука моя, сжимавшая телефон, дрожала. Я нервничала. Длинные гудки. Долго. Я перезвонила через пять минут, когда розовая и похожая на башню из махровых полотенец Лиза вошла в гостиную и упала в кресло…

– Тебе бы сейчас горячего чаю, а не ледяную «Маргариту»… – машинально пробормотала я, потому что ни на минуту не могла перестать заботиться о Лизе. – А то заболеешь еще… – А затем пожаловалась: – Адам трубку не берет.

– Если он в ресторане, то там музыка, он просто не слышит…

– Он всегда слышит. Я знаю.

– Значит, отошел. В туалет, к примеру.

– Он и в туалет идет с телефоном, я знаю.

– Да ты, Глаша, я вижу, все о нем знаешь.

– Просто он очень ответственный человек.

– Ты хочешь сказать, что он, увидев, кто ему звонит, просто не берет телефон?

– А что еще прикажешь думать?

Я расстроилась. Сделала несколько глотков вкусного, но очень холодного, до зубной ломоты, коктейля.

– Лиза, я вспомнила, где слышала прежде про Иловатск.

И рассказала об «иловатской» комнате «Ностальжи».

– Очень интересная история, надо сказать. И этот Агишев – большой оригинал. Но, пока я лежала в ванне, до меня дошло, что неплохо было бы собрать материал на эту Дину, а? Хотя бы узнаем, откуда она родом, где была ее квартира. А может, она вообще – преступница?

С бокалом в руке я устроилась перед компьютером, связалась с человеком из прокуратуры, через которого добывала нужную мне информацию, и уже спустя полчаса мне пришло сообщение – информация о Дине Витальевне Каракозовой. 1976 года рождения, проживала в Волжском районе города Саратова (пока не продала квартиру), была замужем, развелась, сменила много мест работы и профессий, начиная с уборщицы, заканчивая продавщицей киоска. Имеет дочь Ольгу 1994 года рождения. Не была осуждена, не привлекалась… Биография не очень умной и, скорее всего, невезучей молодой женщины.

– Представляешь, – прокомментировала я это досье Лизе, – с такой биографией – и сбежать от Ананьева… Почему? Ведь у нее было все. Жила бы и радовалась.

– Мне кажется, я знаю, в чем дело. – Лиза лежала, прикрывшись пледом, на диване и разглядывала потолок. Она ленилась – я знала это ее состояние.

– И в чем же?

– В дочери. Дочери, насколько я поняла, сейчас четырнадцать лет. Ананьев ни разу не упомянул о ней. А это значит, что он о ней ничего не знал… Подожди, я позвоню ему и обо всем спрошу…

Я принесла ей сумочку, откуда Лиза достала визитку фермера.

– Добрый день, господин Ананьев, – вздохнула она со стоном и сладко потянулась. – Это вас беспокоит адвокат Елизавета Травина, мы были сегодня у вас в гостях вместе с моей помощницей Глафирой… Я хотела бы задать вам один вопрос: у вашей подруги, Дины Каракозовой, были дети?.. Нет? Понятно. И еще один вопрос: как бы вы отнеслись, если бы узнали, что у нее есть ребенок? Да? Вот как? Понятно… Так вот, Ефим, у Дины есть дочь четырнадцати лет. Вероятно, это и было причиной ее бегства… Она устала скрывать это от вас, она же мать… Что? Что поделать… Вам же тоже не двадцать лет, поэтому-то и женщины попадаются вам зрелые, с детьми… Нет, Ефим, не думаю, что это преступление с ее стороны. Повторяю – она мать. И она делала все возможное, чтобы как-то устроиться в этой жизни, чтобы выжить, чтобы помочь дочери… Возможно, она рассчитывала, что, когда вы поженитесь, вы простите ей ее ложь… Ну, зачем же так? Успокойтесь… У вас, у мужчин, отцовский инстинкт не так развит, к сожалению, как у женщин материнский. Окажись вы в ее положении, поступили бы так же. Вот если бы она скрыла от вас, что у нее есть муж и четыре любовника… Но она действительно не замужем, и своего жилья у нее нет… Я собрала тут кое-какую информацию. Да и на фотографии она выглядит не хуже Кэтрин Зета-Джонс… Думаю, вы к ней слишком строги… Но, с другой стороны, это ваша жизнь, ваши отношения, а потому я не имею право во все это вмешиваться… Главное я для себя выяснила… Что? Как что? Выяснила причину, по которой вы до сих пор живете один. Ефим, не кипятитесь… Думаю, ваши знакомства с женщинами носили случайный характер, поэтому у вас не было возможности навести о них справки… Они все оказались с детьми, я угадала? И вы принимали это за ложь. А по моему мнению, с вами жили хорошие женщины, не кукушки какие-то, вы понимаете меня? И они не лгали вам, это другое… Вы бы избавились от этого вашего пунктика с детьми… Дети – это чудесно. И вам ли с вашими свинками и окороками жалеть денег на детей, которые могли бы стать и вашими? Уф… ладно, что-то я разошлась. Извините… Хорошо. Что? Окорок? Господи… Я забыла совершенно. Сейчас же с Глашей и поужинаем вашим аппетитным окороком… Что? Ефим… Да вы просто душка! Хорошо, непременно… Как только захочется свининки – приедем в вашу Чернозубовку… Да, кстати. Название ресторана «Ностальжи» вам о чем-нибудь говорит? Понятно. Я так и думала. А фамилия Агишин? Да, его зовут… Глаша, как его зовут?

– Михаил.

– Михаил Агишин. Знакомы? Так это он владеет этим рестораном. Вы с Диной туда, случайно, не ездили? Это я к тому, что она, быть может, бывает там… Понятно…

У Лизы очень приятный голос, какой-то сладко-кремовый, когда ей нужно поговорить с кем-то ласково, выведать информацию, расположить к себе. Вот и сейчас она просто обволакивала Ефима Ананьева глазурью нежности. После чего тепло распрощалась и отключила телефон.

– Все поняла? – спросила она меня, потирая ладони. – Из нашего с ним разговора?

– Поняла, что Ананьев взял Дину к себе после того, как она уверила его, что у нее нет ни мужа, ни детей. А ладони-то чего потираешь?

– Так про окорок вспомнила! Пойдем перекусим?

Признаться, история отношений Ананьева с Диной Каракозовой в тот момент интересовала меня гораздо меньше моих отношений с Адамом. Но звонить ему я больше не собиралась. Он довольно часто берет в руки телефон и непременно увидит, что я ему звонила. Если захочет, перезвонит…

Регтайм Лизиного телефона вывел меня из задумчивости. Лиза была уже почти в кухне, когда услышала знакомую мелодию, вернулась, чертыхнулась. Взглядом отправила меня на кухню – заняться вплотную окороком. Из кухни мне всегда слышно все, о чем говорится в комнате. Нож застыл у меня в руке, когда я услышала отрывистое:

– Адам? Как задержан? Убийство? Михаил… Еще раз и по порядку…

Она надолго замолчала, слушала. А я слушала тишину, и мне с каждой секундой этого зловещего молчания становилось все больше не по себе. Ведь ей рассказывали об Адаме. И Адамом этим мог быть только мой Адам. Моя любовь. Четыре слова, которые вызвали во мне ужас: «Адам», «задержан», «убийство», «Михаил»…

Получалось, что Лизе позвонил Михаил, скорее всего, тот самый, Агишин, которым мы не так давно восторгались, хозяин ресторана «Ностальжи», где работал Адам Загоскин, и сказал, что Адам задержан по подозрению в убийстве. Вероятно, у него отобрали телефон, поэтому-то он мне и не ответил… Бедный, бедный Адам… Я мгновенно представила его себе сидящим в камере…

– Хорошо. Спасибо, что позвонили, Михаил. Мы сейчас же поедем в прокуратуру – выручать вашего Адама. Вы хотя бы видели эту женщину? Понятно… Хорошо, я позвоню вам…

Лиза сохранила номер Михаила Агишина в своем телефоне и посмотрела на меня с недоумением.

– Глаша, и как это понимать? Мы же только что о нем говорили, об Агишине, и он – тут как тут. Сказал, что звонит по просьбе Адама, что Адам надеется на меня…

– Что случилось, Лиза, не томи… – Я чуть не плакала. – Какое еще убийство?

– Представляешь, вчера вечером в ресторан притащилась какая-то женщина, постоянная клиентка, напилась, и Адам пошел ее провожать.

– Адам? Провожать? – Мне стало еще хуже. – Он что же это, всех пьяных посетительниц провожает?

– Ты не о том сейчас думаешь, Глафира. Он был на своей машине и отвез ее домой. Он это и не отрицает… Михаил говорит, что Адам отвез эту женщину и вернулся домой. А ее там, дома, нашли убитой… Ножом.

– Но, если предположить невероятное, что Адам зарезал ее, то на ноже должны быть отпечатки его пальцев!

– Они и есть. Так, во всяком случае, утверждает следователь Мирошкин. Сережа… Хороший следователь, между прочим. Я позвоню ему.

Лиза нашла визитку следователя, позвонила. Я сидела рядом и хлюпала носом. Мне казалось, что все эти переживания и слезы достались мне за то, что еще недавно втайне я радовалась своему тихому и мирному счастью на фоне страшной трагедии, произошедшей в семье Орешиных… Что это Машу, а не меня загрызли одичавшие собаки…

– Сережа? Это Лиза Травина, привет. Я по поводу Адама Загоскина. Это наш с Глафирой хороший приятель.

Я сделала круглые глаза.

– … и друг… – нервно уточнила она по моей немой просьбе. – Что там такое случилось? Мне позвонил Михаил Агишин, директор ресторана, в котором работает Адам, и сказал, что Адама обвиняют в убийстве какой-то там женщины, которую он подвез на своей машине… Что это за женщина-то? Что? – Лиза взглянула на меня так, словно речь шла непосредственно обо мне. – Нет, этого не может быть… Такого не бывает.

Затем Лиза пожала плечами и нервно бросила мне:

– Он подозревается в убийстве Дины Каракозовой…

Глава 10

2007 г., декабрь

– Как там мама?

– Она звонит мне часто, рассказывает, как живет. У нее все нормально, – ответила Оля, стараясь говорить весело, но сама почувствовала, что получается фальшиво.

Они с Валентином клеили обои у него дома. Это посоветовали ему друзья на работе – немного сменить остановку, насколько это возможно. Вот Оля и решила ему помочь. Валентин резал обои, а она массивной круглой кистью намазывала на них толстый слой клея. Они оба старались вести себя непринужденно, смеялись, даже громко включили телевизор, но все равно внутри каждого из них болело, саднило, кровоточило. Валентин не мог забыть свою жену, а Оля недоумевала, почему мама перестала приезжать к ней, почему даже деньги стала передавать через бармена Адама в ресторане «Ностальжи». Что это – страх, что ее увидит ее свинопас? Что выследит? Но ведь она же встретилась бы с дочерью, а не с любовником! К тому же она бы могла представить ее своей сестрой, как они раньше и договаривались. Оля чувствовала, что с мамой происходит что-то непонятное, что ее словно подменили, и относиться к Оле она стала гораздо хуже, несмотря на то, что регулярно шлет ей деньги.

– Ты извини меня, Оля, но в этом есть что-то неестественное… – Валентин, стоя на стремянке, принял из рук Ольги влажную полоску бело-розовых обоев. – А может, это вовсе и не она оставляет тебе деньги?

– Как это не она? А кто же?

– Не знаю… Почему, если она может зайти в ресторан, то не может встретиться с тобой, назначить тебе встречу хотя бы там?

– Нет, деньги приносит точно она, мне Адам ее описал… Сказал, что видел мою маму и что она – вылитая Кэтрин Зета-Джонс.

– Значит, правда твоя мама. Она на самом деле очень похожа на Кэтрин Зета-Джонс. Тогда тем более непонятно, почему она не хочет тебя видеть. Не хочет или не может… Ладно, Оля, еще раз извини… Это не мое дело.

– Знаете, мы с вами, как раненые… в самое сердце. И когда вы заклеиваете старые обои новыми, мне кажется, что вы заклеиваете свои раны…

– Да, в этом что-то есть… А что испытываешь ты, когда помогаешь мне клеить?

– Просто отвлекаюсь… У меня вообще все как-то странно… Вроде бы мне надо радоваться, что у меня теперь есть деньги, что я теперь могу купить себе вдоволь еды, не говоря уже о том, что вы меня постоянно подкармливаете… Я даже кое-что себе из одежды купила, косметику… Но радости от этого я не испытываю. Мне каждый раз, когда я беру деньги у Адама, кажется, что я продала свою мать… Я просто уверена, что она там, на ферме, несчастна. Что она терпит этого мужика, этого фермера, ради меня, ради того, чтобы прокормить меня, чтобы заплатить за квартиру. Вот только я никак не могу понять, кто же кого предал: я – ее или она – меня. Запуталась совсем…

– Никто никого не предавал. Просто так сложилась жизнь. И ты не должна обижаться на мать… Вернее, бессмысленно все это.

– А вот вы, Валентин, смогли бы так? Бросить свою дочь из-за какой-то там женщины?

– К сожалению, у меня нет детей… Но я знаю, что ничего такого бы в моей семье не случилось. И я никогда не стал бы скрывать от кого бы то ни было, что у меня есть ребенок. Да еще к тому же такая замечательная девочка, как ты…

– И что же во мне такого замечательного? – Она подала еще один лист обоев и затаила дыхание, надеясь услышать хоть что-нибудь приятное в свой адрес.

– Ты очень милая, у тебя доброе сердце, ты искренняя, чистая… Ты пока еще веришь во все хорошее, понимаешь? А это такая редкость. Я много бы отдал, чтобы ты оставалась такой. Чтобы тебе встретился хороший парень, который стал бы твоим мужем и который оберегал бы тебя от всех несчастий. А пока что я сам постараюсь что-то для тебя сделать. Конечно, если ты и твоя мама не будете против.

– Но мне ничего не надо. – Оля почувствовала, что покраснела. Она не привыкла еще к тому, что совершенно чужой человек говорит ей такие приятные вещи и при каждом удобном случае помогает. – У меня же все есть!

– Хорошо, я скажу тебе что-то… Правда, об этом ты должна была узнать от другого человека…

– Что-нибудь случилось? С мамой?

– Тьфу, тьфу, тьфу… Нет же! Это касается той квартиры, в которой ты сейчас проживаешь. Твоя хозяйка продает ее. Она уже и риелтора наняла. Это я точно знаю, мне сказали. Но пока покупатель не нашелся, она не скажет тебе ничего, а когда найдется тот, кто захочет купить квартиру, тебя попросят уехать… Вот такая история.

– Так, значит, мне надо искать квартиру?..

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить.

– У вас есть что-то на примете? – Настроение Оли сразу испортилось. Она вспомнила холод вокзала и тот недетский страх перед улицей, неприкаянностью, никому не нужностью. Все это она испытала, когда они остались без собственной квартиры.

– Да. Я хотел бы предложить тебе жить у меня. Квартира большая, устроенная. У тебя будет отдельная комната. Вот только не знаю, как отнесется к этому твоя мама.

– Жить у вас? И сколько это будет стоить?

– Ты не поняла… Нисколько. Ты будешь жить у меня, со мной, как если бы ты была моей дочерью. Как ты думаешь, твоя мама разрешит?

– Конечно. Это же бесплатно.

– Твоя мама может подумать, что… Не знаю, как тебе это сказать… Ладно, Оля… Ты позвони ей и спроси, может ли она приехать ко мне, мы бы с ней все обсудили. И не удивляйся, если она начнет кричать на тебя… Понимаешь, твоя мама прожила тяжелую жизнь, многое повидала, и я не удивлюсь, если она в моем поступке увидит совсем не то, что я предлагаю тебе…

И тут Оля поняла. Смутилась.

– Да нет, моя мама не может так думать обо мне. Да и о вас тоже. Я понимаю, вы боитесь, что она подумает, будто бы вы меня решили соблазнить… Но вы же старше меня, намного…

– Знаешь, если она начнет говорить гадости про меня, постарайся не обращать на это внимания. Она хочет тебе добра, она боится за тебя…

– Так, может, мы ей ничего не скажем?

– Как же, если она может в любой день появиться здесь и окажется, что ты не живешь в той квартире, что там живут посторонние люди…

– Тоже правильно… Что же делать?

– Скажи как есть. Или я с ней поговорю… Хотя такие вещи по телефону не обсуждают…

Раздался звонок.

– Кого это еще нелегкая принесла? – Валентин спустился со стремянки, вытер руки о тряпку и пошел открывать дверь.

Пришла соседка, Маша.

– Привет соседям! А я пришла вам помогать. Слышала, Валя, что ты ремонт затеял…

Ольге нравилась Маша. Молодая, веселая, да и муж у нее симпатичный, вежливый такой, Вадим. Они по-соседски тоже помогали Валентину прийти в себя, Маша носила ему кастрюльки с супом, приглашала к ним домой посмотреть кино, отвлечься…

– Оля, ты отдохни, вымой руки, посмотри телевизор, а нам с Машей поговорить надо…

– Обо мне?

– Может, и о тебе…

Она знала, о чем они будут говорить. О том, удобно ли ему, не старому, в общем-то, мужчине, поселить у себя в квартире девочку-подростка. Как отреагирует мать, что подумают соседи…

– Хорошо, секретничайте.

Но часть разговора она все равно слышала, сидя на диване в гостиной. Действительно, они говорили именно об этом.

– Сейчас вокруг столько историй разных об извращенцах, живешь, и кажется, что вокруг одни педофилы и прочие гады… Что скажет ее мать, когда узнает, что я предложил Оле пожить у меня? Но девочка совсем одна, и как объяснить ее матери, что при подобном поведении (а ведь она совсем не желает видеться с дочерью) Оля может попасть в какую-нибудь сложную ситуацию… Во-первых, снять квартиру не так уж и просто, и неизвестно, кто будет хозяин… Не знаю, Маша, я боюсь за нее. Но больше всего меня удивляет, что эта самая Дина практически бросила дочь. Ну и что, что она присылает ей деньги и звонит? Почему она сама не может приехать? Что это?

– А что говорит Оля? Как мать ей это объясняет?

– Песня одна и та же – я не могу, боюсь, что фермер меня выследит, поймет, что у меня есть дочь, что я обманывала его… Оля говорила еще о каком-то плане. Что вроде мать ее хочет приручить Ананьева, а потом на время исчезнуть, дать ему возможность понять, хорошо ему без нее живется или нет… Чтобы он все прочувствовал, чтобы соскучился, а уж потом, когда она неожиданно вернется, он простит ей и дочь, и вообще все на свете…

– Очень рискованный план. Очень. И если она так боится, что он узнает о существовании ее дочери, то тем более глупо исчезать… На мой, женский взгляд, ей надо было с того момента, как они стали близки, рассказать о дочери. Это же не вещь, а родное дитя. Как можно скрыть четырнадцатилетнюю девочку? Да и о дочке надо бы тоже подумать. У нее сейчас такой трудный возраст, ей как никогда нужна мама, ее поддержка… То, что ты придумал, Валя, это хорошо, но что подумают люди?

– Может, Дина откажется от своих родительских прав и я удочерю Олю?

– Вряд ли она откажется… Хотя это идея. Если она испытывает такие негативные чувства к дочери, то, кто знает, может, для нее это и будет выходом… Нет дочери – и все. Но, Валя, как чудовищно все то, что я сейчас сказала! Произнесла вслух! Родная мать отказывается от своей уже взрослой дочери. Неужели такое возможно?

– А я никак не могу понять, почему она не хочет видеть Олю. Неужели у нее началась мания преследования и ей постоянно кажется, что Ананьев следит за ней: куда она ходит, с кем встречается? Может, у нее крыша поехала?

– Нет… Думаю все же, что она решила для себя, что она – жертва и что она живет с мужчиной, который, возможно, ей противен, только ради дочери. Вот отсюда и это чувство к дочери…

Оля хоть и слушала внимательно, все равно ничего не поняла. Почему мама жертва? Тогда, получается, все родители – жертвы? Многим приходится много работать, зарабатывая на жизнь, чтобы прокормить и поднять на ноги своих детей, и что же это, дети должны чувствовать себя за это виноватыми? Какая глупость…

– Ты должен с ней встретиться и поговорить.

– Но как?

– Попытаться оказаться в том ресторане, куда Дина привозит деньги для Оли. Она делает это системно?

– В том-то и дело, что нет. К тому же, если она стала такой мнительной, то мое появление в ресторане будет воспринято ею как провокация… Не знаю, что делать. Хотя другого выхода все равно не вижу.

– А ты напиши ей письмо и передай через того бармена.

– Вот это отличная мысль! Пожалуй, я так и сделаю. Хотя зачем же тогда через бармена, когда можно передать письмо через Олю!

– Действительно…

Оля вошла тихо, встала позади Валентина.

– Я все слышала. Вы думаете, что мама теперь жалеет о том, что я вообще есть? И что не знает, как от меня отделаться?

– С твоей мамой происходит что-то непонятное… И поступки ее трудно объяснить, исходя из нормальных отношений между матерью и ребенком. У нее, похоже, травмирована психика… – порозовев от смущения, произнесла Маша. Ей было неприятно, что Оля слышала все то, что она говорила о ее матери.

– Я сама поговорю с ней и скажу, что хочу жить с Валентином. Что он одинокий человек, что ему очень грустно… Мы будем помогать друг другу. Мы будем нужны друг другу. Ведь так?

Лицо ее исказила судорога подступивших рыданий. А ведь она все это время так старалась держать себя в руках, не раскисать…

– Успокойся. – Маша подошла и обняла ее. – Как это ни сложно понять, но родная кровь – это еще не гарантия хороших отношений. И примеров тому, опять же, к сожалению, много… Что поделать – надо как-то жить. Вернее, не как-то, а хорошо, достойно. И Валентин тебе поможет. Да и мы с Вадимом будем рядом. Выше нос! Главное для тебя сейчас – это не потеряться в этой жизни. У тебя будет теплый дом, где тебя ждут, хорошая еда. Валентин будет помогать тебе в учебе, я думаю… У тебя будет семья, а это – самое главное. Жаль, что с твоей мамой что-то случилось, кто-то ей, возможно, что-то внушил, поэтому она избегает встреч с тобой… Знаешь, Валя, мне так и хочется встретиться с ней и поговорить, высказать ей все, что ей полагается знать. И вообще… Знаешь что? Не будем мы с ней ни о чем говорить и ничего спрашивать. Тем более что ей до этого нет никакого дела. Просто Оля переберется к тебе, и все. Если вдруг эта кукушка объявится и обнаружит, что в квартире живут другие люди, она сама позвонит к тебе и спросит, не знаешь ли ты, где Оля. И тогда ты объяснишь ей, что квартиру хозяйка продала, что произошло это неожиданно, но ты готов уступить одну комнату девочке… И уже после того, как все это скажешь и увидишь ее реакцию, решишь – разговаривать с ней серьезно об отказе от родительских прав или нет. Но как вариант она предложит оплачивать комнату, где будет жить Оля… Вот тогда ты и скажешь ей, что хочешь воспитывать Ольгу как свою дочь… Уф, что-то я так много всего сказала, что даже сама запуталась…

Оля же, выслушав все сказанное, решила для себя, что в самое ближайшее время сама позвонит матери и все ей расскажет. Тем более что, на ее взгляд, приглашение Валентина пожить у него решит сразу все проблемы…

Глава 11

2007 г., январь

К стойке подошла женщина, высокая, худая, довольно красивая – стильная короткая стрижка, густо накрашенные глаза, малиновая помада, яркий свитер, заказала виски. Уселась на высокий стул и почти что улеглась на стойку. Вздохнула.

– Ох, Адам, что-то мне сегодня так тошно… Так нехорошо… Предчувствие какое-то…

– Дина, это не мое, конечно, дело, но вы бы повидались с Олей… Она часто заходит сюда, все про вас спрашивает, я вижу, как она страдает, плачет… Берет у меня деньги, садится за дальний столик и долго так сидит, думает о чем-то…

– Забудь о ней, Адам. Она эгоистка, каких свет не видывал… Ты думаешь, почему мне так плохо? Не знаешь? Да потому что это она меня загнала в самый угол… Если бы не она, я бы ни за что не поселилась у этого гада, мерзавца…

– А при чем здесь Оля-то? – Адам налил ей еще виски. – Вы сами сделали выбор.

– Но сделала-то я этот самый, как ты говоришь, выбор – ради нее! Я-то сама как-нибудь бы прокормилась. А двоих мне было не потянуть.

– Так ли уж плохо на той ферме? Здесь бывают люди из Иловатска, некоторые знакомы с Ананьевым, отзываются о нем хорошо… Да взять хотя бы моего хозяина, Агишина, он покупает у Ефима мясо. Ананьев производит впечатление порядочного, приятного человека.

– Да много они знают про Ананьева! Если бы он был так хорош, наверное, и я бы иначе о нем говорила…

– Он вроде непьющий…

– Лучше бы он пил.

– Да что такого он вам сделал?

– В том-то и дело, что ничего. Просто меня от него воротит, вот и все. Тошнит. Аллергия у меня на него. У меня весь пах в волдырях, все ляжки… теперь понял?

– Нет…

Адам смутился, покраснел, он понял, что своими вопросами коснулся интимной стороны отношений Дины и Ананьева. В сущности, ему не было дела до Дины, но уж больно жалко было Олю. Такая хорошая девочка, положительная, маму любит, а мама отзывается о ней так, словно жалеет, что вообще произвела ее на свет. В свое время Дина, время от времени наведывавшаяся сюда, разговорилась с ним, открыла ему душу и сделала его своим чуть ли не доверенным лицом – Адам согласился передавать Оле конверты с деньгами и записками от матери. В сущности, бармены зачастую становятся свидетелями душевных переживаний посетителей баров, такая уж у них работа – наливай и слушай. Но эта история в отличие от историй других посетителей была связана с самым святым – с девочкой-подростком, с дочерью Дины, с невозможностью матери встретиться с дочерью, чего Адам никак не мог понять…

Он знал, что Дина живет и работает у Ананьева, что вроде бы даже собирается за него замуж и даже присматривает себе свадебное платье. Но вот почему Ананьев не должен знать, что у Дины есть дочь, этого он понять не мог, как подвыпившая Дина ни пыталась ему объяснить.

Он уже понял, что она приезжает в город из своей Чернозубовки в те дни, когда Ананьев находится в далекой и длительной командировке. Поэтому Дина позволяет себе расслабиться, напиться, поговорить по душам с Адамом, а то и поплакаться. Но если сначала после таких одиноких и опасных вечеринок Дина брала такси и возвращалась в Чернозубовку, то потом она призналась Адаму, что сняла квартиру в городе – «для личной жизни». Адам сколько раз хотел ее спросить, почему она не возьмет к себе дочь, как может она, находясь в городе, не увидеться с дочерью, но словно заранее знал ответ: «Я не хочу, не могу…»

Получалось, что Дина злилась на свою дочь за то, что ради ее благополучия ей, Дине, приходится жить с человеком, которого она не переносит на физиологическом (не говоря уже о психологическом) уровне.

– Дина, что вы такое говорите? Как может быть аллергия на мужчину? Такого не бывает…

Адам искренне полагал, что он прав, а Дина просто не знает, как объяснить свое неприязненное отношение к Ананьеву… Одной из причин, из-за которой Дина не хотела оставаться с фермером, по мнению Адама, было то, что ей приходилось жить в деревне, да к тому же еще на ферме, где выращивают свиней. Может, она, привыкшая к городской жизни, страдает от одиночества, от сознания того, чем именно занимается мужчина, с которым она собирается связать жизнь… Да и кто знает, в каких условиях она живет. То, что у нее стали появляться деньги, которыми она делится со своей дочерью, еще не говорит о том, что она счастлива на ферме. А может, этот фермер груб с ней или вообще – садист… И такое бывает. Адам, работая барменом, наслушался разных историй от своих посетительниц. Но никогда не задавал им вопросов, касающихся подробностей их личной жизни. Вот и теперь он мог бы спросить, чем конкретно ее не устраивает жизнь с Ананьевым, мог, но не спросил. Не его это барменское дело. Его дело выслушать, налить еще чего-нибудь крепкого, вымыть рюмку (стопку, фужер, бокал), вытереть досуха, до блеска, и снова слушать, слушать…

– Я вижу по твоим глазам, Адам, что ты не веришь мне. Но ты поверь, тем более что ты – единственный человек, которому я рассказала правду. Хотя есть еще доктор, который мне, собственно, и объяснил, что со мной происходит и почему я не могу спать с Ефимом. Это он сказал мне, что у меня аллергия на него. И что мне теперь с ней делать? Я-то думала, что это клопы или что-то такое… Но все эти волдыри и прочее возникают у меня одновременно с прикосновениями Ананьева… Да и вообще, меня с души воротит, когда он притрагивается ко мне. А ведь мужик интересный, да и характер золотой, мне бы с ним жить да жить… Правда, как с Ольгой быть, ума не приложу… О ней мне тоже ему рассказывать нельзя. Вот и получается, что я за эти денежки расплачиваюсь по полной программе… Да мне бы лучше в вашем ресторане посуду мыть…

– Вы такая красивая, Дина… Неужели нельзя придумать что-нибудь получше, чем быть посудомойкой? – Адам был удивлен откровениями Дины. – У вас есть образование?

– В том-то и дело, что нет… Выскочила замуж по дурости, думала, что муж прокормит… Он и кормил, пока не встретил другую дуру… А может, и не дуру… Словом, я ничего не имею. Вот так-то вот. Но и с Ананьевым тоже не могу. Что-то не получается. А он чувствует и тоже переживает. Не подходим мы друг другу, понимаешь?

Прошла неделя, и однажды Дина заявилась в «Ностальжи» уже тепленькая, где-то набралась по самые уши, и теперь хотела поговорить по душам с Адамом. Он это понял, когда она, с трудом взобравшись на высокий табурет, прямо-таки растеклась по барной стойке. К запаху алкоголя примешивался крепкий запах хороших духов.

– Помнишь, у меня было предчувствие? Ну, помнишь?

– Что случилось, Дина?

– Ты мне сначала налей виски, а потом пытай…

Он плеснул ей виски и пододвинул стакан.

– Ольга… Пока я работала на нее, она знаешь что удумала? Схлестнулась с соседом, Валентином. И теперь моя дура сожительствует с ним…

– Дина, да ей же еще и пятнадцати нет!

– Но она живет с ним. В буквальном смысле слова. В его квартире.

– А что же вы? Вы были там? Как вы об этом узнали?

– Она сама позвонила мне и спросила, может ли она пожить у Валентина. Ту квартиру, где мы раньше с ней жили, продали…

– Но, может, это совсем не то, что вы подумали? Может, этот человек просто решил помочь вашей дочери?

– Во-первых, он ей в отцы годится. Во-вторых, у него жена умерла, и он совсем один, а одинокий мужчина очень опасен… В-третьих, ну зачем ему какая-то девчонка, чтобы заботиться о ней? Понятное дело, что он склонил ее к сожительству, вот она и попала под его влияние… Господи, сама влипла по самые уши, так еще и девчонку мою окрутил педофил несчастный…

– Дина, потише… – Адам даже стиснул ее руку, чтобы немного привести в чувство. – Успокойтесь. Почему вы считаете, что вокруг одни педофилы? Вы же сами сказали, что мужчина этот вдовец. Быть может, ему очень плохо, он находится в депрессии, и забота о вашей дочери его отвлекает. Может, ваша Оля одним своим присутствием помогает ему, а он, в свою очередь, помогает ей. Вы извините, Дина, но вы же сами бросили ее… А теперь удивляетесь, что ей кто-то решил помочь.

– Но почему не женщина, а мужчина?

– Вероятно, так сложились обстоятельства. К тому же, если бы между ними и было что-то такое, уверяю вас, Оля не рассказала бы вам об этом. В ее возрасте подобные вещи скрывают до последнего… Вот как она вам сказала? Помните дословно?

– Помню. Она сказала, что квартиру, которую мы с ней до этого снимали, хозяйка продала. И что Валентин, наш сосед, предложил ей пожить у него и она согласилась, поскольку решение надо было принимать быстро. Она уже и вещи к нему перенесла…

– Вот именно! Она открыто объяснила вам ситуацию, надеясь на вашу поддержку. Что вы ей ответили? Отругали ее? Оскорбили соседа?

– Да нет… Сначала я тоже, как и ты, Адам, восприняла это нормально, сказала, что рада, что все так получилось. А потом, когда прошло несколько минут, до меня дошло, что дело тут нечисто… Значит, думаешь, что я зря ударилась в панику и что ничего особенного не произошло?

– Чтобы быть уверенной в этом, надо бы самой поехать и поговорить с этим соседом… Вы его видели? Знакомы с ним?

– Знакома… Вообще-то он производит впечатление положительного человека… Но… Не знаю. Все эти извращенцы, как потом оказывается, тоже жили среди нормальных людей, были семейными, и никто не мог заподозрить их в чем-то гадком…

Адам слушал ее до тех пор, пока не понял, что она права. И что любая мать на ее месте (не говоря уже о том, что никогда бы не бросила девочку-подростка одну, предоставив ей полную свободу) забила бы тревогу, узнав, что дочь перебралась жить к взрослому мужчине-соседу. Но тогда тем более непонятно, почему же Дина, вместо того чтобы бежать туда, к Оле, притащилась в ресторан, уже пьяная, и теперь снова пьет, заливает свою вину, тоску и тревогу? А не кроется ли в ее словах как раз обратный смысл: ну вот, негодница и пристроена… Пусть теперь живет как хочет…

Адам, который в свое время даже восхищался красотой и таинственностью Дины, теперь в душе презирал ее, и даже ее яркая внешность показалась ему теперь вульгарной, отвратительной. Он решил прекратить с ней разговор, тем более что беседа становилась все более бессмысленной. Он не собирался и дальше искать слова утешения: пусть Дина считает, как считает. Хотя, по мнению Адама, лучше Оле было оказаться в интернате, чем с такой неблагонадежной и вообще сомнительной мамашей…

И тут в воздухе произошло какое-то движение, и лампы на столах как будто бы вспыхнули теплым, загадочным и каким-то волшебным светом… Послышалось шелковое шуршание, постукивание каблучков, и Адам спиной почувствовал приближение Глафиры. Радость словно перекрыла ему воздух, Адам чуть не задохнулся от счастья.

– Привет, Адам. – Она остановилась за спиной Кэтрин Зета-Джонс, нежная, румяная, с блестящими глазами, и помахала ему рукой. Рядом с ней скользила, окатывая всех присутствующих ресторана холодноватым презрением, красавица Лиза.

– Привет. – Он поздоровался с Глафирой кивком головы и улыбнулся так, чтобы она поняла, как он рад ее приходу.

Глафира и ее хозяйка были разряжены в пух и прах, и это означало, что за плечами у них еще одно очередное выигранное дело и что часа два-три тому назад (ровно столько им понадобилось, чтобы привести себя в порядок и надеть вечерние туалеты) они вышли из зала суда с гордо поднятыми головами. Адам был рад, что свой успех они пришли отметить именно в их ресторане.

Дина чуть не свернула шею, провожая взглядом ярких, нарядно одетых посетительниц.

– Это же надо так запустить себя… – покачала она головой, явно имея в виду полноту Глафиры, чем еще больше разозлила Адама. – А разрядилась-то как…

Адам вышел из-за стойки и, даже не взглянув на Дину, которую он в тот момент не только презирал, но и ненавидел, бросился к Глафире:

– Шампанского, Глаша? Ужасно рад вас видеть…

Глава 12

2008 г.

Следователь Сергей Мирошкин разрешил нам встретиться с Адамом. Его привели в кабинет, и я, увидев его, чуть не разрыдалась. Какая чудовищная несправедливость! Адам – в наручниках, с конвоем! Правда, стоило Лизе взглядом показать на наручники, как по приказу следователя их с него тотчас же сняли. Адам смотрел на меня так, как если бы от меня что-то зависело в этом мире… Но если от кого что-то и зависело, так это от Мирошкина и от Лизы.

– Глаша, я никого не убивал! Я только подвез эту женщину!

Я знала, что эти слова он адресует только мне и больше никому. Что ему главное – не столько не попасть за решетку, сколько знать, что я не допускаю мысли о том, что он – убийца.

– Я знаю, что ты никого не убивал, – горячо воскликнула я и чуть было не бросилась к нему, чтобы обнять, поцеловать, прижать к себе и успокоить. – Все будет хорошо, нужно только время…

– Адам, ты давно знаком с Диной Каракозовой? – спросила ледяным тоном Лиза. Следователь Мирошкин, следуя договоренности с Лизой, вышел из кабинета.

– Несколько месяцев, точно не могу сказать. Пришла как-то, сказала, что ее зовут Дина, что живет в Чернозубовке, что собирается замуж за местного фермера, Ананьева…

Мы с Лизой переглянулись. Как не поверить после этого, что слово материально? Мы с Лизой целый вечер говорили про Дину, Ананьева, и вот, пожалуйста, слова словно материализовались… Правда, Дина теперь мертва.

Слава богу, Адам – жив.

– Расскажи подробно все, что ты о ней знаешь, – потребовала Лиза.

– Знаю, что сначала жизнь на ферме была ей в радость, все-таки деньги, достаток и все такое… Но потом ее мнение об этом фермере изменилось, думаю, она стала ненавидеть его…

– Почему?

– Она сказала, что у нее на него аллергия.

– Странно все это… Скажи, Адам, она что-нибудь рассказывала о своей дочери?

– Рассказывала. Да я знаю Ольгу, видел ее много раз. Дело в том, что Дина скрывала от Ананьева существование дочери, вероятно, отсутствие детей было одним из условий жизни с Ананьевым. Как это ни покажется удивительным, Дина через меня передавала Оле деньги. В конверте.

– А почему сама не могла передать? Действительно, как-то все это странно…

– Сначала я думал, что у нее началась паранойя… Что она боится, что этот фермер следит за ней, боится, что ее увидят с дочерью. Но потом понял, что дело в ней самой. Что она сама не хочет видеться с Олей.

– Это еще почему?

– Жизнь с Ананьевым казалась ей сущим адом, и она, вероятно, внушила себе, что виновата в том, что ей приходится терпеть этого человека, дочь. Что она вроде как жертвует собой ради нее…

– Это она сама тебе об этом рассказала?

– Да.

– Но я не поняла, – вмешалась я, – что не устраивало Дину в Ананьеве? Может, он был с ней груб?

– Я же говорю… Точнее, это ее слова, она так и сказала, что у нее на Ананьева аллергия. Что она даже была у врача по поводу этой аллергии, и он сказал ей, что у нее самая настоящая аллергия на мужчину, с которым живет.

– Она что, пошла пятнами? Опухла? Как она выглядела, когда говорила тебе об этом?

– Нормально. Но пятна или что-то в этом роде у нее были в других местах…

Я вспыхнула. Ничего себе подробности!

– Адам, а ты-то откуда знаешь?

И тут Адам, до которого дошло, что я могла подумать, услышав такое, смутился.

– Да она сама мне рассказала… Она же последнее время выпивала… Ей хотелось с кем-то поделиться, вот она и рассказывала мне о себе, об аллергии… Глафира, а ты что такое подумала? Я понимаю, сейчас не та ситуация, чтобы признаваться в своих чувствах, но тем не менее… не знаю, чем закончится эта история, но ты должна знать, что для меня существует только одна женщина – это ты, Глаша…

Лиза, закатив глаза, отвернулась. Похоже, ее нервировал и сам Адам, и его признание, которое она посчитала несвоевременным, отвлекающим от главного.

– Я же бармен! – воскликнул в сердцах Адам. – Да мне все в жилетку плачутся! У кого-то проблемы, у кого-то просто плохое настроение… Люди приходят в ресторан зачастую, чтобы напиться и излить кому-то душу. И, если не находится, кому все высказать, говорят мне! Глафира, ты должна это понимать. Вот встань рядом со мной, и ты наслушаешься разных историй.

– Адам, ты упомянул доктора, который и поставил ей этот диагноз… Вероятно, это какой-то реальный врач, аллерголог… – Лиза сделала запись в своем блокноте. – Значит, надо его найти. Это, думаю, важно. А вдруг она сказала правду, и у нее на Ананьева была настоящая аллергия… Это ужасно противно, больно… У меня была как-то аллергия, правда, не на мужчину, а на какой-то цветок… Итак. Давайте остановимся на дочери Дины. Как ее зовут? Оля? Как она выглядит? Хорошая девочка?

– Очень хорошая. Ей пятнадцать лет. На вид скромная, тихая и очень переживает из-за матери. Ей больно осознавать, что мать не хочет ее видеть, что она как бы променяла ее на мужика, от которого сама же и страдает…

– Какие суммы передавала Дина дочери?

– Понятия не имею, конверты были запечатанные. Но Оля говорила, что денег ей вполне хватает на жизнь, что у нее все есть.

– Так, а где она живет, эта Оля? Квартиры-то собственной у Каракозовой нет, она ее прохлопала…

– Сначала она жила на съемной квартире, в Иловатске. Но потом… А потом начинается самое интересное. Эту квартиру неожиданно продали, и Оля осталась бы на улице, если бы не сосед. Вдовец. Он предложил Оле пожить у него.

– Вдовец… – вздохнула я. – Что-то часто в последнее время нам с тобой, Лиза, встречаются вдовцы.

– И не говори… молодой вдовец?

– Я точно не знаю. Но Дина разыграла передо мной настоящую трагедию… Пришла уже поддатая, еще заказала виски, кажется, и начала рассказывать, какая у нее дочь непутевая, связалась со взрослым мужиком, переехала к нему…

– Вообще-то она правильно раздраконилась… Но только что она сама лично предприняла, чтобы забрать дочь? Она вообще что-нибудь сделала?

– Думаю, что нет. Больше того, потом у меня сложилось впечатление, что она как будто бы даже в душе и успокоилась, что дочь прибрали… Что у нее одной проблемой стало меньше.

– Вот сволочь…

– Она сняла квартиру здесь, в городе, водила туда приятелей… Сначала потихоньку, а потом открыто…

– Неудивительно. Она же сбежала от Ананьева, прихватив денежки и еще что-то… Словом, ушла от него не с пустыми руками. А что с Олей?

– Она до последнего передавала для нее деньги. Но они так и не встретились…

– Оля приходила одна?

– Несколько раз с ней была женщина… Молодая, очень приятная на вид. Они держались как подруги.

– Не слышал, о чем говорили?

– Нет. Оля взяла у меня конверт, они заказали кофе, посидели немного и ушли.

– А Ананьева здесь не было?

– Я не знаю, как он выглядит. Может, и был.

– Я так думаю, что если бы он искал Дину здесь, то непременно обратился бы за помощью к тебе или своему земляку, Агишину… Я только не поняла, почему задержали тебя? Как так случилось?

– Да обыкновенно. Она пришла в очередной раз, напилась и попросила меня отвезти ее. А у меня как раз смена заканчивалась. Она хорошо платит…

– Значит, это было не первый раз? – спросила я прокурорским тоном.

– Нет…

– И ты провожаешь ее прямо до квартиры?

– Когда сильно пьяная, то да. Не могу же я допустить, чтобы она свалилась где-нибудь возле подъезда в снег или лужу…

– Какая у тебя мерзкая работа, – фыркнула я так, словно уже была женой Адама и теперь выговаривала ему все свои претензии, собираясь предложить перейти на другую работу.

– Обыкновенная работа, – пожал плечами Адам. – Но я не понял, почему задержали именно меня. Я же обыкновенный бармен, который лишь в очередной раз подвез клиентку. Какой смысл мне было убивать ее? Она же мне просто никто. Чужой человек. Между нами никогда не было никаких отношений. Лиза, что мне делать?

– Да ничего. Ждать. Если ты не убивал, значит, в ее квартире не обнаружится твоих следов. Ты же не заходил в ее квартиру?

– Нет. Довел до порога, и все… Правда, схватился, думаю, за ручку двери. Я же почти волок ее.

– Ладно, разберемся. А пока что, Адам, наберись терпения, посиди в камере… Надеюсь, тебя там не бьют?

– Нет. Я там вообще пока один…

Лиза вышла из кабинета и вернулась уже с Мирошкиным.

– Сережа, может, отпустишь его? Какая-то сволочь убила Дину Каракозову, а в камере сидит достойный человек… Просто потому, что подвез эту пьяную особу домой. На ноже разве есть отпечатки его пальцев?

– Нет. Там обнаружили отпечатки пальцев совершенно другого человека… Я узнал об этом буквально десять минут назад, – произнес следователь с убитым видом. – Да и следы обуви вашего друга обрываются на пороге квартиры… Я отпущу его, но мне надо оформить документы…

– Ты оформляй, а я заберу его к себе, если что – он у меня… – Лиза подошла к Адаму и взяла его под руку. – Ну? Соглашайся, Сережа, а я помогу тебе распутать это дело… Это ведь жених Глафиры… Ты посмотри на нее, на ней же лица нет…

Мирошкин отпустил Адама, и мы, счастливые, вернулись домой. Но остались мы с Адамом не у Лизы, как она обещала Мирошкину, – я забрала его к себе домой.

– Адам! – Мы обнялись прямо на пороге, и я разрыдалась. – Ты не поверишь, но мы, по сути, занимаемся именно этим делом… Ананьева и Каракозовой…

Он мылся под душем, когда я рассказывала ему о нашей поездке в Чернозубовку, о трагической гибели Маши, жены Лизиного одноклассника – Вадима Орешина. Мы наперебой рассказывали друг другу все, что знали об этой странной паре – Дине и Ананьеве. Когда же я вспомнила про окорок (аппетит вернулся ко мне сразу же, как только я оказалась дома), мне пришлось побеспокоить Лизу, чтобы попросить у нее кусок.

– Глафира, я вообще не понимаю, как вы могли бросить меня и сбежать… Нет бы посидели втроем, поужинали… У вас впереди еще вся ночь!

– Но он же прямо из камеры, ему надо было привести себя в порядок… К тому же я закинула его одежду в стиральную машинку…

Словом, через четверть часа мы все в домашних халатах и пижамах расположились в гостиной у Лизы, включили телевизор. Я приготовила ужин, зажгла свечи. Сделала «Маргариту», разлила по бокалам. Лиза радовалась, глядя на нас с Адамом, счастливых. Уж она-то знала, что только ей мы обязаны этим чудесным спасением из ледяных лап правосудия…

– Вот ты, Глаша, правильно заметила – за последние сутки мы видели двоих вдовцов в мрачноватом городке Иловатске, к этому надо прибавить еще одного, о котором нам рассказал, со слов Дины Каракозовой, Адам. Итого – три вдовца, и все в одном маленьком Иловатске. Причем вдовцы – относительно молодые мужчины. Адам, скажи, а что еще Дина рассказывала об этом соседе-вдовце, с которым сейчас живет ее дочка?

– Ничего особенного.

– Когда он стал вдовцом? Когда умерла его жена? Ничего не говорила?

– Да вроде нет…

– Я только не поняла, он что, действительно живет с девочкой, в смысле сожительствует, как мужчина? Или же просто по-соседски помогает ей?

– Да кто ж знает.

– Это я к тому, что если, к примеру, у этого соседа психика травмирована после смерти жены и он привязался к Оле, а ее мать устраивала ему скандалы, словом, мешала им вместе жить, то, может, он ее и убил? Зарезал? Глафира, у меня план. Завтра утром я займусь поисками доктора, который лечил аллергию Дины, а ты отправишься в Иловатск…

– … в школу, где учится Ольга Каракозова, так?

– Да, именно так.

– Адам, у тебя какие планы на завтра? – спросила я сонного и сытого Адама. – А? Отправишься снова в свой ресторан?

– Нет, у меня завтра выходной, кстати… Я мог бы поехать с тобой в Иловатск. Тем более что я больше всех заинтересован в том, чтобы как можно скорее найти убийцу Дины…

– А я заинтересована в том, чтобы, помимо убийцы Дины Каракозовой, найти еще и причину, заставившую Машу Орешину прийти к ферме Ананьева… Еще хотелось бы узнать, почему Дина перерезала провод звонка, чтобы Ананьев не узнал о ее приходе… Как будто бы она не могла прийти туда в другое время, когда Дины, скажем, не будет дома…

– Если Дина не хотела, чтобы Ананьев увидел Орешину, значит, эта Орешина была для нее опасна… То есть причина, по которой Маша Орешина приходила к Ананьеву, могла быть связана с чем-то таким, что могло принести Дине Каракозовой вред. Быть может, Маша что-то знала о Дине и собиралась рассказать это Ананьеву…

– Судя по тому, что вы мне рассказали, эта несчастная женщина, которую загрызли собаки, могла прийти к Ананьеву по просьбе Оли, чтобы встретиться либо с Диной, поговорить с ней по душам, либо с самим Ананьевым…

– Телефон! – внезапно воскликнула Лиза. – Глаша, пожалуйста, принеси мне мою сумку, она в спальне…

Она имела в виду телефон Маши Орешиной. Я принесла. Лиза принялась листать свой блокнот…

– Ну вот, смотрите сами! Орешина звонила Дине Каракозовой! Именно Дине. Значит, хотела с ней поговорить.

– Если она из Иловатска, в котором живет Оля, то она могла позвонить Дине по просьбе Оли… Кстати говоря, как выглядела эта Маша Орешина? – спросил Адам.

– Симпатичная молодая женщина… Адам, да у нас же есть ее фотография! – И Лиза, порывшись в сумочке, достала снимок. – Вот…

Брови Адама взлетели вверх, когда он увидел фотографию.

– Я видел ее. Это с ней Оля приходила к нам в ресторан и пила кофе. Точно… У меня хорошая память на лица.

– Значит, – подытожила я, – Маша сначала, возможно, просто звонила Дине, чтобы поговорить с ней о брошенной Оле, они даже встретились, Маша пыталась уговорить Дину вернуться к дочери, а потом почему-то решила поехать на ферму. Поэтому Дина, увидев или узнав каким-то образом, что за воротами стоит Орешина, быстро перерезала провод звонка и убедила Ананьева, что крики, которые он слышал, раздаются из телевизора… Она просто не хотела открывать Орешиной. Она знала, что за этим последует и что ее тайна, которую она так тщательно скрывала, может раскрыться…

– Думаю, что если бы Дина могла предположить, что на Машу набросятся собаки, то открыла бы, ну не зверь же она… А так… Просто не открыла, и все… – Лиза сделала еще одну запись в своем блокноте, озвучив ее: «Найти таксиста, который привозил Орешину в Чернозубовку из Иловатска».

– Я тоже думаю, что она не открыла не потому, что хотела, чтобы Орешину загрызли собаки. Этого ведь нельзя было предугадать… – сказал Адам. – Но, послушайте, какая ужасная смерть! От клыков бездомных, одичавших собак…

Мы с Лизой посмотрели на Адама, и я уверена, что мысль о том, что Дину мог убить Вадим Орешин, родилась у нас одновременно…

Глава 13

2008 г.

Валентин заболел. Весь вечер Ольга сидела у его постели и ждала, когда же спадет жар. Она окунала полотенце в таз с холодной водой, отжимала, встряхивала и аккуратно, словно боясь причинить боль, укладывала на его горячий лоб.

Валентин простыл: когда возвращался с работы, попал под дождь, промочил ноги. Сначала у него сильно болело горло, и Оля, уложив его в постель, согрела молока, заставила его выпить с медом и маслом. Потом начался жар, и она дала ему аспирин.

Все ее переживания, связанные с переездом к нему, с ее тяжелыми телефонными разговорами с матерью и страшными упеками, – все это сейчас померкло и лишилось смысла перед главным: болезнью Валентина.

Больше того, Оля вдруг почувствовала себя виновной в том, что он заболел. Она решила, что это из-за нервов. Что он и так жил в постоянном нервном напряжении из-за смерти жены, а тут теперь какие-то дурацкие обвинения в растлении… Растление. Какое изуверское слово! Они дружно живут с Валентином, и она воспринимает его как родного человека. Как дядю. Или старшего брата. Они поддерживают друг друга, помогают, и в их образовавшейся семье нет места печали и боли. До его болезни они жили хорошо, о многом говорили, строили планы… И Валентин даже оправдывал Дину, которая, по мнению Маши, бросила Ольгу.

Иногда их приглашали на обед или ужин Орешины. И там, среди хороших и теплых людей, Оля начинала себя чувствовать совсем взрослой и благополучной. Во-первых, у нее теперь был Валентин, которого она считала своим защитником, союзником, близким и родным человеком. Во-вторых, у нее как-то наладилась внутренняя жизнь. Она успокоилась. Стала даже учиться лучше. В доме появилось много новых книг, фильмов, они с Валентином стали часто ходить в театры, филармонию, кино. И все вокруг стало совершенно другим, переливающимся радостными, яркими красками… Оказывается, помимо материальных благ, из-за которых чуть было окончательно не разрушилась их с матерью жизнь, существовала и другая сторона жизни, более значительная и приятная – душевная, духовная, в которой теперь все пребывало в покое и гармонии и где каждый день приносил счастье и радость.

А потом так случилось, что Оля стала забывать мать, ее упреки, разговоры о Валентине… Больше того, ей даже захотелось, чтобы мать позвонила ей и снова начала свои разговоры, и тогда бы Оля ответила ей. Да, она уже знала, что ответит ей: «Почему же ты не пришла, мама, если считаешь, что я попала в руки растлителя? Почему не вызвала милицию? Почему ограничиваешься одной руганью?» Но ответ она и так знала: мать ругала ее словно для очистки совести, хотя на самом деле она была, скорее всего, рада, что дочь пристроена, что нашла бесплатную крышу над головой и что теперь она не умрет с голоду… Конечно, мать продолжала передавать Ольге деньги через бармена, но Валентин подсказал ей откладывать их, копить…

В субботу они приглашали к себе Орешиных. Оля испекла пирог, Валентин сам приготовил салат, Орешины пришли с домашним печеньем и новым фильмом… Вечер прошел так хорошо, Оле было ужасно приятно, что она принимает гостей совсем как взрослая.

И вот теперь Валентин слег. Оле казалось, что он даже не слышит ее. Однако, когда она начинала заговаривать о том, чтобы вызвать «Скорую», Валентин открывал глаза и мотал головой: нет, нет…

Оля позвонила Маше Орешиной, попросила зайти. Маша пришла, постояла на пороге и сказала, что, скорее всего, это грипп. Что Оле следует ходить в марлевой повязке. Они вместе нашли в аптечке марлю, Оля пообещала, что постарается поберечься, чтобы не заразиться от Валентина.

– Обязательно утром вызови врача. Вот номер телефона поликлиники… Я запишу тебе сейчас фамилию, возраст Валентина, и ты скажешь все это по телефону… Это вирус, с этим шутить нельзя…

Ближе к ночи жар спал, Валентин вспотел, и Оля протерла ему лицо и шею полотенцем, как могла, переодела в сухую чистую пижаму, снова укрыла одеялом. Дала чаю с малиной. Он пришел в себя, даже пытался шутить:

– Давно меня никто не лечил… Но знаешь, мне стало намного легче… Не знаю, где это я мог так простудиться…

– Была Маша, она сказала, что это вирус. Грипп. Что мне надо ходить в марлевой повязке… А утром я вызову врача. Непременно.

– Хорошо. Но я соглашаюсь потому, что живу не один и не могу позволить себе болеть долго. Во-первых, ты можешь заразиться, а во-вторых, не хочется быть тебе обузой…

– Обуза? Валентин, какие глупости!

Утром она вызвала участкового врача, он, точнее, она, появилась ближе к обеду. Неразговорчивая, неприятная и какая-то нервная особа в зеленом берете, которая долго что-то писала, а потом, отдав рецепты, сказала, чтобы ее вызвали повторно через три дня. Оле показалось даже, что она забыла сказать им, как лечить Валентина. Рецепты рецептами, но хотя бы произнесла что-нибудь вроде: пейте побольше жидкости, чай с лимоном, постельный режим… Какие-то обычные слова, какие говорят в подобных случаях. Ничего! Она ушла, и у Оли осталось какое-то нехорошее чувство, словно они впустили в дом врага.

Оля купила лекарства и принялась лечить Валентина с удвоенной силой. Даже находясь в школе, она постоянно звонила ему, чтобы справиться о его самочувствии. Ей было приятно заботиться о нем, она чувствовала, что нужна ему, и это чувство делало ее сильнее, ей даже хотелось, чтобы ее почаще вызывали к доске, чтобы она сумела продемонстрировать все свои знания и желание учиться хорошо, очень хорошо, чтобы догнать и перегнать всех классных отличников…

Вернувшись после школы, она принялась готовить обед. Сварила куриный суп, зная, что куриный бульон очень полезен для болящих. Еще – блинчики с мясом. Разморозила вишню и приготовила кисель. Ей казалось, что за последние месяцы она повзрослела на целую жизнь и теперь ей уже ничего не страшно… Вот только при мысли о матери сердце ее щемило, и становилось как-то холодно, неприятно на душе.

…Она крепко спала в своей комнате, когда в дверь позвонили. Звонили долго, резко, за дверью слышались чужие голоса… «Пожар», – подумала Оля, накидывая на себя халат.

– Валентин, думаю, что-то случилось в доме… Может, пожар? Ты лежи, я сейчас все узнаю…

Завернутый в пуховый платок с компрессом на груди, он все равно попытался подняться, но Оля решительно его остановила:

– Говорю же, сама открою…

Посмотрела в глазок. Увидела несколько человек – соседи, милиционер… Открыла.

– Извините, что беспокою вас в столь поздний час… – сказал извиняющимся тоном молодой милиционер с большими розовыми ушами. – Но мне поступил сигнал… Могу я увидеть хозяина квартиры, гражданина Юдина?

– Можете, конечно… Но у него грипп. Он лежит… в компрессах…

– Ну, я же говорила, что они живут вместе! – сказала женщина, которая проживала в одном подъезде с ними. – Они сожительствуют! Он – взрослый мужик, совсем потерявший голову, а она – да ей еще и пятнадцати-то, наверное, нет!

– Вы дура! – сощурив глаза, прошипела Оля, давясь подступившими рыданиями. – Что вам надо?

– Вот видите? Она уже и обзывает меня!!! Пройдемте, пройдемте, и вы сами убедитесь, что они спят вместе… Да она наверняка беременная от него!

Это была самая активная женщина. Остальные жильцы дома в наброшенных поверх ночных рубашек и пижам куртках и пальто просто с любопытством разглядывали худенькую встревоженную девочку, которая вроде бы сожительствует с вдовцом Юдиным. Все знали, что у него недавно умерла жена и что он очень тяжело переживал утрату, что не ел, не пил, и поговаривали даже, что хочет уйти вслед за женой…

Оля видела, что и молодой участковый чувствует, что сделал что-то неправильно, что он не должен был вторгаться ночью в квартиру Юдина, по сути, в его частную жизнь, тем более что он руководствовался единственно письменным заявлением соседки Юдина. Он видел перед собой испуганную девочку, совершенно непохожую на других девочек, молоденьких проституток, с которыми ему приходилось сталкиваться по службе… У них были другие глаза, другое выражение лица…

Оля между тем сообразила позвонить Маше Орешиной. Маша – взрослая женщина, она быстро объяснит им, что к чему…

Разбуженная Маша сказала, что будет через секунду, и она появилась. В халате, растрепанная. Увидев компанию, в которой заявился к Юдину милиционер, кивнула головой, мол, все поняла…

Между тем на пороге возник замотанный в большой пуховый платок и плед Валентин. Вид у него был больной, страдальческий.

– Вы зачем подняли в час ночи больного человека? – возмутилась Маша. – В чем дело? Какое вы имеете право?

– Да он спит с этой девчонкой! – Жалобщица пошла пятнами. – Это вы все слепые и ничего не видите дальше своего носа… Девочка жила себе спокойно на квартире, потом ей жить стало негде, и этот… пустил ее к себе… И она согласилась, а что ей, брошенной матерью, оставалось делать? Дядя позвал, вот она и пошла… А вы отправьте ее на экспертизу, прямо сейчас, и поймете тогда, что все то, о чем я говорю, – чистая правда. Не удивлюсь, повторяю, если окажется, что она уже беременная…

Люди стали расходиться. Как-то стало нехорошо, гадко на душе у всех тех, кто тоже был разбужен этой шумной, переполненной злобой и агрессией женщиной. Находясь в полусне, они, вероятно, восприняли появление человека в форме как сигнал какой-то беды и отправились группой туда, где эта беда случилась и где требовалось вмешательство общественности.

– Вы же все знаете Валентина… – говорила вслед им Маша. – Знаете, какой он человек, много лет живем все под одной крышей… Как вы могли поддаться на провокацию? Вам бы только заглянуть в чужую жизнь… как под одеяло… Сами на себя смотрите… А вы? – обратилась она уже к милиционеру. – Ну что, собрали материал для протокола? Увидели перепуганную девочку, которой и так жить на этом свете нелегко… И больного человека, который ее приютил.

– Но они действительно живут вместе… – развел руками участковый. – И мы не знаем, какие между ними отношения.

– Да Валентин начал собирать документы, чтобы удочерить ее. А если не получится, то стать опекуном Оли. Официально.

Она сочиняла на ходу, Оля поняла это, как понял это и едва стоящий на ногах Валентин. Надо было добиться того, чтобы участковый как можно скорее ушел, причем ушел с сознанием выполненного долга и того, что в этой квартире никто ни с кем не сожительствует, не растлевает…

– Я не знал… Поступил сигнал, и я должен был среагировать.

– Почему же вы не пришли утром или днем? Почему так поздно?

– Так чтобы… того… застать с поличным… Эта женщина сказала, что они спят вместе.

– Валентин пустил Олю к себе в квартиру, сделал доброе дело, и теперь еще оказывается, что он и виноват в чем-то? А как бы поступили вы, гражданин участковый, если бы вашу молоденькую соседку выставили из квартиры… оставили бы ее жить на лестнице? Или позволили бы ей бомжевать на вокзалах?

– Ладно. Я пошел… Сигнал поступил, я должен был отреагировать… – Он, словно отмахиваясь от кого-то невидимого, ушел. Его уши пылали.

Маша с Олей проводили Валентина до постели, уложили.

– Вот дрянь… – ругалась Маша уже на кухне, где они с Олей решили выпить чаю, чтобы успокоиться. – Хотя, с другой стороны, такие люди тоже нужны. Ведь на месте Валентина на самом деле мог оказаться какой-нибудь мерзавец… таких историй много… Но надо же разобраться, порасспрашивать соседей, а не верить одной, такой вот скандальной… Ой, Оля, даже и не знаю, как реагировать на все это. Когда между людьми отношения чистые, все это воспринимается болезненно… Представляю, что сейчас испытывает Валентин.

– Вы сказали про удочерение… А это возможно? Это я к тому, чтобы нас больше не тревожили. Мы только-только начали нормально жить… Я почти не вспоминаю маму и то, что она меня бросила, а Валентин старается не думать о том, что у него умерла жена. Мы внушаем друг другу, что жизнь продолжается, понимаете?

– Да я все понимаю… Но мы живем в обществе, и не все думают так же, как мы… И, повторяю, может, кому-то и кажется, что взрослый мужчина не должен проживать под одной крышей с такой молоденькой девушкой, не его родственницей, понимаешь? Если развивать эту тему, то общество не должно быть равнодушным к каким-то явным нарушениям определенного порядка в отношениях между людьми, тем более когда речь идет о возможных преступлениях…

Оле не нравилось, что и Маша тоже заговорила о том, о чем она и слышать не хотела. Но тем не менее она была достаточно взрослой, чтобы не понимать, что такие разговоры в их ситуации просто неизбежны.

– Вот как ты думаешь, почему твоя мама ни разу не приехала и не встретилась с Валентином?

– Да потому, что она его знает, видела и понимает, что ничего такого между нами нет. И все те подозрения, которыми она отравляет нашу жизнь, не больше, чем подозрения… Она сотрясает воздух для очистки совести… Маша, мы же все отлично это понимаем.

– А ты сильная, – сказала Маша восхищенно. – И умная. Дай бог вам с Валентином сил, чтобы вы вынесли все это… Ну а я со своей стороны все же попытаюсь встретиться с твоей матерью и поговорить с ней по душам… Постараюсь убедить ее в том, что для нее, попавшей в столь сложное положение с этим фермером, который не терпит чужих детей, самое лучшее – это отказаться от тебя совсем, то есть оформить отказ от родительских прав, чтобы у Валентина была возможность удочерить тебя. Постараюсь заняться этим в самое ближайшее время. А ты береги себя и продолжай лечить Валентина.

Но, сказав все это, Маша почувствовала вдруг, что она становится преступницей. Она абстрагировалась и видела перед собой только Олю, и думала только об Оле. Даже слова девочки о том, что она старается не вспоминать маму, были восприняты Машей спокойно, как если бы так и должно было быть… А ведь все то, что происходило с Олей, было самой настоящей трагедией. Мало того, что у девочки нет настоящего отца (может, он где-то и есть, да только в жизни девочки он отсутствует), так еще и у матери поехала крыша на почве перемен в личной жизни. Дочку во всем винит. Мол, это из-за нее она терпит нелюбимого мужчину, живет с ним, объедается свининой и обманывает его в деньгах. Ведь ясно, что о тех деньгах, которые Дина передает Оле, фермер ничего не знает. Возможно, это хозяйственные деньги…

Уже на пороге Маша вдруг остановилась – мысль словно иглой проколола ее оформившееся представление о том, какие именно отношения связывают Олю и взрослого Валентина. А вдруг все совсем не так, как пытается ей внушить Оля? И они любовники? И если он ее удочерит, ими этот документ будет воспринят как свидетельство о заключении брака? Что стоит двум влюбленным вводить окружающих в заблуждение?

Она резко повернулась и приблизилась к Оле:

– Оля… Ты извини, что я задам тебе этот вопрос, но я должна, просто обязана это сделать, тем более что я принимаю участие в твоей судьбе…

Оля распахнула глаза и, кажется, поняла, о чем ее хотят спросить.

– Маша, у нас ничего не было. И не будет. Мне нравится один парень из одиннадцатого класса, Сережа… Мы с ним, правда, всего лишь пару раз сходили в кино и даже не целовались, но все равно, думаю, я тоже ему нравлюсь…

– Ты прости меня, Оля. Не знаю, откуда взялась эта мысль… Но в жизни бывает все… И ты можешь не знать о чувствах Валентина, они могут проявиться позже, когда он забудет свою жену…

– А разве можно знать, что нас ждет?

Маша, спрашивая себя, а правильно ли она вообще делает, вмешиваясь в чужую жизнь, ушла от Оли с тяжелым сердцем.

Оля же, заглянув в спальню к Валентину, нашла его крепко спящим. Она на цыпочках вернулась в кухню, допила остывший чай и, облокотившись на стол и уткнув лицо в ладони, заплакала.

Глава 14

2008 г.

Ночью я уснула со светлым и каким-то благостным чувством того, что я теперь на свете не одна, что у меня есть Адам, что он принадлежит мне и только мне и что мы с ним теперь семья. Это определилось как-то само собой, мы решили жить вместе. Долго говорили, мечтали о том, как будем жить, как договариваться, чтобы ни при каких обстоятельствах не причинять друг другу боль. Мы оба, не сговариваясь, предложили друг другу даже бросить работу и что-то изменить в своей профессиональной деятельности, чтобы долгое отсутствие или внешние причины для ревности не разрушили наш, по сути, брак. Но потом, поразмыслив на эту тему, пришли к выводу, что причины для беспокойства можно найти всегда, а потому не стоит что-то радикально менять. Адам останется барменом в «Ностальжи» и будет продолжать готовить коктейли и, возможно, подвозить клиентов домой (если так сложатся обстоятельства), поскольку это довольно прибыльное дело, а деньги нам теперь нужны еще больше – Адам предложил продать свою однокомнатную квартиру, добавить и купить большую, с расчетом на будущий детей… Я же останусь при Лизе, вот только заработанные деньги буду держать не в ее сейфе, как мне было предложено моей работодательницей в связи с моей расточительностью, а на нашем общем с Адамом банковском счете. Теперь, когда в моей жизни произошли столь значительные перемены, у меня найдутся силы не транжирить деньги.

Не скрою, что, помимо головокружения, связанного с любовными переживаниями, я испытала чувство гордости за свою оцененную внешнюю красоту. Адам признался мне, что давно был страстно влюблен в меня и молил бога о том, чтобы я не занялась диетами и не похудела. Он любил меня только такой – пышной, округлой, мягкой…

Мы уснули обнявшись, словно много лет спали вместе, и даже та страшная история, которой мы в последнее время занимались с Лизой, не помешала мне полностью забыться и отдаться любви.

И только утром, проснувшись и обнаружив, что за окном серое, хмурое утро и снова идет дождь, нам в голову полезли вчерашние воспоминания: арест Адама и все события, с ним связанные… А также – планы.

– Глафира, я готов поехать с тобой в Иловатск, разыскать школу, где учится Оля, дочка Дины, и поговорить с ней о матери… – сказал Адам и сразу же запнулся. – Послушай, но мы же должны будем сообщить ей о смерти Дины, о смерти ее матери… Или ей уже сообщили, как ты думаешь?

– Если следователь оказался более проворным, то он уже сейчас направляется в Иловатск. А мы с тобой еще даже кофе не выпили… – ответила я, ставя на стол чашку с кофе.

– Сейчас позавтракаем и поедем. Честно говоря, мне и самому не терпится поскорее узнать, кто и за что мог убить Дину. Знаешь, я вот с тобой сейчас говорю об этом, а самому как-то не верится… Кому она могла помешать? Что же касается Оли… Не представляю, что с ней станет, когда она узнает, что осталась совсем одна. И на что будет жить? Ведь Дина, пусть и плохой была матерью, и со странностями, но дочь свою все же содержала, постоянно передавала ей деньги. А что будет теперь?

– Вероятно, ее определят в интернат. Тем более что у нее нет своего жилья… Квартиру-то в Иловатске они снимали.

Самое удивительное, что осталось у меня в памяти от того утра, что мы вели себя с Адамом как семья. И я, сидя с ним за столом, не чувствовала никакого напряжения и совершенно не волновалась в своем новом положении невесты. Мы были счастливы, и я, продолжая развивать вслух тему Дины и Оли, все равно эмоционально находилась под воздействием присутствия Адама. Мне казалось тогда, что от него исходит тепло.

Стыдно признаться, но, я думаю, мы тогда немного фальшивили, лукавили, когда с жаром говорили о совершенном убийстве, как если бы эта тема действительно занимала наши головы и сердца. Все было не так. Мы думали друг о друге, о том, что все недоговоренности и сомнения остались позади, что мы наконец объяснились, признались друг другу в своих чувствах и что впереди нас ожидает счастливая семейная жизнь…

…Очнулась я в машине. Адам вез меня в Иловатск. Я знала, что Лиза в это время занята поисками врача-аллерголога, который в причине аллергии Дины Каракозовой узрел Ананьева, а потом ей предстояло разыскать таксиста, который привез Машу Орешину из Иловатска в Чернозубовку. Получалось, что во второй половине дня Лиза тоже могла оказаться в Иловатске. И нам с Адамом желательно было подготовиться к встрече с ней – собрать как можно больше материала об Оле.

Мы приехали в единственную школу Иловатска, зашли к директору. Довольно-таки молодая женщина, на вид какая-то очень нежная, хорошо одетая, ухоженная, правда, немного утомленная, несмотря на раннее утро, с плавными движениями и каким-то удивленным выражением лица. Словно она, достигнув своих лет, так и не поняла, каким образом ее занесло в этот убогий городок, в эту холодную и неуютную школу. В ушах ее мерцали бриллианты, несколько колец, в том числе и обручальное, поблескивали на тонких белых пальцах… Ее звали Алла Федоровна. Возможно, муж звал ее Алей или Аллочкой. Скорее всего, даже он готовил завтрак, а вечером сам снимал с жены сапоги и подавал тапочки. Как верный и преданный пес.

Я только произнесла фамилию Оли, как она спокойно и довольно-таки обстоятельно рассказала мне все, что ей известно о девочке. Судя по всему, в городе еще не знали о гибели Дины Каракозовой.

– Оля Каракозова. Я хорошо знаю эту девочку. Я веду историю в их классе. Очень хорошая, воспитанная, ответственная. Хорошо учится. Но у нее практически нет семьи. У нее есть мать, но она живет в другом городе, кажется, вышла замуж. Оля говорила, что мама присылает ей деньги, но сама по какой-то причине приехать не может. Но Оля уже большая девочка, ей пятнадцать лет, и она вполне может обслуживать себя сама. Понимаете, по-хорошему, мне надо бы заняться Олей, встретиться с ее матерью… Я все это понимаю, но, вы поймите, она выглядит совершенно счастливым ребенком, особенно на фоне остальных детей из неблагополучных и неполных семей… Всегда хорошо одета, глаза сияют, учится, опять же, хорошо, а это показатель… Постойте, вы случайно не из попечительского совета? Или из районо? Что-то я раньше вас не видела…

– Я – помощник адвоката Елизаветы Травиной. Дело в том, что Дину Каракозову, маму Оли, убили. К вам еще должен приехать следователь…

– Убили? Это что же, получается, что у Оли теперь вообще никого нет? Господи, несчастье-то какое! И кто же ее убил? Тот человек, с которым она жила?

– Пока еще неизвестно, открыто уголовное дело, убийцу ищут… Вот поэтому-то я и сказала вам, что к вам еще наверняка приедет следователь.

– А вы тогда кто?

Резонный вопрос. Кто такая я? И что я здесь делаю? Тем более что Лиза, которой я помогаю, не следователь, а адвокат. То есть кого-то защищает. И кого же она защищает сейчас?

– Дело в том, что Елизавета Травина, по поручению которой я сейчас с вами разговариваю, помогает следствию, чтобы не допустить ареста своего клиента… Другими словами, задержан человек по подозрению в убийстве Каракозовой, но чтобы доказать его невиновность, адвокату приходится помогать следователю искать настоящего убийцу.

– И кто же этот человек?

Я, глазом не моргнув, ответила:

– Один мужчина, который подвозил ее домой в день убийства…

– Да-да, я все поняла… Так часто случается, что по горячим следам хватают ни в чем не повинных людей, сажают их в камеру, а потом месяцами длится следствие… Я читала об этом, смотрела по телевизору… Но… Оля… У меня в голове не укладывается. Бедная девочка. Вероятно, она еще ничего не знает, раз я не знаю.

Логика была железная.

– Надо бы ее вызвать, сообщить ей… Господи, как же тяжело все это… Я слышала, что ее мать была очень красивой женщиной… Правда, ее мало кто видел, ведь она почти сразу, как переехала в наш Иловатск, бросила Олю и уехала куда-то, кажется, на какую-то ферму…

И вдруг Алла Федоровна густо покраснела.

– Вы извините, что я не рассказала вам все с самого начала… Я тогда не поняла, кто вы и чем вызван ваш визит… Но теперь, перед лицом смерти, я не стану лгать… Я и все мы, в смысле наш коллектив, отлично знаем, где проживала до своей смерти Дина Каракозова. У фермера из Чернозубовки Ефима Ананьева. И если прежде это воспринималось всеми нами нормально, мы ждали, что Каракозова устроит свою личную жизнь и возьмет Олю к себе, то потом, когда Оля рассказала, что мать вообще не хочет ее видеть и откупается от нее деньгами, которые, кстати говоря, передает через какого-то нейтрального человека… Словом, у нас у всех, у педагогического коллектива, сложилось впечатление, что у мамы Оли не все в порядке… с психикой. А потом случилось еще кое-что… Но я сразу предупреждаю, что это обыкновенная сплетня, не более. Дело в том, что та квартира, которую снимали Каракозовы, были продана хозяйкой. Неожиданно. И Оля бы осталась на улице, если бы не Валя Юдин. Это очень хороший человек, что бы о нем ни говорили… Он – сосед Оли, вдовец, у него не так давно умерла жена…

– От чего умерла?

– Инфаркт. У нее были какие-то сложности в отношениях со своим руководством… Она была очень эмоциональной девушкой, правдолюбкой… В сущности, если разобраться, то умерла она нелепо, не из-за чего… И дело не столько в конфликте, сколько в ее слабом сердце.

Я вдруг поняла, что знаю, о ком идет речь. Я даже вспомнила эту встречу… У Вадима Орешина.

«Вот, Лиза, познакомься, это Валентин Юдин, мой сосед и друг, получается, по несчастью». – «У вас что, тоже жену загрызли собаки?» – «Нет, не загрызли. Ее в коллективе своем загрызли. Люди. Подружки. У нее после скандала на работе случился инфаркт… Вот, собственно, и все…» Так, значит, никакого третьего вдовца нет, и тот человек, сосед Вадима Орешина, и есть мужчина, приютивший Олю.

– Вы произнесли фразу «Это очень хороший человек, чего бы о нем ни говорили…». А что, есть что сказать?

– Ходят сплетни, что они сожительствуют, но вы не верьте. Это исключено.

– Сожительствуют? Юдин и Оля?

Я была удивлена. Возможно, убийство Дины как-то связано с этим соседом? Во всяком случае, мимо такой сплетни пройти очень трудно. Вот и меня зацепило.

– Жаль, что мы не узнали, что думала по этому поводу Дина… – произнесла я с чувством.

– Да, трудно узнать, что она думала, да и думала ли она вообще… Но посудите сами, если бы она знала, что ее дочь в опасности, что ее принуждают к сожительству, уж тогда бы она точно появилась, приехала бы к Оле… И в случае, если бы этот факт подтвердился, обратилась бы в милицию… Но она не приехала. Хотя, я думаю, слухи до нее доходили. К тому же она не могла не знать, что ее дочь теперь не живет в той квартире, стало быть, живет где-то в другом месте… Извините, как вас зовут?

– Глафира.

– Боже, какое красивое имя! – пробормотала Алла Федоровна машинально. – И редкое. Хорошо. Теперь, когда я вам все это рассказала, действуйте… Сейчас я приглашу Олю, она на уроке… Вы поговорите с ней и потом можете поехать, кстати говоря, к Юдину, сами увидите, в каких условиях живет девочка… Поймете, что Валю просто оклеветали. Просто так. Злые языки. Понимаете, люди уже не верят в то, что кто-то может совершить просто-напросто благородный поступок, спасти девочку, поселить ее у себя… Скажите, а вот вы как бы поступили, – директриса обратилась к молчащему и внимательно слушающему нас Адаму, – если бы ваша соседка, школьница, оказалась на улице? Вы бы позволили ей отправиться на вокзал?

– Ни за что, – уверенно ответил Адам. – Я поступил бы точно так же, как и ваш Юдин. Хотя допускаю, что поползли бы грязные сплетни… Слишком много пишут и показывают педофилов…

– Слава богу, к Вале это не относится… Я давно его знаю, прекрасный и очень несчастный человек…

Алла Федоровна позвонила дежурному и попросила привести Олю Каракозову.

Мы с Адамом переглянулись – ведь сейчас Оле предстояло осиротеть на наших глазах.

Глава 15

2008 г., январь

Ефим уехал по делам в город, Дина осталась дома одна, долго валялась в постели, смотрела телевизор и постоянно ловила себя на том, что мысленно как бы уже прощается и с этим домом, и с этим мужчиной, с которым у нее так ничего и не получилось. И мечтала о том, как она освободится от него, как заживет другой, не зависимой ни от кого жизнью. Но если прежде, живя без мужчины, она не ценила свою свободу, то теперь ощутила на себе всю тяжесть вынужденного подчинения, ей казалось, что она понимает, как ей следует жить дальше, как строить свои отношения с мужчинами, вообще почувствовала свою женскую силу, власть.

Она понравилась ему сразу, и это было понятно после первой близости с ним. Обнимая ее, он не скрывал своего восхищения ее красотой. Грубоватый с виду и неискушенный Ефим во время ласк наделял ее такими поэтическими эпитетами, источал ей такие неслыханные и полные нежности и восторгов комплименты, что ей, довольно скоро осознавшей свою значимость в его жизни, удалось ощутить и свою женскую власть над ним. С ней происходило как раз то, о чем она лишь слышала или читала в книгах, – ее начали ценить и готовы были к ее ногам положить если не весь мир, то уж ферму и дом точно.

И если до близости, еще не представляя себе, как сложатся их отношения, она гадала, будет ли у нее возможность припрятывать от Ефима деньги (которые он ей, возможно, станет давать на хозяйственные расходы), чтобы отправлять их Оле, то, став любовницей фермера, она была приятно удивлена той степенью доверия, которую он продемонстрировал уже на утро следующего дня. Он при ней открыл сейф, показав, как им пользоваться и назвав код:

– Вот, Диночка, здесь лежат деньги. Поскольку мы живем вместе, то веди себя как хозяйка, как жена, трать столько, сколько считаешь нужным. В пятистах метрах отсюда каждые два часа останавливается маршрутка, которая ходит в город и обратно. Но так как я почти каждый день езжу туда, то могу брать тебя с собой, а там оставлять где-нибудь в центре, чтобы ты могла свободно походить по магазинам, развлечься, встретиться с подругами. Повторяю, ты не в тюрьме… И тот факт, что мы живем на окраине Чернозубовки, не говорит о том, что мы лишены благ цивилизации. У тебя, если ты будешь себя правильно вести, будет все и даже больше. Со временем я куплю тебе машину, научу тебя водить, получишь права и будешь ездить в город сама. Как видишь, все в нашей жизни решаемо. Но, повторяю, если ты будешь правильно себя вести.

– А как это – правильно? – спросила она, чувствуя приятную дрожь, охватившую ее после его слов. Кроме того, она не могла оторвать взгляда от сейфа, набитого деньгами…

– Ты люби меня, и все у нас будет хорошо.

Она тогда вдруг поняла, что не прогадала, когда решилась поехать на свой страх и риск с ним сюда, в эту глушь. И что все то важное, что было в ее и его жизни, произошло как раз в тот самый вечер, на рынке, куда она случайно забрела неизвестно зачем. Что та странная поездка, на первый взгляд, вероятно, показавшаяся Ефиму легкомысленным поступком с ее стороны, оказалась ее же выигрышным билетом. Вот и пойми после этого мужчин!

– Ефим, да тебя невозможно не любить, – ответила она чуть слышно и вполне искренно.

– И пожалуйста, никогда не лги мне, – добавил он, обнимая ее и поглаживая по голове, как маленькую девочку. – Это не менее важное для хороших отношений условие, согласись.

Она согласилась, в душе моля бога о том, чтобы Ефим никогда и ни от кого не узнал о существовании Оли. А Оле она все объяснит. Все.

После этого разговора Дина какое-то время чувствовала себя счастливой. Теперь у нее было все: и дом, и еда, и мужчина, который ее ценит, и деньги. Причем ей все это, можно сказать, упало с неба. Она не прилагала, в сущности, никаких усилий, чтобы все это получить. Разве что ей пришлось принести в жертву Олю. Но Оля, когда у нее появятся деньги, быстро поймет, что к чему. Она не дура и не станет обижаться на мать за то, что та не может пока жить с ней под одной крышей. Оля уже взрослая девушка, у нее такой возраст, когда хочется иметь красивую одежду, компьютер, телефон… И все это она получит, причем в самое ближайшее время. Если будет себя правильно вести, конечно. Так что с ней проблем быть не должно.

И так получалось, что за какие-то несколько дней Дина устроила свою жизнь. Перед ней замелькали картины ее будущего, обеспеченного и спокойного существования – красивые вещи, украшения, духи, машина, путешествия… От открывающихся перспектив, что называется, дух захватывало.

Однако все эти радостные мысли, мечты и планы посещали ее лишь тогда, когда рядом не было Ефима. Когда в доме было тихо и она играла сама с собой в игру – словно она хозяйка этого дома, жена Ананьева – со всеми вытекающими из этого приятными, собственническими последствиями. Когда же она слышала шум подъезжающей машины и, выглянув в окно, видела его, идущего по дорожке от ворот к дому, ей становилось почему-то не по себе. Сначала она объясняла это тем, что он ей пока еще, по сути, чужой человек и она просто еще не привыкла к нему, еще не выяснила для себя, как к нему относиться, как себя вести. С одной стороны, ей хотелось хотя бы внешне (явно опережая развитие отношений) походить на жену, вести себя с ним запросто, словно они знакомы сто лет, быть с ним ласковой, нежной, стараться во всем угодить ему, но не из подобострастия или благодарности, а как бы из любви – теплой, проверенной временем. С другой – это было насилием над собой, и справиться с этим чувством было сложно. Но если абстрагироваться, рассуждала Дина, и представить себе, что налаживание отношений с Ананьевым – тоже работа, то работа не самая тяжелая. Это вроде как упражнения начинающей актрисы – поначалу трудно, а потом привыкаешь… Приблизительно так.

Дина анализировала свои ощущения, пыталась определить, когда же начинается то самое состояние невозможности находиться с этим человеком, когда ей становится трудно дышать, когда ее бросает то в холод, то в жар, когда ее охватывает единственное желание – не видеть его. И поняла, что испытывает она эти чувства именно в тот момент, когда они остаются в спальне и ей приходится разыгрывать перед ним страстную любовницу. Ананьев не садист, не насильник, он, по сути, обыкновенный мужчина (уж Дина каких только мужчин в своей жизни не видела), причем нежный и ласковый, способный любить, но стоит ему раздеться и обнять ее, как ей становится плохо, ее начинает тошнить, а тело, некоторые его части – в особенности живот, бедра – начинают зудеть, чесаться, а потом и вовсе гореть, покрываясь волдырями…

Первые дни она скрывала эту свою реакцию на близость с ним, молчала, ей было стыдно демонстрировать ему покрасневшие бедра. Но потом он, не слепой же, сам спросил, что с ней, и тогда у нее не хватило духу сказать ему, что до встречи с ним у нее ничего подобного не было, что она никогда не страдала аллергией и что всему виной он. Она лишь пожала плечами и сказала, что, вероятно, это реакция на противозачаточные таблетки…

Чтобы убедиться в том, что ее предположение верно, она однажды, в одну из своих поездок в город, обратилась к доктору-аллергологу. Рассказала все как есть, и тогда доктор попросил ее, если это возможно, принести ему образцы кожи Ананьева. Он посоветовал ей предложить мужу (она сказала, что вышла за Ананьева замуж) сделать ему массаж и во время массажа взять незаметный соскоб с кожи на специальную палочку. Дина сделала это, привезла соскоб и стала ждать результата анализа. И когда ее предположение подтвердилось, поняла, что зашла в тупик. Конечно, можно было постоянно принимать лекарства против аллергии, но от них ее клонило в сон, да и чувствовала она себя скверно. Работы в доме было много, а ей постоянно хотелось спать. К тому же ее вялость бросалась в глаза, она стала раздражительной. Но поскольку Дина понимала, что сам Ананьев здесь как бы ни при чем, что он не виноват в том, что у нее на него такая реакция, она всю свою раздражительность направила на Олю. Вот Оля, которая теперь ни в чем не нуждалась и жила на деньги фермера, ничем для этого не пожертвовала. Жила себе спокойно у Юдина, и ей и в голову не могло прийти, как тяжело достаются матери деньги.

Юдин. К этой истории она относилась тоже неоднозначно. Конечно, узнав о том, что Ольга поселилась у него, первой реакцией Дины была паника, страх, что с дочерью случилось что-то непоправимое, что Юдин соблазнил ее, но потом, придя в себя после шока, она решила, что ничего страшного не произошло. Что любой другой сосед, оказавшийся на его месте, узнав, что Оле элементарно негде ночевать, предложил бы ей кров. Тем более что матери рядом не было, да и раздувать из всего этого целое событие не стоило. Ну помог человек, приютил у себя девочку, что в этом плохого? Однако Дина перестраховалась, навела справки о Юдине, подошла к этой теме осторожно, боясь проговориться, потрошила самого Ананьева, мол, слышала, что в Иловатске женщина умерла, жила по соседству с той квартирой, которую я снимала, фамилия соседей была Юдины… На что Ананьев быстро среагировал, сказал, что слышал о Юдиных, что положительная была семья, что отношения там были редкие, что Валентин любил свою жену и что теперь не скоро оправится… Этих слов для Дины было достаточно, чтобы успокоиться. В маленьких городках, как правило, все друг друга знают, а потому, если бы у Юдина была определенная склонность, об этом бы наверняка знали. Хотя, с другой стороны, многих извращенцев, педофилов и убийц тоже как будто бы все знали, да только с другой, положительной стороны…

Получалось, что Дину мучили две проблемы: ее аллергия на Ананьева и растущая ненависть к дочери. Но если аллергию свою она все же скрывала, то есть ее причину (она же не хотела терять Ананьева), и понимала, к чему эта жертва, то свои чувства к дочери она уже смирить не могла – именно в ней она видела источник своих мучений. К тому же, рассуждала Дина, если бы, к примеру, Юдин склонил Олю к сожительству, то она непременно бы сбежала от него и, конечно же, пожаловалась матери. Оле ничего не стоило написать ей записку или письмо и отправить через Адама, бармена, через которого Дина пересылала ей деньги. Но Оля молчала, значит, с ней было все в порядке и ее новая жизнь ей была по душе. Больше того, прежнее беспокойство Дины об Оле переросло в другое чувство – теперь Дина считала, что Оля, помимо тех денег, которые ей шлет мать, пользуется и всеми теми благами, которые получает от Юдина. И выходит, что Оля устроилась в жизни куда лучше, чем сама Дина. Причем не прилагая к этому совсем никаких усилий. Ей не приходится содержать в чистоте и порядке целый дом, готовить с утра до вечера, стирать и гладить, а потом ублажать нелюбимого мужчину… Скорее всего, все обстоит как раз наоборот – это Юдин прилагает все силы, чтобы Олечка чувствовала себя комфортно, чтобы ни в чем не нуждалась, и, конечно же, не позволяет ей перетруждаться.

Только от представленного, от того, как Юдин старается во всем угодить Оле, как он трясется над ней, поскольку теперь у него, вдовца, появился смысл жизни, Дина испытывала чувство зависти и злобы на дочь. А потому она и мысли не допускала, чтобы встретиться с ней, увидеть ее довольное лицо.

Странное чувство испытывала она, вручая Адаму конверт с деньгами для дочери. Она отлично понимала, что тем самым откупается от Оли, и успокаивалась, поскольку визит в «Ностальжи» был для нее вроде посещения храма, где ей отпускали грехи. Конечно, не обходилось и без другого чувства, которое она гасила, давила в себе, растирала в пальцах, как сильный молодой и зеленый побег, – чувства вины. Однако именно это чувство подталкивало ее к рюмке. Нальет ей Адам рюмку-другую, и становится как-то комфортнее на душе. Словно мысли и эмоции складываются в ровную стопку, как свежевыглаженное белье в шкафу, – ни за что не стыдно, все в порядке, можно жить дальше… Конечно, не обходилось без вмешательства самого Адама – парня душевного, впечатлительного, эмоционального и доброго. Он не мог в силу своего характера не спросить, почему же она не хочет видеть свою дочь. И тогда под воздействием алкоголя Дина пыталась объяснить ему свои чувства, и ей было не все равно, поймет он ее или нет. В лице Адама она, находя нужные слова, словно оправдывалась перед всем миром за свое равнодушное отношение к судьбе дочери. Но если прежде, заходя в «Ностальжи», она улыбалась Адаму, как чуть ли не сообщнику, как человеку, который понимает ее, то со временем он стал ее раздражать одним своим видом – она уже сто раз пожалела о том, что, договариваясь с ним об услуге, заключающейся в передаче денег, рассказала о том, что эти деньги предназначены ее дочери. К тому же у нее появился страх, что Ананьев, далеко не глупый человек, прежде, чем примет решение жениться на ней, может попытаться нанять кого-нибудь, чтобы проследить за своей будущей женой, попытаться выяснить, не связывает ли ее что-нибудь с прошлым, нет ли у нее любовников и прочее. Ведь бывает же она в городе, и часто, и одна… Страх, что Ананьев узнает о том, что у нее есть дочь, вернее, страх, что он поймет, что Дина обманывает его, был настолько силен, что она ни при каких обстоятельствах не собиралась встречаться с Ольгой. Даже после того как ей позвонила женщина, представившаяся хорошей Олиной знакомой, некая Мария Орешина, которая попыталась уговорить ее встретиться с дочерью… И чего это чужие люди суют свой нос не в свои дела? Но звонок этот насторожил Дину, испугал…

Хотя потом произошло много чего совершенно другого, не связанного с ее отношениями с дочерью или Ананьевым…

Деньги. У нее появились реальные деньги, которые, если правильно ими распоряжаться, могли бы сослужить ей хорошую службу, а именно – позволить почувствовать себя хотя бы на время свободной. Она решила купить свое собственное пространство и время. Причем и денег-то потребовалось не так уж и много… Ровно столько, сколько стоило снять маленькую уютную квартирку. Когда она это сделала и оказалась в квартире одна, ни от кого не зависимая, с сознанием того, что у нее теперь есть своя личная, тайная жизнь, у нее от восторга закружилась голова. Она с приятной дрожью во всем теле бродила по квартире, разглядывала покачивающиеся деревья за окном, сидела на диване, лежала на кровати, а потом и вовсе попыталась потанцевать под льющуюся из радиоприемника музыку. Здесь все, пусть на время, принадлежало ей. И она чувствовала себя свободной. Странное дело, но она, которая так боялась разоблачения Ананьева в том, что касалось существования Оли, совершенно не пугалась того, что Ефим узнает о существовании квартиры. В сущности, она может сказать, что до сих пор не может привыкнуть к мысли, что у нее нет собственного жилья, что она скучает по своей квартире, которую у нее отняли обманным путем, а потому ей для комфортного существования хочется иногда бывать хотя бы на съемной квартире. Ведь в город она приезжает по хозяйственным делам, устает, и бывает так, что негде даже отдохнуть после прогулки по магазинам. А так у нее есть возможность даже выспаться. К тому же, развивала она дальше эту мысль, как бы готовя ответ Ананьеву на его вопрос, зачем ей нужна съемная квартира, если они вдруг захотят остаться в городе на какой-нибудь концерт или спектакль (правда, она не помнила, когда в последней раз бывала в театре), то будет где переночевать. А еще, иметь свою квартиру в городе – это ее мечта. Она же не встречается там с любовником.

Но так сложилось, что потом появился и любовник. Один из ее бывших покупателей из времен, когда она продавала пиво в киоске. Все случилось неожиданно и очень приятно. И мужчина оказался приятным. Его звали Евгений. Он сказал, что всегда знал, что ей не место в киоске. Потом стал жаловаться на то, что у него сложности с женой… Старая песня… Но, что удивило Дину, он почти сразу же предложил ей, теперь уже не киоскерше, а хорошо одетой молодой даме, содержание. Он сказал, что готов сам оплачивать ей эту квартиру и покупать все, что ей захочется, лишь бы она была его любовницей. Постоянной любовницей, и переехала в город (она рассказала ему о том, что живет с фермером). И получалось теперь, что с помощью денег Ефима она, превратившись чуть ли не в леди, стала интересна мужчинам совершенно другого круга, много выше Ефимова.

К тому же проявления ее аллергии пропадали, когда она проводила время с Евгением. Да и вообще все ее страхи, связанные с тем, что она может потерять Ананьева, стали исчезать.

Евгений познакомил ее со своим другом, Валерием. И Дина сама не поняла, как случилось, что и он тоже стал ее любовником. Мужчины расточали ей комплименты, дарили подарки, а она словно расцвела и, разглядывая себя в зеркало, понимала, что сильно за последние месяцы изменилась, что поменялось даже выражение лица – она стала спокойнее, увереннее в себе… Кожа как будто разгладилась, а глаза сверкали так, словно она постоянно была под хмельком…

Теперь она, не стесняясь Адама, выпивала в «Ностальжи» рюмку-другую то перед свиданием, то после… И всегда после выпитого чувствовала себя хорошо. Когда же Ананьев был в командировке и ее некому было дожидаться в мрачной Чернозубовке, она позволяла себе много больше, и пила от души, и закусывала, и сама выбирала, с кем из своих двух приятелей проведет вечер. Судьба Оли ее больше не интересовала. Дочь, по ее мнению, была устроена. И тот факт, что Дина ее много месяцев не видела, не напрягал ее. Если бы Оле, повторяла она про себя, как надоевший стишок-считалку, было плохо, она сообщила бы это через Адама…

Дине казалось, что теперь наступила пора ей самой налаживать личную жизнь. И что все остальное может подождать… Что черная полоса кончилась и началась белая… Как белый норковый полушубок с беретом, который ей купил Ананьев. Или розовая полоса – как сверкающие камни на новом колье, которое ей подарил Евгений. Или золотая полоса – как тяжелые серьги с бриллиантами, которые она получила в порядок от Валерия (Ананьеву она сказала, что все эти украшения – фальшивка, бижутерия)…

…Она уснула, а когда проснулась, поняла, что что-то произошло. Остатки сна растворились в громком и каком-то нервном телефонном звонке. Она подняла трубку и услышала уже знакомый женский голос.

– Дина? Добрый день. Это Мария Орешина, помните, я вам звонила по поводу Оли? Вы только не бросайте, пожалуйста, трубку, это очень важно… Понимаете, Оля страдает, переживает, она никак не может понять, почему вы не хотите ее видеть…

– С ней все в порядке? – холодноватым тоном перебила ее Дина, заметно волнуясь. Ненавистный голос чужой тетки, которая продолжает совать свой нос в чужие дела, вызвал приступ тошноты, как бывает, когда страшно.

– Да, все хорошо. Они прекрасно ладят с Валентином, ну, вы знаете… У меня к вам есть дело. Но это не телефонный разговор. Это касается будущего Оли. Понимаете, у Валентина могут быть неприятности… Все-таки он, взрослый мужчина, живет под одной крышей со школьницей. Он бы хотел…

Дина даже не стала ее слушать. Не хватало ей только заботиться о Валентине! Да какое ей до него дело? Он сам взял к себе Олю, вот пусть теперь и думает, как повести себя, чтобы о нем не подумали чего плохого… Дине была неприятна эта тема. Она уже сто раз пожалела, что взяла трубку.

– Скажите, вы живете в самой Чернозубовке? Как к вам проехать? Можно на автобусе? Я непременно должна встретиться с вами и поговорить…

– Послушайте, как вас там… Не лезьте не в свое дело. Мы с Олей сами как-нибудь разберемся…

И она положила трубку.

Глава 16

2008 г.

Из огромных темных блестящих глаз Оли катились крупные слезы, и на нее невозможно было смотреть. Так много чувств было написано на этом рано повзрослевшем лице. И еще она постоянно повторяла: «Я так и знала… Так и знала…»

Мы привезли ее домой, то есть в ту квартиру, которая последние месяцы была ей домом. К счастью, почти одновременно с нами там появился и Валентин. Надо сказать, он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Умное и доброе лицо, внимательный и озабоченный взгляд. Чисто выбрит, хорошо одет.

– Что здесь еще случилось? – спросил он, правда, с некоторым раздражением, как спросил бы человек, которому уже до смерти надоели визиты посторонних людей.

Увидев Олю с заплаканным лицом, он побледнел и бросился к ней, словно ее могли у него украсть.

– Оля, что случилось? Прошу тебя, не молчи! Кто эти люди?

– Эти люди… Это не то, что ты думаешь… Все нормально… Моя мама… – Губы ее задрожали. – Мою маму убили. Вчера ночью…

Мне показалось, что они – Оля и Валентин – как-то очень уж с пониманием посмотрели друг на друга, как смотрят заговорщики. Словно им было известно что-то важное, что имело отношение к этому убийству. Даже слезы на Олиных щеках просохли. Она вся как-то напряглась и продолжала смотреть на Валентина.

– Меня зовут Глафира, мы уже встречались однажды, у Орешиных, а это – Адам. Адам – тот самый бармен, который передавал деньги Оле, – попыталась объяснить я онемевшему и явно не знавшему, как себя вести, Валентину.

– А… Ну, теперь хотя бы что-то становится понятным… Значит, вы знали Дину? – спросил он Адама.

– Да, знал, – ответил тот. – Она приходила время от времени в наш ресторан. Деньги вот передавала Оле.

Тут Валентин стал приходить в себя. Предложил нам сесть, сказал, что сейчас сварит кофе. Но я-то понимала, что ему просто надо какое-то время побыть одному, чтобы понять, что же произошло на самом деле. Известие о смерти Дины вызвало у него шок. Мне показалось даже, что Оля испугалась за него, возможно, за его здоровье. Она смотрела на него, как на близкого человека, и видно было, что она больше переживает за него, чем за себя, внезапно окончательно осиротевшую. Когда он вышел на кухню, она произнесла со вздохом:

– Он никак не может прийти в себя после смерти жены, а тут еще я со своими проблемами…

То, что я услышала, удивило меня. Девочке только что сообщили о смерти матери, а она переживает за человека, в сущности, постороннего. Это могло означать только одно: Валентин стал для нее более близким и дорогим человеком, чем мать. Что бы все это могло означать? Любовь ли у них или все-таки она воспринимает его скорее как отца? Как найти ответ на этот вопрос?

В голову полезли самые невообразимые версии убийства Дины Каракозовой. А что, подумалось мне, если это Валентин убил ее, чтобы она не мешала ему устраивать его жизнь с Олей? В конечном счете он может через определенное время жениться на ней.

Поскольку у нас с Лизой уже был некоторый опыт в расследованиях убийств и именно он подсказывал, что убийцу следует искать среди тех, на кого подумаешь в последнюю очередь, я, взглянув на довольно-таки развитую Олю, смело предположила, что убийцей может быть даже она… Первая любовь, страсть, головокружение, желание защитить мужчину, которого все вокруг подозревают в педофилии… Плюс тот факт, что Дина ее бросила. Все это вполне могло спровоцировать подростка на убийство собственной матери. К сожалению, нам с Лизой случалось сталкиваться и с такими чудовищными преступлениями…

Вернулся Валентин. Бледный, с растерянным, бегающим взглядом. Он постоянно смотрел на Олю, которая дрожащими руками расставляла чашки, клала ложки. Она с грохотом поставила на стол тяжелую хрустальную сахарницу.

– Как погибла мама? – вдруг спросила Оля, села напротив меня и положила руки ладонями вниз на столешницу, словно таким образом она надеялась скрыть дрожь.

– Ее зарезали, – ответила я. – Скажи, Оля, кто это мог быть?

– Я не знаю… – перебила она меня. – Не знаю. Кто угодно. Я же не знаю, как она жила с тех пор, как бросила меня… Вы вот, Адам, можете мне рассказать, как она жила и с кем? И куда подевался этот фермер? Почему она была в городе, если она должна вечером находиться на ферме, с Ананьевым? Может, это он и убил ее? Адам, не молчите! Сейчас, когда мамы нет, почему бы вам не рассказать мне, ее дочери, о ней? Я знаю свою мать. Когда она выпьет, то не молчит, рассказывает все, что творится у нее на душе.

– У нее были проблемы с Ананьевым, – сказал Адам. – Понятное дело, что она не любила его. Но у него были деньги…

– Это я понимаю. И что дальше? У нее появился кто-то другой? В городе?

– Да. Она сняла квартиру. Говорила, что ей нужна определенная свобода. Что ферма – это не тюрьма.

– Скажите мне, Адам, почему же она все-таки не хотела видеть меня? Уверена, вы что-то знаете… Это не из-за Валентина, я уверена. Она бросила меня еще до того, как мне пришлось съехать с квартиры и переехать сюда… Расскажите все, как есть, мне это важно. Я должна знать. Этот вопрос мучил меня все это время…

– Все просто, – вздохнул чувствительный Адам. – Ей было плохо с Ананьевым. Она внушила себе, что принесла себя в жертву ради тебя. Из-за денег… Все это из-за ананьевских денег…

– Но она могла бы зарабатывать деньги каким-то другим способом… – возмутился Валентин. – Она сделала свой выбор. И при чем здесь Оля? Как она могла бросить ее, демонстрируя всем и каждому, что ненавидит свою дочь? Я понимаю, она погибла, и мы должны говорить о ней только хорошее… Но никто не знает, как страдала Оля все это время, как плакала по ночам, чувствуя, что никому не нужна… И это при живой-то матери. И пусть это нехорошо, но я все-таки скажу… Дина могла бы погубить Олю, если бы меня не оказалось рядом. Куда бы Оля пошла? В интернат? Поверьте мне, это не самое лучшее место для такой нежной и хрупкой девочки, как она.

– Из-за нее погиб еще один человек, – вдруг произнесла Оля и, резко повернув голову, взглянула на своего благодетеля, на Валентина, словно пытаясь понять, правильно ли она сделала, что сказала это.

Валентин отвернулся. Вероятно, он и сам еще не понял, правильно ли Оля сделала, начав говорить.

– Маша? – помогла я ей. – Вы имеете в виду Машу Орешину?

– А вы откуда знаете?

– Думаю, вы не совсем поняли, кто мы и чем занимаемся. Повторю. Я – помощник адвоката Елизаветы Сергеевны Травиной. Вадим Орешин – ее одноклассник, и, когда погибла его жена Маша, это он позвонил Лизе и попросил ее приехать к вам в Иловатск (мы живем рядом, в соседнем городе), чтобы попытаться разобраться в этом деле… Его интересовал один-единственный вопрос: не убийство ли это?

Оля закрыла лицо ладонями:

– Нет, это не убийство… Вернее, это не спланированное убийство… Но все равно они ее убили. Люди говорят, что моя мать перерезала провод, чтобы Ананьев не услышал звонка… – говорила Оля, продолжая прятать лицо в ладонях, словно ей было смертельно стыдно за свою мать.

– Валентин, что вы знаете об этой истории? Зачем Маша ходила к Ананьеву? Хотела рассказать о существовании Оли?

– Я вижу, вы все знаете… Во-первых, она ездила не к Ананьеву, а к Дине. Сначала она звонила ей, а потом, когда Дина в резкой форме отказалась выслушать ее, решила встретиться с ней… Сначала они встретились в каком-то ресторане, но эта встреча ни к чему не привела. Поэтому понадобилась еще одна. Маша была упорной. Она не стала бы разговаривать с Ананьевым. Да и зачем ей это? У нее были совершенно другие планы. Она хотела поговорить с Диной по поводу отказа от родительских прав… Маша хотела, чтобы Дина отказалась от своих родительских прав, чтобы я удочерил Олю и чтобы злые языки перестали трепать наши имена… Она хотела освободить мать, которая тяготится своей дочерью… Разве кто-то из нас мог предположить, что с Машей случится такое несчастье?! Что ей просто-напросто не откроют калитку?! Уверен, что Дина также не могла предположить, что ее нежелание впускать в дом Машу может закончиться ее смертью…

– Вадим? Вы думаете, что Дину убил Вадим? Отомстил за Машу? – Слова сами вылетели, я даже испугалась, что озвучила то, что должно было оставаться при мне. Тем более что мы с Лизой работали как раз на Вадима. Но версия того, что Дину убил Вадим, на тот момент показалась мне самой логичной.

– Глаша! – одернул меня Адам. – Не торопи события…

Я поняла его. Конечно, еще несколько часов тому назад его самого обвиняли в убийстве Дины Каракозовой лишь на том основании, что он подвозил ее до дома. Теперь же я подозревала Вадима лишь потому, что Дина не открыла Маше калитку, и ее загрызли собаки.

– И все это из-за меня… – всхлипнула Оля. – Если бы не я и не мое желание разобраться в своих отношениях с матерью… ничего бы не было. Маша… Она была такая добрая. Они с Вадимом так переживали за Валентина, приходили к нам, помогали… пытались поднять настроение… Если бы не все это, она не пошла бы на ферму…

Я представила себе, что же испытала бедная девочка, когда узнала, что случилось с Машей. Стресс за стрессом. Кто знает, может, она теперь будет винить себя всю жизнь за то, что позволила Маше принять участие в ее судьбе…

– Это не убийство, – сказал, очнувшись, Валентин. – Нет, не убийство… Несчастный случай. Я уверен, что Дина не знала о существовании собак… Может, у нее и были какие-то свои причины не видеться с Олей, но я уверен, что она не зверь какой-то…

– Вы были там? – спросила я Валентина.

– Нет, никогда. А почему вы спросили об этом?

– Да потому, что то, что вы сказали, – чистая правда. Дина не могла увидеть того, кто стоит за воротами, из окна. Там слишком высокий забор. Но она знала, кто пришел… Маша звонила ей. Вадим отдал нам телефон Маши, и там мы обнаружили множество звонков, последней она звонила Дине… Как всякий нормальный человек, Маша, стоя перед запертой калиткой, давила на звонок калитки и время от времени набирала номер телефона Дины… Думаю, что Дина выключила и свой телефон. Другими словами, она, зная, кто именно стоит за воротами, сделала все возможное, чтобы Маша не вошла в дом, чтобы не встретилась с Ананьевым. Возможно, будь она в тот вечер дома одна, она бы открыла и выслушала Машу. А так… Она слишком боялась, что Ананьев узнает о существовании Оли. Она была уверена, что Маша затем и пришла к ней, чтобы осыпать ее упреками… Или для того, чтобы пристыдить ее в присутствии Ананьева…

– А по-моему, моя мама сошла с ума… Вы вот сейчас рассказываете мне о ней… О том, что она жила с Ананьевым, которого терпеть не могла… Что снимала в городе квартиру… Все это так не похоже на нее…

– Мне не очень-то приятно об этом говорить, – вмешался Адам, – но у твоей матери появились приятели… Возможно, ее убийство связано именно с этим фактом… Ревность или еще что-то…

– Ревность… – повторил Валентин. – Так, может, ее убил Ананьев, который узнал о том, что она изменяет ему?

Версия – одна из лучших. Хотя я по-прежнему продолжала подозревать всех и вся.

Украсть сразу две чашки со стола, на котором находились четыре чашки, показалось мне делом безнадежным. Но отпечатки пальцев Валентина и Оли мне были крайне необходимы, поэтому я позаимствовала две чайные ложечки. На время. Для экспертизы. Я была уверена, что на месте преступления, то есть в квартире, которую снимала Дина, будет обнаружено много отпечатков пальцев. Дина, ее любовники, Адам (возможно, он касался руками дверного косяка входной двери), Ананьев, Вадим… Предположений было много.

Я смотрела на Олю. Слезы быстро высохли на ее щеках. Она пришла в себя и теперь сидела передо мной бледная, но вид у нее был уже не растерянный, а, наоборот, собранный. Как если бы она внезапно поняла, как ей жить дальше. Возможно, жизнь с Валентином вселила в нее веру не только в себя, но и в свое будущее?

– Да, кстати, – вспомнила я. – А Вадим знает, зачем его жена ездила на ферму?

– Думаю, что недавно. Иначе он не вызывал бы Елизавету Сергеевну… Валентин, почему вы не рассказали ему сразу же, чем вызван был Машин визит к Дине?

– Мы же соседи… А Оля – дочка Дины. К тому же Машу-то все равно уже не вернуть…

– А вы надеялись, что он не узнает?

– Вам легко об этом говорить… Тяжело все это. Они же помогали нам, а тут такая история…

Мы с Адамом засобирались. Уже в передней Оля схватила меня за руку:

– Вы к Вадиму? Думаете, что это он? Но это не он… Он не может быть убийцей, тем более что он знает, что она была моей матерью… Если он только, конечно, не сошел с ума… от горя… Ужас какой-то… Глафира… А что с мамой? Ее же надо похоронить…

Я дала Оле свой телефон, записав, однако, и ее телефон, и телефон Юдина, и пообещала позвонить ей, как только станет известно, когда тело Дины Каракозовой можно будет забрать из морга. Я уже поняла, что видеть свою мать в морге немедленно – такого желания у Оли не было. Вероятно, на то имелись свои причины.

Через несколько минут я звонила в уже знакомую мне дверь – Орешиных.

Глава 17

2008 г.

Лиза с интересом разглядывала невысокую ухоженную женщину, представляя себе, сколько же интересных историй было выслушано ею в этом уютном кабинете с глубокими мягкими креслами… Нина Яковлевна Пыжкина. Сексолог. И аллерголог по совместительству.

– Да, я отлично помню свою пациентку Дину Каракозову. Во-первых, она очень красива. Во-вторых, ее случай – довольно редкий. Думаю, что вообще-то не редкий, да только далеко не все те, кто испытывает подобный дискомфорт в интимной жизни, обращаются к специалистам… А жаль… Так вот. Аллергия на партнера. Это была не выдумка женщины, которая живет с нелюбимым мужчиной. Можно подумать, что мы все живем с мужчинами, которых любим. Многие просто терпят в силу определенных жизненных обстоятельств. Такова жизнь… Итак, Елизавета Сергееевна… Знаете, я вот смотрю на вас и вспоминаю вашу пламенную речь в суде, когда вы защищали моего брата… Это был настоящий спектакль криминального плана. Вы так подробно все описали – и факты, и ощущения, и вывели целый ряд закономерностей… Чувствовалось, что вы – в материале… Уверена, что вы убедили в невиновности Андрюши не только судью, но и всех присутствующих в зале… Ох, я отвлеклась… Понимаю, что у вас мало времени и что каждый ваш час стоит миллион долларов… Так вот. Я схематично… Белыми клетками нашей крови выделяются вещества – феромоны. Они-то и являются одним из показателей индивидуальной совместимости. Феромоны создают неповторимый запах человека. Понятное дело, что не всегда люди обращают внимание на естественный запах тела партнера, потому что при первых встречах, например, его и «не слышно». Свое дело делает парфюмерия. Однако у некоторых североамериканских народов еще сохранилась традиция знакомиться, нюхая руки нового знакомого, у народностей Севера традиционный поцелуй – потирание кончиками носов. Через запах наше подсознание улавливает огромное количество информации, в том числе и об антигенной совместимости. Вспомните, как перед случкой ведут себя животные: они нюхают друг друга, – как вы теперь понимаете, на предмет антигенной совместимости. Отсюда и про нас, людей, высказывания – «снюхались», либо «на дух не переношу»… Так вот. Американские исследователи установили, что аллергическая реакция, появляющаяся у некоторых женщин после секса, скорее всего, вызывается спермой партнера, а лекарство от этого вида аллергии – еще больше секса. По словам доктора Давида Резника из Пресвитерианского госпиталя Йорка, хотя распространенность аллергии на сперму неизвестна, данное состояние на самом деле существует и должно рассматриваться как возможный вариант диагноза, если после полового сношения у женщины появляются зуд, жжение и припухлость в области гениталий. Аллергия сопровождается повышением температуры, рвотой, поносом, отечностью, потерей сознания, астматическими приступами, нарушением мозгового кровообращения… Бывают и более тяжелые формы…

– Нина Яковлевна, помилуйте, куда же тяжелее?! – не выдержала Лиза. – Выходит, у Дины была самая настоящая аллергия на Ананьева?

– Вот именно! Когда она показала мне свое тело и рассказала, как она, бедняжка, мучается, я сразу посоветовала ей расстаться с этим мужчиной…

– И что она вам ответила?

– Что пока это невозможно, что она зависит от него материально…

– Но это лечится?

– Да… Кремы, мази, препараты…

Судя по тону, которым это было произнесено, я поняла, что не очень-то хорошо это лечится.

– А что с ней случилось? Вы ведь пришли сюда не просто так… Вероятно, вы защищаете ее?

Любопытная и по совместительству любознательная сексолог-аллерголог Пыжкина засверкала глазами.

– Ее убили. – Лизе пришлось сказать правду.

– Как… убили? Кто? Этот фермер?

– А почему вы сразу подумали на него?

– Господи… Какой ужас… Да потому, что я посоветовала ей сменить партнера… Неужели ее застукали?

Лиза подумала, что эта Пыжкина никакой не сексолог, а так – развлекается себе дамочка, морочит людям головы… Собирает в копилку разные интересные истории из сексуальной жизни своих пациентов, чтобы потом, возможно, издать «соленую» книжицу… Да еще и денежки за это получает. За каждую историю – по несколько тысяч… А вот брат ее, Андрей Пыжкин, бизнесмен – серьезный и толковый человек, на которого повесили сразу два убийства… К счастью, обвинения с него были сняты, и он был отпущен прямо в зале суда… А секретаршу его и ее любовника убил вообще водитель… Очень сложная и интересная была история… Гонорар Пыжкина Лиза добавила к своим сбережениям и купила «Хидклиф»…

– Как жалко Дину… Такая красавица! И пожить-то толком не успела… Только мучилась…

– Да, жаль… Надо было ей понюхать нос у Ананьева, глядишь, и не поехала бы с ним на ферму…

Лиза выбралась из клиники на свежий воздух и подумала, что визит к Пыжкиной все равно пошел ей на пользу. Во-первых, она удостоверилась, что у Дины на Ананьева была самая настоящая аллергия, что это не бред, а факт. Во-вторых, теперь, перед тем как знакомиться с мужчиной, она непременно будет его обнюхивать и потрется кончиком носа о нос будущего партнера… Очень сексуально.

Ей позвонила Глафира и доложила о своем визите к Оле Каракозовой. Лиза, слушая ее, курила в машине. По словам Глаши, выходило, что Дину мог убить и Валентин, и сама Оля… Но главное, что для себя поняла Лиза, – это то, что ее предположения совпали с фактами. И что Маша Орешина приезжала к дому Ананьева исключительно для того, чтобы поговорить с Диной об Оле. И что собаки ее загрызли, само собой, случайно, что это не было убийством, что это был несчастный случай, которого, однако, могло не случиться, если бы Дина открыла калитку… Но собаки все равно накинулись бы на Машу, если бы Ананьев с Диной на самом деле не слышали ни звонков, ни криков… Дина не хотела Машиной смерти, и это было очевидно…

Была Глаша и у Вадима Орешина. Тот, услышав о смерти Дины, лишь развел руками и сказал: «Бог, он все видит».

– В правом кармане у меня чайная ложка Оли, в левом ложка Валентина, у Адама – листок бумаги с отпечатками пальцев, который мы взяли у Вадима Орешина, якобы записать еще раз его телефон, – докладывала усталым голосом Глаша. – Думаю, все это пригодится, когда будет готова экспертиза следов с места убийства Каракозовой… Может, кто-то из них троих все-таки был на месте происшествия.

– К Ананьеву заедете?

– Заедем. Вот только перекусим где-нибудь в кафе.

– А я была у аллерголога, у Дины действительно была самая настоящая аллергия на Ананьева… И она страшно мучилась. Сейчас поеду в регистрационную палату, у меня там есть один знакомый… Попытаюсь выяснить, кто и кому продал квартиру Дины. Адрес у меня есть… Думаю, что искать таксиста, который привозил к Ананьеву Машу, уже не стоит. Да и вообще, это вряд ли таксист, думаю, частник какой-нибудь. Или же она приехала на чернозубовском автобусе и шла до фермы пешком. Сейчас это уже не важно. Главное, мы узнали, зачем она приезжала к Ананьеву.

– А Вадим знает?

– Ему Валентин сказал.

– Что же он раньше молчал?

– Он считал и считает себя косвенно, конечно, виновным в Машиной смерти. Но уверен, что сам бы к Дине все равно не пошел – Ананьев слишком ревнив, он мог бы приревновать к нему Дину.

– Отговорки все это, – отмахнулась Лиза. – Просто большинство мужчин перекладывают свои проблемы на женские плечи. К тому же он, вероятно, считал, что Маша с Диной обе женщины и им будет проще договориться… Хотя практика показывает, что с женщиной проще договориться все-таки мужчине… И если бы Валентин сам попытался встретиться с Диной и поговорить об удочерении Оли, быть может, все прошло бы гладко и Дина согласилась бы… Тем более в ее планах как будто бы не было расставания с Ананьевым.

– Как знать. Адам вон говорит же, что у Дины были любовники в городе…

– Надо бы их найти. Я поговорю с Сережей Мирошкиным, следователем, который ведет это дело, пусть его люди опросят соседей, может, кто и вспомнит номера машин, на которых приезжали мужчины к Дине…

Лиза позвонила знакомому эксперту, выяснила, что в квартире, которую снимала Каракозова, обнаружилось довольно много отпечатков самых разных людей, личности которых предстоит выяснить. Но среди них – следы самой Дины Каракозовой и Адама Загоскина… Лиза позвонила Мирошкину и пообещала в самое ближайшее время доставить отпечатки пальцев подозреваемых – Оли Каракозовой, Валентина Юдина и Вадима Орешина. Мирошкин же отправил своих людей на ферму, чтобы доставить в прокуратуру Ананьева, допросить его как одного из главных подозреваемых и снять отпечатки пальцев.

Лиза, проветрив салон, завела мотор и медленно покатила в регистрационную палату. Созвонившись со своим знакомым, она встретилась с ним у главного входа, на лестнице, и, протянув листок с записанным на нем адресом квартиры, еще недавно принадлежавшей Дине, объяснила, что она хочет выяснить личность человека, который, по сути, отнял у Дины квартиру и продал. Ответа она дожидалась в расположенном неподалеку от палаты театральном кафе. Телефон ее не умолкал. Работая одновременно над четырьмя уголовными делами, она находилась в постоянном напряжении, то и дело черкая в блокноте какие-то схемы, номера телефонов, стрелки между фамилиями людей, фигурирующих в делах… Одно дело раздражало ее больше всех. Оно досталось ей после того, как над ним «поработал» другой адвокат, которого она отлично знала и который всегда раздражал ее своей тупостью и ленью. Дело было простое, и она никак не могла взять в толк, как так могло случиться, что по вине адвоката в тюрьму чуть не сел ни в чем не повинный студент университета Максим Ревин. Ему подбросили в сумку пакетик с белым порошком, и тот, кто это сделал, тотчас позвонил куда следует, после чего Ревина задержали, изъяли у него порошок и обвинили в хранении и распространении наркотиков. Максим, отлично зная, кто это мог сделать, рассказал Лизе о своем бывшем друге, с которым они не могли поделить девушку и который в отчаянии решился на такой отвратительный поступок… Но самое удивительное заключалось в том, что никакой экспертизы проведено не было, и неизвестно, что было в этом пакетике. Лизе пришлось под видом новой знакомой приятеля – его фамилия Сторожев – прийти к нему домой и произвести обыск. Понятное дело, это был настоящий спектакль, в результате которого она обнаружила в ящике письменного стола Сторожева несколько подобных пакетиков с белым порошком. Понюхав и рассмотрев его, она поняла, что это смесь ванили и крахмала… Пришлось немало потрудиться, чтобы доказать невиновность Максима, и вот теперь она по его же просьбе вела трудные переговоры со знакомым прокурором, чтобы завести дело уже на Сторожева. Ведь по его звонку в тюрьме мог оказаться невиновный человек. И мало ли кому он мог еще подкинуть ваниль?

Второе дело – самоубийство одного из ее бывших клиентов. К ней обратился его брат, которого обвинили в убийстве… Полное отсутствие улик, и при этом такое серьезное обвинение… Она называла подобные дела «пластилиновыми», готовыми развалиться в любой момент. Потребовалось довольно много времени, чтобы вычислить, кому было выгодно засадить за решетку брата клиента и кто мог избавиться от предсмертной записки…

Третье дело – изнасилование клиентом собственной жены. Дело самое трудное, поскольку результат экспертизы показал, что женщина действительно была как будто бы изнасилована собственным мужем. Лизин же клиент утверждал, что у него была близость с женой утром, перед тем как он отправился на работу, но он не бил ее, и все те ссадины и синяки, которые видны на ее теле, оставил кто-то другой… Лиза две недели следила за женщиной, пока не выяснила, кто же является ее любовником и зачем и кому понадобилось подставлять мужа…

Как правило, все преступления строились на ревности, корысти и страхе. Но чаще всего целью преступников все же являлись квартиры, недвижимость…

На фоне таких серьезных дел смерть Маши Орешиной представлялась Лизе поначалу несчастным случаем, и она занималась им исключительно из добрых чувств к своему однокласснику. Но ровно до того момента, пока не зарезали Дину Каракозову, когда стало ясно, что эти две смерти могут быть каким-то образом связаны. Ведь Машу загрызли собаки как раз в тот момент, когда она пришла именно к Дине. И теперь Лиза ждала звонка от Вадима… Ждала, потому что в глубине души была уверена, что Дину убил именно он. Решив отомстить за смерть жены. Это было логично. Поэтому в голове ее уже шла работа – она готовилась к защите Вадима Орешина, придумывала ходы, с помощью которых ей удастся доказать его невиновность. Тем более что Дину мог убить и Ананьев, которому она в последнее время изменяла… Особое значение она придавала тому факту, что Дина снимала квартиру для встреч с мужчинами, а это уже немало для того, чтобы спровоцировать Ананьева…

Ей позвонил знакомый из регистрационной палаты и сообщил, что квартира, ранее принадлежащая Каракозовой Дине Витальевне, была сначала продана ею Милютину Дмитрию Александровичу, который, в свою очередь, подарил ее… Ананьеву Ефиму Борисовичу, и что сейчас почти готовы документы на дарение Дине Витальевне Каракозовой…

Лиза позвонила Мирошкину:

– Сережа, срочно пробей Милютина Дмитрия Александровича… А что Ананьев? Его уже взяли?

Мирошкин со вздохом ответил, что несколькими минутами раньше ему позвонили его люди из Чернозубовки и сказали, что тело фермера Ананьева найдено в его же собственном доме – его зарезали…

Глава 18

2008 г.

Ворота были распахнуты, двери в дом – тоже. Мы с Адамом сразу почуяли что-то неладное. Ну не мог такой человек, как Ананьев, оставить все распахнутым…

– Ефим! – позвала я, остановившись на пороге. – Ефим?!

Из кухни выползло существо, сильно напугавшее меня. Но потом я поняла, кто это. Работник Ананьева. Грязный, одетый в чудовищно грязную одежду и источающий страшную вонь явно недоразвитый человек, который работал у фермера, как ишак или лошадь.

– Мишка! – вдруг вспомнила я слова Ананьева. – «Мишка. Он все чистит, убирает, моет. Остальное все делаю я. Не хочу, чтобы много людей у меня работало. Им платить надо, за них отвечай… А так – Мишка один, без трудовой, так, по договоренности… Он рано на пенсию ушел, ему соцпакет ни к чему… К тому же он малость того…»

Мишка стоял и смотрел на нас, глаза его были полны слез.

– Что случилось? Где твой хозяин?

– Там… кровь… Много крови… – Он показал рукой куда-то в сторону. И мы с Адамом двинулись туда, зашли в кухню и увидели Ананьева. Он лежал на полу, из груди его торчал нож.

– Адам… Ущипни меня… Знаешь, в такие минуты мне кажется, что я смотрю фильм… или сон… Но так не бывает. Он не должен был умереть. Он так хотел, чтобы у него была семья… Так много работал. Адам, так нечестно… И Дина его предала, обокрала его, по сути, сняла квартиру, стала встречаться с другими мужчинами… Почему так?

– Этого никто не знает. Как ты думаешь, он может еще быть живым?

Адам подошел к залитому кровью Ананьеву и склонился над ним. К нему мелкими шажками приблизился Мишка.

– Не дышит… – всхлипнул он. – Не дышит.

– Адам, смотри не касайся ножа…

– Да я понимаю… Глафира, вызывай «Скорую», милицию…

– Мишка, ты видел, кто это сделал? Видел?

– Нет. – Он отвернулся от меня, и я увидела, как вздрагивает его тело. Он плакал. – Мишка пошел к свиньям. К свиньям… Они голодные, их кормить надо.

И он на самом деле вышел из дома и направился в сторону свинарника.

– Ты не видел убийцу?! – крикнула я ему вслед.

– Мишка пошел к свиньям…

Я вернулась в кухню. Собралась уже было звонить в милицию, как услышала звуки подъезжающей машины, затем топот, грохот открываемой двери… Я повернулась и столкнулась лицом к лицу с человеком, наставившим на меня пистолет.

– Привет, – сказала я зачем-то парню с побелевшим лицом. – Пистолет убери. Там хозяина зарезали… Вот туда и бегите.

В дом вбежали еще два человека, все при пистолетах.

– Как в кино, – усмехнулась я. – Моя фамилия Кифер, я работаю вместе с Лизой Травиной, адвокатом… Можете спросить у Мирошкина… И здесь я как раз по заданию…

Вероятно, я произнесла это весьма убедительно, или, быть может, совершенно не тянула на убийцу, меня как-то сразу оставили в покое, как и Адама, и все свое внимание переключили на труп Ананьева. Я слышала, как один из троих разговаривал с Мирошкиным, докладывал обстановку. Я же, в свою очередь, хотела позвонить Лизе, но мой телефон зажил-засветился и зазвучал волшебной флейтой Моцарта раньше. Голос Лизы звучал озабоченно. Вероятно, смерть Ананьева ну никак не входила в ее планы.

– Кто первым обнаружил труп? Вы, надеюсь, не натоптали там? Вы объяснили мирошкинским людям, кто вы и по какому делу? Глаша, ты чего молчишь?

– Лиза, первым, мне думается, труп обнаружил… – Я отошла в сторону, чтобы информация дошла исключительно до ушей моей работодательницы. – …раб… У Ананьева есть раб, помнишь, он говорил про какого-то недоразвитого пенсионера, который работает у него на ферме? Его зовут Мишка.

– Да, помню. И что, думаешь, это он его зарезал?

– Нет, он его нашел. Я попыталась выяснить у него, не видел ли он кого, кто был в доме, но этот Мишка явно не в себе. Он постоянно твердил про свиней, что они голодные, что их надо покормить…

– И что теперь делать? Дину зарезали, Ананьева зарезали… Значит, это не Ананьев Дину убил, понимаешь?

– Думаешь, Орешин?

– Да я теперь просто уверена, что это Вадим. Но я же не волшебница. Если он совершил два убийства, как я могу добиться, чтобы его освободили в зале суда? Никак. Это невозможно. Я могу его разве что предупредить, чтобы он бежал куда подальше… Все-таки, если ему помочь, дать денег на пластическую операцию и новые документы, то он хотя бы останется на свободе… Чем гнить в камере… И что самое ужасное, Глаша, я его очень хорошо понимаю. Желание мести очень сильное чувство…

Помнится, Лиза говорила так практически обо всем спектре чувств. Ревность, по ее мнению, не менее сильное чувство. Как и страх. Как и чувство зависти или ненависти.

– Но Ананьев-то здесь при чем? Это Дина не открыла калитку Маше, Дина сделала все, чтобы Маша осталась за воротами… Даже провод звонка перерезала…

– Знаешь, мне кажется, что иногда месть похожа на бешеную голодную собаку, которая разрывает на части и ест все, что попадается ей на глаза… Думаю, он не поверил, что Ананьев ничего не видел и не слышал… Главное для него, что его жена подошла к воротам ананьевской фермы, билась, звонила-стучала-кричала, а ей никто не открыл… А потом, когда на нее набросились собаки, она, я думаю, просто орала, пока не сорвала голос, пока не потеряла сознание… Я уверена, что Вадим каждую ночь видит этот кошмар и жаждет мести… На подсознательном уровне. Ему нужно насытить свое желание мести… Дина с Ананьевым для него сейчас как одно целое…

– Лиза, ты говоришь очень страшные вещи…

Она не часто так делала, помогала кому-то скрыться, спрятаться, сбежать, раствориться в пространстве, но каждый раз считала, что выполняет свой человеческий долг. Лиза знала, что такое тюрьма, ей нередко приходилось навещать там своих клиентов, а потому старалась сделать все возможное, чтобы человек, который, по ее мнению, невиновен или же достоин прощения, оставался на свободе.

– Тогда звони! – подтолкнула я ее. – Звони, пока его не загребли…

– Глаша, тебя ждут в лаборатории, я обещала им отпечатки пальцев Оли, Валентина Юдина и Вадима… Хотя теперь и не знаю уже, надо ли примешивать к этим экспертизам его пальчики… А что, если он не виноват и это кто-то другой убил этих двоих? Кстати говоря, я узнала имя человека, который продал квартиру Каракозовой… Возможно, конечно (да и наверняка!), это подставное лицо. Но, странное дело, он не так давно подарил, ты слышишь, подарил эту квартиру, кому бы ты думала? Ананьеву!

– Значит, Ананьев сдержал свое слово и занялся возвращением Дининой квартиры ее законной владелице… Нашел этих людей, которые кинули Дину, и заставил вернуть квартиру… Скорее всего, он готовил Дине сюрприз…

– Жаль только, что он не успел оформить до конца дарение этой квартиры Дине… Да и Дина ничего не успела узнать… Сбежала, не дождавшись самого главного… Хорошо, я звоню Орешину… Постой, вы же только что были у него! Как он там? Вы же сообщили ему о смерти Дины? Как он отреагировал?

– Он выглядит ужасно, думаю, ничего не ест, так сильно похудел… Сказал, что его после этого убийства не оставят в покое…

– Хорошо, разберемся…

Лиза позвонила Орешину, приказала, даже не дав ему произнести слово, чтобы он немедленно выходил из квартиры и ждал нас возле дома. Чтобы был осторожен и внимателен, поскольку за ним в любое время могут приехать из милиции или прокуратуры. Мне нравилось умение Лизы разговаривать с людьми. Я была в восторге от того, как она владеет своим голосом, как пользуется точными, соответствующими данному моменту, интонациями.

Было кое-что еще, что мешало мне сосредоточиться на главном – на своей работе и анализе всего того, что происходило, можно сказать, на моих глазах. Адам. Его молчаливость и испуганный взгляд. Казалось, он находится в состоянии хронического шока. Мне было жаль грузить его своими проблемами и принуждать слушать и видеть то, к чему он не готов.

Поэтому, когда мы на какое-то время остались одни (Лиза отошла в сторону, чтобы поговорить по телефону), я нежно взяла Адама за руку и спросила, заглядывая ему в глаза:

– Адам, ты как?

– Я? Не знаю… – честно признался он. – Понимаешь, раньше, когда я видел вас с Лизой у нас в ресторане, таких нарядно одетых, гламурных, я бы даже сказал, мне казалось, что ваша жизнь интересна, комфортна… Лиза – адвокат, и я всегда думал, что адвокаты больше занимаются бумажной и умственной работой, в крайнем случае могут встретиться со своим клиентом в тюрьме (это самое страшное и неприятное, особенно для женщины). Ну, еще в зале суда, что тоже тяжело и напряжно. Но чтобы колесить по провинции, собирая трупы и занимаясь вообще непонятно чем… Как Лиза, адвокат, вышла на Дину Каракозову?! И с какой стати она занимается анализом личной жизни этой, в общем-то, гулящей женщины, расспрашивая о ней аллерголога… Я не понимаю вот этого вот. Теперь мы съездили в Чернозубовку, случайно наткнулись на труп фермера Ананьева… Для меня все это нереально, понимаешь? Мне кажется, что еще немного, и я потеряю сознание или просто ощущение реальности…

– Это как цепочка, Адам. Сначала нас позвал Орешин. Думаю, он и сам не знал, чего от нас хочет, пока не объяснил, что подозревает, что его жену Машу убили…

Я терпеливо объясняла Адаму цепь событий, размышлений, предположений, понимая, что теперь, когда мы вместе, он все равно будет в курсе всех наших дел. Так пусть привыкает.

– Еще мне становится как-то не по себе, когда я думаю о том, что на вашем фоне я сам себе кажусь слабым и трусливым…

– А мне совестно, что я потащила тебя с собой, – призналась я.

Так, воркуя и обмениваясь ощущениями от всего увиденного и происшедшего на наших глазах, а также оценками событий, мы дождались, пока Лиза закончит разговор по телефону, после чего расселись по машинам – Лиза поехала спасать Орешина в Иловатске, а мы с Адамом помчались в город, в лабораторию, где ждали отпечатки пальцев Оли Каракозовой, Валентина Юдина и Вадима Орешина.

Глава 19

2008 г.

Весь вечер мы с Адамом приходили в себя и поджидали возвращения Лизы. Мне показалось даже, что после всех событий Адам стал относиться ко мне по-другому. Не сказать, чтобы он зауважал меня за мою причастность к той сложной следовательской работе, которую вела Лиза, но то, что его интерес ко мне повысился, это точно.

Я же, несмотря на бурные события, чувствовала себя превосходно от сознания того, что мы с Адамом вместе. Что по квартире расхаживает в домашней одежде мужчина, которого я люблю и один вид которого приводит меня в восторг. Мы стали парой, семьей, любовниками, сообщниками и просто близкими людьми. И все это случилось так стремительно, что я продолжала еще смаковать каждую прожитую с Адамом минуту.

Мне нравилось в нем все. И его красивый благородный профиль, и густые вьющиеся волосы, и светящиеся умом карие глаза, полные и всегда готовые поцеловать меня губы…

После ванны, которую мы принимали вдвоем, я стала готовить ужин, Адам же расположился с блокнотом за столиком и принялся что-то чертить, писать…

– Адам! – крикнула я из кухни, пытаясь перекричать шипенье жарящихся бараньих котлет. – Что ты все пишешь? Черновик твоего заявления об увольнении из ресторана? Хочешь перейти к нам? К Лизе? Скажи, у нас интересная работа?!

Он возник на пороге, вид у него был задумчивый. Он слегка покусывал кончик ручки.

– Хочу выяснить, кто же мог убить и Дину, и Ананьева. Получается, что они оба кому-то сильно помешали.

– Адам… – Я состроила гримасу и приложила указательный палец к губам, словно призывая его говорить потише, как будто поблизости мог находиться кто-то посторонний. – Ясно же, что Орешин. Больше некому… Просто он сам уже этого не помнит. Мы с Лизой уже сталкивались с подобными историями. И она защищала женщину-убийцу, которая зарубила топором мужа-тирана.

– И что, защитила?

– Защитила. Женщине дали условный срок, и она вернулась к своей крошечной дочери… А спустя полгода вышла замуж за хорошего человека.

– Лиза поехала за Орешиным… И куда же она будет его прятать?

– Откуда ты знаешь, что она будет его прятать?

– Она не такой человек, чтобы бросить его на произвол… Возможно, она сейчас как раз занята поисками такой квартиры, куда его можно поселить, пока идет следствие, пока ищут убийцу…

– У нее есть такая квартира. На окраине города. И в ней есть все необходимое для того, чтобы человек мог продержаться там несколько недель… Я лично отвозила туда консервы, сахар, кофе, даже лекарства и бинты…

– Глаша, тогда я вообще ничего не понимаю… С одной стороны, вы помогаете Вадиму, хотите его спрятать, с другой – ты только что отвезла в лабораторию отпечатки его пальцев…

– Пусть картина будет полной. Мы же сами должны знать, кто убийца. Это важно, чтобы решить, как себя вести… Ой, Адам… котлеты!

Котлеты, к счастью, не подгорели. Напротив, получились в меру поджаристыми, румяными.

– Послушай, Глаша, – обратился ко мне Адам, когда я накрывала на стол, – чтобы убить сразу двух человек, нужна весьма серьезная причина, понимаешь? Возможно, что ваш Орешин здесь вообще ни при чем… Мы ничего не знаем о прошлом Дины, кроме того, что она была когда-то замужем… Кто был ее мужем? Каракозова – ее девичья фамилия или по мужу? А кто любовник, который кинул ее с квартирой? Возможно, его фамилия Милютин, то есть как раз тот самый человек, которому сразу после Дины стала принадлежать ее квартира, которая странным образом была подарена Ананьеву…. Милютин… Может, это вообще посторонний человек… Все это надо бы узнать подробнее. Расспросить как следует Олю, к примеру. Она уже взрослая девочка, многое понимает и может рассказать. Но мы, вместо того чтобы задержаться в Иловатске, где можно было найти ответы на многие вопросы, вернулись в город…

– Адам, ты прав. Ты тысячу раз прав. Но, во-первых, инициатива должна исходить все же от Лизы. Во-вторых, я признаюсь, что все это время, которое мы с тобой провели в Чернозубовке, я была какая-то замороженная, что ли, заторможенная… Плохо соображала. Из-за тебя, понимаешь?

– Из-за меня? Но почему?

– У меня было такое ощущение, будто я втянула тебя в наши дела и ты чувствуешь себя некомфортно, и вообще уже жалеешь, что поехал со мной… Вот так. Если честно. Все-таки убийство, а перед этим визит в школу, и этот тяжелый разговор с Олей…

– Понятно, – холодновато сказал Адам. – Значит, ты воспринимаешь меня исключительно как бармена, которому место только за его стойкой, и вся моя работа по жизни – это трясти шейкер и протирать стаканы?

– Пожалуй, ты и сам отлично знаешь, что я так не думаю. Но мне действительно было неудобно перед тобой за то, что ты оказался вовлеченным в это серьезное уголовное дело…

– А может, ты забыла, что еще не так давно именно меня заподозрили в убийстве Дины и что я только благодаря вам оказался на свободе, и что именно я заинтересован, быть может, больше всех, чтобы убийца Каракозовой был найден?!

– Не скажу, что я забыла об этом, но всерьез к этому обстоятельству я относиться не могу – слишком уж нелепое обвинение… Да ладно, Адам. Успокойся. Просто скажи, как мне вести себя дальше, ведь я работаю у Лизы…

– Веди себя естественно. Всегда. Это главное.

Не сказать, что после его слов я определилась с линией поведения. Но теперь я хотя бы знала, что мне надо постараться держать себя в руках и не расслабляться. Он был прав – я вела себя неестественно. Не будь Адама, я не стала бы бросать все свои силы на добывание отпечатков пальцев. Практика показывала, что наличие отпечатков на месте преступления еще не доказывает вину – слишком уж много случайностей в жизни, и кто знает, где и когда, при каких обстоятельствах кто-то наследил в той или иной квартире, за что хватался… Конечно, я постаралась бы сделать все возможное, чтобы остаться в доме Ананьева и попытаться найти в его документах и записных книжках телефоны и адреса знакомых, друзей, родственников…

– Ты вот говоришь, что инициатива должна исходить от Лизы. Пусть. Пусть она направляет тебя, подсказывает, что тебе делать, и дает поручения. Но что мешает тебе помочь ей в расследовании самостоятельно, да так, чтобы она до поры до времени ничего не знала?

– Ничего. Ты прав. Тем более что я нередко так и поступаю, если чувствую, что надо сделать… Но ты имеешь в виду что-то конкретное?

– Да. Я просто уверен, что надо найти человека, который близко, понимаешь, очень близко знал Ананьева. Был же у него друг или брат, сестра…

Адам смотрел в корень. Мы с ним думали одинаково.

– Предлагаю утром отправиться в Чернозубовку, наведаться в дом Ананьева, – сказала я вполне серьезно. – Ты поедешь со мной? Тебя отпустят?

– Я что-нибудь придумаю…

В дверь позвонили. Пришла Лиза. Уставшая, бледная, молча вымыла руки и села с нами за стол ужинать.

Я молчала, зная это ее состояние. Ей надо было прийти в себя, созреть для того, чтобы начать говорить. Адам, глядя на меня, тоже не решился прервать тишину вопросами. Он вообще, как я уже поняла, предпочитал оставаться в тени. Вот если бы его попросили приготовить коктейль, то вряд ли он остался бы неподвижным и безмолвным. Коктейли, шейкеры, приятная, поддерживающая настроение беседа – это его стихия. Сейчас же он был предельно тактичен, скромен, вежлив и внимателен. И я его любила за это еще больше.

– Глаша, я никогда не уволю тебя, даже если ты перейдешь на другую сторону, – вдруг произнесла Лиза непонятную для меня абракадабру.

– В смысле? – замерла я.

– Бараньи котлеты, – улыбаясь, произнес Адам, тронув меня за руку.

– Точно, Адам. Таких восхитительных котлет я не ела ни разу в жизни… И салат потрясающий. Если бы не это неслыханное удовольствие, жизнь моя показалась бы мне скучной, мрачной, тяжелой и какой-то безрадостной…

Я видела, как Лиза оттаивает.

– Я отвезла Вадика на нашу квартиру, дала успокоительных таблеток, напоила горячим чаем и уложила спать. Опережая твой вопрос, Глаша, сразу скажу, что ни одной подозрительной машины в Иловатске, тем более возле его дома, я пока не заметила… Но все равно, чувствую нутром, что правильно сделала, украв его, по сути, спрятав…

– Ты спрашивала его?.. – осторожно спросила я, зная, что Лиза понимает, что именно я имею в виду.

– Да. Понимаешь, мы с ним в таких отношениях, что я могла себе это позволить… Конечно, он все отрицал. Говорил, что не убийца и что смерть не входила в его планы… Представляешь, он так и выразился. Но, однако, переварив новость о смерти Дины и Ананьева, как-то успокоился, словно решил, что где-то наверху распорядились отомстить этим людям за смерть Маши…

– А что ты думаешь по этому поводу?

– Подождем результатов экспертизы. Кроме того, я договорилась с Мирошкиным, что он позволит мне присутствовать на допросе любовников Каракозовой. Зная адрес квартиры, которую снимала Дина, ведь ее нашли именно там, было нетрудно проследить за ней… Сначала вышли на Евгения Аникина, потом, совершенно случайно, – на его друга и второго любовника Дины – Валерия Сидоренко.

– Странная все-таки эта Каракозова, – не выдержала я. – Боялась встречаться с дочерью, чтобы не испортить отношения с Ананьевым, и при этом завела себе сразу двух любовников…

– Все очень просто, она перестала держаться за Ананьева, а к дочери испытывала самое настоящее чувство неприязни, замешенное на зависти… – заметил Адам. – С помощью денег бедного фермера, вернее, более-менее богатого фермера, она поднялась над ним в определенном смысле и из зависимой содержанки превратилась в любовницу довольно-таки обеспеченных людей. Разве я не прав? Эти ее любовники, я уверен, не бедные люди?

– Да, Адам. Так оно и есть.

– Я даже не удивлюсь, если узнаю, что Дина была знакома с ними раньше, когда работала в пивном киоске, что это ее бывшие покупатели… Зная, из какой она среды, но отдавая должное ее красоте, молодости, доступности (тем более что ей было куда их приглашать), они, каждый в отдельности, решили, что она просто идеально подходит на роль любовницы… Поверьте мне, я наблюдал Дину на протяжении нескольких месяцев и могу сказать, что она стремительно менялась, причем в лучшую сторону… Деньги превратили ее в настоящую молодую даму. Она выглядела прекрасно, и мужчины в нашем ресторане сворачивали шеи, когда она проходила мимо. Красивая дорогая одежда, макияж… Да что там одежда, у нее появились другие манеры, поведение… Она словно изнутри наполнилась свободой, понимаете?

Мне было приятно, что Адам вступил в разговор, но почему-то, когда он говорил о красоте Дины, я испытывала чувство, похожее на ревность.

– Она переела этой свободы, как переедают пирожных, вы не находите? – Лиза отодвинула от себя тарелку и сыто вздохнула. – Поэтому первое, что приходит в голову, что ее убил все-таки Ананьев. Он достаточно умный и практичный человек, чтобы все же считать деньги… Конечно же, он их считал и понимал, что Дина тратит много денег, что те продукты и одежда, которую она покупает, не стоят так дорого… Думаю, за ней следили, и он знал о существовании Оли, как узнал впоследствии и о существовании ее любовников… И если бы Олю он Дине еще простил, учитывая его страсть к ней, то любовников – нет… Терпение его кончилось, возможно, в тот момент, когда детектив, которого он нанял, показал ему доказательства ее измены… Снимки, видеоматериалы…

– Тогда, может, есть смысл найти этого детектива? – предложила я.

– Хорошая мысль. Но завтра утром у меня срочное дело, и мне надо быть одновременно в трех местах… К тому же, говорю, мне разрешили присутствовать на допросе Аникина и Сидоренко. Но действительно было бы неплохо тебе побывать в доме Ананьева, чтобы попытаться найти там что-нибудь интересное…

– Так ведь сейчас там работают эксперты!

– Ну и что? Не думаю, что они будут копаться в его личных вещах… Скорее всего, исследуют и сфотографируют место преступления, следы. Да и когда нам, Глаша, удавалось поработать на месте преступления до экспертов?

– Почти никогда, – подтвердила я. – Лиза, я бы хотела побывать и на квартире Орешина… У тебя есть ключи?

– Конечно, есть. Так ты поедешь завтра в Иловатск?

– И в Иловатск, и в Чернозубовку… Только вот где бы мне взять ключи от дома Ананьева?

– Дом завтра будет открыт…

– Как это?

– Позвонили родственникам Ананьева, должен приехать его брат из Москвы. Думаю, что появятся и другие близкие, друзья… Как ты понимаешь, раздобыть ключи от его дома проблематично, да и какой от них толк, если в доме будут люди? Другое дело, что ты появишься там со своей ксивой, покажешь документ на право обыска. Думаю, бланки у тебя есть, впишешь только фамилию и адрес…

Адам посмотрел на меня с недоумением:

– Девочки, у вас что, есть бланки прокурорского разрешения на обыск?

– Ничего подобного. У нас есть свои собственные бланки с логотипом моего адвокатского бюро, и там нет слова «обыск». Там написано, что адвокат Травина уполномочивает своего помощника, Глафиру Кифер, производить определенную работу, направленную на расследование такого-то уголовного дела, и заниматься поисками материала для адвокатского расследования. Вряд ли родственники Ананьева откажут помощнику адвоката в содействии в поисках материала, который поможет найти убийцу покойного… Да они сами все двери распахнут, лишь бы Глаша нашла что-то важное… – Лиза посмотрела на меня как-то особенно тепло и душевно. – Так ты сделаешь это?

– Сделаю… Но согласись, что история очень странная… Все началось, как ты помнишь, со звонка Орешина. И как потом все закрутилось?

– Жила-была молодая женщина с дочкой. Без образования, без определенного занятия, с неустроенной личной жизнью, но полная, однако, жизненных сил и желаний как-то пристроиться в этой жизни… В общем-то, дура дурой… Вы уж извините меня, но я говорю то, что думаю и в чем абсолютно уверена. Развелась с мужем, связалась с каким-то прохиндеем, который кинул ее с квартирой, осталась на улице с девочкой-подростком без средств к существованию… Познакомилась с фермером и сразу же согласилась с ним жить…

– Поначалу он взял ее как будто бы на работу… – вставил Адам. – Она рассказывала мне эту историю…

– Понятное дело… Не мог же он ее прямо с улицы…

– Они познакомились на рынке. Она зашла туда, чтобы купить мяса подешевле… А он, видимо, встречался там с директором рынка… И вот в этот же вечер она и отправилась с ним в Чернозубовку…

– Вот именно! Скажите мне, разве нормальная здравомыслящая женщина способна на столь безрассудный поступок? А если бы это был вовсе и не фермер, а какой-нибудь маньяк-убийца?

– Она записала номер его машины и оставила Оле…

– Все равно дура! – воскликнула в сердцах Лиза. – Ну почему женщины совершенно не ценят себя? Вешаются на кого попало, садятся в машины к незнакомым мужчинам?! Неужели ей было не страшно?

– Она объяснила это последней степенью отчаяния… Что им с дочкой нечего есть, что у них заканчивались деньги и нечем платить за квартиру… – вспомнил Адам.

– Ну, хорошо, пусть так. Предположим, ей повезло, она встретила неплохого, в общем-то, человека, который отнесся к ней по-человечески, приютил ее, полюбил ее, насколько я понимаю… Давал ей денег, предоставил полную свободу… И что же? Вместо того чтобы договориться с ним и мягко объяснить, что она вынуждена была обмануть его в том, что у нее нет детей, поскольку речь шла о страшной нищете, чтобы уговорить его взять ее дочь к себе, а потом родить ему его собственных детей, она, почуяв вкус денег, пустилась во все тяжкие… Бросила дочь, во-первых. Во-вторых, покатилась по наклонной – рестораны, алкоголь, любовники… Когда это доводило до добра? И вот результат. Ее зарезали. Как поросенка. Ножом. Кстати сказать, удар был произведен не профессионалом, но человеком очень сильным и крупным… На ноже нет отпечатков пальцев… Следовательно, убийца, зарезав Дину, стер следы с рукоятки. Но все равно это мало что объясняет… Разве что он не был круглым идиотом… Ладно, какие у нас версии?

– Орешин, – загибала я пальцы. – Один из любовников – ревность. Бывший муж или сожитель Дины – из страха, что придется отвечать перед Ананьевым за то, что отобрал у Дины квартиру. Но все так расплывчато, непонятно…

– Стоп. Милютин. Мне надо позвонить Мирошкину…

Пока Лиза набирала номер Мирошкина, я достала из сумки блокнот с записанными номерами телефонов квартиры Юдина, самого Валентина Юдина и Оли. Позвонила Оле.

– Оля, это Глафира, мы с Адамом были у вас сегодня…

– Да, слушаю… – По тону я поняла, что Оля находится в довольно-таки бодром состоянии духа. Во всяком случае, ее голос мало походил на голос измученной рыданиями девочки. – Что, маму можно забирать?

– Нет, пока нельзя. Я хотела спросить тебя, не помнишь ли ты фамилию того мужчины, с которым вы раньше проживали в квартире твоей мамы?

– Сейчас, одну минуту… – Я слышала, как она шепотом передает мой вопрос, вероятно, находящемуся рядом с ней Юдину. Мне стало ясно, что между ними полное взаимопонимание и что Оля шагу не ступит и слова не скажет, не посоветовавшись со своим благодетелем. Особенно теперь, когда, кроме него, у нее нет вообще никого. – Да, я поняла… – И, обращаясь уже ко мне: – Милютин. Дмитрий… Дмитрий… Александрович. Вот, точно.

– Что он был за человек?

– Он был предателем. – Она немного подумала и добавила: – Сначала он жил с нами, делал вид, что любит нас с мамой, а потом придумал план, как нас ограбить… Он сказал, что хочет открыть фирму, что ему нужен начальный капитал… Словом, дядя Дима уговорил маму продать квартиру, вложить деньги в бизнес и пообещал, что они быстро вернутся и мы сможем купить не только другую квартиру, но и расширить бизнес… Наобещал ей золотые горы.

– И что, она продала квартиру? Но кому?

– Дяде Диме и продала.

– Ничего не понимаю… Он что же, ей деньги заплатил?

– В том-то и дело, что ничего не заплатил, в этом весь фокус… Она документы на него оформила, а он ей ничего не заплатил…

– Я понимаю, если бы она продала квартиру кому-то за деньги, а деньги отдала ему… Из рук в руки, да еще и в присутствии нотариуса. А так получается, что она ему просто подарила квартиру… И что он с ней потом сделал? – Это был самый важный вопрос, поскольку я-то знала, что Милютин подарил ее не так давно Ананьеву!

– Да ничего не сделал… Сдавал ее квартирантам за неплохие деньги и жил на них… А матери сказал, что он якобы отдал ей деньги, ведь на документах стоит ее подпись…

– Вот сволочь! – вырвалось у меня. – Спасибо, Оля. Извини, что беспокою тебя…

– Да ничего, я же понимаю…

Ее тон – вот что поразило меня. Тон, удивительный для девочки, несколько часов тому назад узнавшей о смерти матери. Она говорила спокойно, обстоятельно, грамотно, почти без эмоций. Как совершенно взрослый человек.

Конец разговора услышала Лиза. Она стояла и с любопытством смотрела на меня.

– Ну что?

Я пересказала ей то, что узнала от Оли.

– Мирошкин узнал про Милютина. Безработный, не привлекался, холост, проживал у гражданки Сапрыкиной Светланы Викторовны, которая не видела его больше двух недель…

– Неужели подала в розыск?

– Представь себе, он находится в федеральном розыске…

– А что она говорит?

– Говорит, что он страшно боялся какого-то человека, который преследовал его и грозился убить…

– Ананьев, – я уже нисколько не сомневалась. – Думаю, что Ананьеву было мало того, что он отобрал у Милютина украденную у Дины квартиру с тем, чтобы вернуть ее Дине… Возможно, он требовал что-то вроде моральной компенсации… Да мало ли чего он мог придумать, чтобы напугать до смерти этого мошенника и бездельника, любителя пожить за чужой счет… Думаю, что до встречи с Ананьевым Милютин спокойно жил и сладко ел за счет Сапрыкиной…

– А что, если это он и убил сначала Дину, а потом и Ананьева? – нерешительно предположил Адам. – Он мог поверить угрозам Ананьева и элементарно захотел спасти свою шкуру…

– Может, и так. Ну что, господа?! Спасибо за ужин. Я согрелась, пришла в себя и могу отправляться спать… У меня завтра очень много дел. А ты, Глаша, езжай тогда в Иловатск, на квартиру Вадима… Сейчас я дам тебе ключи.

– Я поеду сейчас, – сказала я. – До того, как туда нагрянут люди Мирошкина и перевернут там все вверх дном. Сама знаешь, Лиза, как много может сказать о человеке его жилье. Там вся его жизнь – великое множество мелочей, которые расскажут мне о том, что за человек твой Орешин и о чем он думал все то время, которое провел в кошмарах после смерти Маши…

Сказав это, я даже побоялась посмотреть в сторону Адама. Как он отреагирует на мое решение?

– Я с тобой, – услышала я за спиной его голос и почувствовала, как в груди приятно защемило. – Ты права… Честно говоря, я и сам увлекся вашим делом… Вот только никогда не приходилось наведываться в чью-либо квартиру в отсутствие хозяев…

– Ничего, привыкнешь. – Лиза похлопала Адама по плечу. – Что ж, неплохая идея. Поезжайте. А я все-таки – спать…

Лиза ушла, мы потеплее оделись и поехали в Иловатск.

Глава 20

2008 г.

– Это все из-за меня… – Оля, свернувшись калачиком под одеялом, горько плакала. До нее словно только сейчас начал доходить весь ужас случившегося за последнюю неделю…

– Что из-за тебя? – Валентин сидел рядом и гладил ее по голове.

– Все из-за меня, – послышалось из-под одеяла. – Маша погибла из-за меня, и я устала сама себя убеждать в том, что тут ни при чем. Ведь это ради меня она отправилась на встречу к маме, чтобы поговорить о том, чтобы она отказалась от меня… Тем более что я ей уже давно не нужна. Маша. Она же была как ангел. Она помогала нам, они с Вадимом всегда были рядом…

Оля отбросила одеяло, и Валентин увидел ее маленькое, мокрое, заплаканное лицо.

– Скажи, ну почему так? Вот такие гады, как дядя Дима, например, живут долго и другим портят жизнь…

– Дядя Дима… – вздохнул Юдин. – А почему твоя мама не обратилась в милицию?

– Да потому что она сама поставила подписи, что вроде бы как получила от него деньги… Они же договорились! Она поверила ему! Ну почему, почему люди такие подлые? А мама? Всю жизнь мечтала о том, чтобы разбогатеть, чтобы мы ни перед кем не унижались, чтобы нормально жили, чтобы я училась, а она нашла хорошую работу… Не пивом торговать, понимаешь? И что в конечном счете? Когда у нее появились деньги, почему она так сильно изменилась? Я-то была уверена, что, когда она устроит свою личную жизнь, она станет не такой нервной, какой была раньше, что успокоится, подобреет, что ли… А она?! Что с ней стало? Словно это вовсе и не моя мама! Валентин, сколько раз я задавала себе этот вопрос и почему-то никогда не находила ответ… У нее появились деньги, и она словно вычеркнула меня из своей жизни… Я понимаю, если бы она это сделала лишь для этого фермера, чтобы пустить ему пыль в глаза. Почему так? Что с ней случилось?

– Знаешь, я тоже много думал об этом и пришел к выводу, что у нее просто сдали нервы. И что деньги, которые у нее появились после того, как она стала жить с Ананьевым, словно отравили ее жизнь…

– Но как деньги могут отравить жизнь? – Оля удивленно распахнула глаза. – Ведь деньги… деньги… С их помощью можно сделать человека счастливым… Уж я-то теперь знаю, что такое деньги…

– И что же? – Валентин был рад отвлечь ее от мрачных мыслей, связанных со смертью матери.

– Деньги – это… Во-первых, еда, ощущение сытости… Голод – это очень страшно. Когда я хотела есть, а в холодильнике было пусто, мне представлялось, что я – автомобиль… – Оля оживилась, села на постели, такая еще, по сути, девочка, в голубой пижаме в желтых слониках и белых ромашках, лицо розовое, нежный покрасневший нос блестит, как лакированный, на щеках подсыхают слезы. – Может, тебе это покажется смешным, но я на самом деле представляла себя автомобилем, у которого закончился бензин. И совершенно нет сил ехать, идти, двигаться. И такой страх наваливает… А потом приходит мама и начинает кричать, плакать, обзывать всех тех, кого она прежде знала и, как мне кажется, любила. Она всегда говорила, что любила не тех, а ее так и совсем никто не любил. Ведь мой отец бросил нас, когда я была совсем ребенком. Так вот. Деньги. Деньги – это какое-то внутреннее спокойствие. Это теплая и удобная одежда, в которой не стыдно ходить в школу. Это возможность купить абсолютно все учебники, которые нужны для учебы. А ведь раньше я постоянно брала учебники в библиотеке, а каких не хватало – на время у одноклассников. Еще деньги – это возможность покупать книги, музыку… Это компьютер, который дает возможность общаться по Интернету с друзьями, заниматься… Деньги – это красивая посуда, постель… – Она слабо улыбнулась, вспоминая что-то свое, женское, связанное с красотой и комфортом. – Я ведь все вижу, Валентин, как много ты тратишь, чтобы мне было уютно в моей комнате… Деньги – это когда уважаешь сам себя, когда тебя уважают другие, когда ты чувствуешь в себе силы и когда не страшно жить…

Так простыми фразами она пыталась объяснить, что счастлива, что выбралась наконец из нищеты. Бедная девочка. Валентин хотел поцеловать ее в лоб, но сдержался. На фоне вьющихся вокруг них сплетен он старался не позволять себе ничего лишнего. Хотя, думалось ему, будь он ее отцом, легко бы поцеловал ее и даже приобнял.

– Валентин, у меня же мама умерла, ее убили… – Она растерянно оглянулась, словно где-то в углу темной комнаты мог находиться тот (упакованный во все черное), кто постоянно должен был ей напоминать о трагедии. – А я говорю о деньгах, рассуждаю о таких вещах, как еда и книги… Кто и за что ее мог убить? Знаешь, я произношу эти слова, но не вижу ее мертвой… Вижу ее несчастной, со складочкой на лбу, озабоченной, готовой в любую минуту расплакаться…

– Ты можешь… – он запнулся, соображая, тактично ли то, что он ей хочет предложить, – можешь не подходить к гробу… Чтобы она осталась у тебя в памяти живой… Чтобы не травмироваться. Понимаешь? Ты даже можешь не пойти на похороны…

– Я понимаю, Валентин, твою заботу, но мы с мамой были очень близки, мы с ней так много пережили, что я не могу не проводить ее в последний путь… Я уверена, что она и мертвая будет такой же красивой, как и всегда… Но ведь еще предстоят похороны Маши… Вот это станет для меня настоящим испытанием. Я уверена, что Вадим будет всегда видеть во мне причину смерти своей жены. И как мне со всем этим жить?

– Спокойно. Нельзя жить, постоянно испытывая вину, тем более что ты ни в чем не виновата. Мало ли куда могла отправиться Маша, где на нее могли бы напасть собаки? Она помогала тебе по своей воле, это был ее выбор…

– Дежурные фразы, Валентин. Но мы-то с тобой знаем, кто виноват – я, я и только я.

– Хорошо, если рассуждать так, как ты, тогда давай искать следственную причину, из-за которой ты оказалась в бедственном положении. Ведь если бы твоя квартирная хозяйка не вздумала продавать квартиру, ты не оказалась бы, грубо говоря, на улице. Или, если бы гражданин Милютин не обманул твою маму, вам не пришлось бы снимать угол, опять же… И получается, что виноват Милютин. Но, если посмотреть на это дело с другой стороны, то получится, что, если бы Ананьев не ставил твоей маме таких жестких условий, заключающихся в том, чтобы она была непременно бездетной, и она взяла бы тебя к себе в Чернозубовку, на ферму, то ты не оказалась бы у меня дома, вокруг нас не стали бы разрастаться слухи, и Маша не стала бы действовать так активно, чтобы помочь нам… мне… Так?

– Да, так. Но почему же ты тогда не рассматриваешь эту ситуацию со стороны виновности моей мамы? Ведь она могла бы снять для меня другую квартиру, могла бы заботиться обо мне, как это делала прежде, и тогда бы я, то есть мы не оказались в такой дурацкой ситуации и Маше незачем было бы встречаться с моей мамой, чтобы говорить с ней об отказе от меня… Ведь так?

Валентин промолчал. Дина погибла, как он мог говорить о ней как о виноватой?

– Ты должна понять только одно: ты не виновата. События вокруг тебя происходили по независящим от тебя правилам и принципам… Но согласись, что и ты, окажись на моем месте, поступила бы так же, как и я?

– А ты еще сомневаешься?

– Вот и Маша сочла своим долгом помочь нам… Конечно, я сам мог бы отправиться к Ананьеву на ферму, но я – мужчина, и мне не хотелось подставлять твою маму, давать этому фермеру повод для ревности…

– Фермер… Теперь и его нет. Валентин, вокруг столько убийств! А что, если маму убили из-за ревности? Может, она полюбила кого-нибудь другого, Ананьев пришел и убил ее из ревности, а тот, ее другой мужчина, убил, в свою очередь, Ананьева?

– Гадать можно сколько угодно… Но сейчас тебе надо успокоиться и постараться абстрагироваться…

– Это как?

– Отвлечься настолько, что переключить свои мысли на что-то совершенно другое, и постараться отнестись ко всему этому, как, скажем, к кино – будто ты увидела всю эту историю в кино, понимаешь? Или как будто бы ты прочла книгу… Словом, надо бы, чтобы ты взглянула на это со стороны, как сторонний наблюдатель… Ты же не станешь переживать из-за событий фильма в полную силу? Ты же знаешь, что это произошло не с тобой…

– Как хорошо ты говоришь… – Голос Оли дрогнул, и она снова поднырнула под одеяло, увлекая за собой слоников и ромашки. – Я постараюсь, конечно. Но это будет трудно сделать…

– Повторяю: самое тяжелое – это чувство вины, которой нет. Люди долгие годы живут с этим чувством, отравляя себе жизнь… Отбрось эти мысли от себя, выброси их в окно…

Валентин встал, подошел к окну и вдруг распахнул его. В жаркую, душную комнату ворвался свежий, пахнущий первым морозцем и горькими подгнившими листьями воздух. Оля подняла голову, раскрыла рот и принялась жадно хватать всю эту ледяную свежесть ртом, словно желая очиститься от мрачных мыслей, от свинцово-тяжелых, отравляющих жизнь чувств…

– Спасибо, Валентин… А знаешь?! – вдруг воскликнула она фальцетом и как-то вся напряглась. – У нас с Сережей все серьезно… Мы с ним даже поцеловались… И что мне теперь делать?

– А ничего… Жить. Любить. – Валентин закрыл окно, задернул занавески и посмотрел на застывшую в ожидании его реакции Олю. – И смотреть только вперед, не оглядываясь.

Глава 21

2008 г.

– Вот смотри, Адам, – прошептала я, когда мы, оказавшись в квартире Орешиных, заперлись в полумраке и замерли, как воры, пробравшиеся в чужой дом, чтобы поживиться. – Чувствуешь, какой запах?

– Нет, я вообще ничего не чувствую, кроме страха и стыда, что мы забрались в чужую квартиру…

– Но я предлагала тебе остаться дома, Адам… – Я крепко взяла его за руку, словно этим могла его как-то успокоить. Он на самом деле дрожал.

– И что теперь? Неужели свет будешь включать?

– Адам, прошу тебя, успокойся… – Я нащупала выключатель, и в прихожей вспыхнул оранжевый слепящий свет. Адам ахнул.

– Все. Теперь надо работать. Мы зачем сюда приехали? В ночь. В непогоду. Во-первых, давай разуемся… Видишь, какая чистота вокруг?

– А если соседи позвонят и поинтересуются, кто это здесь хозяйничает?

– А кто из соседей знает о том, что Вадима дома нет, что его спрятали?

– Думаю, что никто… – Адам судорожно вздохнул. – Ладно, ты извини меня… Просто мне надо привыкнуть…

Мы разулись, прошли в гостиную и сели на диван. Оглянулись.

– Ну, что скажешь? – спросила я, пытаясь подбодрить оробевшего спутника. – Что можно сказать о хозяине, если, к примеру, не знать, что он вдовец?

– Скажу, что квартира выглядит так, словно в ней еще живет женщина… Хотя, чего же тут удивляться, если Маша погибла всего несколько дней тому назад? В доме чисто, уютно, красиво. Но детей нет… Я не заметил в прихожей ни одной детской вещи… Да и запах… Понимаешь, в доме, где есть, к примеру, маленькие дети, и запах какой-то особенный, детский, молочный, что ли… Густой, насыщенный… Такой, как в квартире моей сестры, у которой двое маленьких детей. Да и порядка такого, идеального, что ли, нет.

– Да, в этой квартире живут взрослые и очень аккуратные люди, со вкусом, не бедные. Много читают. Смотри, сколько книг в шкафу. Причем книги выглядят так, словно их действительно читают и перечитывают.

– Надо найти письменный стол, какие-нибудь бумаги, документы, альбомы с фотографиями, счета, записки, блокноты с записанными в них номерами телефонов, заглянуть в корзину с грязным бельем, в мусорное ведро… – вполне серьезно, нисколько уже не смущаясь, сказал Адам. И мы поднялись и отправились осматривать квартиру дальше. Я так поняла, что Адам озвучил план действий как бы для себя, чтобы успокоиться и уже воспринимать наше появление в чужой квартире как работу.

Странности начались на кухне. Когда я, заглянув в большую, грязноватого вида эмалированную кружку, прикрытую гнутой, побуревшей от времени алюминиевой крышечкой, увидела толстый, занимающий половину кружки, осадок разбухшего чая. Сверху, однако, он уже успел подсохнуть.

– Адам! Что это?

Он, заглянув в кружку, пожал плечами и промолчал. Потом начал осматривать содержимое кухонных шкафов. Нашел довольно много спиртного, причем, кроме дорогой водки, – хорошие коньяки, виски…

– Не вяжется, – он снова пожал плечами и отправился в прихожую. Долго возился там, пока я осматривала содержимое мусорного ведра. Вернулся с сумкой из искусственной кожи, довольно-таки неприглядной на вид, спортивного стиля. Она была объемной, на вид не легкой. Адам расстегнул «молнию», заглянул в сумку и принялся вытаскивать оттуда: поношенные мужские носки – три пары, грязные носовые платки, бритвенные принадлежности, мыло, зубную щетку с пожелтевшей щетиной, металлическую миску, мятые конверты, стержни для шариковой ручки, две пачки куриной лапши быстрого приготовления, бульонные кубики (желтые и веселые, они были рассыпаны по дну сумки), серое застиранное полотенце, подсохший зубчик чеснока, сломанную алюминиевую ложку, пачку чая, три пачки сигарет без фильтра, нитки с иголками, ногтекусачку, кипятильник…

– Послушай, – удивилась я. – Да Вадим в тюрьму собрался… И где он только нашел все эти страшные вещи? Представляешь, какой практичный человек! Он даже старые полотенца нашел… А эта зубная щетка… С помойки, что ли, подобрал? Адам, ты чего молчишь?

– Я хочу посмотреть на фотографии… Знаешь, семейные альбомы о многом говорят… Один пример…

Адам, словно разговаривая сам с собой и не обращая на меня ни малейшего внимания, прошел в гостиную, открыл книжный шкаф и принялся доставать оттуда альбомы с фотографиями. В сущности, он озвучивал простые истины. Конечно, фотографии могут рассказать о семье многое. И о том, как обитатели этой квартиры жили раньше, с кем проводили праздники, на ком женились, разводились, дружили, проводили время, работали, учились… И даже кого любили или ненавидели. Мы разделили альбомы и принялись их рассматривать. В большинстве своем это были семейные снимки, где Маша везде была вместе с Вадимом: дома, в гостях, на море, даче, улице, на отдыхе, за границей… Были и их детские альбомы. Но ни одна фотография не показалась интересной, достойной внимания или странной. Спокойная счастливая жизнь двух красивых людей.

– Вот послушай, что я тебе скажу. Что мы имеем? Два убийства, совершенные одним и тем же способом. С разницей в сутки. Мы можем предположить, что эти убийства связаны? – рассуждал Адам.

– Скорее всего, да. Тем более что и жертвы были знакомы друг с другом, более того, между ними существовали определенные отношения…

– Но существовал кто-то третий, для которых эта пара представляла угрозу. Причем угрозу реальную. Этот человек не мог спокойно жить, есть, спать, у него не было будущего, пока были живы Дина с Ананьевым. Почему?

– Не думаю, что он боялся Дину… – предположила я.

– Правильно. Он мог реально опасаться лишь Ананьева, которого до смерти боялся.

– Ты имеешь в виду Милютина?

– А почему бы и нет? Ведь подарил же он Ананьеву квартиру, которая прежде принадлежала Дине! Следовательно, Ананьев так надавил на него, так прижал, что Милютин не мог поступить иначе. Ананьев, может, и фермер, но он при деньгах, к тому же у него могли быть связи в криминальном мире, он мог элементарно нанять человека, который заставил Милютина вернуть квартиру Дине, пусть и через Ананьева. Фермер готовил сюрприз Дине, поэтому не мог обставить дело так, чтобы Милютин подарил квартиру именно ей…

– Почему?

– Мне думается, что эта сделка требовала присутствия Дины…

– Может, и так, вот Лиза точно ответила бы тебе на этот вопрос… Но мне думается, что дело было не в ее обязательном присутствии… Что-то сдерживало Ананьева.

– Думаешь, он уже тогда начал подозревать, что она изменяет ему?

– Думаю, да. А потом же она и вовсе сбежала… Представляешь, какой это для него, человека, который распахнул ей сердце и свой кошелек, был удар?

– Значит, нельзя исключать, что Дину убил Ананьев?

– Не знаю… Понимаешь, Ананьев показался мне таким симпатичным человеком… Да, он вполне был способен надавить на Милютина, чтобы тот вернул Дине квартиру, но чтобы убить Дину, к которой он прежде так хорошо относился, которую, быть может, полюбил…

– Хорошо. Мы рассмотрели уже две версии. Первая: убийства совершил перепуганный насмерть Милютин. Вторая: Ананьев убил Дину, которая изменяла ему, а самого Ананьева убил кто-то другой, кто отомстил за Дину… Но существуют и другие версии… Орешин. Вадим в состоянии аффекта, измученный преследовавшими его кошмарами, связанными со страшной смертью жены, убил Дину с Ананьевым, считая именно их одних виновными в ее смерти. Чтобы успокоиться, понимаешь?

– Понимаю.

– Но существует и другая версия, которая еще никому из вас не пришла в голову… Но я пока не стану озвучивать ее, чтобы не показаться смешным…

Я улыбнулась, радуясь тому, что Адам так увлекся расследованием, что не капризничает, не ноет по поводу того, что ему пришлось, вместо того чтобы отсыпаться в теплой постели, возвращаться в Иловатск и заниматься несвойственным ему делом…

– Ладно, Адам… А ты не хочешь прокомментировать эту… сумку?

– Я же прокомментировал… – почему-то покраснев, ответил он. – Говорю же, Вадим готовился аресту.

– Но откуда такое знание материала?

– В смысле?

– Откуда он мог знать, что ему потребуется в тюрьме? И почему грязные полотенца?! Это противоестественно, Адам! Человек, привыкший к такой роскоши и чистоте, – я сделала движение рукой, призывая посмотреть вокруг, – просто не может сунуть в сумку такое серое застиранное полотенце… А эти затертые желтые бульонные кубики? А эти мятые конверты? Иголки? Чеснок!

– Ладно, сдаюсь… Конечно, как можно было не обратить внимание и на запах, Глафира… Запах, исходящий от самой сумки и от ее содержимого… Я никогда не был в тюрьме («тьфу, тьфу, тьфу» – он перекрестился), но уверен, что это запах самой настоящей тюрьмы! А чифир? Не нужно сидеть на зоне, чтобы понять, что в кружке на кухне не остатки дорогого английского чая, а самый настоящий чифир – напиток зэков…

Мне стало как-то нехорошо на душе. Словно мы забрались не в ту квартиру.

– Адам…

– Да? – Он смотрел на меня с отсутствующим видом, чувствовалось, что мысли его очень далеко.

– Но это на самом деле квартира Вадима Орешина. – Я дернула его за рукав.

– Уверена? – Он обвел пространство мутным взглядом, словно и сам уже начал сомневаться в том, туда ли мы попали.

– Уверена. Я бы, может, не была уверена, если бы была в этой квартире впервые. Но мы уже были здесь: первый раз, с Лизой, второй – сегодня, с тобой! К тому же ключи подошли идеально. – У меня от странности происходящего волосы на голове зашевелились.

– Глаша… Да все понятно! Конечно, это та самая квартира, где вас встретил Орешин, жену которого загрызли собаки… Но был ли это сам Орешин?!

– В смысле? Ты что же, допускаешь мысль, что Лиза потеряла память и не признала в Вадиме своего одноклассника?

– Всякое может быть…

Я попыталась вспомнить нашу встречу, здесь, в этой квартире в тот серый и дождливый день, когда мы впервые приехали в Иловатск. И наш визит к Орешину. Поведение Лизы…

«Вадим, ты звонил мне вчера?» – спросила она. Вопрос нормальный при подобной встрече. Сколько они не виделись? Я не знаю. Но Лиза вела себя так, словно она нисколько не сомневалась, что Вадим – это Вадим, ее одноклассник. Да у Лизы прекрасная память! Люди даже спустя тридцать, сорок лет узнают друг друга, а тут – они же еще так молоды… Нет, это точно был Орешин.

– Послушай, – обратился ко мне Адам. – А ты-то сама… Вот сегодня мы были здесь, разговаривали с Вадимом.

– Да, и что? Конечно, он изменился, сильно похудел, но это и неудивительно, ведь его мучают кошмары…

– Подожди… Мы были у него вечером, разговаривали в прихожей, вот здесь… И света он не зажигал, так?

– Так, ну и что? В тот день, когда мы приезжали сюда с Лизой, было утро, серое, пасмурное… Но не хочешь же ты сказать, что освещение может настолько изменить человека, что…

– Я не знаю… Но эта сумка, этот чифир…

– У него мог быть просто гость, – предположила я.

– А что, если этот гость, как ты говоришь, и есть сам Орешин, а тот человек, которого видели и вы с Лизой, и мы с тобой – совершенно другой человек?

– Но к чему такие сложности, Адам?

– Не знаю… Я еще не знаю, но чувствую, что здесь что-то не так… Предположим, к нему заехал какой-нибудь друг, приятель, который вернулся из зоны, как говорят на жаргоне – откинулся…

Я снова улыбнулась. Адам нравился мне все больше и больше. Наконец-то и я почувствовала себя рядом с ним спокойно, так, как я чувствовала себя только в присутствии Лизы. Я уже почти не отвлекалась на посторонние мысли, я сосредоточилась исключительно на деле.

– Хорошо. Предположим. И что?

– А то, что он исчез!

– Кто?

– Его гость! Ведь если Лиза увезла Вадима Орешина на нашу, так сказать, конспиративную квартиру, то гость-то должен был бы оставаться здесь…

Адам быстрым шагом направился в ванную комнату.

– Глафира, смотри, здесь мокрое полотенце… Совсем мокрое! А Лизы ведь отвезла Вадима еще днем…

– Ну и что? Нет, Адам, это еще ни о чем не говорит… Полотенца быстро не сохнут…

– Хорошо, поди сюда, посмотри… Волосы на полотенце… Черные, короткие…

– Но Вадим тоже брюнет…

Однако Адам никак не мог успокоиться.

– А что ты нашла в мусорном ведре?

– Ничего. Окурки…

– И ты говоришь – ничего? Где эти окурки?

– Но это окурки от сигарет, которые курит Вадим Орешин, – «Парламент»!

– А те, другие, которые без фильтра?

Пришлось мне возвращаться на кухню, снова вытряхивать на газету содержимое мусорного ведра.

– Да, действительно, мусор недавно выбрасывали, и эти окурки не имеют никакого отношения к человеку с этой сумкой… Но ты пойми меня, Глафира, эта сумка настолько выбивается всем своим видом, содержимым и запахом из нашего представления о Вадиме Орешине, нашем вдовце, что мы с тобой просто обязаны найти ее хозяина…

– Хорошо, Адам, как скажешь!

Я вдруг поняла, что засыпаю. Прямо на ходу. Вероятно, моя усталость, а также пережитое за этот долгий день и обильный ужин – все давало о себе знать.

– Адам, мне очень стыдно, но у меня глаза закрываются… Я уже никакая… – пожаловалась я, хватаясь за рукав Адама, как за спасательный круг. Во всяком случае, так мне хотелось думать.

– Но мы не можем здесь лечь спать, понимаешь? Давай спустимся в машину… Хотя мне, честно говоря, хотелось бы прямо отсюда отправиться в Чернозубовку, на ферму к Ананьеву… Сейчас ночь, темно, тихо… Если вдруг в его доме сейчас кто-то есть, предположим, приехали родственники и спят, то мы, когда поймем это, сразу же отъедем подальше от фермы и выспимся в машине. Если же в доме никого нет, мы постараемся проникнуть туда… Вот там-то мы наверняка сможем найти что-нибудь такое, что подскажет нам, кто убил Ананьева…

Я лишь покачала головой – настолько меня поразило это его желание действовать, да к тому же еще и готовность проникнуть в чужой дом! И куда только делись его осторожность, страхи, сомнения?!

– Но сначала, – перебил он меня, увлеченный ходом своих мыслей, – мы попытаемся найти здесь, среди вещей Орешина, что-нибудь интересное… Вот, смотри. – Он бросился к столику, на котором стоял телефон. – Телефоны, телефоны… Как много записей. ЖЭК, поликлиника, электрик, и дальше – сплошные фамилии, фамилии… Стоп, Глаша. Соседи? Ведь по соседству с Орешиным живет Валентин Юдин с Олей. Может, они что видели или слышали и помогут объяснить нам происхождение этой сумки?

И тут я поймала себя на том, что умираю от любопытства и что мне ужасно хочется застать врасплох эту парочку – Олю и Юдина. А что, если они на самом деле спят вместе?

Что сказать? Сон мой как рукой сняло. Я готова была звонить в соседнюю дверь.

– Который час? – спросила я так, на всякий случай, отлично понимая, что ответ Адама уже не имеет никакого значения.

– Половина второго.

– Ничего… Они еще успеют сто раз выспаться… До утра еще вон сколько времени…

И я решительно направилась к двери. Адам, конечно же, вышел из квартиры со мной. Мы немного постояли на пороге, словно приходя в себя и готовясь разбудить людей, для которых наше появление (особенно для Оли) станет настоящим испытанием. Потом я позвонила. И сразу же, ну просто в это же мгновенье пожалела о содеянном. Я вдруг поняла, что только ночью люди способны совершать совершенно абсурдные, можно даже сказать, безумные поступки. Что ночью мозги работают совершенно иначе, нежели днем. И многое видится по-другому. Конечно же, мы перепугаем их. А они и так травмированы самой жизнью и последними трагическими событиями. Застанем их врасплох? Да, это так… Но ведь они, услышав звонок, могут подумать, что пришли по их душу, что снова какая-нибудь милицейская проверка или еще что-нибудь такое, в этом же духе…

– Адам, мы с тобой сошли с ума!!! Так нельзя!

– Да ладно, – тихо отозвался Адам, на бледном лице которого тоже читался страх и растерянность. – Теперь-то чего? Вон… слышишь? Шаги!

Мы услышали:

– Кто там?

И почти сразу же дверь распахнулась. Вероятно, вопрос «кто там?» произносится людьми автоматически, тем более что в двери был глазок, в который Валентин Юдин нас и увидел. Заспанное лицо, глаза, щурящиеся от яркого света в подъезде…

– Валентин? Кто там?

За его спиной возникла растрепанная, в пижамке, Оля.

– Извините нас… Но нам надо срочно кое-что узнать о вашем соседе, – поспешила я задать вопрос, чтобы они сразу поняли, что мы интересуемся не их жизнью, а жизнью соседа. И было так стыдно, стыдно.

– Проходите, – распахнул дверь Юдин. На нем был длинный черный халат, который, распахиваясь, открывал голые белые волосатые ноги.

На кухне, где Оля готовила нам всем кофе, я рассказала Валентину о сумке. О том, что мы подозреваем, что в квартире Орешиных был кто-то еще…

– Я никого не видел, – замотал головой Валентин. – Правда, никого.

– А это точно… Орешин? – задал свой вопрос Адам и напрягся, я это почувствовала.

– Как это? – Оля резко повернулась и, кажется, даже моментально окончательно проснулась. – Вы что же это, думаете, что это был не дядя Вадим? Но кто же?

– Но и вы тоже поймите… В квартире пахнет другим человеком… Я не собака, конечно, но эта сумка. Все эти предметы… Этот чифир!! Валентин, надеюсь, вам не надо объяснять, что такое чифир?

– Я понимаю… Но могу точно сказать – Вадим не увлекался ни чифиром, ни горячительными напитками… Он пил исключительно хороший чай, он разбирается в чае…

– У него такие красивые чашки… чайный сервиз… – вдруг сказала Оля. – Даже я знаю, что такое чифир.

– Скажите, а если бы к нему приехал какой-нибудь друг, скажем, который вернулся из тюрьмы…

– Нет, это исключено. Во-первых, у него не могло быть таких друзей, а во-вторых, он бы сказал мне… Хотя… Всякое может быть… Но я никого не видел, ни о ком не слышал. В квартире было тихо. А где эта сумка? Хотел бы я на нее взглянуть…

– И я тоже! – сказала Оля, ставя перед нами чашки с кофе.

– Хорошо, пойдемте, и вы сами все поймете…

Мы вернулись в квартиру Вадима. И, как это бывает во сне – все исчезло… Не было ни сумки с бульонными кубиками, ни кружки с остатками чая… Остался разве что запах, едва уловимый, запах несчастья, одиночества и полного отсутствия будущего…

Мы с Адамом переглянулись. Получалось, что мы обманули Валентина и что наш ночной, лишенный всякой вежливости и такта визит был не чем иным, как попыткой выяснить, спит ли девочка Оля в своей постельке одна или же прижавшись к крепкому плечу Юдина…

– И где же сумка? – В тоне Валентина, однако, не сквозило иронии, напротив, он, казалось, поверил в то, что сумка действительно была. – Вы что, дверь оставляли открытой, когда к нам звонили?

– Да, я ее только прикрыла… – призналась я. – Но кому понадобилось красть старую, полную барахла сумку?

– Думаю, тому, кому она принадлежит, – ответил Валентин. – Или тому, кто так же, как и вы, понимает, что эта сумка совершенно не вписывается в стиль этой квартиры и жизни хозяев…

– А что, – сказал Адам, обливаясь потом, – если этот человек… где-то здесь… близко?…

Ему было страшно, я это чувствовала, и этот страх передался мне.

Глава 22

2008 г., ноябрь

Распрощавшись с Валентином и Ольгой, мы, извинившись за то, что побеспокоили их, постарались как можно скорее покинуть квартиру Орешина, сели в машину и поехали в Чернозубовку. На ферму. Сна, конечно, как не бывало. Адам всю дорогу молчал. И только когда показался одинокий, но яркий фонарь, освещавший площадку перед воротами фермы, уже, вероятно, ту самую часть, где и металась, спасаясь от собак, Маша Орешина, Адам проронил:

– Окна, конечно же, все темные. Как мы проникнем туда? Ох, Глаша, что-то мне не по себе…

– А ты надеялся, что в окнах горит свет и многочисленные родственники готовятся к поминкам? Если они и есть, то спят. Пойдем, попытаемся дозвониться.

– Ты хочешь их разбудить?

– Ну и что? Скажем, что нам надо поработать в доме, что дело сложное, требует принятия определенных мер, в частности, нужно срочно разыскать здесь какую-то недостающую деталь, улику…

– И ты покажешь им свою странноватую ксиву? Ты, помощник адвоката? Ты же не из прокуратуры… Они спросят, кого защищает твоя хозяйка, Лиза? Что ты им ответишь?

– Отвечу, что Лиза защищает человека, на которого хотят повесить всех собак. Я не обязана отвечать на вопросы посторонних. Если же они воспротивятся нашему появлению, то я заявлю, что налицо определенная заинтересованность… Или, лучше, отсутствие всякой заинтересованности в деле раскрытия тяжкого убийства. Следовательно, кто-то из присутствующих в доме не хочет, чтобы нашли настоящего убийцу. Вот поставь себя на их место, Адам. Ты позволил бы людям, ведущим расследование, поработать в доме твоего родственника?

– Да это святое! Я бы сам вызвался помочь.

– Вот и я о том же. К тому же это не их дом, а потому эти люди не должны вести себя здесь как хозяева. Но мне почему-то кажется, что дом пуст. Мне интуиция подсказывает.

Я надавила на кнопку звонка. Много раз. Безрезультатно. И когда мы, уже отчаявшись попасть в дом, решили провести остаток ночи в машине, позади нас послышалось какое-то движение… И звуки, похожие на дыхание, топот сильных босых ног, нервный рык и, наконец, хриплый, свирепый лай… Мы оглянулись и увидели трех темных крупных собак. Они метались, как заключенные по камере, вперед-назад, словно натыкаясь в темноте на невидимую стену. Шерсть собак, составлявших, если судить по внешней схожести, целое семейство, стояла дыбом… Возможно, это были остатки той стаи, которую хотели перестрелять сразу после того, как она загрызла Машу Орешину. Я бросилась к Адаму, он в сердцах ударил кулаком по калитке, которая неожиданно, жалобно скрипнув, начала открываться, словно сжалившись над нами… Мы ввалились внутрь, заперев калитку на засов. Собаки с лаем и рычанием кидались на ворота…

– Вот ужас-то! – воскликнул эмоциональный Адам, хватая меня за руку. – У меня сердце колотится так, словно мы только что избежали страшной участи Орешиной. А ведь у нас есть машина, и мы в любой момент могли бы спрятаться в ней. Но все равно было страшно, и теперь страшно. Ты презираешь меня?

– Адам! Что такое ты говоришь?!

– Ладно… мне стыдно, что я оказался таким трусом, вот и все.

– Давай лучше подумаем, что нам делать дальше. Я не надеюсь, что двери дома откроются перед нами так же волшебно быстро.

Не успела я договорить, как послышался звук подъезжающей машины. Свет фар мазнул по воротам, мы услышали, как хлопнула дверца, потом лязгнула металлическая калитка… Кто-то чертыхнулся, потом выругался, и тотчас же послышался собачий лай, сначала откуда-то издалека, потом стал приближаться… Мы понимали, что еще несколько секунд, и собаки набросятся на того, кто стоит за воротами.

– Эй, черт вас подери! – заорал мужчина. – Эй, вы, кто приехал на машине! Откройте немедленно калитку! Эти твари сейчас раздерут меня на части!

Адам отодвинул засов, распахнул калитку, и мы увидели хорошо одетого господина, от которого крепко пахло алкоголем.

– Послушайте, вы кто? – спросил он. – И чего делаете в этом доме? Да еще и ночью!

Он вдруг достал пистолет и направил сначала на меня, потом на Адама.

– Вы что же это, думаете, что в доме никого нет и есть чем поживиться? Хотя, судя по вашей машине, вы и так не бедствуете.

Честно говоря, пистолет он держал очень уж по-киношному. Я не смогла сдержать улыбку.

– Послушайте, меня зовут Глафира, – я представилась, объяснив, кто мы и зачем приехали. – А вы-то кто?

– Я брат Ефима… вот мои документы… – И он, спокойно спрятав пистолет за пазуху, протянул мне паспорт. – Я вчера вернулся из командировки, из Москвы. Я в шоке, вы понимаете? Моего брата, моего Ефима – убили! Его зарезали! И я сломал голову, кто бы мог это сделать. Хотя… Чего мы стоим на холоде… Пойдемте, я отлучался ненадолго в Иловатск, в круглосуточный магазин, искал приличную выпивку и сигареты. Одному оставаться в доме, где еще совсем недавно жил близкий тебе человек, которого зарезали, как свинью, и не напиться… Это выше моих сил. Пойдемте, пойдемте в дом.

– У вас пистолет не заряжен?

– Нет. Я, если признаться, даже не умею им пользоваться. Но разрешение получил. Все чин-чином… Кстати говоря, мне Ефим посоветовал. Говорит, ты, Гриша, бизнесмен…

– Так вас зовут Григорий?

– Да. Я не представился, извините. А вас, насколько я понял, Глафира. Ну очень красивое имя! Да и сама вы очень красивая.

– А этого человека зовут Адамом, – представила я своего спутника.

– Какие же у вас удивительные и, главное, редкие имена…

Григорий Ананьев пригласил нас в просторную гостиную, усадил на диван и принялся суетиться, накрывая на стол. Я взялась ему помогать.

– Господи, как хорошо, что вы приехали! Я уже не знал, что делать. Прямо-таки на стенку лез. Этот придурок Мишка еще меня напугал. Подкрадывается к двери незаметно, скребется… Плачет, почти воет… И, что самое ужасное, не может толком объяснить, кто убил моего брата. Как выглядел этот человек. Знаете, он мне напоминает животное… Преданное животное. Собаку!

– Ох, ради бога, – вырвалось у меня, – вот только не надо про собак! Они нас сейчас с Адамом чуть не разорвали…

– Сейчас, сейчас… – Григорий, высокий полноватый и румяный мужчина в теплом свитере и черных брюках, бегал из кухни в комнату с бутылками и тарелками с закуской. – Вас мне просто бог послал… Говорю же, от страха готов был на стенку лезть. Думал еще, хоть бы милиция, что ли, приехала, еще разок дом осмотрела…

– Неужели вот так и думали? – удивился Адам.

– Ну да! Сна нет… Как ложусь и закрываю глаза, так мне кажется, будто дверь сейчас откроется, войдет Ефим, сядет рядом на кровать и спросит: что же ты это, мать твою, так долго был в Москве? Где тебя черти носили?

– И где же вас черти носили, извините?

– Сначала я на самом деле был в Москве, но потом мне пришлось поехать в Кировскую область, там я нашел людей, у которых есть прекрасные уржумские матки, понимаете? Мы собирались построить еще один свинарник, посмотреть, как пойдет дело с другими породами свиней. Но мой брат был человеком консервативным, он просто обожал своих ландрасов.

– Кого, извините?

– Ландрасы – это беконная порода свиней. Ефим только ими и занимался.

– Судя по всему, вы принимали участие в его бизнесе?

– Нет, что вы! – замахал руками Григорий, ставя перед нами огромное блюдо с розовыми ломтями окорока. – Я занимаюсь совершенно другими вещами. У меня строительный бизнес. Я звал Ефима к себе, хотел сделать директором, ведь он – очень ответственный человек, на него я мог бы полностью положиться. Он был честным, порядочным, умным, терпеливым и работящим…

Голос его искажался, прерывался, срывался на фальцет – он почти плакал и был близок к истерике. В нашем лице он неожиданно нашел благодарных слушателей и сейчас сам не мог прийти в себя от того, что он теперь не один в доме, что, кроме него, существуют люди, которые ищут убийцу его брата.

– Ешьте… Пейте… Это отличный коньяк… Сейчас сыр принесу… Скажите, а что бы вы хотели найти в этом доме? Ведь эксперты здесь уже побывали… Вы извините меня, пожалуйста, но я вообще человек дотошный, любознательный… А теперь мне и вовсе не все равно, чем вы будете здесь заниматься и что искать. Тем более что я рад помочь вам! Но сначала скажите мне, вы кого-нибудь подозреваете? Кто и за что мог убить Ефима?

– А вы в курсе, что убита и его так называемая невеста, Дина Каракозова?

– Ой! – Григорий даже сморщился, словно неожиданно прокусил лимон. – Пожалуйста, прошу вас, не говорите мне об этой женщине!!! Убита? Туда ей и дорога… – Он быстро, нервно перекрестился. – Это не женщина, а исчадие ада! Я понимаю, что не объективен, поскольку знаю, что она причинила моему брату много боли, он из-за нее так страдал… Но я не могу пожалеть ее. Поэтому пусть она сгорит в аду!!!

– Ну, раз вы сами выдали себя, значит, вам есть что сказать о Дине, – сказала я, отправляя в рот сочный кусок мяса.

– Конечно, я этого и не скрываю! Вся беда в том, что Ефим полюбил эту женщину… У него и до Дины перебывало тут женщин… Вернее, две. Но он относился к ним так, как может относиться мужчина, который хочет жениться и старается убедить себя в том, что эта женщина – как раз то, что ему нужно, понимаете?

– Да, то есть других женщин, которых он привозил сюда, на ферму, он не любил.

– Точно. Я еще спрашивал себя, а способен ли мой брат вообще любить, и каждый раз мне казалось, что он играет в любовь, то есть он очень хочет любить, но у него это не получается, и женщины это чувствуют. Поэтому ничего и не вышло, несмотря на то, что он был щедр и добр…

– Скажите, Григорий, вы знаете, как Ефим познакомился с Диной?

– Да, конечно… Это она, Дина, думала, что их встреча на рынке случайна… Нет, Ефим готовился к этому… Первый раз он увидел ее, когда она работала еще в каком-то киоске… Он еще тогда признался мне, что ему нравится одна женщина, но она всегда окружена мужчинами, да и место, где она работает, – ужасное, недостойное женщины такой красоты… Он почему-то считал, что она оказалась на самом дне случайно…

– На дне, вы сказали?

– Да, я не оговорился. Так вот… Он несколько раз приходил к ней в ларек, что-то покупал, но признаться ей в своих чувствах не мог… Боялся, что она его засмеет, что воспримет несерьезно. А потом она исчезла. Ему потребовалось время, чтобы найти ее. И когда его люди ее нашли, это совпало как раз с одной из самых мрачных страниц жизни Дины – ее сожитель украл у нее, по сути, квартиру… Ефим выжидал, он следил за ней, он хотел появиться перед ней тогда, когда она окажется в безвыходной ситуации, когда ей просто-напросто станет нечего есть… И вот когда она с дочерью отправилась на вокзал, поскольку ей просто некуда было идти…

– Подождите! – вскричал Адам. – Так Ефим знал, что у Дины есть дочь?

– Да конечно, знал! С самого первого дня знал. Он вообще все о ней знал.

– Вот это да!.. – Я тоже была потрясена. Вспомнила звонок Лизы Ананьеву, когда он, можно сказать, не моргнув глазом, ответил, что не знает ни о какой дочери. Лгал в первую очередь себе… – И что же?

– Он попросил свою знакомую приютить Дину с Олей на время, дать ей денег… Он хотел посмотреть, как Дина станет себя вести…

– А он жестокий…

– Нет, он очень добрый. Просто он хотел понять, что она за человек, как поступит в сложную минуту…

– И понял?

– Да ничего он, в том-то и дело, не понял! – в сердцах воскликнул Григорий, звонко чокнулся своей хрустальной рюмкой с рюмкой Адама и выпил коньяк. – Он знал, что время от времени она приходит на рынок за мясом. Вечером, когда цены падают а на прилавках остаются обрезки, жир, кости, словом, мусор…

– Странные вы люди, мужчины, – заметила я, испытывая к погибшему Ананьеву чувство неприязни. – Так издеваться над женщиной…

– И она попалась, представляете! Она клюнула на его предложение! Он пригласил ее работать к себе на ферму, но поставил условие, чтобы она никогда ему не лгала и чтобы у нее не было детей…

– Да вы знаете, что натворили? Вы же покалечили ей жизнь! Это вы убили ее! – раскрасневшийся Адам стукнул кулаком по столу.

– Успокойтесь, молодой человек. Никто ей жизнь не калечил. Просто Ефиму важно было сначала построить с ней отношения, узнать ее получше, а уже потом взять Олю…

– А он не подумал, каково будет девочке в таком трудном, подростковом возрасте без мамы?

– Но ведь это временно! К тому же, как он и предполагал, Дина переправляла ей деньги через одного бармена.

Адам кашлянул.

– Да там все было под контролем! И девочка вела себя идеально.

– А Дина? Вы подумали о ее чувствах? Ведь ей с самого первого дня знакомства приходилось лгать Ефиму! Как, вы думаете, она могла к нему относиться?

– Да замечательно она к нему относилась, так же, как и он к ней. У них вообще все было нормально до тех пор, пока он не понял, что с ней творится что-то не то. Она стала меняться на глазах. Стала раздражительной, нервной, и, что бы он для нее ни делал, ее ничего не радовало. Она впала в депрессию.

– И он не понимал, почему это вдруг женщина, которую разлучили с дочерью, впала в депрессию? Да потому, что она уже и не знала, как ей поступить. Если расстанется с Ефимом, останется без средств к существованию, а если жить по его правилам, то так и придется скрывать, что у нее есть дочь. Она жила в постоянном страхе разоблачения, понимаете ли вы? Ведь он постоянно напоминал ей о том, что не потерпит рядом с собой лгунью. И получалось, что он ее загнал в тупик.

Конечно, я сгущала краски. Намеренно. Хотелось вызвать в Григории чувство вины за своего брата. Поскольку другая женщина, окажись она на месте Дины, давным-давно призналась бы Ефиму в том, что у нее есть дочь и что она не намерена скрывать это, что она нормальная мать и что действовала исключительно в интересах дочери. А там уж будь что будет…

– Тупик? Это еще надо выяснить, кто кого загнал в тупик, – пробурчал Григорий. Я, глядя на него, задумалась о том, какие же теплые отношения существовали между братьями, ведь Григорий очень любил брата, раз теперь так яростно защищает его, в глубине души наверняка понимая, что Ефим не всегда бывал правым. Особенно в сложной истории с Диной Каракозовой.

– Скажите, Григорий, а как бы повел себя ваш брат, если бы Дина призналась ему в том, что у нее есть дочь?

– Думаю, он сказал бы ей, что напрасно она так долго тянула с признанием.

– Вероятно, ваш брат любил мелодрамы подобного рода, – огрызнулся Адам, который всю истории Дины знал не понаслышке, – ведь сколько раз она открывала ему свою душу, жаловалась на жизнь.

– Может, и так… Он вообще был человеком сентиментальным. Любил, как вы правильно заметили, мелодрамы, вальсы Штрауса, оперетты… И это, однако, не мешало ему заниматься такой вот тяжелой и специфической работой – разведением свиней. Он вообще был человеком контрастов.

– Он убил Дину, – сказала я в иносказательном смысле. И тут же услышала:

– Кто? Фима? Убил Дину?

– Да, когда узнал, что она изменяет ему… – Тут уже я решила просто позлить Григория, заставить его еще больше рассказать о последних днях своего брата. – Ведь за Диной же следили?

– Следили. Это так. И когда Ефим узнал, что у Дины есть любовник, он чуть с ума не сошел! Как он кричал, как плакал, как рыдал! Он бросал мне в лицо счета, какие-то документы, бумаги… Я уже потом понял, что это были за документы. Он же отобрал квартиру Дины у этого скота Милютина, ее сожителя, пригрозил ему, что, если он еще раз появится в жизни Дины, его убьют… Он хотел подарить, вернуть Дине квартиру, понимаете?

– Любитель красивых жестов, – фыркнул Адам. – Дешевка! Не мог с самого начала успокоить женщину, сказать, что ему все известно о существовании ее дочери.

– Не сметь так говорить о моем покойном брате! – Григорий хлопнул ладонью по столу. – Вы что, не понимаете, что он все это делал с самыми благими намерениями? Он не предполагал, что Дина заведет себе любовника.

– Он знал, что она снимает квартиру?

– Да, конечно, он все знал. Но он был уверен, что Дина собирается перевезти туда свою дочь. Оля же переселилась к соседу… это отдельная история… Но мы навели справки – Юдин хороший человек.

– Значит, можно было оставлять Олю у Юдина и продолжать разыгрывать из себя идиота, который ничего не знает и не понимает?

– Но что нужно было Дине? Как она могла так предать Фиму? Оставалось ждать совсем немного.

– А чего ждали-то? – не поняла я.

– Уф… – Григорий отчего-то покраснел. – Вам не понять… Говорю же, он готовил ей, им… сюрприз… Пойдемте… Правда, я за себя не отвечаю…

Мы с Адамом переглянулись.

Глава 23

Комната находилась на втором этаже. Я была крайне заинтригована. Готова была увидеть даже нечто вроде часовни, полной оплывших свечей и наклеенных на стены фотографий Дины. Судя по тону, каким Григорий рассказывал о чувствах своего брата к Дине Каракозовой, о сентиментальности, чувствительности и ранимости Ефима, можно было ожидать всего, чего угодно.

Комната оказалась заперта.

– Он готовил сюрприз. Он так ждал этого дня, так ждал… – Григорий отпер дверь, распахнул ее, и мы вошли в просторную, крепко пахнущую свежим деревом и лаком комнату. Новая мебель, розовые шторы, письменный стол, веселые, цветочного узора, светильники, нежный толстый ковер, зеркальный шкаф…

– Он приготовил ей комнату? – Я остановила свой взгляд на аккуратно застеленной кровати, спрашивая себя, поместятся ли на ней двое.

– Да нет же! Как вы не понимаете! Эту комнату он приготовил для Оли! Он собирался сказать Дине об этом, он готовился, он заказывал эту мебель, он даже советовался со мной и моей женой, как все лучше обустроить. Он даже компьютер ей купил, правда, он еще запакован, стоит внизу, в прихожей…

Мне вдруг стало не по себе. И хотя я не имела к этой истории прямого отношения (разве что моего жениха обвинили в убийстве этой роковой женщины), я растрогалась, готова была расплакаться от охвативших меня чувств. Вспомнилось, как Ананьев встречал нас с Лизой, как угостил окороком. «Это окорок. Не подумайте, это не взятка никакая… Тем более что я ни в чем не виноват. Просто… от души. Вы такие… симпатичные, молодые… Вот только работа у вас сволочная… Трудная». Подумалось, как могла Дина не заметить, что живет рядом с таким добрым, хотя, может, и не похожим на других человеком. Пусть у него много странностей, пусть он сам себе создает сложности и сам же их преодолевает, но все равно – он любил Дину, заранее уже любил ее дочку, которую давно, оказывается, готов был принять. Быть может, если бы не странная аллергия, Дина была бы с ним счастлива и не случилось бы никаких трагедий? Хотя мы до сих пор так и не узнали, кто и за что убил этих людей.

Мы вернулись в гостиную, я предложила выпить чаю и немного поспать. Сил на то, чтобы заняться поисками улик или чего-нибудь интересного, что могло бы пролить свет на эти преступления, уже не было. Я вдруг вспомнила про Мишку, про работника Ефима.

– Мишка? Должно быть, у себя… – ответил на мой вопрос Григорий.

– А где он живет, ночует? Чем питается?

– Там, между постройками, есть небольшая времянка. Ефим купил ему недавно и холодильник, и новую плитку. Даже телевизор цветной. Думаю, он там. Кроме той работы, что он выполняет, ночью он еще и сторожит… у него даже ружье есть. Правда, он не имеет права на это ружье, ему бы никто и никогда не дал разрешение…

– Однако ваш брат, Григорий, эксплуатировал Михаила на все двести процентов… И как же он с ним расплачивался?

– А как расплачиваются за любовь со своей собакой? Хорошим отношением, кормежкой… Мишка был его преданным псом…

И в это время мы услышали резкие, прерывистые звонки, собачий лай. Я посмотрела на часы – стрелка подбиралась к четырем часам… Но за окнами было темно, и приближение утра не чувствовалось.

– Кто-то пришел… Я сейчас. – Григорий проверил, на месте ли пистолет, и пошел открывать. Мы с Адамом двинулись следом. Звонки прекратились, и лай собак тоже.

– Адам, тот, кто пришел, уже превратился в еду для собак, честное слово… Слышишь, как тихо стало?

Мы остались на крыльце, пытаясь разглядеть идущего по темной дорожке к воротам Григория Ананьева.

– Подождите, не открывайте! – крикнула я. – Мало ли кто пришел…

Пространство за воротами было освещено уличным фонарем, но кто именно стоял рядом с калиткой, разглядеть было невозможно.

– Кто там? – спросил Ананьев калитку.

Ему ответили, но нам с Адамом не было слышно. Григорий, однако, открыл калитку, и мы увидели черный силуэт человека. Высокого, худого.

– Я стоял перед воротами полчаса… – дрожащим и осипшим голосом произнес человек, и его голос показался мне знакомым. – Неужели вы меня не слышали? Ну, неужели вы все, вас трое, меня не слышали? Вы что, нарочно не подходили к воротам? Что вы за люди такие? Знаете же, что живете в таком месте, где полно диких, бешеных собак… А если бы они меня разорвали?

– Вадим, – позвала я, – вы что, не узнаете меня?

Он замер, прислушиваясь к моему голосу, потом медленно двинулся мне навстречу. Подошел к крыльцу. И я вдруг поняла, что его беда поработала над его внешностью и мозгами. Худой, небритый, неадекватный… Он смотрел на меня глазами слепого. Словно не узнавал.

– Да это же я, Глафира…

– Боже… Глафира… Я понял, понял… Вероятно, вы все хотите меня спросить, что я здесь делаю? Зачем пришел? Да вот затем и пришел, чтобы понять, как можно было вот так не открыть ворота… Вот вас трое. Вокруг ночь, тишина. Я звонил, кричал, бил ногами по воротам… Неужели вы ничего не слышали?

– Вадим, мы были на втором этаже и действительно ничего не слышали… Все-таки дом находится на приличном расстоянии от ворот… Но главное, что мы вам открыли. И вы не пострадали. Проходите… Григорий, познакомьтесь, пожалуйста, это Вадим Орешин, тот самый несчастный муж, теперь уже вдовец, жену которого здесь загрызли собаки. – И вполголоса добавила: – Думаю, он не в себе.

– Примите мои соболезнования… Проходите в дом. Я очень, очень сожалею, что так все получилось.

– Но потом мы услышали звонки, – сказала я и почувствовала, как Адам взял меня за руку и стиснул. Что-то было не так. Я это поняла и замолчала.

За столом Орешин сидел неспокойно, постоянно оглядываясь. И я подумала, что он вернулся вовсе не для того, чтобы проверить, услышит ли кто в доме звонки. Думаю, что он и сам не знал, зачем приехал сюда. Добирался, скорее всего, на такси. Сбежал из Лизиной конспиративной квартиры.

– Она должна была подружиться с ними, – вдруг сказал он, глядя на чашку чая, которую я поставила перед ним.

– Кто?

– Маша. Если бы она пришла, как я, с колбасой или хлебом, она бросила бы их собакам, и они бы ее не тронули… Но разве она могла знать, что их так много… вот сейчас осталось только три. И они голодные. И виноваты в этом – кто? Мы, люди. Мы должны были отслеживать размножение этих собак. Вернее, что-то делать, чтобы они не размножались. Голод, скажу я вам, страшная штука. В сущности, голод – мощный рычаг, который приводит в движение мозг и мышцы, который заставляет человеческий организм развиваться, чего-то достигать…

Мне его было так жаль! У него, бедняги, снесло, что называется, крышу. Голову, мозги…

– Я вот зашел в магазин купил колбасы, я же знал, что здесь собаки… Я, понимаете, не мог не знать! Так вот, я бросил им, этим тварям, еду, и они стали есть… Они много ели, а я смотрел, но продолжал все равно звонить и стучать… Я знал, что в доме люди, здесь же стоит машина… Но это несправедливо… Я остался жив, а Маша погибла. Она была так молода, у нее было такое нежное сердце… Я любил ее, понимаете? А собаки… Одна из них мне в знак благодарности подала лапу… Собаки ни в чем не виноваты!

Я чувствовала, как Адам смотрит на меня. Он явно хотел мне что-то сказать. Он вдруг стал втягивать носом воздух, но я и тогда ничего не поняла. Больше того, в голову полезли самые несвоевременные и нелепые мысли о том, что многое из нашей работы за последние сутки теперь никому не понадобится: взять хотя бы собранные отпечатки пальцев. Теперь уже все это не имело никакого значения, как и многое другое…

И в эту минуту произошло то, что я не забуду никогда в жизни.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел маленький человек с ружьем. Он быстро прицелился и выстрелил в Орешина. Вадим рухнул со стула, и под его головой стала быстро разливаться кровь.

Сверкнула мысль, что за этими выстрелами последуют и другие. Я зажмурилась. И тут же услышала бормотание:

– Мишка пошел к свиньям. К свиньям… Они голодные, их кормить надо…

Когда я открыла глаза, Мишки в комнате уже не было. Вероятно, он пошел к своим свиньям.

– Ну вот… Вот вам и ответы на вопросы: кто убил Дину и Ефима, – сказала я. У меня зубы стучали от нервов. – Я чувствовала, я, можно сказать, знала, что Мишка видел убийцу… Видел, да только не знал, где его искать… А сейчас, когда он услышал лай собак и увидел за воротами Орешина, он узнал его…

– Надо звонить Лизе, – сказал Адам.

– Подождите… что произошло, вы можете мне объяснить? Этот человек… – Григорий ткнул пальцем вниз, указывая на труп Орешина. – Вдовец… Так значит, это все-таки он… Но за что он убил Ефима? За что? Только лишь за то, что тот не услышал звонка? Так получается? Но провод-то от звонка перерезала Дина, это она во всем виновата. Она!!!

Я заставила себя опуститься рядом с трупом, внимательно посмотрела на него.

– Ну что? Ты так ничего и не поняла? Ты не чувствуешь запаха?

– У меня насморк, Адам… А что я должна почувствовать?

– Запах, Глаша! Запах, тот самый, который исходил от сумки в квартире Орешиных… Эта сумка принадлежала ему, этому человеку, и он – не Орешин… Скорее всего, его брат-близнец или просто брат, удивительным образом похожий на него… Скорее всего, он присутствовал и на снимках в семейных альбомах Орешиных, да только мы всюду принимали его за Вадима. И там, где рядом с Машей был Вадим, вполне возможно, был вовсе и не он, понимаешь? Все так просто, что даже неинтересно… – Адам говорил с жаром, увлеченно, словно он все это понял еще там, в квартире Орешиных. – Было два брата, которые любили одну и ту же девушку. Она, Маша, предпочла Вадима. А второй брат, назовем его Николай, так вот, этот Николай совершил какое-то преступление… Сел надолго в тюрьму, но не переставал любить Машу… И так случилось, что ее смерть совпала по времени с его выходом из тюрьмы… Куда ему идти? Конечно, к брату. Если, конечно, у братьев были более-менее хорошие отношения… И та сумка – это была его сумка, понимаешь?.. Ну не могла у Вадима Орешина завестись в его чистоте, комфорте и уюте такая странная вещь, набитая провонявшими тюрьмой шмотками… И когда мы с тобой вошли в квартиру – я просто уверен в этом! – он слышал весь наш разговор… Он же и украл собственную сумку, когда мы отправились к Юдину. Он знал, что мы поедем сюда, он же слышал. Он тоже решил поехать за нами…

– Но зачем? Зачем ему было забирать сумку и ехать за нами?

– Думаю, затем, чтобы и дальше не подставлять брата и самому признаться в совершенных им убийствах. Он хотел объяснить, что двигало им. Он же говорил, что собаки не виноваты, что виноваты люди.

– Но зачем ему было во всем признаваться?

– Думаю, он знал, что Мишка видел его, а потому мог рано или поздно показать на Орешина, на Вадима. Но Вадим-то ни при чем… А ведь если бы так случилось, что в этот дом попал Вадим Орешин, то Мишка застрелил бы его… просто бы его перепутал.

Григорий Ананьев слушал нас, качая головой. Он-то во всех этих смертях винил единственного человека – Дину Каракозову.

Мне не терпелось позвонить Лизе…

Мишка исчез. Прошел уже целый месяц, но его так и не нашли. Я почему-то думаю, что он никуда не исчезал, что он прячется где-то поблизости от фермы. Он там знает каждый куст, каждую постройку. Возможно даже, что его прячет Григорий Ананьев, который часто бывает в Чернозубовке, в доме брата. Лиза сказала мне, что он звонил ей, просил оформить документы, связанные с завещанием, – Ефим все оставил ему. Получалось, что квартира, прежде принадлежавшая Дине, тоже переходила во владение Григорию. Однако последний, будучи человеком порядочным, принял, на мой взгляд, соломоново решение. Оформил дарственную на квартиру на имя Ольги Каракозовой и пригласил ее неофициального опекуна, Валентина Юдина, жить на ферму – продолжить дело Ефима, заняться производством свиней. Юдин в знак благодарности Григорию за подаренную (возвращенную) Ольге квартиру и понимая, как тяжело было бы Григорию продавать дом и хозяйство брата, принял это предложение, и они переехали с Олей из Иловатска (где, кстати, Валентину все напоминало об умершей жене) на ферму. Я много раз воображала, как Оля входит в комнату, которую с такой любовью и надеждой обставлял для нее Ефим Ананьев, как обходит большой дом, представляя себе, как здесь до нее жила мама… Вероятно, много думает о маме, Ананьеве и о своем будущем…

Конечно, ей многое пришлось пережить за последние, осознанные годы, однако теперь, благодаря ее встрече с Юдиным и участию Григория Ананьева, будущее ее было, я уверена, обеспечено.

После публикации в газетах сведений о том, что убийцей Дины Каракозовой и Ефима Ананьева, как Адам и предположил, был брат-близнец Вадима Орешина, Вениамин, которого, в свою очередь, застрелил Михаил Коротков (Мишка), объявился и Милютин, бывший муж Дины, – он выполз из своего укрытия и теперь снова спокойно живет у своей сожительницы…

Лиза же мне рассказала, как Валентин Юдин уговаривает переехать на ферму и Вадима Орешина. Теперь, когда вслед за своей женой Вадим потерял и родного брата, пусть и неблагополучного, который доставлял семье одни лишь проблемы (в молодости он часто дрался, хватался за нож, за что и сидел три раза), перемена места жительства и тяжелый труд могли бы привести его в чувство и помочь начать новую жизнь. Единственное, что сдерживало Вадима (и все это понимали), – это, конечно, сама ферма, ее расположение – то самое место, где погибла Маша. А еще – собаки… Они снова бродили стаями в поисках пропитания, в поисках новых жертв…

Content

Анна Данилова
Одинокие ночи вдвоем

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23