Татьяна Алексеева

Резанов и Кончита. 35 лет ожидания

Глава I

Россия, Иркутск, 1771 г.

Непослушное перо то царапало бумагу, то принималось пачкать ее густыми чернилами, а порой и вовсе норовило вырваться из пальцев. Маленький Николка громко сопел, прикусывал от напряжения кончик языка, ерзал на стуле и шмыгал носом, но ни одно из этих средств не могло помочь ему хорошо выполнить возложенную на него работу. Буквы все равно получались кривые и наползали одна на другую, строчки упрямо загибались вверх, а вместо точек в конце некоторых фраз уже расползались уродливые черные кляксы. С трудом осилив четыре строки, мальчик скосил глаза в тетрадь точно так же мучавшегося рядом с ним старшего брата и немного утешился – Саша писал так же коряво, с той лишь разницей, что у него концы строк опускались вниз, а буквы получались прерывистыми, словно бы разорванными на части. Количество же клякс в обеих тетрадках было одинаковым.

Саша, заметив, что брат смотрит на его записи, тоже оторвался от работы и тяжело, по-взрослому вздохнул. С кончика его пера тут же сорвалась небольшая блестящая капля, и на бумаге расплылось еще одно черное пятно. Мальчик протянул было руку к шкатулке с песком, но толку от этого было немного, основная часть чернил уже впиталась в бумагу, почти полностью скрыв под собой последнее из написанных Сашей слов. Николка чуть злорадно хихикнул, но тут и с его пера соскользнула на бумагу капля чернил, и теперь уже ему пришлось поспешно сыпать на страницу мелкий белый песок и тщетно пытаться спасти хотя бы часть написанного текста.

– Оставь, все равно переписывать придется, – голосом обреченного на самые страшные муки человека сказал Саша. Николка молча кивнул, признавая его правоту. И откуда только взялась эта капля, перо ведь уже еле писало, он как раз хотел его снова в чернила обмакнуть! А впрочем, переписывать все равно бы пришлось, и без этой последней кляксы…

Николка отложил перо и посмотрел на громко тикающие на стене часы. Учитель обещал вернуться через десять минут, прошло уже восемь, он вот-вот придет и опять будет ворчать, говорить, что братья никогда ничему не научатся, и требовать, чтобы они переписывали этот десяток коротких фраз снова и снова, пока текст не будет чистым и красивым. Мальчик представил себе, как ему придется в тысячный раз осторожно макать перо в чернильницу и выводить ненавистные буквы, и чуть не расплакался от досады. Ну неужели ему опять, как вчера и в прошлую пятницу, придется переписывать это задание до самого обеда?! Лучше бы его заставили выучить еще что-нибудь по-французски или по-немецки, хоть целую страницу из какой-нибудь книги – вот это было бы интересно, этим он бы занимался с удовольствием хоть весь день! А вот писать…

И учитель, и няня говорили, что писать бывает трудно только поначалу, но после того, как испишешь много-много листов бумаги, рука сама привыкнет держать перо и выводить аккуратные красивые буквы, и никаких сложностей с этим делом больше никогда не будет. Но вот Саша учится писать буквы и слова уже больше года и все равно по-прежнему роняет на бумагу кляксы и делает ошибки. Да что Сашка – даже старшая Настя, которой уже десять лет, терпеть не может писать и часто получает выговоры от учителя! Сколько же еще времени им всем придется учиться, чтобы письмо стало даваться им легко, сколько еще придется ждать?!

Скрипнула дверь, и вошедший в комнату учитель с усталым видом приблизился к столу, за которым сидели братья. Те, предчувствуя очередную нотацию, опустили глаза в тетради и попытались изобразить на своих лицах искренний интерес к учебе. Однако опыта в притворстве у мальчиков было еще меньше, чем в письме, поэтому «ангельские» выражения их лиц не вызвали у их наставника ни капли сочувствия. Правда, отчитывать нерадивых учеников он на этот раз почему-то не стал.

– Перепишите все еще раз и постарайтесь, чтобы хоть клякс поменьше было, – сказал он спокойным и каким-то грустным голосом и тихо, почти шепотом, словно бы обращаясь не к детям, а к самому себе, добавил: – Все равно все это бесполезно…

– Почему бесполезно? – удивленно спросил Николка.

– Да потому что никому ваш красивый почерк все равно никогда не будет нужен! – недовольно проворчал учитель, усаживаясь за стол напротив мальчиков. – Будете какими-нибудь мелкими чиновниками, переписчиками третьих копий, а там каллиграфия ни к чему, и плохонький почерк сойдет. Хотя, если вы будете писать с ошибками, вас и туда не возьмут…

– Почему не возьмут? – не менее изумленно воскликнул Саша. Но учитель уже опомнился, сообразил, что разговаривает с маленькими детьми, и снова вернулся к своему обычному строгому, но при этом спокойному тону:

– Перепишите все еще раз и на сегодня – все.

Он откинулся на спинку стула и стал смотреть в окно, на затянутое тучами зимнее небо и слегка раскачивавшиеся на ветру голые деревья. Братья переглянулись и, не сговариваясь, одновременно потянулись перьями к чернильнице. Николай успел первым – он осторожно обмакнул кончик пера в черное отверстие, дотронулся им до его края, чтобы снять излишки чернил, и начал аккуратно выводить на бумаге первую букву. Саша, поглядывая то на брата, но на учителя, который, казалось, полностью потерял интерес к их уроку, тоже начал писать не менее старательно.

Дело пошло лучше, первая строка у обоих братьев получилась ровной, а следующие, хоть и стали загибаться у одного вверх, а у другого – вниз, все-таки тоже выглядели более аккуратно. И только последние слова мальчики, измученные нетерпеливым ожиданием конца урока, снова написали коряво, завершив страницу очередными кляксами. Однако в целом написанный текст в обеих тетрадях выглядел уже намного лучше, и учитель, заглянув в них, удовлетворенно улыбнулся:

– Вы молодцы, очень хорошо. Завтра продолжим.

– До свидания, месье, – попрощались с ним братья и, едва дождавшись, когда учитель выйдет за дверь, тоже вскочили со своих мест, как всегда, невероятно счастливые, что им больше не надо сидеть неподвижно на жестких и неудобных стульях.

– Почему это он сказал, что из нас только мелкие переписчики получатся?! – выпалил Николка, все еще удивленно хлопая глазами.

– Да, какой-то странный он сегодня… – неопределенно пожал плечами Саша, которому очень не хотелось признаваться младшему брату, что он тоже не понял слов учителя. Николка, догадавшись об этом, разочарованно фыркнул. Однако его любопытство было сильнее гордости, и от попыток выяснить, почему же учитель так плохо о них думает, мальчик не отказался.

– Может, у Насти спросим? – предложил он брату.

– Еще чего! – мгновенно вспыхнул тот. Старшая сестра обычно не упускала случая, чтобы посмеяться над «малышами», как она называла Николку и Сашу, и упрекнуть их в глупости и неспособности понять самые простые вещи. А потому одна мысль о том, чтобы дать ей для этого такой роскошный повод, приводила мальчика в сильнейшее возмущение.

– Ну, ты как знаешь, а я спрошу! – Младший из братьев вприпрыжку побежал к двери. Он уже не мог успокоиться, ему нужно было выяснить все, и ради этого он готов был стерпеть даже насмешки острой на язык и высокомерной сестры.

– Не смей! – Саша погнался за ним, стремясь помешать неразумному брату опозорить их перед девочкой. Догнать шустрого Николку ему удалось только у самой двери. Младший брат уже тянулся к бронзовой дверной ручке, когда старший повис у него на руке и принялся оттаскивать его от двери. Николка сперва попытался вырваться, но хватка у восьмилетнего Саши была крепкой, и отцепить его от себя менее сильному младшему брату не удалось. Тогда Николка, извернувшись, со всей силы лягнул брата ногой. И тут же почувствовал, как его рука выпускает дверную ручку и они с Сашей оба валятся на пол – старший брат, вскрикнув от боли, не удержал равновесия и стал падать, увлекая за собой своего более легкого противника.

– Пусти! – завопил Николка тонким, почти девчоночьим голосом.

– Даже не думай!!! – рявкнул на него в ответ Саша.

– Все равно спрошу!!!

– Только попробуй!..

Драться мальчики умели не слишком хорошо. С самого раннего детства все их попытки выяснить отношения кулаками быстро пресекались сначала няней, а потом – учителями и гувернантками. Даже на прогулках им не разрешалось смотреть, как дерутся уличные мальчишки или дети живших при доме слуг: их сразу же уводили подальше от таких неподобающих сцен, попутно объясняя, что «благовоспитанные мальчики из хороших семей никогда так не делают». Однако Николку с Сашей, да и их сестру Настю тоже, эти воспитательные меры не убеждали, и они всеми силами старались задержаться неподалеку от дерущихся, чтобы посмотреть, как те это делают. А время от времени между ними самими случались яростные и совершенно неподобающие «благовоспитанным детям» стычки.

Так было и сейчас. Братья уже не думали о том, с чего началась их ссора, они почти забыли об уроке письма и неприятно удививших их словах учителя – главным для каждого из них теперь было победить в драке, оказаться сильнее и ловчее. Боролись они упорно, хотя и неумело, смутно помня, как лупили друг друга в прошлые разы и как выглядели драки мальчишек из простых семей на улице. Николка пытался добраться до двери, Саша прилагал все усилия, чтобы не дать ему это сделать. Братья громко сопели и пыхтели, но больше не спорили и не кричали друг на друга, опасаясь, как бы их возмущенные вопли не привлекли внимание кого-нибудь из взрослых.

Увы, все предосторожности мальчиков оказались напрасными. И няни, и воспитатели с учителями, и родители никогда не оставляли их одних дольше, чем на несколько минут, а потому в самый разгар драки дверь, до которой Николка так и не сумел дотянуться, распахнулась, и на пороге показалась их старшая сестра Настя, ее учительница-француженка и – что было особенно некстати – хозяин дома, граф Петр Гаврилович Резанов.

– Так… – сказал он не предвещающим ничего хорошего тоном.

Братья обменялись еще парой тумаков – ни один из них не хотел сдаваться первым, – но затем все-таки успокоились под грозным взглядом отца и, стараясь не смотреть ни на кого из вошедших в комнату, встали с пола. Вид у обоих был не намного лучше, чем у тех уличных детей, с которых им строго-настрого запрещалось брать пример. Костюмчики их были в пыли, чулки порваны, волосы всклокочены… Николка оглядел старшего брата, понял, что сам выглядит так же, и еще ниже опустил голову. Он ужасно не любил быть грязным и неаккуратным, хотя ему нечасто удавалось этого избежать.

– Кто первым начал, вояки? – спокойно поинтересовался отец, оглядев обоих сыновей чуть насмешливым взглядом.

Братья обменялись быстрыми взглядами и снова опустили головы, упрямо засопев. Настя, выглянув из-за спины отца, злорадно хихикнула.

– Понятно, значит, будем молчать, – констатировал отец все тем же строгим тоном, однако в его голосе прозвучала едва заметная нотка удовлетворения. – Из-за чего поссорились, тоже не скажете?

Саша и Николка засопели еще громче. Учительница возмущенно всплеснула руками. На мгновение на лице графа Резанова появилась улыбка, но он тут же снова вернул себе серьезное выражение.

– Ну, раз вы оба молчите, значит, оба и виноваты, – вынес отец семейства свой «приговор». – И наказаны тоже будете оба. Как всегда – лишаетесь сладкого и до вечера стоите в углу. А сейчас – марш переодеваться, а то и обедать вас не пущу!

Мальчики по-взрослому вздохнули, но так и не сказали ни слова. Настя снова негромко фыркнула и показала братьям кончик языка, но, как только отец посмотрел в ее сторону, тут же напустила на свое лицо кроткое и послушное выражение. Петр Резанов укоризненно покачал головой и вышел из детской, даже не оглянувшись, чтобы проверить, собираются ли дети выполнять его требование. Вслед за ним ушла и учительница, поманив за собой Настю. Вместо них в комнату проскользнула сердито поджавшая губы няня, все слышавшая и теперь готовая ворчать на непослушных драчунов все оставшееся до обеда время. Она полезла в шкаф за чистой одеждой, и Саша недовольно наморщил нос – он терпеть не мог одеваться и переодеваться, и если с тем, что это надо делать один раз утром, еще мог примириться, то лишние смены костюма в течение дня переносил с трудом. Зато Николка едва дождался, пока нянька поможет переодеться старшему брату и очередь дойдет до него: если бы отец хотел наказать его сильнее, то ему следовало бы оставить младшего сына в таком виде до вечера. Саша, догадывавшийся об этом, посматривал на довольного брата, насупившись и явно завидуя. Николка, поймав его взгляд, незаметно от няни показал ему язык.

Но когда переодетые и даже заново причесанные братья были отправлены стоять в разные углы, ссора была забыта, и они даже успели обменяться серьезными сочувствующими взглядами. Затем няня достала из комода что-то из детской одежды, порванной во время прошлых ссор или игр, и уселась в одно из кресел зашивать вещи. Несколько минут в комнате стояла тишина, а потом то из одного угла, то из другого начали доноситься тяжелые скорбные вздохи. Были они такими грустными и звучали так естественно, что любой мягкосердечный человек, не выдержав, сразу же смягчил бы детям их наказание, а то и вовсе выпустил их из угла вопреки требованию хозяина дома. Но няня растила всех троих детей Резановых с младенческого возраста и на такие уловки не поддавалась. Поначалу она просто делала вид, что ничего не слышит, а когда вздохи Николки стали особенно артистичными, рассмеялась грубоватым смехом:

– Не вздыхайте, не вздыхайте, нечего было хулиганить! Радуйтесь, что ваши родители добрые, в других семьях вы бы на коленях в углу стояли. На горохе!

Мальчики снова вздохнули, теперь уже почти не притворно. От того, что других детей наказывали гораздо сильнее, им самим стоять в углу было не легче. А судя по тому, как решительно была настроена няня, им вряд ли стоило надеяться хотя бы на смягчение наказания. Теперь они могли рассчитывать только на то, что, занятая шитьем, няня не будет постоянно следить за ними глазами и они смогут хотя бы оглядываться друг на друга и корчить друг другу рожицы. Этим братья и развлекались в течение бесконечно долгого часа, пока у няньки не закончилась требующая починки одежда, и она, подняв глаза на детей и обнаружив, что они заняты вовсе не обдумыванием своего плохого поведения, прикрикнула на них и велела каждому отвернуться к стене. Мальчики повиновались и, зная, что теперь бдительная няня не спустит с них глаз, больше не решались оглядываться.

– Брали бы пример с Настеньки – уж она всегда хорошо себя ведет! Или с Мити и Кати, – продолжала ворчать нянька. – Они, когда подрастут, уж наверное такими не будут…

Чем развлекал себя в углу Саша, Николка не знал. Сам же он от нечего делать стал прислушиваться к изредка раздающимся из-за двери шагам и пытаться угадать, кто именно прошел по коридору мимо детской. Вот кто-то быстро пробежал, шелестя юбками, – наверное, одна из горничных куда-то спешит. Вот кто-то прошаркал, тяжело дыша, остановился неподалеку от двери, немного постоял и двинулся дальше – это, без всякого сомнения, бабушка. Легкие шаги вприпрыжку – это Настя, больше некому, наверное, закончила все свои уроки и бежит играть, счастливая, не наказанная! Неторопливые тяжелые шаги… то ли это отец, то ли дворецкий, так просто не догадаешься…

Мальчик так увлекся этим угадыванием, что, когда тяжелые и тоже слегка шаркающие шаги послышались у него за спиной, в комнате, сначала даже удивился – он совсем забыл, что был не один. Няня подошла к двери, остановилась и внимательно посмотрела на притихших в углах детей.

– Я на пять минут выйду, – сказала она строго. – Когда вернусь – чтоб стояли так же и даже не думали озорничать!

Братья промолчали в знак согласия, и няня вышла из комнаты. Хлопнула дверь. Мальчики оглянулись друг на друга, потом с опаской посмотрели на дверь и на цыпочках зашагали друг другу навстречу.

– Как думаешь, она не к папеньке пошла? – шепотом спросил Саша. – Может, попросит его, чтобы разрешил нас выпустить?

Николка с сомнением пожал плечами: иногда такое в их семье случалось, но сегодня нянька была не в настроении и вряд ли стала бы добиваться у хозяина дома «помилования» для своих провинившихся подопечных.

Дверь вдруг снова скрипнула, и мальчики в панике бросились обратно по углам. Однако вместо возмущенного вопля няни наказанные услышали ехидный детский смешок:

– Чего, испугались? Топаете вы так, что сейчас весь дом услышит и сюда сбежится!

– Тише ты! Они на твой хохот сейчас сбегутся! – зашипели Николка и Саша на сестру. Девочка в ответ лишь снова довольно захихикала.

– Вот, держите! – сказала она, подбегая к Николке и всовывая ему в руку что-то липкое и твердое, а затем так же проворно бросаясь ко второму брату. Николка опустил глаза, проверяя, что подсунула ему сестра, и подпрыгнул от радости – на ладони лежал маленький красный леденец в форме лошадки. Саша в своем углу тихо, но радостно ахнул – судя по всему, он тоже получил нежданное лакомство.

– Только тихо! – шикнула на обоих осчастливленных мальчиков Настя. – Ешьте их тихонько и не чавкайте, а то меня тоже в угол поставят! – И не успели братья ничего ответить и вообще осознать, что страшная кара быть оставленными без сладкого их в этот день миновала, как сестра уже исчезла из комнаты и только за дверью еще некоторое время были слышны ее удаляющиеся шаги. А потом их сменили шаркающие шаги няни, и Николка с Сашей снова затаились в своих углах, спрятав леденцы в кулаках.

Няня вошла в комнату, удивленно крякнула, обнаружив детей, послушно отбывающих наказание на своих местах, уселась обратно в кресло и застучала вязальными спицами. Николка выждал еще немного, чтобы она полностью погрузилась в вязание, и лишь после этого осторожно поднес конфету ко рту. Приторно-сладкое лакомство, да еще и поглощаемое тайком от суровой «надзирательницы», тут же сделало пребывание в углу гораздо более приятным и интересным. Николка стал думать, каким образом сестре удалось раздобыть целых два леденца, да к тому же сделать это до обеда, а не после. Ей для этого пришлось тайком от всех пробраться на кухню, выпросить две конфеты у кухарки – и выпросить так, чтобы та пожалела наказанных и дала! – а потом еще также тайком подкараулить, когда няня выйдет из детской, забежать туда, отдать леденцы и вернуться к взрослым. И ведь если бы ее поймали во время этих маневров, она бы тоже оказалась в углу и без сладкого! «Надо будет тоже что-нибудь хорошее для Насти сделать! – тут же решил мальчик. – Вот только что? Ее ведь почти никогда не наказывают!..»

Через бесконечно долгое время – леденцы как раз были доедены – няня снова завозилась в своем кресле и отложила в стороны корзинку с вязаньем.

– Я смотрю, вы сегодня молодцы, не балуетесь, – сказала она уже совсем не сердитым, а почти ласковым голосом. – Поняли, что драться нельзя? Не будете больше?

– Не будем! – разом ответили братья, незаметно вытирая липкие ладони о штаны.

– Ох, ну ладно, пойду попробую уговорить барина, чтобы разрешил вас выпустить, – вздохнула нянька и, снова повысив голос, поспешно добавила: – Но пока стойте тихо!

Обнадеженные Саша и Николка даже дышать на мгновение перестали. Теперь, когда сладкое кончилось, стоять без дела в углу стало еще невыносимее, чем вначале. Иногда родители действительно соглашались прервать наказание раньше срока, но случалось это, лишь когда они были в очень хорошем настроении. А бывало такое довольно редко…

Прошло еще несколько минут, показавшихся братьям вечностью, и дверь наконец снова скрипнула, пропустив няньку обратно в комнату.

– Выходите, озорники! – воскликнула она громко и радостно. От строгости в ее голосе не осталось и следа, она тоже была довольна, что скучающие в углах дети получили наконец свободу. Ну а мальчики не заставили просить себя дважды и мгновенно выскочили на середину детской, после чего бросились в коридор искать старшую сестру. Найти ее удалось быстро – в те дни, когда братья были наказаны или заняты с учителем, Настя любила прятаться в бабушкиной комнате и копаться в ее шкатулке с принадлежностями для шитья. Так было и в этот раз: робко заглянув в бабушкину комнату, братья обнаружили старшую сестру сидящей за столом с деревянным грибом для штопки чулок в руках.

– Ага, вас выпустили! – улыбнулась она, увидев мальчиков, а потом с сомнением прищурилась. – Или вы сами из углов вышли, тайком?

– А вот и нет, нам папа разрешил выйти! – Саша показал девочке язык, и она разочарованно фыркнула.

– Спасибо за леденцы, где ты их взяла? – поинтересовался Николка. Настя снова хитро сощурила свои большие черные глаза:

– Не скажу. Лучше сами расскажите, из-за чего подрались!

– Ну тогда и мы ничего не скажем! – тут же надулся Саша, успевший за время стояния в углу порядком подзабыть, из-за чего случилась их с Николкой ссора. Младший же брат, который и так догадывался, что Настя просто-напросто разжалобила кухарку, обижаться не стал. К тому же он, в отличие от Саши, хорошо помнил, с чего все началось, и по-прежнему хотел получить ответ на мучавший его вопрос – что же имел в виду расстроенный их слабыми успехами учитель?

– Мы подрались, потому что я хотел у тебя кое-что спросить, а Сашка мне не давал, – объяснил он любопытной сестре.

– Потому что ты все равно ничего не знаешь! – сразу же продолжил настаивать на своем старший из братьев. – И нечего переспрашивать разные глупости!

Настя мгновенно присоединилась к спору, возмущенная пренебрежением Саши и страшно заинтригованная словами Николки.

– Чего это я не знаю?! – набросилась она на мальчиков. – Ну-ка говорите, а то я сейчас скажу, что вы опять деретесь, и вас вернут обратно в углы!

Эта угроза была весьма серьезной – вторую драку за день братьям точно бы не простили, и им пришлось бы скучать в углу до самого вечера. Бросая на сестру злобные взгляды, Саша и Николка притихли, а она, почувствовав себя самой сильной, смерила их снисходительными взглядами:

– Так о чем же вы хотели меня спросить?

– Почему месье сегодня сказал, что мы можем стать только мелкими переписчиками? – выпалил Николка, уже жалея, что начал этот разговор. Он чувствовал, что вопрос его звучит глупо, а сестра вряд ли знает на него ответ.

Однако Настя, услышав эти слова, неожиданно по-взрослому понимающе кивнула:

– Я знаю, почему он так сказал! Он думает, что раз мы такие бедные, что даже переехали из Петербурга сюда, то никого из вас ни за что не возьмут на хорошую должность, а меня никто не возьмет замуж. Только это все неправда! Моя мадемуазель говорит, что на хороших девушках женятся даже вообще без приданого! Ну и хорошие юноши тоже могут сами всего добиться, – тут она посмотрела на братьев с некоторым сомнением, словно не была уверена, относятся ли слова учительницы к ним.

Но Николка и Саша не обратили на этот взгляд никакого внимания – слова сестры задели их гораздо сильнее, и, переглянувшись, братья поняли друг друга без слов. Обоим в тот момент стало ясно, что они, когда вырастут, сделают все, чтобы добиться большего, чем должность простого переписчика. Даже если для этого им придется стараться красиво писать и хорошо учиться другим наукам.

– Настя, а расскажи про Петербург! – решил сменить грустную тему Николка. Девочка довольно приосанилась – она любила, когда младшие братья расспрашивали ее о городе, из которого их увезли, когда все они были совсем маленькими. Почему это случилось, дети не знали: мать, когда ее об этом спрашивали, всегда хмурилась и переводила разговор на их успехи в учебе или еще что-нибудь важное и скучное. И поэтому Николке, который совсем не помнил родного города, оставалось довольствоваться теми отрывочными воспоминаниями о нем, которые сохранились у Насти. Саша, правда, уверял, что тоже помнит столицу, но никогда не рассказывал ничего сам, а только поддакивал сестре. Настя же помнила смутные картины длинных улиц и ярких фонарей, да еще улыбчивых женщин в удивительно красивых платьях, которые приходили к ним в гости и восторженно сюсюкали с девочкой, и частые дожди, из-за которых ее отказывались вести гулять, и низкое серое небо. Но, рассказывая об этих отрывочных воспоминаниях, она добавляла к ним множество собственных фантазий, и, по ее словам, получалось, что семья Резановых когда-то жила в самой настоящей сказочной стране. И эти рассказы Николка с Сашей могли слушать бесконечно.

– В Петербурге все совсем не так, как здесь, в Иркутске… – начала Настя свой рассказ, и братья, удобно устроившись на огромном сундуке и забыв обо всех своих разногласиях, приготовились к очередной красивой истории.

Глава II

Россия, дорога в Крым, 1787 г.

Это была первая зима, когда бескрайняя украинская степь перестала быть чисто белой. Никогда раньше на ее заснеженных просторах не появлялось никаких ярких пятен – а теперь через всю равнину протянулась длинная цепь высоких красно-рыжих костров. Издалека они казались огромными пышными цветами, неведомым образом распустившимися на снегу вопреки всем законам природы. Впрочем, расцвели эти «цветы» не сами – им помогли странные люди в бурой с красными эполетами форме, проехавшие по степи на больших, доверху наполненных дровами санях. Время от времени они останавливались, вываливали на снег внушительного вида горку поленьев и поджигали ее, но вместо того, чтобы погреться у разведенного костра, снова забирались в сани и ехали дальше. А потом опять останавливали сани, оглядывались на предыдущий костер, разжигали еще один и тоже бросали его в чистом поле, чтобы отправиться в дальнейший путь.

Некоторое время костры горели в одиночестве, но длилось это недолго. Вскоре снова послышался топот лошадиных копыт, гораздо более громкий, чем когда по степи неслись первые сани, и на равнину выехала длинная вереница поставленных на полозья экипажей, по обеим сторонам от которых скакало множество всадников. Управлявшие экипажами кучеры смотрели в основном не на едва различимую среди снегов дорогу, а на яркие огненные пятна на снегу, и весь составленный из саней поезд неторопливо продвигался от одного костра к другому. Из окошек небольших передних экипажей изредка выглядывали скучающие лица – пассажиры без всякого интереса поглядывали на уже давно приевшийся им пейзаж, убеждались, что он ни капли не изменился, и вновь скрывались внутри, задергивая за собой плотные шторы. Окна же самого большого экипажа, похожего, скорее, не на карету, а на поставленный на полозья миниатюрный домик, и вовсе оставались всю дорогу прикрытыми бархатными занавесками.

Кортеж величественно проехал мимо нескольких костров, а потом кучер одного из передних экипажей начал сильнее нахлестывать четверку лошадей, которые тут же прибавили шагу и вскоре понеслись по снегу проворной рысью. Экипаж вырвался вперед, оставив другие, медленно ползущие сани далеко позади, промчался по степи до самого последнего из разложенных костров и остановился. Из него выскочили несколько человек в меховых тулупах, и вокруг костра закипела работа: прямо на снег выгрузили несколько сияющих медью начищенных самоваров, над которыми вскоре тоже начал клубиться легкий дымок, рядом с ними поставили большие плетеные корзины, из которых вкусно пахло пирожными и сладкими булками, зазвенели стаканы, зазвякали тяжелые серебряные подносы…

Остальные сани тем временем медленно приближались к расставленным вокруг костра раскаленным самоварам. Некоторые из них проехали немного дальше, некоторые остановились, так и не добравшись до этого костра, а двигавшийся в середине самый большой и богатый экипаж-дом замер в точности рядом с ним. Распоряжавшийся чаепитием мужчина уже расставлял на одном из подносов дымящиеся паром стаканы, помогавшая ему молодая барышня в черном полушубке раскладывала на том же подносе шелковую салфетку, на которую еще один слуга выложил несколько пухлых кремовых пирожных. Девушка подхватила поднос и, слегка отклонившись назад под его тяжестью, осторожно, но быстро пошла по глубокому снегу к большой карете.

– Аккуратней! – крикнул ей подъехавший к главному экипажу на красивой гнедой лошади молодой человек. Но было уже поздно – служанка шла прямо на небольшую занесенную снегом кочку, увидеть которую ей не давал загораживавший обзор поднос. Другие придворные, обернувшиеся на окрик всадника, были не настолько близко к барышне, чтобы остановить ее, а сама она, услышав его, только вздрогнула, но при этом продолжила двигаться вперед. Столкновение с коварным бугорком и падение на землю вместе с полными кипятка стаканами казались неизбежными.

Молодой человек успел подскакать к ней вплотную, нагнуться и выбить поднос у нее из рук всего за мгновение до того, как она споткнулась и, беспомощно взмахнув руками, упала на спину. Поднос отлетел далеко в сторону, именно туда, где не было людей, и тяжело плюхнулся в невысокий сугроб. На белоснежном снегу быстро расплылись уродливые коричневые пятна горячего чая, один из стаканов со звоном разбился, налетев на что-то твердое. Кто-то испуганно ахнул.

Молодой всадник спешился и, наклонившись к барахтавшейся в снегу служанке, бережно подхватил ее под руки, помогая встать. Та тихо охнула и, как только вновь почувствовала под ногами твердую землю, смущенно отшатнулась назад, опустив голову.

– Не ушиблись? – деловито спросил ее молодой человек.

Девушка посмотрела на упавший поднос, к которому уже спешили другие слуги, потом на кочку, из-за которой она едва не обожглась чаем, и лишь после этого робко подняла глаза на своего спасителя. Остальные придворные за ее спиной, возившиеся с самоваром и уже готовившие новый поднос со стаканами и пирожными и подбиравшие улетевшую в сугроб посуду, негромко, но бурно обсуждали случившееся.

– Нет, господин Резанов, – покачала служанка головой и, снова засмущавшись, принялась стряхивать снег с полушубка и юбки.

– Господин Резанов, как всегда, оказался героем, – послышался из большой кареты приглушенный закрытыми дверцами низкий женский голос. Гомон слуг мгновенно стих, а девушка, ставшая причиной вызвавшего столько шума происшествия, окончательно перепугалась и еще ниже опустила голову. Молодой человек повернулся к карете и почтительно поклонился начавшим открываться дверям.

Из кареты выглянула полная дама лет сорока, закутанная в темную бобровую шубу и такую же пушистую шапку. Ее некрасивое, но выразительное лицо было спокойным – она уже выглянула в окно кареты и видела, что никто из участников этого маленького происшествия не пострадал.

– Государыня императрица хочет знать, не обжегся ли кто-нибудь чаем? – спросила она, тем не менее по очереди разглядывая обоих виновников переполоха.

– Не извольте беспокоиться, госпожа Анна Степановна! – заверил ее молодой человек. Девушка, все еще испуганная и смущенная, пробормотала что-то неразборчивое, старательно мотая головой. Анна Степановна смерила ее снисходительным взглядом, усмехнулась и вновь посмотрела на Резанова.

– Государыня приглашает вас в карету. Чтобы вы сами могли рассказать, как вам удался ваш очередной подвиг. А еще, – дама чуть повысила голос, – мы бы все-таки хотели чаю с пирожными!

Слуга, распоряжавшийся разливанием чая, уже подготовил новый поднос и лишь ждал удобного момента, чтобы отнести его в карету императрицы. Анна Степановна, заметив его краем глаза, быстро кивнула, продолжая, однако, смотреть на Резанова. Тот в ответ еще раз, теперь уже не так низко, поклонился:

– Сию минуту, госпожа!

Он поискал глазами свою лошадь, которая, оставшись без присмотра, уже подошла к корзинам со сладостями и несмело принюхивалась к одной из них, должно быть, рассчитывая, что кто-нибудь из суетящихся вокруг людей не откажет ей в скромном угощении. Подхватив болтающуюся уздечку, Резанов повел лошадь к другим коням уже спешившихся охранников. По дороге он незаметно сунул руку в прикрепленную к седлу небольшую сумку, достал оттуда кусок сладкой булки и сунул его лошади под нос. Та наградила его благодарным взглядом и в один миг сжевала предложенное лакомство.

Молодой человек привязал лошадь к одному из экипажей, следовавших за императорским, и вернулся к роскошной карете, из которой по-прежнему выглядывала Анна Степановна Протасова, самая верная и любимая фрейлина царицы Екатерины Второй.

– Государыня вас ждет, – сказала она Резанову, отступая в глубь кареты, и он поднялся по искусно сделанным откидным ступенькам в передвижные царские «покои».

О том, что внутри карета выглядит как самый настоящий жилой дом с таким высоким потолком, что в ней можно свободно выпрямиться в полный рост, он слышал еще в самом начале путешествия, но убедиться в этом лично ему еще ни разу не удавалось. Теперь же он собственными глазами увидел, что фрейлины и другие приближенные императрицы, удостоившиеся чести проехать вместе с ней часть пути, нисколько не преувеличивали. Потолок кареты действительно позволял Резанову, несмотря на его богатырский рост, стоять совершенно свободно, не рискуя удариться о него макушкой. Впрочем, первым делом молодой гвардеец не забыл поклониться закутанной в меха хозяйке чудо-дома на полозьях и лишь после этого позволил себе украдкой оглядеть внутреннюю обстановку этого жилища.

Екатерина любила роскошь и комфорт и не смогла расстаться с ними даже в этом самом длительном в ее жизни путешествии. Поэтому в первый момент Резанову показалось, что он снова оказался в Петербурге, в одном из залов Зимнего дворца, каким-то неведомым образом уменьшившимся в десятки раз. Пол кареты устилал толстый ворсистый ковер с яркими, хотя и немного затоптанными узорами, стены были обиты блестящей светло-кремовой тканью, а сиденья вдоль этих стен, больше похожие на миниатюрные диванчики, покрыты пушистыми меховыми шкурами. Сидевшие на них императрица и несколько фрейлин тоже кутались в длинные меховые шубы: в карете было не намного теплее, чем на улице, а теперь еще и Протасова с Резановым напустили внутрь морозного воздуха.

– Присаживайтесь, Николай Петрович, – Екатерина указала гостю на одно из свободных мест. Очередной поклон – и Резанов уселся на приятно спружинивший под ним мех. На маленьком круглом столике, прибитом к полу кареты, стояли стаканы с чаем, на сиденье между двумя фрейлинам находилась корзинка со сладостями. Повинуясь взгляду императрицы, Николай взял один из стаканов и осторожно пригубил горячую жидкость. Приятное тепло тут же разлилось по всему его телу, и он только теперь понял, насколько сильно замерз, пока скакал по степи рядом с экипажами. Захотелось расслабиться, откинуться на мягкую меховую спинку, закрыть глаза и медленно отогреваться. Но увы, именно этого он в присутствии императрицы и ее ближайшего окружения позволить себе никак не мог.

– Согревайтесь, Николай Петрович, и отдыхайте, – сказала Екатерина все так же спокойно и как будто бы безразлично, но глаза ее стали приветливыми и веселыми.

– Да, отдохните как следует перед тем, чтобы снова кого-нибудь спасать! – кокетливо улыбнулась ему одна из сидевших в углу молоденьких придворных дам. Остальные фрейлины сдержанно заулыбались.

– Ну-ну, не смущайте нашего гостя! – шутливо погрозила им пальцем в расшитой перчатке императрица. – Он и так в нашем обществе неловко себя чувствует!

Однако дамы, вместо того чтобы пощадить гвардейца, лишь еще больше заулыбались и принялись бомбардировать его лукавыми взглядами. Резанов, мысленно проклиная императорское гостеприимство, неуклюжую служанку и заодно весь белый свет, опустил глаза и сделал еще один глоток чаю.

– Жаль, что я не видела, как вы прыгали с лошади и бежали к этой бедной барышне, – делая вид, что не замечает кокетства своих спутниц, заговорила Екатерина. – Выглянула в окно, только когда вы уже отбрасывали от нее поднос. Вы ведь успели в самый последний момент, еще немного, и она бы его сама на себя опрокинула?

– Мне просто повезло, ваше величество, я уже совсем близко был, – не поднимая глаз, ответил Николай.

– А по-моему, вы скромничаете, – голос царицы неуловимо изменился, зазвучал чуть-чуть хитрее и насмешливее. Простой человек или даже не приближенный к императорскому двору аристократ не заметил бы этой перемены, но собравшиеся в карете женщины очень хорошо знали Екатерину и мгновенно улавливали любой новый оттенок ее речи. Не укрылась эта легкая хитринка и от Резанова, который хоть и недолго служил императрице, но быстро осваивал тонкую и трудную науку царедворца. «Неужели в тех глупых сплетнях о том, что я нравлюсь царице, была доля правды?! – ужаснулся он про себя. – И что мне делать, если это так?!» Слухи, бродившие среди путешественников вскоре после выезда императорского поезда из столицы и гласившие, что Екатерина Вторая «питает к молодому Резанову заметное расположение», он долгое время считал ложью, распускаемой кем-то из его завистников. Но теперь приглашение в императорскую карету и недвусмысленное восхищение его совершенно нормальным для любого уважающего себя мужчины поступком навели молодого человека на мысль, что дело обстоит еще хуже: слухи могут быть и правдивыми.

– Угощайтесь, прошу вас, – предложила ему тем временем Екатерина, указывая на корзинку с пирожными. Есть Николаю не хотелось совершенно, о сладком в такой напряженный момент было противно даже думать, но об отказе не могло быть и речи, и он с благодарностью достал из корзины самую маленькую булочку со взбитым кремом. Другие фрейлины тоже принялись за пирожные, продолжая, впрочем, время от времени поглядывать на растерявшегося гостя. Екатерина мелкими глотками пила чай, держа обеими руками серебряный подстаканник, и открыто смотрела Резанову в лицо изучающим взглядом. Мечтая провалиться сквозь землю, молодой человек откусил от булочки и сделал глоток чаю, стараясь хоть немного скрыть свою растерянность.

– Не правда ли, вкусно? – спросила его одна из молоденьких фрейлин. – Или вы уже пробовали эти пирожные на прошлой стоянке?

– Нет, госпожа, в прошлый раз я не успел, – учтиво улыбнулся ей Резанов.

– Потому что сражались с другим стаканом чая! – хихикнула еще одна придворная дама, и все остальные, включая и императрицу, тоже засмеялись. Николай представил, как вечером, когда они остановятся на ночлег в каком-нибудь выбранном гвардейцами заранее селении, о его «неравном бое со стаканами» будет говорить весь императорский поезд, и едва удержался, чтобы не застонать. Неужели с ним случилась самая ужасная для придворного вещь – неужели он стал предметом насмешек?! Стоило ли ради этого все эти годы учиться, стараться попасть в Измайловский полк и заслужить право сопровождать царицу в походе?!

Но Екатерина Вторая, насладившись сполна растерянным видом своего гвардейца, подарила ему спокойствие так же легко, как до этого заставила переживать.

– Все, мои милые, хватит! – сказала она чуть более строгим голосом, и смешки фрейлин мгновенно стихли. – Господин Резанов может подумать, что вы не верите в его смелость и думаете, что он только и умеет, что подносы в снег опрокидывать! Мы не будем больше смеяться над этим глупым случаем и не будем никому о нем рассказывать. Потому что он действительно смелый человек и может справиться с любыми врагами. Ведь так, Николай Петрович?

– Ваше величество… – пробормотал Резанов, но заканчивать фразу не стал – иначе ему пришлось бы либо хвастаться своей невероятной отвагой, либо признать неправоту царицы, что было для него одинаково невозможно. Зато он позволил себе посмотреть на Екатерину с благодарностью за пресечение насмешек, и она без труда поняла, что молодой человек хотел ей сказать.

– Кто-нибудь, выйдите на улицу и попросите всех не болтать об этом инциденте, – произнесла царица, не обращаясь ни к кому из фрейлин конкретно. Несколько девушек поднялись и, запахивая поплотнее шубы, одна за другой выбрались из кареты. Кроме императрицы и ее гостя там остались только пожилая Анна Степановна и еще две молодые барышни.

– Не обижайтесь на этих насмешниц, – вновь улыбнулась ему Екатерина. – Они на самом деле были в полном восторге, когда все увидели. И уж конечно, никто из них не сомневается в вашей доблести. У вас просто еще не было возможности доказать ее по-настоящему.

– Да, ваше величество, – согласно кивнул Резанов. – Но я рад, что мне не представилось случая доказать ее во время этой поездки. И я очень надеюсь, что так будет продолжаться до самого Крыма, а потом – до возвращения в Петербург. Что вы не подвергнетесь никакой опасности, ваше величество.

– Вот, берите пример! – обратилась императрица к оставшимся в карете фрейлинам. – Господин Резанов больше ценит мое спокойствие и безопасность, чем чужое мнение о своей персоне!

– Ваше величество! – обиженно вспыхнула одна из молоденьких фрейлин, но Екатерина жестом прервала ее возражения и снова повернулась к Николаю:

– Хотя я почему-то уверена, что вы, Николай Петрович, уже испытывали себя на отвагу. Ведь признайтесь, наверняка вы хотя бы один раз участвовали в дуэли?

– Нет, ваше величество, – ответил Резанов и едва удержался, чтобы не добавить: «Мне просто как-то случая для этого еще не представилось». Впрочем, мудрая Екатерина наверняка догадалась и о той части ответа, которая осталась не высказанной.

– Неужели ни разу? – наигранно удивилась она. – Что ж, это значит, что вы – мирный человек, не любящий ссоры по пустякам. Но я сильно подозреваю… нет, я абсолютно уверена, что, если кто-то посмеет вас оскорбить, вы заставите его заплатить за это.

«Нет, дворцовые сплетники врали! – Резанов в отчаянии прикрыл глаза. – Ее величество вовсе не одаривает меня своим вниманием, наоборот – я чем-то вызвал ее немилость, и она хочет меня наказать! Иначе она не задавала бы таких вопросов, на которые невозможно ответить!!!» Он сделал большой глоток чая, чтобы выиграть время и решить, что в его положении хуже: признаться, что готов нарушить закон, или же выставить себя мужчиной, способным отказаться от поединка. О втором варианте ему не хотелось даже думать, однако и первый мог с одинаковой вероятностью вызвать как уважение царицы, так и ее гнев. Нельзя было и медлить, Екатерина и ее верные спутницы ждали его ответа.

– Если это случится, я поступлю так, как подскажет мне моя совесть, – осторожно произнес молодой человек, отставляя на столике полупустой стакан и молясь про себя, чтобы императрица не потребовала от него уточнить, что именно совесть должна подсказать ему, окажись он в таком щекотливом положении.

К счастью, Екатерину его ответ полностью устроил: она удовлетворенно кивнула и подарила своему измученному сомнениями подданному еще одну любезную улыбку.

– Ладно, девушки, – обратилась она ко всем трем фрейлинам, включая и госпожу Протасову. – Сходите узнайте, все ли напились чаю и готовы ли ехать дальше. А если кто-нибудь еще пьет, то пусть поторопится. И потом сразу же возвращайтесь!

Анна Степановна и обе девушки тут же покинули карету, и Николай остался наедине с главой Российской империи. Она придвинулась поближе к окну и отдернула в сторону тяжелую бархатную занавеску. В передвижном доме стало светлее, и Резанов внезапно увидел, что императрица уже далеко не молода. Конечно, он знал это и раньше, но только теперь, оказавшись совсем рядом с ней, смог разглядеть ее слегка обвислые щеки и сгрудившиеся вокруг глаз морщины, которые не могла полностью скрыть щедро напыленная на лицо пудра. Выглядывавшие из-под высокой меховой шапки пряди волос были уже основательно тронуты сединой. А еще лицо царицы выглядело очень усталым. Непрерывная езда по городам и деревням, с жизнью которых Екатерина пожелала познакомиться лично, длилась уже больше трех месяцев и должна была продолжаться в лучшем случае еще столько же времени. И если в начале путешествия императрица изучала жизнь своих подданных с огромной заинтересованностью, то после нескольких недель, проведенных в пути, ее энтузиазм пошел на убыль. Мимо некоторых недавно построенных деревень она даже согласилась проехать, не останавливаясь в них, последовав совету готовившего ее поход князя Григория Потемкина.

– Значит, ни разу в жизни не дрались на дуэли? – переспросила она своего гостя и вдруг мечтательно улыбнулась. – А я вот в юности один раз попробовала… Вы не знали об этом?

– Нет, ваше величество! – изумленно поднял голову Николай, не веря своим ушам.

– Да, сейчас об этом случае уже мало кто помнит, – снова улыбнулась царица. – Это было еще до моего приезда в Россию и замужества. Мне было пятнадцать лет, моей кузине Анне Людвиге – столько же. Но мы с ней, к счастью, вовремя одумались… а если говорить совсем откровенно, то испугались. К тому же эти шпаги – такие тяжелые! Мы ни одного выпада не смогли сделать правильно… к счастью для нас обеих.

Она испытующе посмотрела на Николая. А тот терялся в догадках, зачем императрице понадобилось вести с ним настолько откровенный разговор и рассказывать о таком необычном и выставляющем ее в не самом лучшем свете эпизоде из своей жизни.

– Вы, конечно же, думаете, что это совершенно не женское дело, да, господин Резанов? – продолжала между тем Екатерина Вторая.

– Это слишком опасно для совсем юных девушек, – дипломатично ответил тот, теперь уже удивляясь собственной находчивости – императрица раз за разом ставила его в неловкое положение, но он умудрялся найти такие слова, чтобы не показаться ей излишне дерзким и при этом не солгать.

– Да, это дело опасное и неженское, – подтвердила Екатерина. – Но мне всегда казалось, что, если бы я тогда не согласилась на ту глупую дуэль, мне не удалось бы так успешно заниматься другим опасным и неженским делом, управлением страной.

Резанов вежливо кивнул, на этот раз нисколько не кривя душой и искренне соглашаясь со своей высокопоставленной собеседницей. «Интересно, что же она не поделила со своей кузиной? – закралась к нему в голову озорная и любопытная мысль. – Уж не мужчину ли?» Но о том, чтобы задать ей такой вопрос, он не мог бы и мечтать, а сама Екатерина о причине своего поединка так ничего и не сказала, и Николаю пришлось смириться с тем, что этой тайны он так никогда и не узнает.

Чтобы разрядить повисшее в карете неловкое молчание, Николай допил остывший чай из своего стакана и снова поставил его на место.

– Благодарю вас, ваше величество, – сказал он тихо и с радостью услышал у себя за спиной стук двери. В карету возвращались фрейлины, и молодой человек был готов расцеловать каждую из них и даже позволить им снова хихикать над его недавним «подвигом». Они избавляли его от гораздо более ужасной вещи – от доверительной беседы с самой царицей Екатериной!

– Все готовы ехать дальше, ваше величество, – сообщила Протасова, поднимаясь в карету и стряхивая со своей шубы снежинки.

«Ура!!!» – мысленно завопил Николай Резанов и с трудом смог удержаться от того, чтобы не вскочить с сиденья и не выбежать вон. Вместо этого он постарался встать как можно медленнее и поклонился Екатерине и начавшим рассаживаться вокруг нее придворным дамам:

– Благодарю вас за оказанную мне честь, ваше величество!

– Не торопитесь, Николай Петрович, – остановила его царица. – Я думаю, никто не будет против, если вы проедете немного с нами. Хотя бы до следующей стоянки.

– Благодарю вас… – дрогнувшим голосом повторил Резанов, в полном ужасе опускаясь обратно. Ему стало ясно, что выбраться из кареты он уже не сможет. А до следующей остановки просто-напросто не доживет – умрет от неловкости и тщетных попыток понять, чего добивается от него Екатерина!

Он все-таки попытался сделать еще одну отчаянную попытку вырваться из императорской кареты на свободу.

– Мне надо предупредить кого-нибудь из охраны, чтобы они присмотрели за моей лошадью, – сказал он, снова пытаясь встать. В голове вертелись самые безрассудные планы побега – вскочить в седло и ускакать в степь, а потом догнать поезд и сказать, что лошадь понесла, или даже нарочно выпасть из седла и сделать вид, что он сильно ушибся при падении. Одновременно Резанов также пытался решить, является ли побег от женщины, пусть даже такой высокопоставленной, трусостью и дезертирством.

– Да сидите! – рассмеялась императрица. – Неужели же они сами не догадаются, что раз вы отсюда не вышли, значит, едете со мной? Разберутся как-нибудь, что с вашим конем делать!

Николай послушно сел на свое место и приготовился к самому худшему.

Глава III

Россия, Петербург – Иркутск, 1794 г.

Князь Платон Александрович Зубов держался так самоуверенно, словно был не гостем, а хозяином богато обставленного кабинета правителя Коммерц-коллегии. Впрочем, настоящий его хозяин уже был наслышан о том, что новый приближенный императрицы ведет себя так везде, где бывает, включая покои Зимнего дворца.

– Я хочу, чтобы этот мальчишка убрался как можно дальше от столицы и от двора! – объявил Зубов сразу же после обмена приветствиями и прочих формальностей. – Уверен, что вы, господин Державин, понимаете, как это необходимо, и не будете чинить к этому никаких препятствий!

– Я совершенно не понимаю, почему должен удалять из канцелярии одного из ее лучших работников, – изображая на лице равнодушие, отозвался его собеседник. – Господин Резанов ничем не заслужил такого отношения, он добросовестный и честный человек, он лучше всех справляется с самой трудной работой, и мне не в чем его упрекнуть.

– Ну а мне – есть в чем, почтенный Гавриил Романович, – нахмурился Зубов. – И мне очень странно, что вы не хотите этого понять!

Он встал с кресла и прошелся вдоль стола Державина, подошел к окну, резко развернулся и зашагал обратно. Его слегка вытянутое и довольно красивое лицо приняло капризное выражение, какое бывает у маленьких детей – казалось, еще немного, и могущественный князь расплачется, а то и вовсе упадет на пол и начнет бить по нему ногами, как малыш, которого родители не сумели правильно воспитать.

«Да, это вам не граф Орлов и не князь Потемкин… – вздохнул про себя Державин, украдкой разглядывая своего высокопоставленного посетителя. – Измельчали нынче фавориты ее величества, ох, как измельчали! Кто бы мне сказал лет так двадцать назад, что она приблизит к себе такого… Ни за что бы не поверил! Хм, а кто бы мне сказал, что я буду так неуважительно думать об императрице…» Державин шумно вздохнул и постарался придать своему лицу понимающее и сочувствующее выражение.

– Если Николай Петрович в чем-то провинился, он, безусловно, будет наказан, – пообещал он Зубову.

– Если бы этот сопляк в чем-то провинился, его наказал бы я! – резко повернулся к Державину его гость. – Но я дожидаться, когда это произойдет, не намерен! Я, можно сказать, хочу предотвратить несчастье, помешать ему совершить дурные поступки. И для этого прошу вас просто отправить его в другой город для решения каких-нибудь важных вопросов. Ни за что не поверю, что у вашей коллегии нет никаких серьезных дел за пределами столицы! Ведь есть же? Такие, с которыми как раз и сможет разобраться самый лучший и добросовестный работник?

«Нет, до Потемкина или Орлова этому фавориту далеко… – еще раз с прискорбием констатировал Державин. – Тем бы и в голову не пришло ревновать Екатерину к первому попавшемуся красивому юноше только потому, что она любит иногда с ним побеседовать или поручить ему какую-нибудь мелочь! Прошлые ее приближенные были выше этого, у них было собственное достоинство! И у Екатерины оно было – в те времена она бы на этого Зубова и не посмотрела даже!..»

Однако Зубов ждал его ответа, и дальше размышлять о том, как изменилась царица, ее фавориты и вообще нравы российского двора, было невозможно. Надо было что-то ему отвечать, причем сделать это так, чтобы, по возможности, выгородить «провинившегося» Резанова и не навлечь гнев царского фаворита на себя.

– У меня много дел в провинциях, князь, – согласился он с Платоном Александровичем. – Но Николай Резанов нужен мне здесь, в Петербурге. Здесь важных дел, требующих его участия, гораздо больше. Я вообще собираюсь со следующей недели загрузить его работой так, что ему придется надолго забыть о балах и прочих развлечениях. Но отсылать его в другой город – это невозможно.

Однако князя Зубова такое положение дел тоже не устраивало. Ему было недостаточно того, чтобы Резанов был занят и не имел времени видеться с Екатериной Второй, он хотел, чтобы у молодого красавца вообще не было для этого ни малейшей возможности.

– Мне очень странно слышать это от вас, господин Державин! – сказал он, удивленно приподняв брови. – Неужели во всей вашей коллегии работает только один толковый человек, без которого вы не сможете обойтись?

«Вот же упрямый ревнивец!» – с досадой возмутился про себя Гавриил Романович, уже понимая, что Зубов не успокоится, пока молодого Резанова не удалят из столицы, и что царскому фавориту все-таки придется уступить. Делать ему этого очень не хотелось, и раньше Державин ни за что бы не позволил так обращаться с собой и со служащими у него людьми, однако теперь времена действительно изменились. Да к тому же сил на тайную борьбу и интриги у него с каждым годом оставалось все меньше…

– В моей коллегии все работники толковые, и без каждого очень трудно обойтись, – холодно возразил он князю. – Возможно, я сумею подыскать господину Резанову дело в провинции, и, разумеется, мы справимся и без него, но кое в чем это работу коллегии все-таки затруднит.

– Но я ни минуты не сомневаюсь, что такой прекрасный руководитель, как вы, Гавриил Романович, сумеет без труда с этим справиться! – удовлетворенно улыбнувшись, заверил его Зубов.

– Благодарю вас за доверие, князь, – вздохнул Державин.

– А я – вас, за то, что вы его оправдываете, – ответил Зубов. – До встречи!

Дверь за ним с тихим стуком закрылась, и Гавриил Романович, устало вздохнув, откинулся на спинку своего мягкого кресла. Отправлять Резанова в другой город ему страшно не хотелось, идти на поводу у самодура Зубова хотелось еще меньше, а признавать свое бессилие перед ним было и вовсе противно. Но ничего другого Державину не оставалось, и он был уже достаточно мудр, чтобы понимать это.

«Расписать бы тебя, глупого индюка, в стихах, да так, чтобы все, кто тебя знает, поняли, о ком речь, и смеялись над тобой! – думал Державин, поглядывая на верхний белый лист лежавшей перед ним стопки бумаги. – Только у меня вряд ли так получится, не привык я высмеивать, умею только хвалебные оды писать… Это Крылов мог бы тебя высмеять в какой-нибудь басне, но он тоже с тобой связываться не захочет. А жаль. Может, конечно, еще появится какой-нибудь молодой поэт, который это сможет, но вряд ли… Молодежь теперь литературой не интересуется, ей бы только карьеру при дворе делать да на балах блистать! Новых талантливых поэтов в России больше не будет…»

Вспомнив о том, что одного представителя такой практичной и стремящейся к славе молодежи ему сейчас предстоит сильно огорчить, Державин еще раз шумно вздохнул и, обернувшись назад, дернул за свисающий со стены шнурок звонка.

– Господин Резанов на месте? – спросил он явившегося на вызов слугу.

– Да-с, господин Державин.

– Передайте ему, что я просил его зайти.

– Слушаюсь!

Через несколько минут молодой человек, судьба которого только что решилась далеко не самым лучшим для него образом, вошел в кабинет Державина и остановился перед его столом. Был он красивым и статным, всегда одетым в безупречно аккуратный костюм и идеально причесанным, и Гавриил Романович в очередной раз невольно залюбовался своим лучшим сотрудником. «Неудивительно, что этот красавчик нравится Екатерине! – усмехнулся он мысленно. – Женщины только таких и любят – либо молодых и блестящих, либо тех, кто им грубо льстит восторженными одами… Но все равно, жаль этого юношу, сам ведь и страдает из-за своей красоты!»

– Присаживайтесь, Николай Петрович, – он сделал приглашающий жест в сторону одного из ближайших к его столу кресел и, дождавшись, когда Резанов усядется, сочувственно ему улыбнулся. – У меня для вас не слишком радостные новости. Вам придется в ближайшее время уехать из Петербурга в Иркутск.

Лицо Николая стало озадаченным, но было видно, что пока еще он не понимает всей глубины обрушившихся на него неприятностей.

– Как вам будет угодно, – сказал он почтительно, хотя и без особой радости в голосе. – Что я должен буду сделать?

– Вам поручается проинспектировать работу одной из крупных сибирских компаний, – ответил Державин. – Ее владелец живет в Иркутске, и зовут его Григорий Шелихов. Завтра я подготовлю для вас все бумаги по этой компании.

– Будет сделано, – Резанов чуть наклонил голову. – И когда я должен буду туда выехать?

– Чем скорее, тем лучше, – отозвался Державин и, немного помедлив, добавил: – А вот с возвращением оттуда вам спешить не стоит. Вы останетесь там и будете присматривать за Шелиховым… еще некоторое время. Столько, сколько потребуется.

По красивому лицу Николая пробежала тень. Он уже начинал что-то понимать, но боялся до конца поверить в то, что теперь удача от него отвернулась.

– Я сделаю все, что потребуется, но скажите… я ведь смогу потом, хоть когда-нибудь вернуться?

– Я надеюсь, что сможете, – искренне улыбнулся ему Державин. – Но, боюсь, это станет возможным не раньше, чем через несколько лет. И лучше всего будет, если вы вернетесь оттуда женатым.

Молодой человек помрачнел еще сильнее, но не стал ни задавать новые вопросы, ни спорить со своим начальником. Ему и так было ясно, что послужило причиной таких резких перемен в его жизни.

– Вы ведь сами родом из Иркутска, если я не ошибаюсь? – спросил Державин.

– Я родился в Петербурге, но наша семья переехала в Иркутск, когда я был еще младенцем, – вежливо поправил его Резанов.

– Но в любом случае, вы хорошо знаете этот город, верно?

– Да, конечно же. В этой… дыре прошло все мое детство. Мой старший брат живет в нашем фамильном имении под Иркутском, а недавно родители тоже к нему переехали.

– Значит, вы не будете там совсем уж одиноко себя чувствовать, – сделав вид, что не заметил злости, с которой молодой человек произнес слово «дыра», попытался утешить его Державин.

– Разумеется, – кивнул Резанов с обреченным видом.

– Что же, больше я вас не задерживаю, – сказал Гавриил Романович, и молодой человек, скорбно вздыхая, направился к выходу из его кабинета.

«Только бы никто не догадался, как я расстроен! – вертелось у него в голове весь оставшийся день. – Только бы не выдать это раньше времени!»

Однако ближе к вечеру Николай неожиданно понял, что, называя Иркутск «дырой, где прошло его детство», сильно покривил душой. Уже после того, как его досада и злость из-за «важного поручения» – а по сути изгнания из столицы – немного утихли, он с удивлением обнаружил, что соскучился по городу, в котором вырос, и что ему, без всякого сомнения, будет приятно снова увидеть знакомые улицы и площади. И это ожидание встречи с давно покинутым городом постепенно смягчило его возмущение от несправедливых подозрений и печаль от разлуки с Санкт-Петербургом. Он вдруг сообразил, что уже несколько лет не виделся с братом и сестрой и даже писать им стал гораздо реже – и обрадовался, что скоро сможет с ними увидеться. Вспомнил нескольких друзей детства, с которыми не поддерживал вообще никакой связи, но которые должны были по-прежнему жить в Иркутске – Николай не был уверен, что они будут так уж рады с ним увидеться, но что-то подсказывало ему, что хотя бы с парой-тройкой из них он найдет тему для душевного разговора. А еще можно будет выехать за город и прогуляться в лесу, побродить среди деревьев, никуда не торопясь, ни на кого не оглядываясь, не опасаясь в любой момент допустить какую-нибудь оплошность…

Резанов так ясно представил себе такую прогулку, что почувствовал сильнейшее желание оказаться на окраине Иркутска прямо сейчас. Но увы, это было невозможно, и даже ускорить отъезд из Петербурга было не в его власти – необходимо было дождаться, когда будут готовы необходимые бумаги и соберутся в дорогу сопровождающие его помощники. Прикинув, сколько времени им может понадобиться на сборы, молодой граф снова загрустил: в самом лучшем случае ему предстояло ждать еще пару недель. «Ладно, зато мне со сборами не нужно будет торопиться, я за это время десять раз все подготовить успею!» – успокоил он себя и, повздыхав еще некоторое время, решил пройтись по городу и подышать свежим воздухом.

Вечерняя прохлада и дувший с Невы свежий ветер окончательно развеяли все его обиды и сомнения. Резанов вышел на безлюдную набережную, полюбовался слегка серебрящейся от фонарей черной водой и решительно потряс головой, избавляясь от плохого настроения. Ничего по-настоящему ужасного с ним не произошло. Его ни в чем не обвинили, его не ссылали в Сибирь за какое-нибудь преступление – ему просто немного не повезло. И у него еще был шанс с триумфом вернуться в Петербург и снова добиться того положения, которое он уже завоевал один раз. А то и еще более высокого!..

Где-то вдали процокали лошадиные копыта, прогрохотал экипаж. Николай повертел головой и обнаружил, что зашел на одну из узких темных центральных улочек, в которых он постоянно путался, а пару раз даже умудрился заблудиться. К счастью, в конце этой улочки был виден тусклый отблеск горящего фонаря, и Резанов, прибавив шагу, двинулся в ту сторону, надеясь, что выйдет на одну из больших и хорошо знакомых ему улиц.

Его расчет оказался верным – вскоре темный переулок вывел Николая на широкую и хорошо освещенную улицу, в которой молодой человек с удивлением узнал Невскую перспективу. Несмотря на поздний час, мимо него прошли два громко споривших о чем-то мужчины, промчался, нахлестывая лошадь, извозчик. Вдалеке мелькало еще несколько силуэтов прогуливавшихся людей. Жизнь в столице продолжалась даже ночью, немного стихая, но никогда не останавливаясь полностью.

Николай тоже зашагал по выстланному досками тротуару, не рискнув возвращаться домой по маленьким переулкам. Он шел мимо мрачных невысоких каменных домов, чередующихся с вычурными особняками, обогнул опустевшие до утра ряды Гостиного двора и с грустью подумал, что главная столичная улица все-таки выглядит совсем не солидно. Насколько было бы лучше, если бы вся перспектива была застроена такими же дворцами, как Аничков или как дом Строгановых!.. Может быть, рано или поздно так и будет – многие знатные семейства, по слухам, уже присматривались к обычным домам на Невском, собираясь выкупить их и построить на их месте еще более красивые особняки. Вот только увидит ли он новые постройки, если они будут? И если увидит, то когда?..

«Нет уж, не смей опять расстраиваться!» – одернул себя Резанов и зашагал еще быстрее. Он уезжал из Петербурга вовсе не навсегда, он еще вернется в столицу, пусть не сразу, пусть через несколько лет, но вернется! И еще налюбуется и Невской перспективой, и другими улицами, еще насмотрится на новые дворцы. А может, он вообще сможет приехать обратно быстро, через год или два, и на Невском даже построить ничего нового не успеют.

Правда, скорое возвращение в столицу означало, что граф Резанов быстро обзаведется супругой, о чем молодому человеку думать пока не хотелось. Он дошел до поворота на знакомую улицу, свернул на нее и снова оказался в темном лабиринте узких проходов и внутренних дворов. Еще через полчаса он был уже дома и, устало зевая, готовился ко сну. Поездка в Иркутск его больше не огорчала, он только что попрощался с Петербургом и пообещал этому городу вернуться.

Сборы в дорогу, как Николай и предполагал, затянулись почти на три недели. Он изнывал от нетерпения и скуки и готов был считать минуты до дня отъезда. И в тот день, когда два нагруженных сундуками экипажа, размеренно покачиваясь и поскрипывая рессорами, выехали наконец за пределы города, на лице Резанова сияла такая довольная улыбка, словно поездка в Иркутск была для него не «почетной ссылкой», а самой настоящей наградой. Спутники графа искоса посматривали на него с тщательно скрываемым любопытством: разумеется, сплетни о том, что инспекция сибирских торговых компаний – это только предлог, чтобы удалить его от императорского двора, уже распространились по всей столице, и они рассчитывали увидеть угрюмого и раздосадованного, а вовсе не радующегося жизни молодого человека. Николай делал вид, что не замечает их удивленных взглядов, немного злорадствуя про себя: от него ждали, что он будет переживать и что его можно будет снисходительно жалеть, но он не доставил никому этого удовольствия.

А потом экипажи выехали на заснеженную лесную дорогу, оставив позади шумную и освещенную множеством фонарей столицу, и Резанов вообще перестал обращать внимание на своих спутников, на время позабыв и о собственных неприятностях, и о предстоящих делах. Он вдруг с изумлением обнаружил, что зимний лес – это потрясающе красивое зрелище, не менее красивое, чем зимняя заснеженная степь, по которой он скакал семь лет назад, охраняя карету Екатерины Второй. И ведь этот лес был совсем рядом с ним, а ему даже в голову не приходило выехать из города и полюбоваться такой красотой! Годами сидел безвылазно в столице, ездил из дома в канцелярию и обратно, скучал на работе и на светских приемах, и даже просто по улицам, по Неве почти не прогуливался! А уж о том, чтобы хоть ненадолго забыть о городской жизни и делах, и вовсе не помышлял… Похоже, судьба в виде ревнивого Зубова дала ему шанс отдохнуть от бесконечных дел и насладиться природой.

Весь вечер Николай делал вид, что его интересует, не меняется ли погода, и под этим предлогом выглядывал в окно экипажа. Небо постепенно темнело, из светло-серого становилось ярко-синим, а потом – черным, и вместе с ним так же синел укрывающий дорогу и ветки деревьев снег. А когда они отъехали на достаточно большое расстояние от вечно затянутого тучами Петербурга, в небе зажглись звезды – такие большие и яркие, что ими, уже не смущаясь друг друга, залюбовались все пассажиры.

Правда, первая ночевка на станции, в плохо протопленной холодной комнате под тонким, почти не греющим одеялом, несколько поумерила восторги Резанова. Но наутро, когда они снова понеслись по заснеженному и освещенному ярким солнцем лесу, настроение у него опять поднялось, и он снова продолжил смотреть в окно, почти не слушая болтовню своих попутчиков и окончательно забыв об оставленной позади столице. Они ехали среди сугробов, порой тяжело прогнувшиеся под снегом еловые ветки нависали над крышей экипажа с обеих сторон, скрывая от него солнце, а порой лес расступался, и они оказывались посреди ровного, как застеленный белой скатертью стол, поля. Тогда Николай и его спутники начинали щуриться от отраженных от снега слишком ярких солнечных лучей и нехотя задвигали занавески на окнах. Но долго сидеть в полумраке и пересказывать друг другу и так всем известные последние новости им было неинтересно, и вскоре чья-нибудь рука снова начинала тянуться к занавескам, чтобы впустить в экипаж дневной свет и разогнать темноту вместе со скукой.

Через неделю попутчики окончательно сдружились и почти забыли о необходимости соблюдать светские манеры. Несколько раз им пришлось вместе с кучерами выталкивать завязшие в глубоком снегу экипажи, ругая снегопад и нерасчищенные дороги, а дважды они, не успевая добраться до темноты до станции, сворачивали в ближайшую деревню и останавливались на ночлег в душных крестьянских избах. Жалобы на неудобства и тяжелую работу, которыми непривычные ко всему этому городские жители поначалу оглашали зимний лес, постепенно сменились шутками и дружеским подтруниванием друг над другом. А спустя еще несколько дней пассажиры уже веселились вместе с кучерами, почти позабыв обо всех сословных различиях.

Резанов уже не скучал ни по Петербургу, ни по Иркутску – он просто наслаждался дорогой, скоростью и красивыми пейзажами. О делах, прошлых или будущих, молодой человек не вспоминал вообще. Мысли то вертелись вокруг давних детских воспоминаний и теперь уже почти такого же давнего путешествия в Крым, то уносили Николая в далекое будущее: он мечтал, что когда-нибудь все-таки вернется в Петербург, но будет часто возвращаться в Иркутск, а под старость и вовсе поселится где-нибудь в глуши среди красивой природы. «Так бы и ехал по этой дороге, и пусть бы она никогда не кончалась…» – пришло ему как-то раз в голову, когда экипаж особенно разогнался в чистом поле. Вдалеке, за искрящимся на солнце снежным «одеялом», виднелась длинная череда маленьких домиков, над которыми поднимались темные столбы дыма – экипажи ехали мимо какой-то деревни – и казалось, что они катятся по какому-то не настоящему, сказочному миру. Из которого не хотелось уходить ни Николаю, ни его попутчикам.

Однако длиться бесконечно их поездка не могла, и к началу весны в их дружной компании стали все чаще начинаться разговоры о том, какие дела ждут каждого из них в Иркутске. И Николай тоже постоянно ловил себя на том, что мыслями снова возвращается в свою обычную жизнь, полную работы, всевозможных проверок, встреч с множеством разных людей и прочих не особенно интересных ему вещей. А покрытые снегом деревья и другие красоты уже не казались такими очаровательными и вызывали своим однообразием легкую скуку. Сказка заканчивалась, и хотя расставаться с ней было немного грустно, новые дела все-таки с каждым днем манили молодого человека сильнее.

Последние дни путешествия, когда до Иркутска оставались уже считаные версты Резанов и все его спутники, уже не скрываясь, ерзали на сиденьях и не могли дождаться, когда их поездка наконец закончится. При проверке подорожных на въезде в город они в один голос ругали медлительных смотрителей и в нетерпении бродили кругами вокруг экипажей, с тоской поглядывая на выцветшее на солнце изображение тигра с красной лисицей в пасти на городском гербе. Наконец все необходимые формальности были улажены, и экипажи въехали в город. Впервые за много недель за окнами вместо деревьев, полей и полузасыпанных снегом редких деревенских домиков замелькали аккуратно расчищенные улицы и каменные двухэтажные дома.

Прощались попутчики бурно, но тоже нетерпеливо – все прекрасно понимали, что вряд ли увидятся снова, но никакого сожаления из-за этого не испытывали. Николай страстно мечтал оказаться в гостинице, вымыться с дороги и одеться в новый чистый костюм, но, оказавшись в номере, рухнул на кровать, не раздеваясь и не снимая с нее покрывала, и мгновенно погрузился в сон.

Спал он долго и с наслаждением – трясущиеся повозки и жесткие кровати на станциях не шли ни в какое сравнение с мягкими матрасом и подушкой иркутской гостиницы. Правда, проснувшись, Резанов все-таки почувствовал себя неловко из-за того, что не привел себя в порядок сразу. Раньше он себе такого не позволял, и даже когда вернулся в Санкт-Петербург из Крыма, спать завалился только после бани… «Старею, – с грустью подумал граф. – Раньше я так не уставал! Что же со мной еще через несколько лет будет?»

Весь следующий день он тоже провел в гостинице, отдыхая и привыкая жить «на ровном месте». После этого Резанов планировал заняться делами, однако, выйдя на улицу, неожиданно передумал и отправился просто гулять по знакомым с детства кварталам. Он медленно шел вдоль домов, сворачивал то в один, то в другой переулок и с изумлением отмечал про себя, что с трудом узнает те места, где бывал, будучи маленьким ребенком. Память у него всегда была отличной, и он видел, что дома с тех пор почти не изменились, но в то же время не мог отделаться от чувства, что в чем-то они стали другими. Хотя в чем – этого Николай, как ни старался, понять не мог.

Он прошел мимо одного из заваленных высокими сугробами двориков, в котором росло несколько старых толстых деревьев. Приостановился, вспоминая – не здесь ли они однажды гуляли со старшими братом и сестрой, когда ему было лет пять, а им чуть больше? Да, конечно же, они были здесь, если только в городе нет другого, очень похожего двора! Чем-то им тогда приглянулись эти вековые деревья, было в них что-то загадочное, и все трое детей просто безумно захотели подойти к ним поближе, потрогать руками их кору. Няня не пускала их в чужой двор, но выглянувшая в окно молоденькая хозяйка крикнула, что совершенно не против, если дети посмотрят на деревья и вообще на все, что их заинтересует, и через минуту бесконечно счастливые маленькие Резановы были уже рядом с огромными стволами и пытались обхватить их руками.

И сейчас деревья были такими же огромными и необхватными, они даже должны были стать еще больше за прошедшие четверть века, но никакой особой загадочности и тайны в них больше не было. Как не было их и во всем остальном – в каменных домах, когда-то казавшихся маленькому Николке похожими на крепости, в тесных проходах между ними, в высоких неприступных заборах. Не было во всем городе его детства – он стал самым обычным городом, хотя и остался по-прежнему любимым.

Повздыхав над этим символичным окончательным прощанием с детством, Резанов побродил еще немного по улицам и, замерзнув, вернулся в гостиницу. К дому, где когда-то жила их семья, он не пошел, убедив себя в том, что и так слишком много времени потратил на бесцельную прогулку, но в глубине души понимая, что ему просто не хочется, чтобы и этот дом оказался обыкновенным, ничем не примечательным, да еще и совсем чужим.

На этом сентиментальная часть его новой жизни в Иркутске, казалось, была полностью завершена. Впереди была работа, откладывать которую дальше Николаю было совестно. А потому следующим утром он уже ехал по Иркутску, не глядя по сторонам и не обращая внимания на красивые улицы. Путь его лежал в контору знаменитого путешественника и купца Григория Ивановича Шелихова.

Глава IV

Россия, Иркутск, 1795 г.

Первого знакомства с человеком, которого ему предстояло проверить на честность и законопослушность, Николай Резанов ждал со смешанными чувствами. Он много слышал о Шелихове, знал обо всех его опасных путешествиях на Аляску и не мог не испытывать к нему глубокого уважения и даже некоторой зависти – как к человеку, сумевшему многого добиться и выйти с победой из серьезных испытаний. Однако необходимость контролировать его дела и некоторые намеки, сделанные Гавриилом Державиным, говорили Резанову о том, что его новый подопечный вполне может оказаться хитрой и скрытной личностью, способной и на обман, и на подделку бумаг, и на многое другое. Шелихов мог оказаться крайне интересным человеком и при этом – достойным противником, который сумел бы с легкостью дать проверяющему отпор и обвести его вокруг пальца. В общем, отправляясь в контору основателя первых русских поселений на Аляске, Николай Петрович мог только гадать, предстоит ли ему найти в Иркутске нового друга и приятного собеседника или же его ждет сложная, хотя и интересная борьба с умным и изворотливым соперником.

«В любом случае, скучать мне на новом месте, по всей видимости, не придется!» – был уверен молодой человек, готовясь к встрече с Шелиховым и уже совсем не жалея о том, что ему пришлось уехать из бурлящего жизнью и интригами Санкт-Петербурга.

Григорий Иванович, уже извещенный письмом о приезде в Иркутск «человека из столицы», встретил Николая гостеприимно и приветливо, но даже без малейшего намека на испуг или заискивание. Он держался совершенно спокойно и уверенно, как человек, которому абсолютно нечего скрывать от закона. И хотя Резанов отдавал себе отчет в том, что все это может оказаться искусной игрой, он все равно с первых же минут разговора невольно проникся к своему новому знакомому доверием. Шелихов же, судя по его довольному виду, без особого труда это понял.

– Все документы здесь! – Он указал Николаю на два огромных шкафа, плотно набитых бумагами, при виде которых на проверяющего сразу же накатила страшная тоска. – Здесь – начало, здесь – бумаги за последний год. Спрашивайте, пожалуйста, все, что захотите узнать, я в любой момент к вашим услугам. А вечером приглашаю вас отобедать с нами!

– Благодарю вас! – Приглашение на домашний обед после нескольких недель дрянной еды на пересадочных станциях или в деревнях немного подняло Резанову настроение, хотя мысль о предстоящих часах изучения бумаг по-прежнему не доставляла ему никакой радости. Зато подозрения, которые он испытывал в отношении Шелихова, рассеялись еще больше. Григорий Иванович как будто не пытался ничего скрыть: он не оттягивал проверку, не говорил Резанову, с каких документов ему следует начинать работу, и вообще предоставил ему полную свободу действий. Если бы он стал юлить, уговаривать сперва отметить знакомство, а проверкой заняться «когда-нибудь потом», если бы настаивал, чтобы Николай начал с каких-нибудь давних дел компании и не трогал свежие записи, это было бы поводом подумать, что купец что-то скрывает. А так – придраться молодому человеку было совершенно не к чему.

Тем не менее работал Резанов, как всегда, тщательно, и ни одна из слегка пожелтевших пыльных бумаг не избежала его подробного исследования. Изредка он отрывался от заваленного документами стола, поглядывал в окно на пушистые от снега ветки растущего рядом с конторой дерева и незаметно зевал от скуки. Пару раз Шелихов интересовался, не нужна ли ему помощь и не хочет ли гость сделать передышку, но в работу не вмешивался и вообще, как показалось Резанову, очень старался ему не мешать. А Николай все работал, шелестел бумагой, сверял аккуратно написанные столбики цифр и все чаще гнал от себя мысли о том, что путешествие Шелихова через океан было гораздо более достойным и нужным делом, чем его собственная работа, чем все составленные им, Резановым, правила и проведенные проверки, вместе взятые.

В конце концов, бесконечно длинный день перевалил за середину, и Григорий Иванович, подойдя к столу проверяющего, вежливо кашлянул. Николай оторвался от бумаг и с благодарностью посмотрел на хозяина кабинета.

– Едем обедать, – дружелюбно предложил Шелихов. – Если опоздаем, моя супруга будет очень сердита!

Николай вежливо улыбнулся, радуясь про себя, что у его нового знакомого такая сварливая жена и что благодаря ей он может с чистой совестью прервать работу. Они быстро доехали до особняка Шелиховых, и Резанов в очередной раз удивился тому, каким маленьким по сравнению с Санкт-Петербургом был его второй родной город.

Дверь Григорию Ивановичу и его гостю открыла не служанка, а девочка лет десяти-двенадцати.

– Папа пришел! – крикнула она звонким радостным голосом, но затем, увидев Резанова, смущенно замолчала и, покраснев, отбежала в глубь коридора. Зато на ее место из какой-то боковой двери выскочило еще несколько детей самых разных возрастов – Николаю в первый момент показалось, что их не меньше десятка. Они громко загалдели, рассматривая незнакомого человека любопытными глазами, но показавшаяся вслед за ними высокая девушка лет пятнадцати или шестнадцати ласково шикнула на всю эту ораву и быстро загнала малышей обратно в комнату. После этого она вышла навстречу отцу и его гостю и, скромно опустив глаза, сделала реверанс:

– Здравствуйте!

– Здравствуй, Аннушка, – тепло улыбнулся ей Шелихов, мгновенно превратившись из невозмутимо серьезного делового человека в доброго и любящего отца. – Познакомься, это господин Резанов из Петербурга, которого мы давно уже ждали, – он повернулся к Резанову. – Анна, моя старшая дочь.

Девушка еще раз сделала реверанс, Резанов тоже церемонно поклонился ей и почему-то вдруг почувствовал какую-то легкую светлую радость, как бывало с ним в Петербурге, когда из-за туч на вечно пасмурном небе внезапно прорывался одинокий чуть теплый луч солнца. Дочь Шелихова не могла похвастаться необычной красотой, но черты ее лица были тонкими и правильными, а осанка – по-царски прямой. Возможно, она казалась бы еще более привлекательной, если бы не скромное и даже немного робкое выражение лица и почти все время опущенные вниз глаза, но Николаю эта девушка понравилась и такой. А когда он вместе со всем многочисленным семейством Шелиховых уселся за стол и Анна, помогая матери, принялась утихомиривать весело болтающих младших детей, Резанов и вовсе поразился тому, с какой любовью она смотрела на каждого из них. Сам он, вспоминая свою старшую сестру Анастасию, помнил в основном ее насмешки и попытки при каждом удобном случае блеснуть своими лучшими, чем у младших братьев и сестры, успехами. Без сомнения, Настя тоже всех их любила, но такой ласки, какую дарила своим братьям и сестрам Анна, они не получали от нее никогда.

Жена Григория Шелихова, полная и властная дама, с одинаковой легкостью командовавшая и слугами, и детьми, тоже произвела на Николая сильное впечатление. Если раньше он недоумевал, как могла женщина, пусть даже безумно любимая, заставить мужа-путешественника взять ее с собой в плавание на другой конец света, то теперь, присмотревшись к Наталье Шелиховой, понял, что в жизни возможно и такое. Наталья держалась так уверенно, что мало кто решился бы даже начать с ней о чем-нибудь спорить, а если бы спор все-таки случился, она наверняка без труда сумела бы настоять на своем. К тому же эта уже не очень молодая, родившая на свет девятерых детей женщина даже теперь отличалась строгой, величественной красотой, и нетрудно было представить себе, какой прекрасной она выглядела десять лет назад. Впрочем, гораздо чаще во время обеда его взгляд обращался не к Наталье, а к сидящей на дальнем конце стола Анне, которая была почти полной противоположностью своей матери – тихой, застенчивой и послушной.

Как и ожидалось, супруги Шелиховы принялись расспрашивать Резанова о Петербурге. Их интересовало все: от политики до моды, от отношений императрицы с новыми фаворитами до погоды и цен на разные товары. Николай подробно отвечал на их вопросы, стараясь не подавать виду, что самому ему, только что покинувшему столицу из-за глупых дворцовых интриг, вспоминать о ней не слишком приятно. Хотя Шелихов и его жена, без сомнения, догадывались, что заслуженного и имеющего награды работника Коммерц-коллегии вряд ли отправили в далекий Иркутск просто так. Но они ничем не выдали своих подозрений, за что Николай был им особенно благодарен.

В тот день со старшей дочерью Шелиховых Резанов встретился глазами еще только один раз, когда всех девятерых детей отправили отдыхать после обеда и она, все с той же добротой и любовью в голосе, уговаривала их поторопиться. Проходя мимо Николая, девушка подняла голову, и на мгновение их взгляды пересеклись – и ему снова показалось, что в комнату заглянул робкий, но теплый и нежный луч солнца.

Следующий день начался точно так же: Николай Резанов приехал разбираться с документами в контору Шелихова и получил от него обещание любой помощи и приглашение на обед. Сказано все это было так радушно, что отказаться от визита в гости Резанов не мог – это было бы совершенно невежливо. Однако предложение отобедать у них дома, сделанное Шелиховым второй раз подряд, заставило Николая немного насторожиться. Просто так постоянно звать к себе нового знакомого семья, имеющая дочь на выданье, скорее всего не стала бы. Очень похоже, что у Шелиховых были какие-то виды на «красавца из Петербурга». Впрочем, эти подозрения Николая не испугали – после знакомства с молоденькой Анной мысль о женитьбе стала казаться ему гораздо менее неприятной. И пусть думать об этом пока еще было рано, приглашение Николай принял и обедать к Шелиховым поехал с какой-то нетерпеливой радостью: ему очень хотелось увидеть Анну еще раз.

Так прошла зима, а потом и весна. Николай старательно выполнял свои обязанности в компании Шелихова, хотя ему уже и так было ясно, что никаких нарушений и даже случайных ошибок он там не найдет. Правда, Резанова не покидало ощущение, что где-то Григорий Иванович все же схитрил, причем сделал это так ловко, что никакие проверки не могли это обнаружить, но доказать это он все равно при всем желании не смог бы. Но к тому времени, когда к Николаю закралось это подозрение, разоблачать Шелихова ему уже не хотелось. Он слишком сблизился с ним и со всей его семьей, слишком привязался к его дому, где всегда был желанным и уважаемым гостем. А самое главное – Резанову совсем не хотелось расставаться с очаровательной скромной Аннушкой.

Обычно им удавалось лишь обменяться парой-тройкой общих фраз во время обеда, но старшая дочь Шелихова всегда внимательно слушала рассказы Резанова, и стоило ему посмотреть в ее сторону, он каждый раз ловил на себе ее заинтересованный и едва ли не восторженный взгляд. Правда, когда это случалось, девушка сразу же отводила глаза в сторону и заливалась краской, и это наивное смущение казалось Николаю невероятно трогательным. А родители Анны при каждом удобном случае старались похвалить дочь перед новым другом семейства, в красках расписывая все ее многочисленные достоинства. Возможно, при других обстоятельствах эти почти не скрываемые попытки подтолкнуть его к женитьбе заставили бы Резанова прервать знакомство, но чем больше он ездил в дом к Шелиховым, тем приятнее ему было любоваться Анной и тем сильнее хотелось узнать ее еще ближе. А понятные каждому хитрости Григория и Натальи вызывали у него только улыбку: по сравнению с дворцовыми интригами в Петербурге они были такими милыми и безобидными! К тому же чем больше Николай ездил в их дом, тем сильнее он убеждался, что все рассказы Натальи Шелиховой о достоинствах ее старшей дочери были чистой и даже ничем не приукрашенной правдой.

К середине лета всем уже было ясно, что так часто бывающий в гостях у Шелиховых неженатый человек не может ездить к ним просто так. Даже младшие дети Шелиховых понимали, что предложение их сестре скоро будет сделано и принято. Понимал это и сам Николай, понимала, судя по ее все более смущенному выражению лица, и Анна, и обоих эта неотвратимо приближающаяся перемена жизни только радовала. Правда, и особого нетерпения ни он, ни она как будто не ощущали. Все шло так, как должно было идти, и им обоим очень это нравилось.

Тот день, когда все свершилось, начинался точно так же, как многие дни до него. Резанов в очередной раз приехал в контору к Шелихову, потом поехал вместе с ним к нему в гости, пообедал в окружении их большой семьи, а затем младшие дочери и сыновья, как обычно, отправились в детскую, однако повела их туда вторая по старшинству дочь Григория Ивановича, смешливая и любопытная Екатерина. Анна же осталась сидеть на своем месте за столом. Шелихов еще некоторое время разговаривал с Николаем, но было видно, что их беседа не вызывает у хозяина дома ни малейшего интереса. Наталья Алексеевна немного посидела рядом с ними молча, изредка вздыхая и совершенно не слушая, о чем говорили мужчины, после чего тоже незаметно куда-то ушла. А потом и Григорий, извинившись и пробормотав что-то о распоряжениях, которые ему необходимо было отдать, встал из-за стола и оставил гостя и старшую дочь наедине.

Николай посмотрел на Анну, и девушка, как всегда, стыдливо опустила глаза. Она уже знала, что сейчас произойдет, и Николай тоже знал, что от него требуется, и хотя он давно ждал этой минуты, на мгновение его вдруг охватила непонятно откуда взявшаяся легкая грусть. Счастье, к которому он стремился, было совсем близко, он точно знал, что оно будет, знал, что сидящая напротив замечательная девушка ответит на его предложение согласием. И эта неотвратимость почему-то делала счастье не таким желанным, как если бы за него пришлось долго и упорно бороться, если бы Николай не был так уверен, что ему скажут «да»…

Однако тянуть с тем, что он обязан был сделать, Резанову было нельзя, и он медленно поднялся, постаравшись как можно тише отодвинуть стул, на котором сидел. Анна подняла голову, и ее почти всегда бледные щеки залились нежно-розовым румянцем. Николай обошел вокруг стола, остановился в паре шагов перед сидящей девушкой, посмотрел в ее красивые черные глаза…

– Анна Григорьевна, мы с вами не так давно знакомы, но… я полюбил вас. Я прошу вас стать моей женой.

Молодая Шелихова тоже встала со стула и сделала шаг навстречу Резанову, протягивая к нему руки:

– Николай Петрович, я согласна!

«Вот и все! – слегка разочарованно подумал Николай, прижимая тонкую, почти прозрачную руку своей невесты к губам. – Так просто и так быстро…»

Дальше раздумывать об этом ему не дали – в столовую вернулись взволнованные супруги Шелиховы, их с Анной начали обнимать и поздравлять, Наталья Алексеевна уверяла, что для нее предложение Николая было совершенно неожиданно, Григорий Иванович требовал, чтобы молодой человек заботился о его дочери и сделал ее счастливой. А потом в столовую вбежали младшие дети, еще толком не понимающие, что случилось, но догадывающиеся, что происходит что-то интересное и радостное, и желающие непременно принять в этих событиях самое деятельное участие. За детьми прибежала гувернантка и кто-то из слуг, в комнате стало шумно и весело, и виновники всей этой суматохи даже немного отодвинулись на второй план – теперь хозяева дома были заняты тем, что утихомиривали малышей и объясняли всем, что произошло. Анну и Николая оттеснили к окну, и они замерли там, глядя друг на друга и улыбаясь.

– Дорогая Анна, – негромко сказал Резанов, наклоняясь к девушке и приближаясь к ней почти вплотную – теперь правила приличия разрешали ему это. – Я вам очень благодарен за все. И очень рад, что меня отправили сюда, в этот замечательный город, где я вас встретил!

– А я благодарна судьбе, Богу, всем – за то, что вы к нам приехали! – чуть ли не впервые за все время их знакомства с жаром ответила девушка, и обычное робкое выражение ее лица сменилось радостным и восторженным. С некоторым удивлением Николай понял, что ей история их знакомства и только что прозвучавшее предложение кажутся очень романтичными – хотя, на его взгляд, во всем этом не было ничего особенного. Но и об этом ему некогда было раздумывать, к нему снова подскочили родители Анны, сумевшие наконец успокоить и услать на прогулку всех остальных детей.

– Вы уж меня простите, Николай Петрович, я, как мать, должна сейчас слезу пустить и немного пострадать, что вы забираете у нас Аннушку, но я так рада, что она нашла такого прекрасного мужа, что плакать никак не могу! – откровенно призналась ему грозная Наталья Алексеевна. Николай в ответ лишь кивнул с вежливой улыбкой – он и представить себе не мог такое невероятное зрелище, как плачущая супруга Григория Шелихова. Сам же Григорий Иванович, услышав слова жены, громко расхохотался:

– Глупости все это, радоваться надо, а не плакать! Такой чудный человек входит в нашу семью! И не только в семью, но и в наше дело. Слышите, Николай Петрович, у меня есть кое-какие планы, мы с вами могли бы организовать новую, совместную компанию. Вы ведь теперь в курсе всей моей работы и хорошо в ней разбираетесь!

Резанов с удивлением взглянул на своего будущего тестя – о его компании и вообще о делах он сейчас мог думать меньше всего, хотя предложение Шелихова сразу показалось ему заманчивым. Но обсуждать его теперь, когда рядом стояла его любимая женщина, только что пообещавшая стать его женой, Николай был не в состоянии. К счастью, Наталья Шелихова поняла его чувства и, взяв мужа за руку, потащила его прочь из столовой:

– Ладно, пошли, давай им хоть пять минут наедине поговорить дадим.

И опять вокруг стало тихо, и Анна с Николаем смогли наконец хоть немного побыть вдвоем. Однако, оставшись одни, они посмотрели друг на друга растерянными взглядами, совершенно не зная, что еще каждый из них может сказать.

– Послушайте, Анна, – начал наконец Резанов, – к тому времени, когда мы поженимся, я закончу все дела в компании Григория Ивановича и смогу вернуться в Петербург. Даже если мы с ним начнем какое-то совместное дело, я думаю, им можно будет заняться и там. Скажите, вы хотели бы, чтобы мы переехали в столицу?

– Я не знаю… – растерянно захлопала глазами юная Шелихова. – Я ведь никогда там не была. Отец был и немного нам рассказывал… Это очень красивый город, да?

– Очень, – подтвердил Николай, почему-то вспомнив вдруг детство и рассказы старшей сестры о Петербурге и обрадовавшись, что у них с Анной появился интересный предмет для разговора. – Красивый и большой. И в нем все совсем не так, как в Иркутске. Вам обязательно там понравится!

Глава V

Россия, Санкт-Петербург, 1800 г.

Это были, наверное, их самые любимые минуты. И граф Николай Резанов, и его жена ждали их весь день, и чем ближе становился долгожданный вечер, тем чаще они поглядывали на часы. Под конец он уже считал минуты до окончания рабочего дня и едва удерживался, чтобы не уйти домой раньше, подавая своим подчиненным неподобающий пример, а она одевалась в плащ и шляпку за полчаса до его прихода и в таком виде ждала его у двери в прихожей. Он звонил, уже зная, что ему откроет не горничная, а она, Анна. И, мгновенно забыв об оставшемся позади тяжелом дне и об усталости, он хватал ее затянутую в узкую перчатку руку, прижимал ее к губам, и они шли гулять. Проходили через полутемные дворы-колодцы и низко нависающие над их головами арки, выходили на набережную и около часа медленно шли мимо лениво текущей им навстречу холодной Невы. Шли молча или рассказывая друг другу о том, как у каждого из них прошел день, шли, с улыбками поглядывая по сторонам, наслаждаясь этой неторопливой прогулкой. Со стороны супруги Резановы казались самой обычной парой, каких немало можно было встретить на набережной в этот час, и никто из обративших на них внимание прохожих ни за что не догадался бы, что они гуляют не потому, что это вошло у них в привычку, и обсуждают на прогулке вовсе не хозяйственные дела и расходы, как большинство людей, проживших в браке несколько лет.

В этот раз они шагали по набережной быстрее обычного – ледяной весенний ветер был особенно сильным, и от него не защищали ни теплые меховые шубы, ни желание подольше побыть вдвоем, не отвлекаясь ни на какие посторонние дела. Вода в Неве, как это всегда бывало весной, почернела, по ней быстро плыли, сталкиваясь и наползая друг на друга, огромные глыбы подтаявшего сизого льда. На некоторых из них еще можно было разглядеть едва заметные отпечатки ног – следы тех, кто зимой, торопясь попасть на другой берег, переходил замерзшую реку по льду, не доходя до ближайшего моста.

– Помните, как мы зимой смотрели на эти следы и ужасались? – спросила Анна, кивая на одну из таких льдин.

– Помню, конечно, – улыбнулся в ответ Резанов. – Вы каждую зиму этому ужасаетесь. Хотя лед на Неве – видите, какой толстый? И это он сейчас уже растаял немного, а зимой еще толще был. И захочешь, а не провалишься, даже если прыгать по нему будешь!

– Да, я знаю… Но все никак не могу привыкнуть, что здесь такие же холодные зимы, как у нас в Иркутске… – чуть смущенно улыбнулась молодая женщина.

«У нас…» – с некоторой грустью отметил про себя Николай. Сам он, хоть и не помнил первых двух лет своей жизни в Санкт-Петербурге, с детства привык считать своим родным именно этот город и каждый раз возвращался в него с огромной радостью. Правда, в Иркутск он тоже ездил с удовольствием, но часто ловил себя на мысли, что более сильную любовь испытывает все-таки к Петербургу. У его супруги, похоже, было не так: хотя жить в столице ей, безусловно, нравилось, родным домом для нее по-прежнему продолжал оставаться дом ее родителей в Иркутске…

Они прошли еще немного, глядя то на плывущие по воде обломки льда, то на выстроившиеся на противоположном берегу светло-желтые здания, ярко выделявшиеся на фоне вечно серого петербургского неба. Промчавшийся мимо извозчик забрызгал их летящим из-под колес мокрым снегом, и Анна зябко поежилась. Николай крепче прижал ее руку к себе, словно это могло уберечь жену от холода.

– Пойдемте домой, а то, боюсь, вы простынете, – сказал он, с трудом удерживаясь, чтобы не обнять хрупкую Анну за плечи.

Она заглянула ему в лицо умоляющими глазами:

– Давайте дойдем хотя бы до моста! А потом уже – обратно…

– Разве могу я вам отказать? – улыбнулся ей муж, и, прижавшись друг к другу еще теснее, они зашагали дальше. Ветер немного стих – словно постеснявшись мешать такой прекрасной паре. «Вечно бы так идти, – внезапно подумалось Резанову. – Только вдвоем, только вместе, идти рядом и ни о чем больше не думать…»

– Вы знаете, мне иногда хочется, чтобы наша прогулка не заканчивалась… – произнесла вдруг Анна, и Николай вздрогнул от неожиданности. Молодая женщина с изумлением и тревогой посмотрела ему в глаза: ей тоже передалась его дрожь.

– Я сейчас думал о том же самом… Вы угадали мои мысли! – потрясенно пробормотал Николай. Огромные глаза Анны распахнулись еще шире:

– В самом деле?! Вы не шутите?

– Истинная правда! – заверил ее Николай.

– А ведь, наверное, мы и раньше так одновременно думали об одном и том же… – мечтательно сказала Анна. – Только не знали об этом…

– Предлагаю почаще говорить, о чем мы думаем, – улыбнулся Резанов. – Уверен, моя дорогая, что совпадений будет очень много.

– Они будут каждые пять минут, – кокетливо подмигнула ему жена. – Потому что я все время думаю о том, как мы счастливы, а вы… Вы ведь тоже об этом думаете?

– Я просто всегда об этом помню, – серьезно ответил Николай, глядя в ее по-прежнему почти детские широко открытые глаза.

Они замедлили шаг, а потом и вовсе остановились. Хмурый прохожий с высоко поднятым воротником и в надвинутой на самые глаза шляпе, спешивший куда-то по той же набережной, догнал странную пару, с недовольным видом обошел ее и торопливо пошел дальше, но Анна и Николай этого даже не заметили. С минуту они стояли и молча смотрели друг на друга, а потом снова медленно зашагали вперед, чему-то мечтательно улыбаясь. Мост, до которого Николай обещал довести жену, а потом повернуть домой, остался далеко позади, но оба супруга сделали вид, что не заметили этого.

Так они и шли по набережной, наслаждаясь прогулкой и обществом друг друга, и неизвестно, сколько времени бы это еще длилось: забыв обо всем, они могли бы, наверное, незаметно добраться до городских окраин. Тихая радость и спокойствие их прогулки закончились внезапно – их прервал резкий женский крик, за которым последовал еще более громкий детский визг и грязный поток ругательств.

– Воришка малолетняя! Дрянь!!! Мерзавка! – вопила женщина на другой стороне улицы, и ее пронзительный визгливый голос, казалось, с легкостью заглушал и шум ветра, и цокот лошадиных копыт, и скрип проезжавших мимо экипажей. – Ну чего уставились?! Городового зовите! Немедленно!!!

Резанов недовольно поморщился – суровая жизнь, как всегда, напоминала о себе в самый неподходящий момент, портила им с Анной всю идиллию! Он нехотя повернулся на крик и вдруг почувствовал, что пальцы жены с силой вцепились ему в руку, сжали ее так сильно, что он даже почувствовал небольшую боль. Николай повернул голову к ней и с удивлением вскинул брови: лицо Анны было белым как снег, а расширенные от страха застывшие глаза смотрели на ругающуюся женщину каким-то мертвым, невидящим взглядом.

– Родная моя, что с вами?! – испуганно спросил Николай и вновь оглянулся на нарушившую их покой горожанку. Та оказалась уже немолодой, лет пятидесяти, торговкой, закутанной в старый тулуп и обвешанной чем-то туго набитыми мешками – должно быть, она возвращалась домой с Гостиного двора, забрав с собой нераспроданный за день товар. Одной рукой она держала вырывающуюся девочку лет десяти, а другой пыталась ударить ее по спине – впрочем, пыталась безуспешно, потому что ребенку каждый раз удавалось увернуться, а женщине мешали как следует изловчиться тяжелые мешки. Обе, и торговка, и девочка, при этом голосили во всю глотку, заставляя испуганно оборачиваться прохожих. Зрелище было неприятным, но вполне обычным для центра города, где хватало малолетних попрошаек и карманников. Неужели оно так напугало Анну?

– Анюта, душенька, не обращайте на них внимания… – начал было успокаивать жену Резанов, но она неожиданно выпустила его руку и бросилась через дорогу к торговке и неудачливой маленькой воровке. Ничего не понимая, Николай рванулся было за ней, но отпрянул назад от несущегося мимо экипажа. На мгновение лошадь и повозка заслонили от него Анну, а когда экипаж проехал, она уже почти добежала до противоположного тротуара. Еще один экипаж, запряженный двумя лошадьми, мчался на нее с другой стороны – Резанов не успел даже испугаться, когда он прогрохотал мимо молодой женщины, едва не задев ее. Извозчик недовольно обернулся и прокричал Анне что-то грубое, но она уже запрыгнула на тротуар и даже не посмотрела на него.

– Анна, постойте, куда же вы?! – Николай бросился через дорогу следом за женой. К счастью, улица в тот момент была пустой, иначе он тоже рисковал бы попасть под какую-нибудь повозку: смотреть по сторонам ему было некогда, он видел только светло-дымчатую шубку своей супруги. Та по-прежнему неслась вперед, не оборачиваясь и явно не слыша, что ее зовут – спешила к ругающейся женщине и ее маленькой «противнице». Не добежав до них несколько шагов, она вдруг поскользнулась на мокром снегу, беспомощно взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и тяжело упала на спину совсем рядом с торговкой и девочкой.

– Анна!!! – Резанов добрался наконец до тротуара и, тоже поскользнувшись и едва не упав, догнал пытающуюся подняться жену. Он подхватил ее под руку и осторожно поставил на ноги, но Анна как будто не заметила его помощи: ее гневный и в то же время полный жалости взгляд был обращен на опешившую при виде нее торговку. Девочку та, впрочем, несмотря на свое изумление, не выпустила.

– Не трогайте ее, не смейте ее бить! – крикнула Анна, еще раз взмахнув руками и подходя совсем вплотную к торговке. – Вы что, не видите, она ребенок совсем, крошка еще!!! Как вы можете?..

Торговка еще сильнее вытаращила глаза – она в первый раз в жизни видела, чтобы богатые и знатные дамы заступались за каких-то уличных детей. В первый момент она набрала в рот побольше воздуха, собираясь ответить незваной защитнице какой-нибудь грубостью, но вовремя спохватилась и лишь издала возмущенное шипение. Девочка же, быстро сообразив, что у нее появился шанс избежать наказания, вновь принялась вырываться и громко заплакала.

– Отпустите ее! – потребовала Анна, и Николай, никогда раньше не слышавший от нее ни слова в таком жестком тоне, захлопал глазами так же удивленно, как и торговка. На какую-то секунду ему показалось, что он слышит другой голос – железный и непреклонный голос отдающей приказания покойной императрицы Екатерины.

На торговку этот требовательный тон тоже подействовал – она окончательно растерялась и разжала пальцы, выпуская пойманную малолетнюю воришку. Та не упустила удобный момент и тут же бросилась бежать, неловко взмахивая руками и продолжая плакать.

– Постой, девочка! Куда же ты?! – мгновенно забыв про торговку, метнулась вслед за ней Анна. Николай, испугавшись, что она опять поскользнется и упадет, схватил ее за плечо. Девочка, как и следовало ожидать, и не подумала остановиться и в следующий миг скрылась за углом. Анна резко повернулась к мужу, потом к стушевавшейся торговке, потом снова посмотрела в ту сторону, куда убежала девочка, и на ее глазах вдруг выступили слезы.

– Она ко мне в карман залезла, у меня там деньги лежали, вот! – Торговка, уже передумав ругаться с чудаковатой дамой, которая почему-то решила пожалеть маленькую преступницу, принялась оправдываться. Она даже полезла в карман своего потрепанного салопа, как видно, собираясь продемонстрировать деньги, за которыми охотилась девочка, но Резанов, брезгливо поморщившись, жестом велел ей остановиться.

– Не суетитесь, никто вас ни в чем не обвиняет, – отмахнулся он от торговки и, почти сразу же забыв о ее существовании, повернулся к жене: – Анюта, Аннушка, ну что с вами случилось? Вы не ушиблись? Пойдемте домой, вы замерзли!

Анну и правда била крупная дрожь, слишком сильная даже для холодной погоды, тем более что она была одета в теплую шубу. Она подняла на мужа покрасневшие от слез глаза, и ее лицо показалось ему таким несчастным, что он даже испугался. Что могло так сильно ее расстроить?!

– Мы сейчас же идем домой, – объявил он почти таким же твердым тоном, каким до этого Анна требовала отпустить девочку, и настойчиво потащил жену обратно на набережную. Она пошла за ним, не сопротивляясь, но в то же время как будто нехотя, по-прежнему вздрагивая и едва слышно всхлипывая. Николай прижал ее к себе еще сильнее, злясь на себя за то, что не может согреть любимую, и совершенно не понимая, что происходит.

До самого дома они шли в молчании. Изредка Резанов порывался начать разговор, спросить у жены, успокоилась она или нет, поинтересоваться, чем же ее так расстроила эта пусть безобразная, но совершенно обычная для столичных улиц сцена. Но стоило ему посмотреть на окаменевшее лицо Анны и беззвучно ползущие по ее щекам слезы, и он тут же закрывал рот, так и не вымолвив ни слова. Однажды ему уже пришлось побывать в таком положении, когда вскоре после их свадьбы неожиданно скончался Григорий Шелихов – тогда Анна молчала, не желая говорить о смерти отца, и лишь через несколько дней смирилась с его потерей. Теперь все было точно так же: Анна шла молча и, казалось, не замечала, что Николай смотрит на нее, не видела, куда они идут, и не чувствовала холода. Слезы капали у нее из глаз одна за другой, но на это молодая женщина тоже не обращала внимания – во всяком случае, она даже не пыталась их вытереть. И только когда они свернули в ведущую к их дому подворотню, она как будто немного успокоилась, провела по мокрым щекам муфтой и глубоко вздохнула. Николай вновь осторожно повернулся к ней и, увидев, что лицо жены стало чуть более спокойным, решился заговорить:

– Неужели вас так расстроила эта глупая история? Аннушка, родная моя, нельзя принимать так близко к сердцу всю эту гадость! Это же Петербург, столица, тут и попрошаек, и воришек хватает, и грубиянок вроде этой бабы… Тем более что все хорошо закончилось, девчонка не успела ничего украсть и сама сбежала!

Глаза Анны снова стали влажными от слез, и Николай подавленно замолчал. А его супруга лишь снова молча поднесла к глазам муфту, потом достала из нее носовой платок и, отвернувшись от мужа, принялась тщательно вытирать слезы.

– Аня, Аннушка, вы очень добрая женщина! – снова попытался утешить ее Николай Петрович. – Я вами восхищаюсь, поверьте! Вы можете пожалеть даже эту маленькую воровку, и вы правы, разумеется, она тоже – несчастное существо. Но вам нельзя так расстраиваться из-за каждого беспризорника, вам надо поберечь себя! Пойдемте в дом, у вас лицо на морозе обветрится!

Анна кивнула и, по-прежнему не произнося ни слова, заспешила вслед за Николаем к дверям. Служанка, открывшая им дверь, сразу же скрылась в одном из длинных коридоров: если она и заметила заплаканные глаза хозяйки дома, то ничем этого не выдала. Анна положила муфту на сундук, размотала пуховый платок и еще раз провела ладонями по своему уже сухому, но все еще несчастному лицу.

– Николай, – сказала она вдруг тихо, – простите меня, если можете.

– Аннушка, да что вы такое говорите! – Резанов бросился к жене и крепко прижал ее к груди. – Успокойтесь, мне не за что вас прощать, я на вас вовсе не сержусь! Я вообще не знаю, как можно сердиться на такую женщину, как вы!

– Вы не понимаете… – Анна попыталась отстраниться, но Николай стиснул ее в объятиях еще сильнее. – Совсем ничего не понимаете! Я перед вами виновата…

– Анна, что за глупости? Ни в чем вы не виноваты! – принялся горячо убеждать ее Николай. – Вы расстроились, вышли из себя – такое бывает, неужели вы думаете, что я не способен вас понять?! Успокойтесь, вас никто ни в чем не винит. Даже не думайте об этом, забудьте!

Но Анна продолжала вырываться и дрожать, и Резанов еще на середине своей чуть снисходительной к ее слабости речи внезапно почувствовал, что супруга права. Он действительно чего-то не понимал и, судя по всему, не мог понять в принципе.

– Простите меня… – с трудом сдерживая всхлипы, простонала Анна. – Простите, что у меня нет детей, простите, что из-за меня у вас никогда не будет наследника!..

«Так вот в чем дело! – сообразил наконец Николай. – Господи, ну какой же я дурак!!!»

– Аннушка, вы с ума сошли! – воскликнул он вслух и осторожно погладил жену по растрепавшимся волосам. – Ну кто вам сказал, что у нас вообще не будет детей?! Что за глупости, будут еще, как же иначе?! Всему свое время!

– Ну какое уже время, вы же сами понимаете, что это неправда! – Анна все-таки изловчилась и вырвалась у него из рук, отшатнулась к стене, прижалась к ней спиной и уставилась на Резанова затравленными, беззащитными и в то же время полными ярости глазами. – Мы с вами женаты пять лет, и у нас до сих пор нет ребенка! Неужели вы не понимаете, что это значит?!

Николай шагнул было к ней, но замер на месте, остановленный ее полным боли взглядом. Что он мог ей ответить? Если первые пару лет их супружеской жизни он не придавал отсутствию детей вообще никакого значения, а часто даже радовался, что они с Анной могут дарить всю свою любовь только друг другу, то теперь уже тоже начал беспокоиться о том, не останутся ли они бездетными на всю жизнь. Но он гнал от себя эти мысли, уверенный, что дети у них еще будут и надо только набраться терпения. Да и не слишком ему этого хотелось – стоило Резанову представить себе, что все внимание Анны перейдет с него на новорожденного малыша, и он чуть ли не радовался тому, что пока этого не случилось. Анна же никогда не заговаривала с ним о детях, и Николаю всегда казалось, что она тоже не горит желанием как можно скорее стать матерью. Как же он, оказывается, ошибался!..

А Анна продолжала стоять возле стены и смотреть на мужа сверкающими в полутьме глазами.

– Вы можете со мной развестись, – сказала она с такой злостью, какой до этого Николай ни разу от нее не слышал. Даже во время только что завершившейся прогулки, набросившись на торговку, которая била девочку, Анна была в меньшей ярости. И Резанов снова не решился подойти к ней и попытаться еще раз ее успокоить – ненависть жены слишком пугала. А в чем-то даже и оскорбляла его.

– Анюта, вы говорите совершеннейшую чушь! – произнес он уже не так ласково, как прежде. – Какой еще развод?! Как вы вообще могли мне такое сказать?!

– Но вы имеете на это право! Бесплодность жены – это уважительная причина даже для Церкви! Мы можем разойтись, и вы сможете жениться во второй раз на девушке, которая подарит вам детей!

– Да как вы можете обо мне так думать?! – взвился вышедший из себя Николай. – Чтобы я вас бросил, чтобы я женился на ком-то еще?! Анна, вы не в себе, это точно, и это единственная причина, по которой я прощаю вам эти слова!

Испугавшись, что от обиды он наговорит лишнего, Резанов повернулся и сделал шаг к ведущей на второй этаж лестнице, собираясь уйти в свой кабинет и вернуться к разговору с Анной, когда они оба хотя бы немного успокоятся и одумаются. Оклик жены догнал его, когда он уже начал подниматься по ступенькам:

– Николай, подождите!

Он замер, вцепившись рукой в перила, и оглянулся. Анна все так же стояла у стены и смотрела на него, тяжело дыша – заплаканная и гневная, растрепанная и невероятно красивая.

– Николай, я не хотела вас обидеть! – крикнула она срывающимся голосом. – Ну неужели вы не понимаете, что я ненавижу вовсе не вас?!

«А кого же тогда?» – едва не спросил Резанов, но, к счастью, эти слова не успели сорваться с его языка. За мгновение до этого он понял, на кого была направлена вся эта безудержная, яростная злость его супруги.

– Дорогая, я хочу, чтобы вы запомнили навсегда: я ни за что и ни по каким причинам с вами не расстанусь, – сказал он жестко. – И мне все равно, будут у нас с вами дети или нет. Род Резановых в любом случае не прервется, род Шелиховых – тоже. У моих братьев и сестры есть дети, у ваших сестер есть…

– Но у меня-то их никогда не будет! – еле слышно отозвалась Анна.

– Даже если это случится, даже если Бог не даст нам детей, я все равно всегда буду любить вас больше жизни! – вновь подходя к жене, воскликнул Николай. – И я очень вас прошу больше никогда в этом не сомневаться. Вы и представить себе не можете, как мне больно это от вас слышать!

– Простите меня… – повторила Анна шепотом, и Николай опять обнял жену, теперь уже точно зная, что не выпустит ее, пока она не успокоится.

– Мне не за что вас прощать, вы никогда и ни в чем не были передо мной виноваты, – вновь повторил он уже несколько раз прозвучавшие в темной прихожей слова. – И еще я уверен, что у нас с вами будет наследник. Или наследница. Будет прекрасный сын или очаровательная дочь. Бывают же семьи, где детей нет многие годы и супруги уже ни на что не надеются, а потом вдруг у них рождается ребенок. Вы и сами наверняка о таких слышали!

– Да… – чуть слышно вздохнула Анна. – Мне рассказывали о таких случаях…

– Вот видите! Как знать, может быть, и у нас с вами будет так же! Надо только набраться терпения и немного подождать!

– Я и так уже пять лет этого жду… – Молодая женщина спрятала лицо на груди мужа. – Сколько же еще?.. Не могу больше…

Николай промолчал, не зная, чем еще можно утешить Анну, и лишь осторожно погладил ее по спине.

Глава VI

Россия, Санкт-Петербург, 1802 г.

В доме стояла тишина, и только из соседней комнаты слышался приглушенный бой часов. Скрючившийся на диване Николай открыл глаза, приподнял голову и попытался сосчитать удары, но сбился и, пожав плечами, снова опустил голову на бархатный диванный валик. Семь часов вечера было или восемь – не имело никакого значения. Для него время остановилось десять дней назад, когда вышедший из спальни Анны семейный врач слишком бодрым голосом поздравил его с рождением второго ребенка и небрежно добавил, что к жене ему пока нельзя, потому что ей требуется отдых после тяжелых родов. А глаза его при этом смотрели куда-то в сторону…

Николай усиленно убеждал себя, что Анна действительно просто слишком устала и что скоро ей станет лучше. Он вспоминал, как на свет появился их первый ребенок, Петр, и с изумлением понимал, что, хотя это случилось всего год назад, многие подробности полностью исчезли у него из памяти. Тогда его тоже не сразу пустили к Анне, но, кажется, в тот раз доктор не боялся смотреть ему в глаза и в его словах и жестах не было ничего наигранного? А сама Анна тоже была очень слаба, но вроде бы все-таки потребовала, чтобы ей принесли ребенка уже на следующий день или через день? Или Николай что-то спутал и на самом деле все было так же, как и теперь, Анна тоже долго болела и ему нельзя было ее видеть? Граф, как мог, убеждал себя, что дело именно в этом, что он просто не запомнил, как плохо было его жене после первых родов. Это успокаивало его, помогало поверить, что раз в прошлый раз болезнь Анны благополучно прошла, то есть шанс, что она пройдет и теперь, что еще через пару дней к жене вернутся силы и она захочет увидеть свою новорожденную дочь. А еще через день к ней пустят и маленького Петю, и его, Николая. И все снова будет как раньше, они снова будут счастливы, теперь уже вчетвером. Но что-то подсказывало ему, что он напрасно пытается себя обмануть. Так, как раньше, у них дома уже никогда не будет. Их короткое счастье закончилось.

Где-то в доме, словно бы очень далеко, скрипнула дверь, и раздались чьи-то голоса, потом мимо комнаты, где лежал Резанов, прошаркали чьи-то поспешные шаги, и снова наступила тишина. Николай снова оторвал голову от валика и даже попытался встать, но в последний момент все-таки передумал и остался лежать на диване. Если бы эти шаги и весь этот шум были связаны с Анной, если бы ей стало хуже или, наоборот, она пришла бы в себя и позвала мужа, ему бы сразу об этом сообщили. А раз кто-то из домашних пробежал мимо гостиной, значит, спешили не к нему. Правда, бежать могли и к детям…

Николая как будто бы что-то подбросило на диване – он даже сам не понял, как оказался на ногах. Неужели что-то случилось с кем-то из детей?! Или с ними обоими?!

Он подскочил за дверь и, не обращая внимания на боль в затекшем теле, выбежал в коридор. Там он в несколько прыжков догнал пожилую няньку, как раз подходившую к комнате маленького Петра Николаевича, и бесцеремонно схватил ее за руку:

– Наталья Петровна, что с Петей?! Он не заболел?

– Что вы, Николай Петрович? – изумленно подняла на него глаза нянька. – Петечка спит, не разбудите его!

– Ох… – Резанов выпустил морщинистую руку женщины и прислонился к стене рядом с ведущей в детскую дверью. Безотчетный страх, охвативший его минуту назад, отпустил графа, и он с трудом втянул в себя застоявшийся пыльный воздух.

– Я как раз шла проверить, не проснулся ли он, – шепотом сказала нянька, указывая на дверь.

– Простите меня, мне показалось, что вы очень к нему спешили, – Николаю уже было стыдно за свой испуг, но внезапно тревога за детей вернулась к нему с новой силой. – Скажите, а как девочка? С ней все хорошо?

Наталья Петровна снова посмотрела ему в глаза. Ее старое, покрытое тонкой сеточкой морщин лицо светилось сочувствием и пониманием.

– Я только что от девочки, с ней сейчас кормилица, и она тоже спит, – ответила она и, сделав небольшую паузу, уточнила: – Девочка спит, а не кормилица. Не бойтесь ничего, Николай Петрович.

– Спасибо вам, – еле слышно отозвался он. – Только не оставляйте Петю больше одного, пожалуйста. Он может проснуться и испугаться.

– Конечно, Николай Петрович, – няня понимающе кивнула и потянулась к дверной ручке. – Вам не надо за него беспокоиться, он очень смелый мальчик, даже темноты не боится. Но я все равно буду все время рядом с ним.

– Позвольте, я к нему загляну, – неуверенно попросил Резанов. Ему и в голову не пришло, что он вовсе не обязан спрашивать разрешения у прислуги – Наталья Петровна гораздо лучше него разбиралась в детях, кому же, как не ей, было решать, стоит ли ему заходить в детскую, рискуя разбудить малыша, или нет.

– Хорошо, но только не шумите, пожалуйста, – предупредила нянька и, аккуратно открыв дверь, пропустила его вперед.

Маленький годовалый мальчик с кудрявыми русыми волосами, словно специально родившийся похожим на ангелочка, крепко спал, почти с головой укутанный одеялом – из-под него торчало лишь несколько его светлых вихров. Николай осторожно, на цыпочках приблизился к его кровати и замер в шаге от нее, боясь, что если он подойдет ближе, то обязательно разбудит ребенка каким-нибудь случайным шорохом. Хотя умом он и понимал, что волнуется напрасно: наигравшийся за день ребенок, скорее всего, не проснулся бы и от более громких звуков. Он спал мирно и спокойно, еще не зная, что его матери совсем плохо и она может умереть в любую минуту.

Стиснув зубы, Резанов посмотрел на ребенка и затем, развернувшись, так же медленно и осторожно вышел из комнаты. Нянька неслышно прикрыла за ним дверь.

– А ему правда в темноте не страшно? – спросил Николай, вдруг вспомнив, как в детстве они с братьями не любили оставаться в темной комнате. – Может, оставить ему свечу, на случай, если он вдруг проснется, а вы тоже спать будете?

– Ну что вы, Николай Петрович, – няня вздохнула и против воли слегка улыбнулась. – Он же маленький совсем еще, он не знает, что темноты надо бояться!

– В самом деле? – удивленно спросил Резанов, для которого эта простая мысль оказалась совсем новой и неожиданной. Пожилая женщина посмотрела на него снисходительным взглядом.

– Вот будет ему лет пять-шесть, тогда придется и свечу зажигать, и спать с боем укладывать, – сказала она, снова улыбаясь. Николай еще раз покосился на дверь и тоже едва заметно улыбнулся в ответ – перед глазами снова промелькнуло воспоминание из детства, когда его собственная няня, отправив спать его сестер, пыталась загнать в спальню их с Сашей и Митей. А они спорили и уговаривали ее дать им еще немного поиграть, не обращая внимания на сердитый вид няни и обещания сурово их наказать. Боже, как давно это было!..

– Вы устали, идите ложитесь, – заботливо сказал он старой Наталье. Та с благодарностью кивнула и поспешно юркнула в детскую – должно быть, и правда очень хотела спать после тяжелого дня, но ничем не показала этого графу. Хотя он весь день провалялся на диване в своем кабинете, в то время как она возилась с его сыном, а кроме того, наверняка еще и помогала остальной прислуге и врачам. Виновато опустив голову, Резанов зашагал по коридору назад и вернулся в свой кабинет. Взгляд его упал на висевшее на стене большое зеркало – одну из немногих его слабостей, про которую он теперь совсем забыл – и Николай остановился перед ним, вглядываясь в свое плохо различимое в полумраке комнаты отражение. Это был и он, и не он. Одежда на нем после долгого неподвижного лежания на диване смялась, всклокоченные волосы торчали в разные стороны, похожие на пучки соломы. Резанов подошел вплотную к зеркалу, чтобы рассмотреть еще и свое лицо, и скривился еще сильнее. Ну и вид, лицо совсем бледное, глаза запавшие, под ними огромные синяки!.. Хотя, может, это ему просто в темноте так кажется?

Николай бросился к столу, схватил тяжелый медный подсвечник и долго не мог зажечь торчащие в нем короткие огарки свечей. Наконец сумрак в комнате рассеялся, и Резанов снова вернулся к зеркалу, уже догадываясь, что и при свете не увидит в нем ничего утешительного. Зеркало же лишь равнодушно подтвердило все его опасения.

На кого он стал похож, как мог в таком виде ходить по дому и показываться на глаза слугам?! Хорошо еще, что на улицу в таком виде не вышел, а ведь мог бы! А если бы Анна пришла в себя, если бы ей захотелось его увидеть, если бы она позвала его?!

Резанов в панике заметался по кабинету, потом хлопнул себя по лбу и бросился в свою спальню. Там он первым делом распахнул шкаф, затем вернулся к двери и запер ее, опасаясь, как бы кто-нибудь из домашних не увидел его за самостоятельным одеванием, снова подскочил к шкафу и снова вернулся к двери, чтобы отпереть ее, испугавшись еще больше, что Анна пришлет за ним именно в тот момент, когда он будет занят и не сможет сразу бежать к ней, отошел на середину комнаты, постоял там некоторое время и бессильно опустился на кровать. Переодеваться сейчас было нельзя, оставаться в прежнем неподобающем виде – тоже. И что в такой ситуации ему делать, он не знал.

Но ему все же удалось удержаться от того, чтобы снова не впасть в прежнее оцепенение. Николай встал, подошел к тумбочке, зажег свечу и аккуратно причесал растрепанные волосы, как мог, расправил одежду и снова вышел в темный коридор. Спальня Анны находилась в самом дальнем его конце, под ее дверью виднелась узкая полоска неяркого света. В соседней комнате держали новорожденную девочку, и пока там было темно. Это немного успокоило Николая – темнота и тишина в комнате его дочери означали, что с ней все хорошо, что она здорова, спокойно спит и ни в чем не нуждается. Если бы с ней, с этой крошечной девочкой, которую он еще ни разу не видел, но которая, без всякого сомнения, должна была быть в точности похожа на Анну, тоже что-то случилось, Резанов бы этого не пережил. Впрочем, он не был уверен, что переживет, даже если потеряет только Анну…

Постояв некоторое время под дверью жены, он осторожно, на цыпочках отошел от нее подальше и принялся медленно расхаживать по коридору то в одну, то в другую сторону. В доме было уже совсем тихо, все или спали, или молча лежали в своих комнатах, пытаясь заснуть, несмотря на царившую вокруг тревогу, и скрипевшие под ногами Николая половицы заставляли его испуганно вздрагивать. Но оставаться на месте или тем более пойти в свою спальню он тоже не мог – там ему стало бы еще хуже, и он наверняка снова погрузился бы в то безразличное ко всему состояние, в котором провел предыдущие несколько дней. Заснуть он тоже не смог бы, хотя и не спал толком две или даже три ночи, а о том, чтобы уйти бродить на улицу, не могло быть и речи – Резанов чувствовал, что его в любую минуту могут позвать к жене. Оставалось одно: мерить шагами длинный коридор, стараясь ступать как можно тише, и надеяться, что скрипучий пол никого не разбудит.

Он вновь попытался вспомнить, как на свет появился их с Анной первенец. К тому времени оба уже потеряли всякую надежду иметь детей и ни разу не поднимали этот вопрос в разговоре. А потом, на очередной прогулке по набережной, Анна вдруг еле слышным шепотом сообщила Николаю самую главную новость в их жизни… И спустя девять месяцев Резанов с изумлением понял: все его страхи о том, что жена станет дарить всю свою любовь не ему, а ребенку и что их жизнь изменится в худшую сторону, были напрасными. Да, их жизнь изменилась, но она стала еще счастливее и радостнее. А любви в ней стало еще больше – ведь теперь в их семье было не двое любящих людей, а трое!

Вот только потом Анна стала мечтать о других детях. Она безумно любила сына, но ей очень хотелось еще и девочку. И как Резанов ни опасался за ее хрупкое здоровье, после рождения Пети пошатнувшееся еще сильнее, не уступить жене в этом страстном желании он не смог. Зато теперь настало время жалеть об этом…

Сколько времени он так расхаживал по дому, вспоминая счастливое прошлое, Николай не знал. Несколько раз с нижнего этажа доносился бой часов, но он не обращал внимания на то, сколько времени они пробили. Иногда из комнаты Анны доносились какие-то тихие шорохи или шаги сиделки, и Резанов замирал возле ее двери, готовый вбежать туда в любую минуту. Но потом все шорохи стихали, и он так и не решился войти, боясь побеспокоить ослабевшую жену еще сильнее.

Наконец Николай почувствовал, что устал от этой монотонной ходьбы и его потихоньку начинает тянуть в сон. Он снова заглянул к себе в кабинет, посмотрел на часы и некоторое время с удивлением таращился на качающийся маятник: был уже пятый час утра. Надо было все-таки немного поспать, а днем встать не слишком поздно и хотя бы ненадолго зайти в канцелярию, где за прошедшую неделю, наверное, накопилось огромное количество дел. Вот только кого теперь попросить, чтобы его разбудили, ведь все домашние уже давным-давно спят?

Решив, что, скорее всего, он и так не сможет спать долго и проснется сам, Резанов отправился в спальню, но не успел даже открыть ее дверь. В том конце коридора, где находилась комната Анны, вдруг что-то громко стукнуло, раздался чей-то приглушенный крик и по коридору застучали чьи-то каблуки. Николай обернулся и со всех ног бросился навстречу несущейся к нему сиделке:

– Что..? Что… случилось?

Он уже знал, что она ответит, и поэтому не стал дожидаться, когда девушка переведет дух и сможет объяснить ему, что происходит – он просто бросился ей навстречу, промчался мимо нее и влетел в спальню жены, уже не опасаясь зашуметь и потревожить ее сон. Сиделка вбежала в комнату вслед за ним, но остановилась на пороге, а потом неслышно отступила назад, в темноту коридора, догадавшись, что в эту последнюю минуту супругам надо дать возможность побыть наедине.

– Николай, это вы? – донеся из угла слабый, едва слышный голос Анны, и Резанов, замерший на мгновение посреди комнаты, одним прыжком оказался рядом с ней. Пламя стоящей на тумбочке свечи бешено заплясало.

– Анюта, я здесь, я с тобой! – зашептал Николай, хватая худенькую и теперь уже по-настоящему прозрачную руку жены и прижимая ее к своему лицу. – Аннушка моя…

В полумраке, с трудом разгоняемом маленьким огоньком единственной свечки, почти невозможно было разглядеть бледное лицо лежавшей в постели молодой женщины. Но Резанову и не надо было ничего видеть, чтобы понять: она доживала последние минуты своей жизни. И если до того, как его позвали к ней в спальню, у него еще оставалась слабая надежда, что супруга поправится, то теперь с верой в лучшее пришлось распрощаться. Анна умирала.

– Николай, я вас прошу… – зашептала она хрипло, пытаясь приподняться, но у нее не хватило сил даже на то, чтобы повернуть голову на подушке и посмотреть мужу в лицо.

– Не двигайтесь, не надо, берегите силы! – зашептал в ответ Резанов, наклоняясь к ней еще ниже и прекрасно понимая, что его слова бессмысленны. Никакой отдых Анне уже не помог бы, сил у нее не осталось совсем. И она тоже прекрасно понимала это.

– Выслушайте меня! – зашептала она слабеющим с каждым словом, но все равно требовательным голосом. – Николай, любимый!.. Дайте мне сказать!

– Хорошо, хорошо, говорите, я вас слышу! – тут же уступил Николай, окончательно осознав, что это их последний разговор с Анной.

– Николай, дорогой, не вините нашу девочку в моей смерти, она ни в чем не виновата, постарайтесь ее полюбить! – быстро заговорила умирающая. – Она, наверное, будет на меня похожей, как Петя – на вас, вы сможете ее любить хотя бы за это!..

– Анна, не надо так говорить, я уже ее люблю… – забормотал в ответ Николай, меньше всего в тот момент думая и об их новорожденной дочери, и о старшем ребенке.

– Любите ее и Петю за нас двоих! – попросила Анна. – Рассказывайте обо мне, говорите, что я тоже их любила, что мне очень жаль, что все так получилось, что я не могу быть с ними…

– Конечно… я все, все буду рассказывать… – бессвязно отвечал Резанов, не спуская глаз с ее исхудавшего и измученного лица.

– И еще… – начала Анна, но вдруг замолчала, прикрыв глаза, и Николай, охнув, прижал ее к себе. Ему показалось, что все кончено, но, обняв жену, он почувствовал ее слабое дыхание и услышал, как неровно, пропуская удары, бьется ее сердце. Он осторожно опустил жену обратно на подушку, и ее опущенные веки с дрожащими ресницами снова поднялись, а глаза как-то странно сверкнули. Хотя, возможно, в них просто отразилось ярко вспыхнувшее и заплясавшее пламя свечи.

– И еще, – снова медленно заговорила женщина, с трудом выговаривая каждое слово, – я хочу попросить вас… посоветовать… Пожалуйста, Николай, не оставайтесь в одиночестве! Найдите другую женщину, которая вас полюбит, которая полюбит наших детей и подарит вам еще своих! Я хочу, чтобы вы были счастливы!..

– Конечно, Анюта, конечно, я сделаю все, как вы хотите, – продолжал соглашаться с ней граф, уверенный, что жена уже не понимает, что говорит, и мысленно обещая себе никогда даже не думать о других женщинах и о повторной женитьбе.

– Николай, я не брежу! Прошу вас, отнеситесь к моим словам серьезно! – простонала Анна. – Не надо горевать обо мне всю жизнь, вы должны жить дальше и жить счастливо!

– Аннушка, ну как вы можете такое говорить? – ласково спросил Николай дрогнувшим голосом. – Вы поправитесь, и мы будем счастливы вместе, еще очень-очень долго.

– Вы же знаете, что это не так… – почти неслышно возразила ему Анна.

– Я люблю вас. И буду любить всю жизнь. Только вас и никого другого, – твердо ответил Резанов, неспособный солгать жене в таком вопросе даже в этот момент.

– Вы меня любите, – подтвердила Анна, и на ее белом, как простыня, лице появилось вдруг слабое подобие улыбки. – И именно поэтому вы сумеете полюбить еще раз. Я это знаю… Я хочу, чтобы вы были счастливы и наши дети – тоже.

– Анна… – Резанов не мог спорить с женой, он вообще не мог больше говорить, все, чего ему хотелось – это просто сидеть рядом с ней, смотреть на нее и прижимать ее к своей груди. И она, то ли догадавшись о его желании, то ли почувствовав, что силы покинули ее окончательно, затихла и молча протянула ему дрожащую руку.

Николай снова притянул ее к себе, обнял ее хрупкое и почти невесомое тело обеими руками и замер, слушая ее едва уловимое дыхание. Анна тоже обхватила его совсем обессиленными руками и положила голову ему на плечо. Так они и сидели, не шевелясь и не произнеся больше ни слова. Минуты сменяли одна другую, и больше всего Николай боялся, что в спальню войдет сиделка или кто-нибудь еще, и им с Анной помешают. А еще ему страстно хотелось, чтобы это их прощание длилось вечно.

Их никто не побеспокоил – все слуги понимали, что им нечего делать в спальне умирающей, и Николай был безумно им за это благодарен. Он закрыл глаза и старался не думать больше ни о чем, кроме доверчиво замершей у него на руках любимой женщины, старался запомнить каждую секунду их последней встречи. А потом тело Анны обмякло и как будто стало чуть тяжелее, и Резанов осторожно опустил его обратно на смятую подушку.

Теперь ее лицо было еще белее, чем раньше, но оно сделалось совершенно спокойным, и на нем застыла слабая улыбка. Николай еще некоторое время смотрел на него, заставляя себя как можно лучше запомнить каждую любимую черту, а потом накрыл его одеялом и вышел из комнаты.

Глава VII

Россия, Санкт-Петербург, 1803 г.

«Ну почему ты меня не послушала? – мысленно спрашивал покойную жену Николай Резанов, медленно шагая по дорожкам кладбища в Александро-Невской лавре. – Почему настояла на своем, почему тебе мало было одного ребенка? Ведь ты получила то, к чему стремилась всю жизнь, получила сына, стала матерью – почему нельзя было остановиться на этом? И почему я тебе тогда уступил?..»

Низкое весеннее петербургское небо только что в очередной раз пролилось на город дождем, на голых черных ветках растущих на кладбище деревьев висели большие холодные капли. Даже в самые счастливые моменты жизни Николая, когда Анна была еще жива и когда на свет благополучно появился их первенец, это зрелище казалось ему безумно тоскливым. Теперь же смотреть на эти мокрые ветки и скатывающиеся с них прозрачные «слезы» и вовсе было невыносимо. Но о том, чтобы не навестить могилу жены, тоже не могло быть и речи…

Резанов в последний раз оглянулся на оставшееся позади скромное и невысокое надгробие. Летом он будет носить туда небольшие белые цветы – пышные букеты Анна не любила. Она вообще не любила ничего яркого и бросающегося в глаза. Хотя нельзя сказать, чтобы ей так уж сильно нравились и скромные цветы, неожиданно понял Николай. Любила ли она вообще хоть что-то, кроме детей?

Николай зашагал быстрее, больше не оборачиваясь и стараясь не смотреть на «плачущие» деревья вокруг. Мысль о том, что Анна никогда не любила ни его, ни саму себя, мысль, которую он постоянно гнал прочь с тех пор, как ее не стало, снова вернулась к нему, и избавиться от нее уже не было никакой возможности. «Ты любила только детей, – повторил он про себя без упрека, но и без малейшего одобрения. – Сначала любила своих младших братьев и сестер, но потом тебе стало этого недостаточно. Ты хотела как можно больше своих детей, и тебе было все равно, что ты можешь умереть и оставить меня и нашего старшего».

Лавра осталась у него за спиной, впереди вытянулся длинной стрелой Невский, конец которого терялся в слабом петербургском тумане. Резанов все так же медленно зашагал по тротуару. Торопиться ему было некуда, а идти домой не хотелось: каждая вещь, каждая комната там вызывали в его памяти лицо Анны. А больше всего напоминали ему о ней их дети.

Однако долго идти пешком графу не пришлось – в воздухе снова повисла противная холодная морось, грозящая превратиться в более сильный дождь, и Николай, недовольно скривившись, остановил догнавшего его извозчика. Через полчаса он уже подъезжал к своему дому, готовясь к мучительной встрече с детьми – в такую погоду они точно были не на прогулке, а значит, у Резанова не было никакой надежды избежать общения с ними.

Его опасения подтвердились – он еще только входил в дом, а сверху уже послышался радостный детский вопль: «Папенька пришел!», за которым последовал неуверенный топот маленьких детских ног. Резанов замер возле двери, не успев даже расстегнуть шинель. Маленький Петя, не обращая внимания на пытавшуюся остановить его горничную, проворно спускался по лестнице, чтобы поприветствовать отца, и через минуту был уже внизу.

– Папенька! – выпалил он восторженно и с горящими глазами бросился к Николаю. Тот с легкостью подхватил мальчика на руки и прижал к себе:

– Здравствуй, сын, здравствуй!

«Если бы ты не захотела второго ребенка, ты бы не умерла, и у Пети была бы мать, и мы сейчас обнимались бы все вместе, втроем!» – опять обратился он к Анне и поймал себя на том, что уже не просто спорит с ней, а уверенно ее осуждает. Он посмотрел на страшно довольного Петю, оглядывавшего коридор с огромной высоты, на которую его подняли, и тут же виновато отвел глаза в сторону.

– Все, иди теперь к няне! – Он поставил сына на пол и тот обиженно наморщил свой крошечный курносый нос. Няня и горничная были уже рядом, готовые в любую минуту забрать ребенка обратно в детскую, чтобы он не приставал к уставшему и расстроенному после визита на кладбище отцу.

– Он как будто догадался, что вы скоро придете! – удивленно сообщила Резанову няня, хватая ребенка за руку. – То к двери подбегал и прислушивался, то просил, чтобы ему дали в окно посмотреть, а потом вот на лестницу выбежал. И откуда ему знать, когда вы должны прийти?..

– Дети очень многое чувствуют, – грустно улыбнулся ей Николай и едва слышно добавил: – Не то что мы, взрослые…

Он снял шинель и, вручив ее горничной, стал подниматься на второй этаж. Няня с Петей шли впереди, перегородив всю лестницу и не давая ему идти быстро, но Резанова это не беспокоило – он по-прежнему никуда не торопился. Наоборот, ему было даже любопытно посмотреть, как его двухлетний сын учится подниматься по ступенькам, с каждым разом шагая все смелее и увереннее.

– Молодец, Петр, скоро бегать по лестнице сможешь, – подбодрил Николай ребенка и увидел, как его хорошенькое личико озарилось радостью.

– А Оленька тоже сегодня молодец, кушала очень хорошо и почти не плакала! – продолжила хвастаться няня. Резанов помрачнел и ничего не ответил. Все домашние не сомневались, что он одинаково любит обоих детей и ему интересно и сколько новых слов сказал за день Петя, и часто ли просыпалась ночью Оленька. И Николаю не оставалось ничего иного, как поддерживать у всех эту уверенность.

– Хотите на нее посмотреть? – предложила тем временем няня, окончательно возвращая Резанова в подавленное настроение.

– Если она не спит… – вздохнул он и, аккуратно обойдя няню и сына, почти бегом преодолел оставшиеся до второго этажа ступени.

– Сейчас посмотрим! – Нянька тоже заторопилась и, подхватив Петю на руки, быстро пошла вверх по лестнице. Мальчик, которому гораздо больше нравилось идти самому, тут же недовольно засопел, но капризничать в присутствии отца не решился.

Дверь детской им открыла вторая няня, занимавшаяся дочерью Резанова. Маленький Петя, снова поставленный на ноги, тут же юркнул в комнату и бросился в угол со своими игрушками, а взрослые прошли в другой угол, где в своей кроватке спала закутанная в целый ворох пеленок девочка. Николай остановился возле кроватки, привычно разглядывая этот крошечный сверток и едва заметное среди белых оборок чепчика детское личико. Обе няни завертелись рядом и, перебивая друг друга, зашептали:

– Она все утро улыбалась и совсем не капризничала!

– Кормилица сказала, что еще ни разу не видела таких тихих детей.

– Все говорят, что это просто чудо, а не ребенок…

– Тише, не разбудите ее, – шикнул на слуг Резанов и, делая вид, что он всего лишь заботится о девочке, отошел от ее кроватки. Но было уже поздно – маленькая Ольга Николаевна все-таки проснулась, открыла свои большие темные глаза и, как показалось Николаю, посмотрела на окруживших ее колыбельку людей с радостным удивлением.

– Смотрите, она вас узнала, точно узнала! – уже чуть более громким шепотом принялись убеждать Резанова няньки. – Вы поближе подойдите, она сейчас вам тоже улыбнется!

Поддавшись их настойчивым уговорам, Николай вернулся на прежнее место и наклонился к дочери. Ее любопытные глаза оказались совсем близко, и она, поймав его взгляд, неожиданно опустила веки, словно застеснявшись от того, что ее так пристально разглядывали.

Резанов выпрямился. Няньки рядом с ним продолжали умиляться девочкой, но он больше не слышал их восторженного шепота. Перед его глазами стояло совсем другое, взрослое лицо – лицо Анны, которая всегда точно так же скромно опускала глаза, встретившись с чьим-нибудь взглядом. Трехмесячная Оленька, не слишком похожая на мать внешне, сама того не зная, полностью повторила обычное для нее и такое знакомое Николаю движение глазами!

«Анна, прости меня! – взмолился граф про себя, забыв обо всем вокруг. – Прости за все упреки, я больше никогда их не повторю, я тебя понял!!!» Потом он снова подошел к девочке, которая теперь внимательно разглядывала стены и потолок детской, и еще раз пригляделся к ней. И как он мог не понимать раньше, почему Анна решилась рискнуть своей жизнью ради этого маленького человечка?!

– Разрешите-ка я ее на руках подержу! – неожиданно потребовал Николай у нянек, и тон его был таким решительным, что те не стали спорить, хотя еще ни разу не доверяли графу столь трудного дела. Резанову со всеми предосторожностями вручили белоснежный сверток, и выглядывавшая из него девочка улыбнулась – такой же застенчивой улыбкой, какая была у ее матери. Петя, уже давно с любопытством наблюдавший за отцом и сестрой, подошел вплотную к Николаю и, приподнявшись на цыпочки, попытался дотянуться до его руки.

– Давай-ка присядем, – сказал ему Николай и, усевшись на стоявший рядом с колыбелью стул, попробовал прижать к себе дочь одной рукой. Няни заохали, но ему удалось это сделать, и второй рукой он обнял прижавшегося к нему сбоку сына. И впервые со дня смерти Анны почувствовал спокойствие и глубокое умиротворение. «Теперь буду с ними как можно чаще! – пообещал Резанов себе, по очереди глядя то на дочь, то на сына. – А летом вывезу их куда-нибудь в деревню, и сам с ними там поживу. Может, и вовсе выйти в отставку, чтобы нам совсем не расставаться?»

С этой мыслью он провел весь оставшийся день, с нею же следующим утром отправился в контору. Работалось ему по-прежнему тяжело, но надежда на встречу с детьми вечером и на тихую жизнь с ними за городом в ближайшем будущем придавала Резанову сил и помогала набраться терпения.

Так прошло еще несколько недель. Николай Петрович привел в порядок все дела российско-американской компании и был готов передать руководство ею своему главному помощнику, Михаилу Булдакову – тот был мужем одной из сестер Анны, Екатерины Шелиховой, и уже несколько лет они с Резановым были не только деловыми партнерами, но и ближайшими друзьями. Николай не сомневался, что в умелых руках Михаила компания будет процветать еще больше, чем под его собственным руководством, и с легким сердцем написал императору прошение об отставке.

Ответа на свое письмо ему пришлось ждать долго. Некоторые сомнения в том, что его отпустят на покой, у Резанова, конечно, были, но он старался отогнать их прочь – ведь компания прекрасно могла бы работать и без его участия. Однако долгожданный ответ Александра Первого привел Николая в полное недоумение. Ему и не отказывали напрямую, и не разрешали оставить службу в компании: вместо этого он был приглашен к царю на аудиенцию.

Готовясь к визиту в Зимний дворец, Николай Петрович почему-то вспоминал, как много лет назад вызвал к себе его тогдашний начальник Державин – чтобы под благовидным предлогом надолго выслать из Санкт-Петербурга. И хотя императорское приглашение совсем не было похоже на тот давний случай, графа почему-то охватило предчувствие новых неприятностей. Убеждая себя, что у него просто разыгралось воображение и что царь мог вызвать его к себе по самым разным причинам, Резанов почти бегом выскочил из дома и всю дорогу до Дворцовой площади нервно ерзал на сиденье экипажа. «В самом худшем случае его величество просто не примет мою отставку! – как мог, успокаивал он себя. – Это, конечно, плохо, но, в конце концов, никто не мешает мне проработать еще год, а потом повторить прошение».

Но час спустя, выйдя из дворца на набережную, Николай окончательно распрощался с надеждой прожить остаток жизни в тишине и покое, посвятив себя детям. Разговор с Александром Первым был кратким и не оставил Николаю никакой возможности исполнить свою теперешнюю мечту. Хотя поначалу Резанов и пытался хоть и почтительно, но очень настойчиво настоять на своем.

– Ваше величество, неужели вы хотите отправить в это посольство именно меня? – вырвалось у него в первый момент, когда Александр сообщил графу новость, которая, по его мнению, должна была его обрадовать.

– Да, мне нужен надежный человек, который смог бы его возглавить и которому можно было бы доверить представлять нашу страну перед японским правителем, – ответил царь, и по его лицу на мгновение пробежала тень неуверенности. – И очень желательно, чтобы этому человеку легко давались иностранные языки и чтобы он смог научиться хотя бы немного говорить по-японски. Думаю, вы понимаете, что никого другого, кроме вас, я выбрать не мог.

– Я очень благодарен вам за оказанное мне доверие, но боюсь, что я недостоин этого. Я могу не справиться… – пытался возражать Резанов.

– Николай Петрович, я надеюсь, вы понимаете, что от таких назначений не отказываются, – тоном учителя, объясняющего нерадивому ученику урок, заметил император. – Путешествие, конечно, будет долгим, но не тяжелым, можете не беспокоиться. Вы поплывете вместе с Иваном Крузенштерном – да-да, тем самым, который мечтает объехать весь земной шар. Часть пути проделаете с ним на его прекрасном удобном корабле…

Резанов молча вздохнул. Трудности дальнего плавания не пугали его совершенно, и в другое время он бы только порадовался возможности увидеть чужие страны и принести пользу России. Но теперь мысль о том, чтобы расстаться с детьми на несколько лет, приводила его в ужас. И именно сейчас, когда они и так уже потеряли мать, а сам он только-только научился по-настоящему их любить!

Однако Александра Первого рассуждения его подданного о любви к детям и желании быть с ними вряд ли смогли бы убедить послать в Японию кого-нибудь другого. А отказавшись ехать категорически, Николай мог бы навсегда распрощаться со своим хорошим положением при дворе. «И не только со своим!» – неожиданно пришло ему в голову. Попав в немилость к императору, он лишал хорошего будущего и детей, ради которых как раз и не хотел покидать столицу…

– Ваше величество, я постараюсь оправдать оказанную мне честь, – безрадостным голосом произнес Николай, мысленно уже сейчас прощаясь с сыном и дочерью, хотя ему и было ясно, что уедет он не сразу и еще сможет провести с ними хотя бы несколько недель. Впрочем, сколько бы времени он ни оставался с детьми перед отъездом, ему в любом случае было бы этого мало.

В тот день Резанов не сразу вернулся домой. Несмотря на усталость, он долго бродил по набережной и по всем тем местам, где они любили гулять с Анной, а потом снова зашел на кладбище Александро-Невской лавры. Было уже совсем поздно, и он опасался, что его туда не пустят, но дежуривший у входа в лавру монах узнал постоянно бывающего там графа и разрешил ему ненадолго пройти к могиле жены. Николай остановился перед знакомым надгробием и некоторое время молчал. Больше не было ни упреков, ни жалоб на свою тоску – он просто стоял и мысленно еще раз прощался с Анной и извинялся за то, что несколько лет не сможет к ней приходить. Под конец он пообещал, что, несмотря на это, все равно будет каждый день вспоминать о ней, и отправился прочь с кладбища.

Ему очень хотелось еще и посидеть немного дома с детьми, но к тому времени, как он стукнул в свою дверь, те уже давно спали. Николай ограничился тем, что заглянул в детскую и несколько минут молча смотрел на две крошечные кроватки, слушая мирное дыхание спящих в них сына и дочери. Но потом Петя завозился в своей кровати, и нянька проворно и бесшумно выпроводила мешающего детям спать отца в коридор. Резанову и здесь пришлось подчиниться, и он, вздыхая, удалился в свою спальню. «Ладно, я, в конце концов, еще не завтра уплываю, у меня будет время, чтобы с ними попрощаться», – попытался он утешить себя и внезапно вспомнил, что говорил себе то же самое перед отъездом в Иркутск, когда прощался со столицей. Тогда ему хватило времени на то, чтобы смириться с необходимостью покинуть любимый город и перестать расстраиваться из-за нее. Теперь – это Николай знал точно, хотя и не желал себе в этом признаваться – ему не хватило бы и нескольких лет, чтобы насладиться общением со своими детьми. Но он все-таки продолжал успокаивать себя мыслями о том, что, когда вернется из путешествия, Петя и Оля уже подрастут и с ними будет более интересно разговаривать и играть. И уж тогда он выйдет в отставку и будет проводить с ними так много времени, как только сможет. Мысли о том, что и после возвращения его отставку могут не принять, а если порученная ему миссия будет выполнена успешно, то его могут снова отправить в какую-нибудь другую страну, Резанов гнал от себя особенно яростно, и ему почти удалось избавиться от них на некоторое время.

Утром он встал особенно рано и первым явился в детскую будить сына и дочь. Няня и кормилица Оли снова начали было ворчать, что отец отвлекает детей от одевания и завтрака, но тут Николай уже настоял на своем и провел в детской больше часа, ласково улыбаясь крошечной дочери и весело подбадривая неловкого, но уже очень старательного сына, пытавшегося самостоятельно взять в руки ложку. Дети, глядя на него, улыбались в ответ, и графу казалось, что даже маленькая Оленька уже понимает, кто он, и догадывается, что скоро отец надолго ее покинет.

Он бы с радостью провел с детьми весь день, посмотрел, как играет и гуляет Петя, и послушал его неумелое, но очень звонкое лепетание, но пора было идти на службу. Николай со вздохом встал и, еще раз улыбнувшись, погладил детей по очереди по светло-русым макушкам:

– Я вернусь вечером, постараюсь пораньше. Ждите!

Няня и убиравшие со стола посуду горничные отвернулись, скрывая усмешки – чудачество хозяина дома, почему-то решившего, что грудной младенец и годовалый малыш могут его понять, только позабавило их. Резанов тоже усмехнулся про себя, сделав вид, что не замечает их отношения. Он-то точно знал, что их с Анной дети даже в столь юном возрасте понимают гораздо больше, чем эти взрослые и умудренные годами женщины!

Вечером Николай сдержал свое слово и специально ушел домой немного раньше. Ему повезло: он успел поцеловать Оленьку перед сном и немного поиграть со строившим из кубиков башни Петей. Перекладывать деревянные кубики с места на место было не слишком увлекательным занятием, но когда мальчика тоже отправили спать, граф почувствовал только сожаление…

Так продолжалось до конца весны, до самого отъезда Резанова из России. Николай старался рано вставать и рано возвращаться домой и каждую выдавшуюся ему свободную минуту посвящал детям. Конечно, удавалось ему это не всегда, особенно, когда началась подготовка к путешествию, отнимавшая у графа больше всего времени. И все же накануне отплытия Николай Петрович мог с полным правом сказать, что он сделал все возможное, чтобы как можно дольше побыть с двумя своими самыми близкими людьми. В нем даже жила слабая надежда, что Петя, возможно, сумеет его запомнить – пусть слабо, но запомнить, хотя бы немного, хотя бы самую малость. Умом Резанов понимал, что за два года, которые должно было продлиться его путешествие, такой маленький ребенок, как его сын, должен будет начисто забыть все, но избавиться от этой надежды он не хотел и не мог. В глубине его души все равно оставалась непонятно откуда взявшаяся уверенность, что Петя будет помнить его эти годы и узнает при встрече. А еще – что мальчик расскажет о нем своей сестре, когда та подрастет, и поможет ей тоже узнать вернувшегося отца.

Николаю очень хотелось бы попрощаться с детьми уже в порту и помахать им рукой с палубы отплывающего корабля, но о том, чтобы тащить туда двух малышей и толкаться с ними в толпе, не могло быть и речи. Пришлось снова примириться с неизбежным и тепло попрощаться с сонными детьми дома. Но, уже стоя на палубе и глядя на оставшихся на берегу других провожающих, он все равно представил себе, что среди них стоят и его домашние с Олей и Петей на руках.

А потом граф вдруг вздрогнул: на какое-то мгновение ему показалось, что в толпе мелькнула хрупкая темноволосая фигурка Анны в ярком белом платье и таком же белом платке.

Глава VIII

«Надежда», 1805 г.

Писать было трудно. Привинченный к полу стол раскачивался вместе со всей каютой, и при каждом его наклоне перо так и норовило вывести на бумаге какую-нибудь неразборчивую загогулину, поставить на ней кляксу или перечеркнуть уже написанное слово. Командор Николай Резанов недовольно морщился и скрипел зубами, прилагая все усилия, чтобы писать аккуратно, и вспоминая, как он учился выводить буквы в бесконечно далеком детстве. Теперь он сидел не в своей комнате, а на корабле и выводил не русские буквы, а японские иероглифы, но рука слушалась его так же плохо, как тогда, и написанные столбиком слова чужого языка выглядели столь же невразумительными, как и его первые детские каракули. Однако бросить эту работу Николай не мог: экспедиция, которую он возглавлял, и так окончилась неудачей, и теперь, чтобы реабилитировать себя, он должен был попытаться сделать хоть что-то полезное для России. Хотя бы такую мелочь, как русско-японский и японско-русский словари, которыми смогли бы в будущем пользоваться следующие послы. Как знать, вдруг эти составленные им списки самых распространенных японских слов помогут его последователям найти общий язык с этим неуступчивым народом?

Мысль о собственной неудаче и о том, что кто-то другой, возможно, справится с тем заданием, которое сам он выполнить не сумел, заставила Резанова заскрипеть зубами еще сильнее и так надавить на перо, что оно насквозь прорвало плотный лист бумаги. Николай негромко выругался и отложил испорченный лист в сторону. Впрочем, записи на нем все равно были слишком грязными и неровными, так что их пришлось бы переписывать набело.

Корабль качнуло особенно сильно. С кончика пера на новый чистый лист бумаги сорвалась маленькая капелька чернил, и в середине листа мгновенно растеклась похожая на небольшого паука клякса. Николай вздохнул и, стараясь ничего больше не испачкать, сунул перо обратно в закрепленную на столе не проливающуюся чернильницу. Работать при такой качке не имело смысла, тем более что она постепенно усиливалась. Ему и начинать-то в тот вечер ничего не следовало, но шторм продолжался уже несколько дней, и сидеть совсем без работы командору было невыносимо. Но, как выяснилось, его надежды на то, что качка будет не слишком сильной и не помешает ему писать, были напрасными…

Николай аккуратно сложил чистую и исписанную бумагу и убрал ее в ящик. Как назло, после этого каюта как будто бы стала раскачиваться слабее, но распаковывать бумагу и начинать работу снова командор не рискнул. Он покосился на лежавшую на койке японскую книгу, но понял, что читать ему тоже не хочется. Тогда он, устроившись на койке поудобнее, погасил свечу в фонаре и стал повторять про себя выученные японские глаголы и прилагательные. Это занятие всегда успокаивало его, какой бы язык он ни вспоминал, – скорее всего, потому, что, в отличие от любых других дел, изучение языков всегда давалось ему необыкновенно легко. Уже не первый раз Николай думал о том, что как раз этим ему и нужно было заниматься в жизни, как раз для этого он был рожден – переводить книги или составлять словари иностранных слов. И именно потому, что занимался он всю жизнь не своим делом, его и преследовали неудачи. Сначала в пути в Японию, когда они с капитаном Крузенштерном не поделили власть на корабле, потом – в самой Японии, когда он не сумел быть безупречно вежливым с местными жителями…

Как всегда, воспоминание о недавних событиях заставило Резанова скривиться, словно от боли. Но отгонять неприятные мысли и делать вид, что у него все хорошо, командор не стал. Наоборот, он принялся снова, уже далеко не в первый раз, оживлять в памяти то один, то другой эпизод своего путешествия, заставляя себя как следует запомнить, что он делал не так, и понять, как ему нужно было поступить в каждом случае. Вот их первая размолвка с Крузенштерном: тот возмущается, что Резанов, «просто пассажир», командует, да еще весьма успешно, на его корабле, а «пассажир», задетый за живое пренебрежительным тоном капитана, отвечает ему не менее резко… Вот они окончательно перестали разговаривать, и, хотя жить им по-прежнему приходится в одной каюте, хранят молчание целыми сутками, даже находясь наедине, а в самых крайних случаях с высокомерным видом передают друг другу записки… Вот их, наконец, чуть ли не силой заставляет помириться генерал-губернатор Камчатки Кошелев… И ведь все равно он, Резанов, до сих пор обижен на Крузенштерна, хоть и понимает, что они оба вели себя не самым лучшим образом! Хорошо хоть теперь они плывут на разных кораблях и друг с другом не общаются!..

Впрочем, их личные разногласия с капитаном «Надежды» были не самым страшным моментом в экспедиции – в конце концов, они мешали спокойно жить только им самим, но не ставили под угрозу успех всего путешествия. В Японии же дела пошли еще хуже, хотя, на первый взгляд, начиналось все не так уж плохо. Дворец в Нагасаки, где поселили Николая и его сопровождающих, был великолепен, а после тесных кают «Надежды» казался просто огромным. Но затем выяснилось, что этот дворец был самой настоящей «золотой клеткой» для российского посла: выйти из него было невозможно, узнать о том, что происходит в городе и в стране – тоже. Полгода ожидания ответа от японского императора дались Николаю тяжелее, чем предыдущие полгода плавания. А результат – возвращенные подарки российского императора и полный отказ установить торговые отношения – и вовсе выбил посла из колеи. Что он сделал не так и была ли в этой неудаче его вина, Резанов так до конца и не понял. Но как знать – может быть, если бы на его месте был кто-то другой, кто-то, у кого от рождения был бы талант к дипломатии, Россия с Японией сейчас были бы друзьями?

А теперь Николай плыл на Аляску с новым заданием – проверить, как живет детище Григория Шелихова, русская колония. И вполне возможно, что эту миссию он так же безнадежно провалит, как и первую…

Так, в попытках понять свои ошибки, прошло около часа, и Резанов почти совсем упал духом. Раньше, до того, как Крузенштерн перешел на свой второй корабль, «Неву», он мог, по крайней мере, спорить с ним, а теперь «Нева» была далеко впереди и уже, наверное, достигла Аляски, и командору не с кем было даже поругаться. Да к тому же на «Неву» переселился миссионер Гедеон – молодой иеромонах, с которым Резанов мог бы поделиться своими опасениями и получить ободряющий совет. Общения с ним Николаю не хватало еще сильнее, чем пререканий с Крузенштерном. Единственным собеседником, с которым он теперь мог вести откровенные беседы, был немецкий врач Георг Лангсдорф, но он был еще очень молод, и, разговаривая с ним, Резанов сам выступал в роли мудрого старшего товарища. А вот самому ему попросить совета было не у кого…

В конце концов, устав обвинять самого себя, Николай встал с койки и вышел из каюты на палубу. Вечернее небо было уже почти совсем темным, и только на западе над горизонтом еще розовела закатная полоса. На земле, к которой «Надежда» скоро должна была приплыть, была осень, но посреди океана все времена года казались одинаковыми: и весной, и летом, и осенью там было холодно и дул резкий влажный ветер. Так было и теперь, и после теплой каюты Николай недовольно поежился. Однако возвращаться в тепло ему не хотелось – свежий воздух, как всегда, приятно взбодрил командора и отогнал тяжелые мысли о неудавшемся посольстве. Резанов дошел до борта и посмотрел вниз, на черную как смоль воду с белой пеной возле самого корабля. Волнение в океане снова усилилось, и командору пришлось вцепиться в поручень обеими руками. Но стоять так и смотреть на уходящую за горизонт черную водную поверхность все равно было приятно – ради этого Николай согласен был и немного померзнуть, и потерпеть качку.

Он посмотрел вперед, и ему показалось, что над горизонтом виднеется более темная, чем небо, и более светлая, чем вода, полоса. Неужели это земля, неужели они уже так близко подошли к Аляске? Если земля стала видна, то завтра к вечеру, если повезет с ветром, они будут уже там. Снова начнется работа, снова надо будет оправдать возложенное на него доверие – и уж теперь он обязан сделать все наилучшим образом и не повторить свои прошлые ошибки!

Дав себе это обещание, Резанов вернулся в каюту и, аккуратно сложив свою одежду, улегся спать. Ему не терпелось скорее сойти на берег и снова заняться серьезным делом, и он предпочел проспать как можно больше оставшегося до прибытия времени.

Утром выяснилось, что полоса над горизонтом Николаю не померещилась – они действительно подходили к американскому берегу. Весь день он изнывал от нетерпения, но зато к вечеру, когда порт столицы колонии, Ново-Архангельска, был уже совсем близко, смог вздохнуть с радостным облегчением. Томительное ожидание кончилось, впереди были насыщенные важными и интересными делами дни.

Первым знакомым лицом в толпе встречающих «Надежду», бросившимся Резанову в глаза, было лицо Гедеона. Рядом с ним толкались еще несколько человек из экипажа «Невы». Крузенштерна с ними не было, но Николай Петрович и не ожидал, что тот, несмотря на примирение, будет рад его видеть и пойдет его встречать. Зато все остальные с радостью бросились обниматься с сошедшими на берег пассажирами и экипажем «Надежды», успев соскучиться по ним за несколько месяцев разлуки.

– Отдохните сперва, у вас еще будет время познакомиться с местной жизнью, – посоветовал Резанову и его спутникам Гедеон после обмена приветствиями. Но Николаю не терпелось как можно скорее «броситься в бой».

– Мне все равно надо сегодня нанести визит губернатору, – возразил он. – Вы ведь можете проводить меня к нему? А по дороге расскажете, как здесь вообще обстоят дела…

Монах согласно кивнул, но его лицо вдруг приняло смущенное и едва ли не пристыженное выражение. Резанов насторожился:

– Что-то не так, брат Гедеон? Рассказывайте!

– Ох, Николай Петрович… – Монах шумно вздохнул и с сомнением покосился сначала на своих спутников, а потом на людей, приплывших вместе в Резановым. – Мне, как вы знаете, запрещено вмешиваться в любые светские дела Русской Америки – я приехал сюда только для того, чтобы знакомить туземцев с христианской верой. И с этим у меня почти нет никаких трудностей, местный народ очень хорошо меня принял…

– А с русскими жителями что-то не так? – настороженно спросил Николай. Гедеон снова вздохнул.

– Давайте я вас провожу к губернатору, – предложил он, – и по дороге все расскажу. В конце концов, вы все равно обо всем узнаете, не от меня – так собственными глазами увидите.

Николай на мгновение задумался, а потом решительно покачал головой.

– Нет, – сказал он, – сначала вы мне все расскажете сами. Прямо сейчас. А потом уже поедем к Баранову и послушаем его. Если здесь что-то не так, он это попытается от меня скрыть – я знаю, как это бывает, я еще помню деревни князя Потемкина!

Гедеон понимающе опустил глаза, тоже поколебался несколько секунд, а потом со вздохом снова поднял голову:

– Хорошо, тогда я вам не расскажу, а просто покажу, как здесь живут люди. Поехали.

Они сели в экипаж, и монах указал кучеру на небольшую группку приземистых домов, до которых, впрочем, можно было бы быстро дойти пешком. Они доехали до них за пару минут, и Гедеон, выбравшись из экипажа вслед за Николаем, с мрачным видом указал ему на эти потемневшие от времени и немного покосившиеся жилища.

– Постучитесь в любой дом, какой сами выберете, – сказал он. – Здесь все живут примерно одинаково, но я не хочу, чтобы вы думали, что я специально вам показал самых бедных.

– Да про вас-то я ничего подобного не думаю! – с некоторой обидой отозвался Резанов, но спорить с монахом не стал и торопливо зашагал к ближайшему домику. В маленьком слюдяном окошке уже мелькало чье-то лицо – должно быть, хозяева дома увидели подъехавших к нему людей. Открывать неожиданному гостю, правда, никто не спешил. Николай дважды громко постучал в дверь, прежде чем она со скрипом приоткрылась и из-за нее выглянуло испуганное и уставшее лицо сгорбленной женщины средних лет.

– Здравствуйте, хозяйка! – сказал Николай Петрович по-русски. – Меня зовут командор Николай Резанов, я сегодня приплыл к вам из России. С проверкой того, как вы живете. Вы позволите?..

– Да, господин командор, милости просим… – все так же испуганно и явно нехотя пробормотала женщина и отступила назад, пропуская Резанова и Гедеона в дом.

Николаю не раз приходилось бывать в крестьянских избах, в том числе и в очень бедных, но настолько нищенской обстановки он не видел еще ни разу в жизни. В сенях не было вообще ничего, даже самого простого коврика, а в комнате, куда пропустила его хозяйка, из мебели была всего одна лавка, накрытая какой-то тряпкой. В одном из углов лежало сваленное в кучу тряпье – не то одежда, не то просто какой-то хлам. В другом из такого же тряпья было сооружено что-то вроде постели. Из-под лохматого тулупа, служившего одеялом, выглядывала крошечная белоснежная детская головка…

Николай не стал подходить к ребенку, боясь разбудить его, но головка неожиданно сама зашевелилась, и в полумраке хижины блеснули его открывшиеся глаза. К удивлению Резанова, малыш не испугался чужого человека в доме и даже не удивился его появлению. Вместо того чтобы вскочить и побежать к матери или с любопытством рассмотреть гостя, он остался лежать на полу, а потом еще и снова закрыл глаза.

– Как вы тут живете? – спросил Николай у хозяйки и, не удержавшись, снова бросил быстрый взгляд на ребенка. – Болеет он у вас, да?

– Она, это девочка, – почтительно поправила его хозяйка, но потом вдруг ее лицо изменилось и по щекам покатились слезы. – Она не болеет, она от голода уже ходить не может…

– Вы тут голодаете? У вас нет денег? – уточнил Резанов и вопросительно посмотрел на стоявшего у двери Гедеона. Тот молча кивнул и снова виновато отвел глаза в сторону.

– У нас не денег нет, нам есть нечего… – еле слышно прошептала хозяйка дома и заплакала еще сильнее. Она пыталась сдерживаться и всхлипывать не очень громко, пыталась закрыть лицо руками, но ничего не могла с собой поделать, и ее рыдания становились все сильнее и надрывнее. Николай, как всегда при виде чужих слез, немного растерялся, но на этот раз сумел быстро взять себя в руки.

– Скажите, чем бы мы могли вам помочь? – мягко спросил он плачущую женщину. Она всхлипнула еще громче и мелко задрожала.

– Да ничем вы уже нам не поможете, ничем! Следующий корабль с хлебом придет через месяц, а может, он еще задержится, и половина зерна сгниет, и все остальное тоже сгниет, и нам все равно ничего опять не достанется!.. И отдать за еду уже нечего, в прошлый раз стол отдала, теперь одна лавка только и осталась, да ее и не возьмет уже никто… – Она перестала сдерживаться и зарыдала в полный голос, и ее дальнейшие причитания стали совсем не разборчивыми. Ребенок на полу снова заворочался, теперь уже испуганно посмотрел на мать и завозился в своем тряпье. Резанову показалось, что он тоже тихо всхлипнул, но из-за плача хозяйки ничего нельзя было толком расслышать.

– Так, послушайте-ка меня! – громко, чтобы женщина услышала его, несмотря на свои рыдания, сказал Николай. – Идите прямо сейчас в порт, вместе с братом Гедеоном, найдите там судно «Надежда» и скажите капитану, что я распорядился выдать вам сухарей и всякой другой еды – сами скажите, что именно вам нужно. Брат Гедеон подтвердит ваши слова. У вас есть на кого оставить ребенка?

– Нет, у меня никого больше нет! – срывающимся голосом прокричала в ответ хозяйка. – Все в прошлую зиму умерли, и муж, и старшие! Им в еде отказывала, сама не ела, все для маленькой откладывала, чтобы хоть она до весны дожила, а она тоже умирает!!!

– Господи, ну попросите соседей за ней присмотреть, в конце-то концов! – еще громче рявкнул Николай и слегка встряхнул зашедшуюся в плаче женщину. – Гедеон, помогите ей, а потом отведите в порт, прошу вас! Хотя нет – лучше останьтесь здесь, присмотрите за девочкой, а я сам ее к капитану отведу! Только скажите сперва – так действительно все здесь живут?

Иеромонах в ответ лишь развел руками:

– Почти все. Некоторые умудряются экономить и продавать часть еды соседям за огромные деньги. Или выменивают на вещи… Летом их немного огороды выручают, но хлеб тут засеять негде, да и если бы было – зерна не хватает, все, что можно есть, съедается.

– Ладно, разберемся! – махнул рукой Резанов. – Сейчас идем в порт! А потом – к губернатору!

Он схватил хозяйку дома за руку и потянул ее к двери. Она уже перестала плакать и смотрела на него не верящими и, похоже, ничего не понимающими глазами. Гедеон попытался было что-то возразить, но Николай не стал его слушать. Он и так догадывался, что хотел сказать ему иеромонах – что помочь таким образом всем голодающим он все равно не сможет, что продуктов, которые дадут этой женщине на корабле, в любом случае не хватит надолго и что в колонии наверняка есть семьи, которым еще тяжелее. Но выслушивать эти доводы Резанов сейчас не хотел, да и не мог. Сейчас, в эту минуту, перед ним была семья, которой точно нужна была помощь и которой он мог помочь – этим ему и нужно было немедленно заняться. А о том, что делать со всеми остальными, он готов был думать только после этого.

Экипаж быстро довез их до порта, а дальше они бросились к «Надежде» бегом, и через несколько минут Резанов уже поручил свою случайную знакомую капитану, а сам заспешил назад. Гедеона он увидел еще из экипажа: тот стоял на крыльце дома, в котором Николай его оставил, рядом с какой-то другой женщиной.

– Это соседка, она присмотрит за девочкой, – шепнул он Резанову, и они вместе снова забрались в экипаж. До конторы губернатора колонии Александра Баранова было не слишком далеко, но ехать туда пришлось больше часа: колеса экипажа то и дело застревали в грязи размытой осенними дождями дороги. Николай то вылезал из экипажа, чтобы помочь вытолкнуть его из очередной лужи, то разглядывал в окно дома местных жителей, мимо которых они проезжали. Выглядели они по большей части очень скромно и даже бедно, но вполне аккуратно и чистенько и не вызывали у путешественников особых подозрений в том, что их хозяева не просто живут плохо, а находятся на грани гибели. Однако иеромонах и один из его помощников говорили именно об этом.

– Они не просто голодают, они на самом деле умирают с голода, и это не преувеличение, – избегая смотреть Николаю в глаза, объяснял Гедеон. – Нашей миссии Баранов выделил достаточно продуктов, но местным их не хватает, они голодают по нескольку дней, растягивают каждый кусок как можно дольше… Мы, конечно, делились, с кем могли, но это же капля в море, вы понимаете!

– Будем разбираться, в чем тут дело, – тихо, но решительно отвечал Резанов. Он еще не до конца осознал, насколько велики несчастья Русской Америки, но уже предчувствовал, что ему придется сделать очень многое для того, чтобы помочь ее обитателям.

Наконец они подъехали к конторе – низкому, приземистому зданию, отличавшемуся от остальных домов более крепкими и недавно покрашенными стенами, но в остальном совсем не похожему на место, где работал правитель колонии. Резанов первым вылез из экипажа, и ему сразу же бросились в глаза остановившиеся чуть в стороне у дороги закутанные в теплые платки мальчик и девочка лет семи-восьми, уставившиеся на экипаж с каким-то странным выражением лица. Гедеон, вышедший вслед за Николаем, тоже сразу увидел этих детей и, виновато опустив голову, развел руками:

– Простите. Нет у меня ничего с собой сегодня…

Девочка и мальчик переглянулись и снова посмотрели на него с робкой надеждой во взглядах. Затем, убедившись, что монах ничего им не даст, так же умоляюще уставились на Николая и остальных путешественников. И внезапно командор понял, почему их взгляд кажется ему таким странными – он просто никогда раньше не видел по-настоящему голодных детей.

Он оглянулся на экипаж, пытаясь сообразить, не может ли там случайно оказаться какая-нибудь еда, и тоже беспомощно опустил руки – ничего съедобного они с собой не взяли. Девочка и мальчик, без слов догадавшись, что им ничего не дадут, развернулись и медленно побрели в сторону одного из домов. Николай хмуро посмотрел им вслед.

– Ладно, идем к губернатору, – проворчал он тоном, не предвещающим ничего хорошего, и впереди всех зашагал к входу в контору.

Александр Андреевич Баранов встретил их таким же виноватым и беспомощным выражением лица:

– Да, все так, брат Гедеон все очень точно вам описал, у нас каждый год чуть ли не треть жителей умирает от голода и от скудной плохой еды. А что я могу сделать? Я уже два года подряд пишу в Петербург, что с продуктами у нас все очень плохо – пока их довезут через Сибирь, а потом через океан, половина приходит в негодность! Но другого-то пути все равно нет!!!

– Но должен же быть еще какой-нибудь другой способ! – возмущался Резанов. – У вас в порту стоят несколько иностранных кораблей – откуда они, из Америки? Почему нельзя договориться о торговле продуктами с кем-нибудь из них?!

– А деньги где взять? – горько усмехнулся Баранов.

– Так дело только в деньгах? – почувствовав, что выход из создавшихся обстоятельств все-таки есть, Николай оживился. – Если да, то я прямо сейчас вернусь в порт и буду разговаривать с капитанами! С вашего позволения… – Он отступил к двери, готовый бежать к экипажу и как можно скорее гнать в порт, несмотря на размытую дорогу.

Губернатор колонии посмотрел на него с несмелой надеждой во взгляде:

– Если у вас достаточно денег, то можно попробовать… Одно судно у нас как раз везет зерно в Америку – это «Юнона». Его владельца зовут Джон Вульф. Если вы сумеете с ним договориться…

– Сумею, – решительно объявил Николай и, кратко попрощавшись с Барановым, быстрым шагом вышел за дверь.

– Быстро в порт! – крикнул он кучеру, еще только подбегая к экипажу.

И снова экипаж затрясся на ухабистой дороге, каждую минуту норовя застрять в грязи. Резанов нетерпеливо выглядывал в окно. И хотя положение, в котором он оказался, было крайне тяжелым, где-то в глубине души командор чувствовал странную радость – он снова занимался делом, причем делом, по-настоящему важным для людей! И у него была возможность хотя бы это дело выполнить хорошо, искупив все свои прошлые ошибки!

Глава IX

Калифорния, Сан-Франциско, 1806 г.

Если в Нагасаки корабль, на котором плыл Николай Резанов, встречали с каменными, не выражающими никаких эмоций лицами, а в Ново-Архангельске – со скорбными, чуть не плачущими от голода и призрачной надежды на помощь глазами, то порт Сан-Франциско встретил русских путешественников шумно и весело. Местные докеры, смуглые и черноволосые – не то метисы, не то испанцы, еще сильнее загоревшие под жарким экваториальным солнцем, – оказались улыбчивыми и говорливыми, они бурно и искренне радовались появлению нового судна и так же искренне, от души ругались, помогая устанавливать тяжелый и рвущийся у них из рук трап. А еще они, не переставая, болтали, да так быстро, что Николаю Петровичу даже понадобилось некоторое время, чтобы начать понимать их сбивчивую и почти у всех довольно неграмотную речь. Но в остальном порт и местные жители вызвали у него огромную симпатию. Вот о такой встрече он мечтал во время всего своего путешествия! Впрочем, длилась его радость недолго. Впереди было слишком много важных дел, и если два месяца назад, отплывая из Ново-Архангельска, Резанов был почти уверен в их в благополучном исходе, то теперь его вера в лучшее подверглась сильным сомнениям.

В столице Русской Америки ему действительно сопутствовала удача. Продуктов, которые вез на своем судне американец Джон Вульф, жителям колонии должно было хватить больше чем на полгода, и он не отказался продать их русскому дипломату, предложившему за все содержимое трюмов «Юноны» очень щедрую цену. Но все прекрасно понимали, что это будет только отсрочкой и что колонии нужно гораздо больше еды, чтобы пережить следующие зиму и весну. И тогда у командора появился новый план, результатом которого стали два прибывших в Калифорнию судна. Купленная у Вульфа старая и испытанная штормами «Юнона» и только что построенный в Ново-Архангельске, такой же большой корабль с вместительным трюмом, по борту которого красовалась совершенно невозможная для судов надпись – «Авось». Все, кто видел этот корабль, посматривали на его владельца немного странными взглядами, но Резанов делал вид, что не замечает этого. Громкие и величественные имена кораблей, на которых они с Иваном Крузенштерном плыли в Японию, не принесли им удачи. Как знать, вдруг корабль с таким неожиданным названием окажется более счастливым? «Вы все эти годы надеялись на авось, – сказал Резанов губернатору перед самым отплытием. – Теперь будете надеяться на него в прямом смысле слова!»

Оба судна должны были загрузиться разными продуктами в ближайшем крупном городе. Денег у командора было достаточно, чтобы наполнить зерном пять таких кораблей, но его серьезно беспокоило другое. Все большие и богатые города, расположенные на западном побережье, принадлежали испанским колониям, а отношения Испании с Россией были не слишком теплыми еще во время отъезда Резанова в Японию. Не трудно было догадаться, какими они сделались теперь, когда Испания стала союзницей наполеоновской Франции. Не было никакой уверенности в том, что испанские колонии захотят вообще вести какие-либо переговоры с российскими мореплавателями.

Поэтому вскоре после причаливания он уже и думать забыл о веселых мексиканцах и лишь досадливо морщился, когда до палубы долетали их звонкие крики. Его терпение было на исходе, и если бы Николай мог, он отправился бы с визитом к калифорнийскому губернатору прямо в день прибытия. Но приличия требовали подождать хотя бы сутки, и Резанов посвятил их разговорам с мексиканцами, чтобы как следует усвоить их вариант испанского языка, и приведению в порядок своих залежавшихся в сундуке парадных костюмов. И если с языком он смог разобраться достаточно быстро, то борьба с одеждой оказалась менее успешной. В более-менее нормальном виде у Николая сохранился лишь самый дешевый и скромный на вид костюм, не слишком подходящий для визита к губернатору большой колонии – тем более что Резанов собирался договариваться с ним о покупке огромного количества продуктов. «Явлюсь к губернатору в таком виде – так он не поверит, что я могу кусок хлеба купить!» – заскрипел Николай зубами, примерив этот неподходящий костюм и попытавшись разглядеть себя в висящее на двери каюты небольшое зеркало. Но остальные его вещи требовалось долго чистить, отпаривать и гладить, и Резанов сильно сомневался, что даже после этого они станут пригодными для выхода в свет. Оставалось надеяться, что его недостаточно блестящий внешний вид будет принят не за бедность, а за желание казаться скромным.

На второй день своего пребывания в Сан-Франциско Николай отправил губернатору Хосе Арильяге письмо с просьбой об аудиенции и потом больше часа нетерпеливо расхаживал по палубе, гадая, примут ли его сразу или на его пути вновь возникнут какие-нибудь препятствия. Конечно, правителю Сан-Франциско было далеко до японского императора, но наученный горьким опытом Резанов теперь ожидал самого худшего. И его опасения оправдались: ответа от губернатора не было до самого вечера, и только когда небо над океаном начало темнеть, в порт прибежал курьер с ответным письмом, где говорилось, что губернатора нет в городе и что все вопросы во время его отсутствия решает комендант крепости Сан-Франциско Хосе Дарио Аргуэльо. А это означало еще хотя бы один день ожидания и неизвестности…

Этот второй день прошел почти так же, как и первый. Николай отправил коменданту крепости письмо и почти до самого вечера ждал ответа, меряя шагами то свою маленькую каюту, то палубу «Юноны». Наконец, матросы снова провели к нему курьера с ответным письмом от коменданта. Резанов нетерпеливо разорвал конверт и едва сдержался, чтобы не выругаться при курьере – в письме снова был отказ! Комендант писал, что не может встретиться с русским путешественником, и при этом абсолютно никак не объяснял причину этого. Николаю и его спутникам отказывали от дома, как отказывают именитые семейства всем недостаточно хорошо зарекомендовавшим себя в обществе визитерам! Как отказал ему год назад правитель Японии!

Больше всего Резанову в тот момент хотелось высказать курьеру все, что он думает о высокомерном коменданте, но память о неудачных переговорах с японцами не позволила ему этого сделать. С трудом подавив вспыхнувшие в нем злость и обиду, Николай Петрович с мрачным видом сказал курьеру, что пока ответа не будет, и, выпроводив его, снова заметался по своей тесной каюте. Надо было срочно спасать положение, надо было что-то придумать, сделать нечто такое, что заставило бы коменданта принять его! И права на ошибку у него больше не было, на карте теперь стояли не милость царя и награды, а жизни нескольких тысяч людей! Вот только каким образом можно было заставить Аргуэльо изменить свое решение, если тот не желал видеть никого из русских? Задобрить его подарками Резанов не мог, у него не было ничего более-менее ценного, чем он мог бы пожертвовать для такого случая. Да и неизвестно, помогли бы в данном случае подарки – местные власти могли точно так же, как император Японии, вернуть их обратно. И уж после этого Николай точно не смог бы ни о чем с ними договориться. Хотя он и без отвергнутых подарков не знал, как ему поступить дальше. Как вообще можно продолжать напрашиваться на встречу, если один раз тебя уже отказались принять?

В России, в высшем свете, Николай бы точно не стал этого делать, но здесь, на другом краю Земли, все было иначе. И коменданта необходимо было как-то заинтересовать встречей, хотя о том, как это можно сделать, у Резанова пока не было ни единого предположения. Совершенно не зная, о чем он будет писать следующее письмо, Николай все-таки достал бумагу и чернильницу, разложил их на столе и снова задумался. Чем он может оказаться полезным коменданту местной крепости, если главную пользу, которую он мог бы принести всему городу – покупку продуктов, тот посчитал ненужной? И ведь в общем-то правильно посчитал, Калифорния неплохо торгует с бостонскими купцами, такими, как бывший хозяин «Юноны» Джон Вульф, еще один покупатель ей не так уж и нужен…

Некоторое время Николай просто глядел на лежащий перед ним чистый лист бумаги и лихорадочно думал. Не нужна ли коменданту какая-нибудь информация о бостонцах? Наверняка нужна, но вряд ли Резанову за несколько дней удалось бы узнать что-то, чего калифорнийское правительство и так не знает… Однако никаких других, более дельных мыслей ему в голову так и не пришло, и командор решил попробовать ухватиться хотя бы за такую ненадежную на вид соломинку. Он долго трудился над письмом, подбирая нужные слова и отбрасывая в сторону неудачные черновики – вежливые фразы, которые он так старательно придумывал, все время казались ему недостаточно убедительными. Наконец, Николай все-таки счел очередной вариант письма подходящим и, запечатав конверт, снова улегся спать с надеждой на лучшее.

Утром, за завтраком, он с немного смущенным видом подсел к корабельному врачу Ландсдорфу и протянул ему письмо:

– Мне очень неудобно тебя об этом просить, но ты не мог бы сегодня исполнить роль курьера? Это должен быть приличный человек, который бы произвел на коменданта самое лучшее впечатление. А наши матросы – ребята замечательные, но, боюсь, с таким заданием они не справятся…

– Какой разговор, командор! – улыбнулся в ответ молодой медик. – Ради нашего дела я готов сыграть любую роль!

– Спасибо, я всегда знал, что на тебя можно положиться во всем! – с чувством воскликнул Резанов и тут же принялся деловым тоном наставлять своего помощника: – Когда привезешь письмо, постарайся уговорить коменданта сразу мне написать, скажи, что я просил тебя дождаться его ответа. В спешке ему сложнее будет сочинить мне вежливый отказ, и он, может быть, согласится меня принять, чтобы поскорее тебя отпустить.

– Я постараюсь! – пообещал Георг и принялся торопливо доедать свою порцию. Сразу же после завтрака он умчался в город, а Николай снова приготовился ждать.

Он думал, что еще один день неизвестности и безделья окончательно выведет его из себя, но, к его крайнему удивлению, на этот раз время пролетело гораздо быстрее, и командор не успел даже начать мучиться нетерпением. Да и Георг вернулся достаточно быстро, меньше чем через два часа, и, оказавшись в каюте Резанова, виновато развел руками:

– Я не смог получить ответ сразу. Коменданта крепости в городе нет, вместо него пока всем распоряжается его старший сын, а он сказал, что времени писать письмо у него нет и ответ будет вечером. Если бы я стал настаивать на своем, это было бы не очень вежливо.

– Разумеется, ты все сделал правильно, – успокоил его Николай. – Ничего, подождем до вечера, нам уже не привыкать!

Ландсдорф, просияв, ушел к себе, и Резанов снова остался наедине со своим ожиданием. Он не мог думать уже ни о чем, не мог ни сидеть на своей койке, ни гулять по палубе – ему хотелось только одного: получить из крепости хоть какой-нибудь ответ. Пусть даже окончательный и неоспоримый отказ: Николай уже дошел до такого состояния, что предпочел бы придумывать какой-то другой выход для Русской Америки, лишь бы только не ждать.

Поздно вечером Николай уже собирался лечь спать, так и не дождавшись ответа и думая о том, что теперь ему придется уплывать из Сан-Франциско. Но, в конце концов, судьба сжалилась над путешественником, и испытание его терпения закончилось – в каюту постучал курьер из крепости. Резанов выхватил у него конверт, поспешно поблагодарил, сунул ему в руки мелкую монету и тут же забыл и о его существовании, и вообще обо всем на свете. Он проворно разорвал конверт, вытащил вложенный в него лист бумаги и, пробежав глазами несколько ровных строчек, тихо охнул. Сын коменданта крепости сообщал, что готов встретиться с командором, но сделать это сможет только через несколько дней. После того, как в крепости пройдет бал, на который Резанов и его спутники также получали приглашения.

Николай почти без сил плюхнулся обратно на койку, уже совершенно не зная, радоваться ему своей первой удаче или проклинать сына коменданта за такой своеобразный «знак внимания»… Мысль о том, чтобы идти на бал, весь вечер бродить там среди незнакомых людей, слушать и говорить ничего не значащие вещи, да к тому же еще и танцевать, заставляла Резанова морщиться и с тоской вспоминать плавание. А потом еще и сердиться на себя за свои же собственные «капризы»: на корабле ему хотелось тепла и уюта обычной жизни, но стоило ей наступить, как он тут же запросился назад, в путешествие! Однако это не помогало – терять время на бесполезном и никому не нужном балу графу все равно не хотелось. Единственным, что заставило его принять приглашение, была надежда, что там ему, возможно, удастся поговорить с комендантом крепости в неофициальной обстановке и завоевать его доверие. Но надежда эта была слишком слабой и порой только еще больше портила Николаю и без того мрачное настроение. Он прекрасно понимал, что комендант может и не явиться на праздник, тоже посчитав его бессмысленным времяпрепровождением и предпочтя заниматься более важными делами. А если даже он там будет, невозможно предположить, удастся ли Резанову поговорить с ним о серьезных вещах и захочет ли комендант вообще его слушать…

Но отказываться от приглашения в любом случае было нельзя, а попытаться завязать на балу полезные для дела знакомства, без всякого сомнения, стоило. Поэтому на следующий день Николай первым делом постучался в каюту Лангсдорфа:

– Георг, послезавтра мы с тобой идем в гости к хозяину президио. Танцевать на балу и куртизировать местных дам.

– Командор, вы много выпили? – испытующе посмотрел на него молодой врач.

– Обидеть меня хочешь? – хмыкнул Резанов. – Я не пью на службе, если ты еще помнишь. Нас действительно пригласили на бал – его устраивает старший сын коменданта, а сам комендант, возможно, вернется уже завтра и тоже там будет. А если не вернется, попробуем перетянуть на нашу сторону сына – чтобы он потом перетянул папашу.

– Вы для этого сына коменданта на танец пригласите? – скептически усмехнулся Георг. Резанов не удержался и, несмотря на мрачное настроение, коротко рассмеялся:

– Надеюсь, этого от меня не потребуется! А вот разговор с ним в праздничной обстановке, возможно, принесет нам больше пользы.

– Все может быть, – подумав, согласно кивнул Лангсдорф. – Но только почему «мы»? Мне-то там что делать?!

– Составлять мне компанию, – пожал плечами Резанов. – Ты же не бросишь меня одного на растерзание местной знати?

– Ник, я ради вас готов на что угодно, но только не на это! – Георг продолжал улыбаться, но голос его звучал уже серьезно и даже немного сердито. – Ну зачем мне туда идти, от меня там все равно никакого толку не будет!..

– Георг, – сочувственно вздохнул Николай, – я тебя понимаю, но ничего не могу сделать: я не могу явиться на бал один, это будет выглядеть странно. Надо прийти туда хотя бы вдвоем.

– Ну так возьмите кого-нибудь другого! Капитана нашего, например!

– Ты бы еще кого-нибудь из матросов предложил!

– Хм… – Врач опустил глаза и снова негромко фыркнул, но потом опять стал серьезным. – Послушайте, я, конечно, умею вести себя в обществе, но ведь выгляжу-то сейчас не лучше наших матросов! – Он провел рукой по подбородку, заросшему неровно обрезанной бородой. – Да и помочь вам договариваться с местной властью я действительно не смогу, не учили меня этому!

– Этого от тебя никто и не требует, – заверил его Резанов. – Ты там только поприсутствуешь, чтобы все видели, что я принял приглашение не просто из вежливости, что я еще своего человека с собой взял, чтобы тот тоже смог приятно провести время. А если мне удастся разговорить этого сеньора Луиса или его отца, а кто-нибудь из гостей будет нам мешать, ты этого гостя отвлечешь. Ничего трудного, как видишь.

– Вообще-то в мои обязанности входит только следить за вашим здоровьем, господин командор, – буркнул Георг, уже понимая, что идти на бал ему все-таки придется.

– Если мы не сможем договориться о покупке продуктов, моему здоровью это тоже очень сильно повредит, – проворчал в ответ Николай. Лангсдорф промолчал и лишь понимающе кивнул головой. Резанов тоже молча кивнул, без слов понимая, что его друг согласен. Оба еще раз тяжело вздохнули.

– Спасибо, – улыбнулся Николай и шагнул к двери. – Что бы я без тебя делал?..

– Чем смогу… – отозвался Георг.

Глава X

Калифорния, Сан-Франциско, 1806 г.

Весь следующий день Николай Петрович приводил себя в порядок, прилагая все усилия, чтобы выглядеть так же безупречно, как выглядел он при дворе в России, и не казаться высшему свету Сан-Франциско дикарем, забывшим в путешествии все хорошие манеры. Добиться более или менее достойного результата ему удалось с трудом. Поручить матросам отгладить и отпарить выходной костюм, все путешествие пролежавший в сундуке и превратившийся там в мятое и пыльное тряпье, Резанов не решился. Пришлось делать это самому, с изумлением убеждаясь, насколько это непростая, а порой и опасная работа. Пару раз обжегшись тяжелыми чугунными утюгами и едва не подпалив ими белую сорочку, Николай выбился из сил и присел отдохнуть рядом с раскаленной жаровней.

– Ничего-то ты не можешь толком сделать без помощи слуг! – обругал он себя вполголоса. – Даже просто одеться прилично не способен! А еще удивляешься, что дипломат из тебя тоже никудышный получился…

Рассердившись на собственную беспомощность, он вскочил, снова схватился за утюг и заставил себя закончить работу. Результат все равно оставлял желать лучшего: пролежавшая год в сундуке среди другой одежды сорочка была недостаточно белой, а слегка желтоватой, все остальные предметы гардероба так и не удалось отгладить до конца, и на них проступали едва заметные складки. Но Резанов понимал, что сделать костюм еще лучше, находясь в чужой стране на корабле и имея в своем распоряжении только два старых утюга, он все равно не сможет. Оставалось только надеяться, что местная знать поймет, какие трудности испытывают путешественники, и не будет слишком уж придирчива к его внешнему виду. А может, и не сумеет как следует разглядеть при свете свечей все недостатки его праздничной одежды.

Вернувшись в свою каюту, он обнаружил, что до начала бала осталась всего пара часов. Прийти в крепость слишком поздно в его положении было бы катастрофой, и командор принялся торопливо одеваться. Потом он так же поспешно, но при этом очень тщательно попытался причесать перед небольшим зеркалом свои непослушные вьющиеся волосы, отросшие со дня последней стрижки чуть больше, чем следовало. Волосы всячески сопротивлялись попыткам привести их в порядок и так и норовили спутаться после каждого взмаха гребешком. У Резанова мелькнула мысль о том, чтобы подстричься еще немного короче, но он сразу же с сожалением от нее отказался: времени оставалось слишком мало, да и гарантии, что он сможет быстро найти в незнакомом городе хорошего парикмахера, не было абсолютно никакой.

В конце концов, чувствуя себя совершеннейшим неряхой, которого нельзя выпускать не то что в высший свет, но и просто на улицу, где его могут увидеть люди, Николай Петрович вышел из своей каюты и неуверенно постучался в соседнюю дверь.

– Да-да, я уже готов! – На пороге появился Георг Лангсдорф, тоже празднично одетый и аккуратно причесанный. Увидев замершего перед входом в каюту Резанова, он уставился на него изумленными глазами и слегка приоткрыл рот, мгновенно став похожим на увидевшего какую-то странную диковину маленького ребенка. Николай, смущенный его взглядом, виновато развел руками:

– Все что мог, я сделал. Лучше выглядеть – невозможно, как тут ни старайся…

– Лучше?! – с еще большим удивлением захлопал глазами молодой врач. – Да вы просто потрясающе выглядите! Как будто только что из королевского дворца!..

– Издеваешься? – обиженно насупился Резанов, в свою очередь приглядываясь к Георгу. Было видно, что тот тоже серьезно отнесся к приглашению на бал и очень старался превратить себя в светского франта, но его постигла такая же неудача, как и его старшего товарища. Костюм местами был плохо отглажен, на свежевыбритых щеках виднелась пара мелких порезов, а волосы были даже в немного более сильном беспорядке, чем у Николая. Однако, без всякого сомнения, требовать большего от молодого человека было нельзя – он тоже сделал все, что было в его силах.

– Какое там издеваюсь, господин Резанов! – В голосе Лангсдорфа тоже прозвучала легкая обида. – Вы на себя в зеркало смотрели? Я, когда вас увидел, дар речи потерял – как вам удалось так нарядиться?!

Его горячая речь, безусловно, была искренней, но Резанову показалось, что его молодой друг просто обманывает себя. Ведь он больше года не видел ни одного парадно одетого человека!

– Ну ладно тебе глупости говорить… – снисходительно улыбнулся он Георгу. – Пошли скорее, у нас времени почти не осталось!

– Конечно, сейчас! – Лангсдорф притворил за собой дверь, и уже через несколько минут они с Резановым были на берегу. Быстрая пробежка по порту заставила Николая в очередной раз болезненно скривиться: их с Георгом начищенные до блеска сапоги мгновенно стали пыльными и грязными, словно они пару часов бродили по размытым дорогам. Резанов зашарил по карманам в поисках лишнего носового платка, но Лангсдорф вежливо кашлянул, напоминая ему о времени, и они заспешили дальше.

Им удалось довольно быстро поймать конный экипаж и подъехать к крепости на четверть часа раньше начала праздника. Выскочив из экипажа чуть в стороне от входа, Николай достал из кармана носовой платок, разорвал его пополам и тщательно вытер одной из половинок испачканные сапоги. Георг торопливо последовал его примеру и собрался уже рвануться к дверям, чтобы скорее, пока обувь снова не запылилась, оказаться внутри, однако Резанов поймал его за локоть и дернул назад:

– Кто только тебя учил хорошим манерам? Приходить заранее – дурной тон!

– Да, я помню! – вздохнул Лангсдорф, и они медленно зашагали прочь от крепости, стараясь ступать как можно аккуратнее и поднимать как можно меньше пыли. Оба с трудом сдерживали свое волнение и нетерпение, обоим хотелось скорее оказаться на балу и убедиться, что они выглядят достойно среди других приглашенных, для обоих десятиминутное ожидание оказалось вечностью. Впрочем, друзья сумели скрыть свои чувства даже друг от друга. Молодому Георгу казалось, что его старший товарищ, с юности привыкший к светским приемам, нисколько не переживает по поводу предстоящего вечера, а Резанов был уверен, что врач держится спокойно просто потому, что не понимает, насколько важное мероприятие им предстоит пережить.

Наконец над городом зазвенел колокол, и Николай развернулся обратно к крепости, потянув за собой своего молодого спутника:

– Все, теперь пора!

Они все так же медленно, хотя и с трудом сдерживая себя, чтобы не ускорить шаг, дошли до входа в крепость и через несколько минут их уже вели по ярко освещенной множеством свечей лестнице в бальный зал.

– Граф Резанов и доктор Лангсдорф из России! – объявил распорядитель, и Николай, улыбнувшись нахлынувшим воспоминаниям о балах в Санкт-Петербурге, прошел в широко распахнутые двери.

В зале тоже было очень светло – свечи горели везде, на каждой стене красовалось множество подсвечников, и в душном воздухе стоял сильный, хотя и приятный аромат плавящегося воска. Однако яркое освещение было, пожалуй, единственной настоящей роскошью, которую смог позволить себе комендант крепости. В остальном обстановка в бальном зале и наряды уже пришедших туда гостей оказались довольно скромными, особенно по сравнению с тем, к чему Резанов привык за время своей жизни в Санкт-Петербурге. Оглядевшись, командор немного разочарованно вздохнул, сообразив, что он напрасно так старался привести свой костюм в безупречный вид – здесь, на фоне поблекших от времени платьев и исцарапанного паркета, он и так выглядел самым блестящим гостем.

– Доброго вечера, сеньоры! – К Николаю и Георгу быстрым шагом подошел высокий молодой человек в таком же старом, хотя и красивом праздничном камзоле. – И добро пожаловать на наш праздник! Меня зовут Луис де Аргуэльо, сегодня я здесь за хозяина. Разрешите представить вам других гостей.

Молодой сеньор держался безукоризненно вежливо, и Резанову с Лангсдорфом не оставалось ничего другого, как тоже учтиво поздороваться и последовать за ним к небольшой группе пожилых дам в пышных бархатных платьях. Но дойти до них мужчины не успели – одна из выходивших в зал дверей неожиданно с шумом распахнулась, и к Луису подлетела, едва не сбив его с ног, стройная и тоже довольно высокая черноволосая девушка в белом платье.

– Луис! Я что, опоздала?! Все уже началось?! – воскликнула она звонким голосом, заставив мирно беседующих по углам гостей обернуться в ее сторону и чуть укоризненно покачать головами.

– Кончита, веди себя… – зашипел было на нее, делая страшные глаза, сын коменданта, но, покосившись на стоявших рядом гостей, сменил гневное выражение лица на снисходительное, – …спокойнее. Как тебя учили, – добавил он чуть слышно.

– Ой! – Девушка тоже завертела головой, обнаружила, что все собравшиеся смотрят на нее, и залилась краской. Было ясно, что она то ли перепутала двери, то ли не рассчитала скорость своего бега, и поэтому ворвалась в зал, создав слишком много шума и обратив на себя чересчур много внимания. Поведение, совсем не подобающее девушке из высшего общества, – однако эта сеньорита так искренне испугалась своего промаха и так трогательно захлопала глазами, обрамленными очень густыми, пушистыми ресницами, что рассердиться на нее было совершенно невозможно. Во всяком случае, Луис, видя ее смущение, почти сразу смягчился и снисходительно вздохнул:

– Познакомься, это сеньор Резанов, путешественник из России, о котором говорил отец. И его друг, сеньор Лангсдорф, – Луис повернулся к гостям и слегка подтолкнул к ним девушку. – Моя сестра, Мария Консепсьон Марселла.

– Здравствуйте, сеньоры! – Девушка присела в реверансе и во все глаза уставилась на путешественников, прибывших в Калифорнию из страны, которая для нее, скорее всего, была неведомым краем света. Николай тоже немного смутился под удивленным взглядом ее распахнутых глаз – еще никогда девушки не рассматривали его так пристально. А кроме того, его поразила редкая, экзотическая даже для Калифорнии, красота дочери коменданта. Она обладала яркой внешностью, пышной копной иссиня-черных волос и блестящими черными глазами, изящными руками и тонкой талией. Но самой удивительной чертой ее лица были ресницы – тоже угольно-черные и настолько длинные и густые, что, казалось, веки девушки должны были опускаться под их тяжестью. А белоснежное платье и вплетенные в волосы такие же белые атласные ленты красиво оттеняли черноту этих ресниц, бровей и волос. На один краткий миг Николаю показалось, что в освещенном свечами зале вспыхнуло яркое, золотое полуденное солнце.

Георг Лангсдорф тоже был поражен красотой дочери хозяина и не скрывал своих чувств, глядя на нее с радостным восхищением. К счастью, молодой врач вовремя спохватился и перестал буравить девушку взглядом раньше, чем это можно было бы посчитать вызывающим. Луис де Аргуэльо повел гостей дальше, знакомиться с другими приглашенными, а его сестра отступила к стене, уже забыв про свою оплошность и улыбаясь каждому из знакомых ей представителей местного высшего света.

Следующие полчаса Резанов и его молодой спутник без перерыва кланялись знатным сеньорам Сан-Франциско, а также другим сестрам и братьям Луиса, тщетно пытаясь запомнить и не перепутать их длинные, чаще всего двойные или тройные имена. Николай присматривался к каждому представленному ему господину или даме, пытаясь понять, имеют ли они какое-нибудь влияние на коменданта Аргуэльо и может ли он попробовать убедить его в своей правоте через них. Но Луис держался со всеми одинаково почтительно и в то же время одинаково уверенно, так что догадаться, с кем стоит разговаривать о своих делах, Резанову было совсем не просто. На Лангсдорфа, несмотря на всю его наблюдательность, надежды тоже было мало: с той минуты, как его представили юной сеньорите Аргуэльо, он при каждом удобном моменте старался бросить на нее хотя бы мимолетный взгляд, а на остальных присутствующих обращал лишь столько внимания, сколько того требовала вежливость. И хотя эта не в меру пылкая восторженность доктора порядком раздражала Николая Петровича, в чем-то его настроение было ему понятно. Мария Консепсьон действительно была достойна того, чтобы ею любовались. Он и сам бы с удовольствием посматривал на нее почаще, если бы не был так занят другими вопросами.

Впрочем, совсем не обращать внимания на дочь отсутствующего хозяина тоже было нельзя: этикет требовал, чтобы каждый важный гость пригласил ее хотя бы на один танец. И Резанов, догадываясь, что желающих потанцевать с красивой и обаятельной девушкой будет предостаточно, поспешил позаботиться о том, чтобы тоже оказаться в числе ее кавалеров. Первый танец, открывающий бал менуэт, Мария Консепсьон танцевала с братом, и Николай с Георгом, оставшиеся без пары, смогли беспрепятственно насладиться этим красивым зрелищем. Танцевала сеньорита Аргуэльо отменно, было видно, что с ней занимались хорошие учителя, но Резанов мог бы поклясться, что менуэт кажется слишком медленным танцем для ее живой и нетерпеливой натуры, и она с трудом заставляет себя проделывать все необходимые плавные движения. Зато следующий танец, на который ее пригласил один из молодых гостей, Мария Консепсьон исполнила совершенно безупречно, и от Николая не укрылось, что многие дамы смотрели на нее с легкой завистью, а мужчины – с восхищением.

Перед третьим танцем он успел оказаться рядом с девушкой и галантно поклониться ей до того, как ее успел пригласить еще кто-нибудь из гостей.

– Сеньорита Аргуэльо, вы никому не обещали следующий танец?

– Нет, не обещала, – ответила девушка, обрадованно улыбнувшись ему.

– Тогда позвольте вас пригласить? – попросил Николай, и девушка молча сделала реверанс.

Она действительно превосходно умела танцевать, хотя, как показалось Резанову, некоторые ее движения были слишком самостоятельными: ей не удавалось как следует почувствовать партнера и идти за ним. С Анной танцевать было проще, она повторяла все его движения с такой легкостью, словно они были одним целым. С Анной… Как же давно это было, целая вечность прошла с тех пор, как они кружились в танце на паркете самых богатых особняков Петербурга!.. Но вспоминать сейчас о жене было нельзя, это сразу же выбило бы Николая из колеи, не позволило бы ему искать выход из тяжелого положения, в которое он попал. Сейчас он должен был думать только о том, как добиться еще одной встречи с комендантом Аргуэльо.

– Вы так чисто говорите по-испански! – сделала ему комплимент партнерша, прикрыв глаза своими удивительными ресницами.

– Благодарю вас! – склонил голову Резанов. – Но в этом почти нет моей заслуги, мне всегда очень легко давались иностранные языки.

– Значит, вы знаете не только испанский? – теперь в голосе Марии зазвучал неподдельный интерес.

– Еще французский, немецкий и английский, – ответил Николай, польщенный таким вниманием к своему скромному таланту. – И немного итальянский. Ну и теперь еще могу объясниться по-японски, после того, как был послом в этой стране…

– По-японски! – с восторгом воскликнула девушка. – Это же совсем сложно, там ведь даже букв нормальных нет, только иероглифы!..

– Да, язык там непростой и очень отличается от русского и от испанского, – подтвердил командор. – Но когда я был послом в Японии, мне пришлось выучить самые необходимые слова и фразы.

– И у вас получилось?

– Да, немного получилось. И дальше будет легче, потому что я составил русско-японский словарь… – неожиданно Резанов поймал себя на том, что специально пытается посильнее удивить свою партнершу, и пристыжено замолчал. Что это с ним такое, с каких это пор он хвастается своими достижениями?! Тем более что и хвастаться-то ему совершенно нечем!

– Это, наверное, очень сложная работа – составлять словарь! – щебетала тем временем Мария Консепсьон. – У меня бы точно не хватило для того усидчивости! Я учила французский язык, но так и не смогла запомнить все правила…

– Там же все просто, французский язык так похож на ваш родной испанский! – улыбнулся Николай. Девушка в ответ смущенно опустила глаза:

– Я все равно не смогла это выучить, я слишком нетерпеливая…

– Уверен, это ваш единственный недостаток, – вырвалось у Резанова, и он снова с удивлением прислушался к себе – что с ним такое, с чего вдруг он так рассыпается в комплиментах перед этой девочкой?

Танец кончился, он снова поклонился Марии и подвел ее к столику с сахарной водой. Разгоряченная девушка схватила бокал и быстро сделала несколько глотков. В зале уже давно было жарко и душно – в Петербурге в таких случаях распахивали окна, и холодный воздух быстро справлялся с неприятной духотой, особенно если бал происходил зимой. Но здесь, в этой солнечной южной стране, где круглый год светило раскаленное солнце, открывать окна не было никакого смысла – от этого в зале могло даже стать еще теплее.

Рядом с юной Аргуэльо тут же непонятно откуда возник один из молодых гостей:

– Сеньорита Мария, я могу пригласить вас на следующий танец?

Девушка благосклонно кивнула головой, но Резанову почудилось, будто бы она бросила на нового кавалера немного раздосадованный взгляд. Неужели ей понравилось танцевать с ним, с Николаем? Впрочем, танцором он всегда был неплохим – и, видимо, за годы, прошедшие со смерти Анны, еще не успел этому разучиться.

Он поискал глазами Георга. Молодой врач беседовал с какой-то дамой, но смотрел не на нее, а на проходившую мимо него самую красивую из дочерей хозяина дома. К счастью, делал он это не слишком явно, но Резанов уже не сомневался, что чем дальше, тем откровеннее его друг будет любоваться этой юной девушкой. И осуждать Георга за это командору было трудно: он и сам с удовольствием смотрел бы, как легко и грациозно движется Мария Консепсьон, а лучше – пригласил бы ее еще на один танец. Но пока это было невозможно, и Николай направился к другой молодой девушке, одиноко стоявшей у стены, решив, что потом обязательно попробует пригласить Аргуэльо еще раз.

Танцуя еще с одной дамой – супругой одного из местных землевладельцев, Николай попытался осуществить свой план и завести с ней разговор о своих затруднениях, но партнершу явно не интересовали голодающие жители неизвестной ей колонии, и она даже не особо старалась скрыть свою скуку. Резанов с трудом дождался последнего аккорда и, поклонившись заскучавшей даме, снова направился к комендантской дочери. И она, заметив его, что-то быстро шепнула девушке, с которой о чем-то увлеченно болтала, и тоже зашагала ему навстречу.

– Вы позволите?.. – начал Николай, и Мария Консепсьон сделала реверанс, не дожидаясь окончания вопроса.

И опять они медленно плыли под музыку по залу среди других пар, наслаждаясь танцем и тихим разговором. Вспомнив, чем окончилась их беседа во время первого танца, Резанов решительно начал рассказывать обо всех своих дипломатических неудачах – он не хотел, чтобы девушка посчитала его самовлюбленным хвастуном. Впрочем, как он понял уже ближе к концу танца, Мария Консепсьон так о нем и не думала. Она слушала его с живейшим интересом и время от времени перебивала, задавая какие-нибудь вопросы, и казалось, что ей не так уж важно, приняли Николая японцы или нет, прав он был в ссоре с Крузенштерном или же напрасно пытался настаивать на своем. Ее интересовало только само путешествие Резанова, другие страны, люди, говорящие на других языках, океан, у которого нет ни конца, ни края. Хотя признание командора во всех своих провалах вызвало у нее искреннее сочувствие. Она понимающе кивала и всем своим видом показывала: ей тоже очень жаль, что ему не удалось выполнить возложенную на него миссию.

А потом Николай, увлекшись разговором, принялся в красках расписывать своей партнерше все то, что он увидел в Ново-Архангельске, и с удивлением заметил в ее глазах еще больше сострадания и тревоги за совершенно чужих, незнакомых ей людей.

– Неужели там все так страшно? Неужели им ничем нельзя помочь?! – несколько раз переспросила его девушка, пока они танцевали, и когда музыка стихла, они вместе отошли к стене, продолжая разговор. Николай рассказал девушке обо всех своих безуспешных попытках закупить еду в Калифорнии, и она выслушала его с изумлением и негодованием.

– Совершенно не понимаю, почему мой отец вам отказал! – воскликнула она так громко, что проходившая мимо них пара удивленно обернулась. – Он обязательно должен будет вам помочь! Тем более что ему это совсем не трудно!

«А ведь комендант, наверное, может прислушаться к этой девочке! – осенило внезапно Николая. – Даром что она совсем еще ребенок – характер у нее, похоже, сильный, и умна явно не по годам. Да к тому же очевидно, что она здесь – всеобщая любимица!» Он оглядел других гостей, которые расхаживали по залу в ожидании следующего танца и среди которых он надеялся найти того, кто мог бы оказать ему помощь, и усмехнулся. Кажется, такой человек уже был найден, и этим стоило воспользоваться…

Глава XI

Калифорния, Сан-Франциско, 1806 г.

На пустынный океанский берег Николай Резанов явился одетым еще более аккуратно и элегантно, чем на бал: чтобы завоевать дружбу молодой Аргуэльо, любившей, как он узнал от нее на балу, гулять по берегу со своими сестрами и подругами, необходимо было выглядеть безупречно. У воды никого не было, волны с грохотом набрасывались на прибрежные скалы, и граф с раздражением подумал о том, как нелепо он, такой нарядный, выглядит в этом диком месте. Чего доброго, дочка коменданта, вместо того чтобы восхититься его безукоризненностью, поднимет его на смех перед своими подругами! И что он тогда будет делать? Луис де Аргуэльо после бала вежливо пообещал Николаю, что, когда его отец вернется в город, он передаст ему его просьбу встретиться. Однако никакой уверенности, что комендант откликнется на эту просьбу, у Резанова по-прежнему не было. Необходимо было как-то увеличить шансы на благоприятный исход этого дела, а в этом ему могла теперь помочь только дочь хозяина крепости.

Резанов медленно побрел по берегу, обходя попадающиеся ему на пути валуны и поглядывая на дорогу, по которой к океану должна была прийти Мария Консепсьон. Волнение в океане между тем все усиливалось, и соленые брызги все чаще долетали до одиноко гуляющего по берегу человека. Николай отодвигался все дальше от кромки воды, теперь уже начиная беспокоиться, как бы его не окатило волной – нарядный, но мокрый русский путешественник, без сомнения, дал бы сеньорите Аргуэльо еще больше поводов для веселья. В конце концов, устав бесцельно бродить по камням, он выбрал небольшой плоский валун, лежащий за другим, размером почти в человеческий рост камнем, и осторожно уселся на его краешек, защищенный от воды и ветра. А девушек все не было, и Резанов, привыкший находиться на палубе корабля в гораздо более ужасную погоду, не сразу сообразил, что в столь ветреный день молодые барышни из высшего общества вполне могут отказаться от всех прогулок и остаться дома. Когда эта мысль все-таки пришла ему в голову, граф чуть не зарычал от досады. Непогода могла затянуться надолго: в лучшем случае на несколько дней, а в худшем – до начала зимы. План «непредвиденной» встречи с дочерью Аргуэльо, казавшийся таким простым в исполнении и заманчивым, быстро терял свою привлекательность, становясь никуда не годным. Если Мария не выйдет на прогулку в ближайшие дни, придется придумывать какой-то другой повод для более близкого знакомства с ней. Но никакой другой возможности встретиться с девушкой из приличной семьи, которая, конечно же, никуда не выходит из дома без родителей или старших сестер и братьев, у него уже не будет! Он, конечно, попытается тогда нанести им визит, но для него коменданта и его семьи вполне может и не оказаться дома. И даже если они его примут, в этом случае ему вряд ли удастся хоть пару минут поговорить с их дочерью наедине.

«Может, это и к лучшему? – тяжело вздохнул про себя Резанов. – Все-таки вмешивать юную девушку, почти ребенка, в наши взрослые политические игры… Некрасиво это и непорядочно. Должен быть другой способ уговорить местное правительство, честный и достойный!» Он встал с валуна и бросил почти обиженный взгляд на бушующий океан, словно желая спросить, почему же он снова так его подводит. После чего в очередной раз посмотрел на дорогу и радостно встрепенулся: вдалеке маячили несколько невысоких фигур, одетых во что-то светлое. Они медленно шли по направлению к берегу, чересчур медленно для простых горожан, которые почти всегда спешат по каким-нибудь делам. Николай тоже неторопливо зашагал им навстречу, вновь принимая вид человека, пришедшего на берег полюбоваться штормом. Вскоре он уже мог немного разглядеть приближающуюся к нему компанию, и в нем опять затеплилась почти оставившая его надежда на успех. Это действительно была маленькая стайка девушек в скромных, но красивых платьях нежно-розового, светло-голубого и лимонно-желтого оттенков, какие вряд ли надели бы, побоявшись их испачкать, служанки или рыночные торговки. К тому же одна из них держала над головой полупрозрачный кружевной зонтик, совершенно бесполезный в этот пасмурный день и вдобавок готовый вырваться у нее из рук при каждом порыве ветра. Усмехнувшись, Николай Петрович сощурился и ускорил шаг, стараясь разглядеть барышень как можно лучше. Одна из них, одетая в голубое, уже казалась ему похожей на дочь Аргуэльо, и чем меньше становилось расстояние между ними, тем яснее ему было, что так оно и есть. Это была она, Мария Консепсьон Марселла де Аргуэльо, сеньорита, с которой он накануне весь вечер протанцевал на балу. Резанов еще не мог разглядеть ее лица, но уже узнал пышную копну ее черных как смоль волос, развевающихся на ветру подобно зловещему пиратскому флагу. Шляпку, такую же бледно-голубую, как и остальной ее наряд, девушка держала в руках – должно быть, ее сорвало ветром. Мария то зачем-то размахивала ею, то опускала руку вниз, то прижимала шляпу к груди, и длинные концы белых лент тоже трепетали на ветру, напоминая командору другие флаги, символы капитуляции.

Подойдя еще ближе к девушкам и окончательно убедившись, что барышня в голубом – это та самая сеньорита, с которой он позавчера танцевал на балу в крепости, Николай остановился и отвесил компании вежливый поклон.

– Здравствуйте, сеньориты! Доброго дня, сеньорита Аргуэльо!

Мария Консепсьон и ее приятельницы церемонно присели в реверансах, скромно опустив головы, но затем быстро выпрямились и уставились на путешественника любопытными глазами. Николай вспомнил, что трое из них тоже были в крепости на балу. Правда, их имена так и не отложились у него в памяти, но он надеялся, что, называя их просто сеньоритами, не выдаст свою оплошность.

– Здравствуйте, сеньор Резанов! – бойко ответила ему Мария Консепсьон и наградила путешественника широкой белозубой улыбкой. Остальные барышни тоже заулыбались, а одна из них и вовсе начала недвусмысленно строить командору глазки. Немного удивленный такими смелыми знаками внимания, Резанов все же не растерялся и тоже ответил девушкам улыбкой – сдержанной и ничего не обещающей. Сеньорита Аргуэльо быстро представила ему тех своих спутниц, которых он видел в первый раз, и, еще раз взмахнув своей шляпкой, указала ею на океан:

– Вы тоже любите смотреть на шторм, сеньор? Правда, очень красиво?

– Да, очень живописно, – подтвердил Николай, которому за два года плавания успели наскучить и шторм, и небольшие волны, и совершенно спокойный океан. – Позавчера, во время танца, вы сказали, что любите гулять в этих местах, и я решил тоже посмотреть, так ли они красивы, как вы описали, – произнес он один из придуманных накануне вечером комплиментов.

– И вам понравилось? – с довольным видом переспросила девушка.

– Разве может не нравиться такое величие? – выдал Резанов еще одну заготовленную заранее фразу. Подруги юной Аргуэльо захлопали глазами еще энергичнее: они явно не ожидали таких витиеватых и красивых фраз от приехавшего откуда-то из-за океана жителя дикой России. Довольный произведенным впечатлением, он совсем осмелел и, уже не сомневаясь в положительном ответе, предложил девушкам:

– Позвольте мне сопровождать вас, милые дамы.

Теперь девушки как будто немного смутились, но Мария не обратила никакого внимания на их сомнения и благосклонно кивнула:

– Конечно же, сеньор! Мы будем очень рады вашему обществу. И сейчас покажем вам самые красивые места на этом берегу!

Никто из ее приятельниц не возразил, и Резанов с радостью отметил про себя, что дочь коменданта, по всей видимости, пользуется в своей компании неплохим авторитетом. Конечно, отношения с подружками обычно не так серьезны, как отношения с родителями, однако твердость девушки и ее умение заставить себя слушаться могло хотя бы в небольшой степени проявляться и дома. Шансы на то, что она сможет оказать влияние на своего отца, все возрастали…

Они пошли вдоль берега все вместе, Мария Консепсьон рядом с Николаем и немного впереди остальных.

– Вот за той скалой открывается вид на порт, видите, даже отсюда уже кончики мачт видны? – рассказывала сеньорита Аргуэльо, указывая шляпой на возвышающийся впереди высокий утес и одновременно поправляя непослушные волосы. – А если мы еще чуть-чуть дальше пройдем, то там будет тропинка, ведущая на мыс, с него очень здорово смотреть на прибой. Очень красиво!

– Но сегодня туда не стоит идти, волны слишком большие! – возразила одна из ее подруг. Мария в ответ возмущенно фыркнула:

– И что в этом страшного? Боишься, что тебя волной окатит? Тогда можешь не идти, а мы – пойдем!

С этими словами она задорно взглянула на Николая, и ему не оставалось ничего другого, как согласно кивнуть – на мыс так на мыс. О том, что он только что опасался промокнуть, граф вспоминать не стал: теперь уже было ясно, что эти его страхи были абсолютно напрасными. Компания зашагала дальше, обогнула утес и действительно вышла к уходящей далеко в океан узкой полоске земли, на которую с обеих сторон яростно накидывались пенистые волны. Сеньорита Аргуэльо вырвалась вперед и грациозно пробежала по этой полосе почти до самого ее конца. Николай двинулся вслед за ней, но внезапно остановился как вкопанный. В просвет среди туч пробилось несколько солнечных лучей, и фонтаны брызг вокруг девушки ярко заблестели. Зрелище это было таким прекрасным, что на мгновение Резанов забыл все сочиненные заранее фразы и вообще все свои планы по завоеванию доверия этой красавицы. Он мог только смотреть, как сверкают над ней жидкие «бриллианты» морской воды и как ветер треплет ее ничем не сдерживаемые черные волосы.

– Сеньорита, вы неотразимы… – только и смог он сказать, догоняя Марию. Эти слова вырвались у него сами, и в них, в отличие от предыдущих комплиментов, не было никакой фальши. Он действительно еще никогда не видел такой яркой, живой женской красоты на фоне не менее яркой и живой стихии.

– Спасибо… – немного удивленно, но без малейшего кокетства ответила девушка, делая шаг в его сторону и оказываясь совсем рядом с Резановым. Ее огромные черные глаза, обрамленные невероятно пушистыми ресницами, смотрели на него с почти детским восторгом. Брызги летели ей в лицо, но она даже не пыталась от них прикрыться.

– Вам не холодно? – спросил Николай, сообразив, что голубое платье комендантской дочери все же слишком легкое для такой ветреной погоды. – Может, нам лучше пойти на берег, пока вы совсем не замерзли?

– Что вы, не беспокойтесь, я и зимой иногда здесь гуляю, и весной, и еще ни разу не простудилась! – заверила его девушка. – У нас же не бывает по-настоящему холодно!.. Это на Аляске, где вы были, – вот там действительно морозы, да?

Николай обрадованно кивнул. То, что Аргуэльо первой заговорила об Аляске, было большой удачей. Сам он не знал, как ему помягче перевести разговор с местных красот на то, ради чего он искал встречи с девушкой, но она своим искренним интересом легко избавила его от этого затруднения.

– Там очень холодно, – ответил командор. – Вам, сеньорита, даже, наверное, и не представить, что такое настоящие северные морозы! И слава Богу, что не представить! Вы ведь и снега никогда не видели, верно?

– Не видела, – отозвалась Мария Консепсьон, и ее глаза загорелись еще более сильным любопытством. – Но я знаю, как выглядит снег, мой отец мне рассказывал. Он похож на густую пену, вот как эта, – она махнула шляпой на бурлящую возле мыса воду, – такой же белый и так же на солнце блестит, да?

– Немного похоже, – слегка улыбнулся Николай. – Но если бы вы когда-нибудь увидели снег сами, вы бы никогда не перепутали его с пеной. Он тоже очень красивый, но поверьте мне, сеньорита, людям, которые живут в северных странах, некогда им любоваться. Им слишком тяжело, слишком много приходится работать, чтобы прокормиться и купить дров, чтобы согреть свои дома. Хотя… вы это тоже вряд ли сможете себе представить, да и не к чему вам это…

Это тоже была одна из приготовленных им фраз, рассчитанная на то, чтобы пробудить в Марии любопытство и немного устыдить ее за то, что сама она живет, ни в чем не нуждаясь и не зная ни голода, ни морозов. Расчет графа оказался верным, девушка, услышав его слова, перестала улыбаться, хотя и продолжала смотреть на него все с тем же живейшим интересом.

– Я все понимаю, – сказала она тихо. – Вы, наверное, думаете, что я – избалованная богатая девчонка, которая вообще жизни не знает, да, сеньор Резанов? Если так, то вы очень ошибаетесь! Я знаю, как живут очень бедные семьи, у нашей кухарки, например, большая семья, и я как-то была у нее в гостях и к ее соседке заходила, помогала им обеим с маленькими детьми. И еду им иногда покупаю… Только… – Она вдруг сделала небольшую паузу, а потом заговорила еще более тихим и вкрадчивым голосом: – Только мои родные об этом не очень знают… Вы им не проболтайтесь случайно, хорошо сеньор?

«Какой же она все-таки еще ребенок! – поразился про себя Николай. – Но ребенок честный и добрый, вот что главное… И как же мне сегодня везет, она сама поворачивает разговор в нужную сторону! Нет бы с ее братом можно было так же разговаривать!..»

– Разумеется, я никому вас не выдам, – пообещал он своей юной собеседнице. – Только, скорее всего, у меня и не будет такой возможности, ваш отец ведь отказывается меня принимать. Так что я пока не уверен, удастся ли мне с ним вообще хотя бы раз увидеться!

– Он вас примет! Должен будет принять! – с жаром воскликнула девушка. – Он возвращается уже совсем скоро, может быть, вообще завтра или послезавтра, и как только он вернется, я попрошу его вас выслушать!

– Я был бы вам безмерно за это благодарен, – серьезно ответил Николай. – Это правда очень важно, люди, которые живут на российских землях Аляски, действительно умирают от голода, и это не пустые слова. Я сам видел там умерших и больных детей… – Резанов пристально взглянул на девушку, не зная, стоит ли продолжать рассказ об ужасах жизни в колонии или лучше не расстраивать ее слишком сильно, и внезапно замолчал, увидев, что в ее глазах уже стоят слезы.

– Вы обязательно должны им помочь! – прошептала она, проводя ладонью по своим роскошным ресницам. – Мы с вами должны, и я сделаю все, чтобы вам в этом помочь! Я поговорю с Луисом сегодня же, я поговорю с отцом, когда он приедет, и они вас примут. А потом… мы ведь сможем опять с вами встретиться, и вы мне расскажете, как прошли переговоры и что там было решено?

– Конечно же, сеньорита… – не ожидавший такого бурного и искреннего ответа Резанов даже слегка растерялся. – Главное, чтобы я смог хотя бы раз встретиться с сеньором комендантом, чтобы у меня была хоть одна возможность его убедить.

– Она у вас будет! – пообещала Мария Консепсьон и еще раз, теперь уже насухо вытерла глаза. Николай оглянулся на ее подруг – те стояли на берегу возле ведущей на мыс тропинки, но подходить близко к воде не решались – даже самые смелые, поддержавшие Аргуэльо в ее желании прийти в это место, судя по всему, передумали забираться так далеко и мокнуть под фонтанами волн. Продолжать разговор с Марией у них на виду больше не стоило, это уже выглядело не совсем приличным, и граф жестом пригласил девушку вернуться на берег. Та тоже молча кивнула, и они заспешили по мысу к остальной компании.

– Я сделаю все, чтобы вам помочь, – еще раз повторила Мария заговорщицким тоном.

– Если вы это сделаете, я буду вашим должником всю жизнь! – тихо, но страстно прошептал в ответ Резанов. Эта фраза тоже была одной из приготовленных им ночью, но в тот момент, глядя в полные решимости черные глаза идущей рядом с ним девушки, он произнес ее совершенно искренне.

Они приблизились к подругам Марии. Те насмешливо посматривали на ее промокшее платье и сдержанно хихикали. Но смутить девушку им не удалось: Аргуэльо лишь задорно тряхнула своими спутанными волосами и, подбоченившись, смерила приятельниц таким же снисходительным взглядом:

– Нашли чего бояться – волн! Зато там такая красота, такая свежесть!

– А нам и тут хорошо было, точно такие же свежесть и красота! – отпарировала девушка с зонтиком, который так и норовил вырваться у нее из рук под порывами ветра. – Да еще и сухо!

Ветер снова рванул ее кружевной зонтик, и она, вцепившись в него обеими руками, испуганно вскрикнула. Другие девушки бросились ей помогать и общими усилиями сложили непослушный зонт. Теперь все хихикали уже над ней, и Мария Консепсьон казалась такой же веселой, беззаботной и слегка ехидной, как и ее приятельницы. Но стоило ей встретиться глазами с Николаем, и ее лицо становилось серьезным и совсем взрослым.

– Завтра сюда придем? – спросила подруг девушка с зонтиком.

– Не знаю, посмотрим, – пожала плечами Мария, но по очередному брошенному на него взгляду Николай догадался, что сама она собирается на следующий день пойти на такую же прогулку и просто не хочет, чтобы за ней увязалась вся ее компания.

Они вернулись на ведущую на берег дорогу, дошли до окраины города, и там компания девушек разделилась. Николай проводил до дома Марию и еще двух ее подруг, после чего остановил первый попавшийся экипаж и попросил довезти его до порта. Экипаж покатился по той же самой дороге, где он только что гулял, окруженный юными красавицами, и Резанов, выглядывая в окно на океан, довольно улыбался. Пока все шло в точности так, как он планировал! Даже еще более удачно, чем он предполагал! Завтра он увидится с дочерью коменданта еще раз, скорее всего, у них будет больше возможностей поговорить наедине, без ее подруг, он расскажет ей много подробностей о жизни в русской колонии и окончательно убедит ее в том, что жителям этой далекой земли нужна помощь. Лишь бы только эта девочка смогла уговорить своего папашу!

На какое-то мгновение Николаю стало страшно. Весь успех его дела, жизни нескольких тысяч человек теперь зависели от девушки, почти ребенка! И пусть эта девочка невероятно решительна и умеет убеждать других в своей правоте – все равно совершенно не обязательно отец станет ее слушать!..

Однако что-то подсказывало Николаю, что он на верном пути и что там, где не справился он сам со всеми своими дипломатическими приемами, сможет победить именно эта живая и восторженная девочка. Хотя, может быть, он просто цеплялся за последнюю надежду, понимая, что если ему не поможет Мария, то не сможет помочь уже никто?

В порт Резанов, несмотря на все свои сомнения и страхи, приехал в приподнятом настроении. Первым делом он собирался пройти в свою каюту и переодеться в повседневный костюм, но стоило ему войти туда, как в дверь постучали. Сгорающий от любопытства Георг Лангсдорф дожидался своего начальника и, услышав, что тот вернулся, сразу же бросился к нему узнавать, как прошла прогулка.

– Где это вы так вымокли?! – спросил он с порога, как только Резанов открыл перед ним дверь.

– Здесь так принято ухаживать за девушками, – усмехнулся Николай, аккуратно присаживаясь на край койки. Георг сел рядом с ним, и его лицо неожиданно помрачнело.

– И как, успешно удалось поухаживать? – спросил он небрежно. – Или вы ее обидели, и она вас в воду столкнула?

Николай Петрович заливисто расхохотался:

– Если бы я ей хоть чем-то не понравился, она бы наверняка так и сделала! Но я был неотразим, и поэтому она оказала мне великую милость – потащила к самому океану. Результат, правда, сам видишь, получился почти таким же…

– Так вы были на берегу? Неужели одни? – молодой доктор нахмурился еще сильнее.

– Да за кого ты меня принимаешь?! С нами была целая компания ее подружек, – успокоил его Резанов. – Мы просто поговорили еще раз о Русской Америке, я только начал рассказывать, как там все ужасно, и она сама тут же пообещала, что попросит своего отца пойти мне навстречу.

– И только-то? А если комендант не будет ее слушать? – Георга, похоже, терзали те же сомнения, что и самого Николая, однако хмуриться он почему-то перестал и как будто даже немного повеселел.

– Ты ее просто совсем еще не знаешь, – возразил Николай. – Познакомился бы с ней чуть ближе – сразу бы понял, что как раз ее-то послушаются! Она такая… хм, я даже не знаю, как тебе объяснить… – Он вдруг озадаченно замолчал, обнаружив, что в немецком языке действительно нет подходящих слов для того, чтобы объяснить другу, что такого особенного было в этой девушке. И не только в немецком – Резанов попробовал подобрать подходящие слова на других известных ему иностранных языках и быстро понял, что и французский, и английский, и испанский будут так же бессильны передать его мысли. Да что там иностранные языки – даже родная русская речь неожиданно подвела командора! Он неуверенно взглянул на своего собеседника и развел руками. Но Георг, к его великому удивлению, неожиданно понимающе кивнул головой:

– Вы правы, господин Резанов. Она именно… такая.

Тут его лицо приняло столь мечтательное и глуповатое выражение, что Николай Петрович, наблюдавший такое пару раз в юности у своих столичных друзей, снова не сумел сдержать смех:

– Смотри не влюбись в нее, Георг! Для тебя это будет самым большим бедствием, какое только возможно!

– Не шутите так, командор, – не поддержал его веселья Лангсдорф. – Она очаровательная девушка, но неужели вы думаете, что я не понимаю?.. Она никому из нас не пара.

– Да уж… К тому же у нее наверняка есть жених, – ответил Резанов. – Впрочем, нам с тобой до этого нет никакого дела, нам главное – подружиться с ней. И мне это, кажется, уже почти удалось. Завтра это будет окончательно ясно.

– Так вы завтра снова с ней увидитесь?

– Скорее всего, да. Если я правильно понял ее намеки.

Георг снова вздохнул и окончательно загрустил.

– Ладно уж, переодевайтесь! – вздохнул он, вставая. – А то еще простудитесь и будете завтра смущать сеньориту своим чиханием.

С этими словами он вышел из каюты, оставив удивленного Резанова в одиночестве. Пожав плечами, тот принялся стаскивать с себя сырую одежду. «Похоже, Мария Консепсьон действительно нравится этому мальчику, – раздумывал он при этом. – Что ж, ничего удивительного, такая девушка не могла его не очаровать! Тем более что Георг вроде бы никогда раньше еще не любил…»

Неожиданно командор замер посреди каюты, оставшись в наполовину расстегнутой рубашке. Да, Георгу, молодому неженатому человеку, не знавшему раньше любви, было простительно поддаться чарам калифорнийской красавицы, но каким образом он, Николай, позволил себе так сильно ею увлечься? Как могло случиться, что он повел себя так же, как Лангсдорф, как будто и у него тоже никогда не было любимой женщины? Почему он за все утро ни разу даже не вспомнил об Анне?!

Глава XII

Калифорния, Сан-Франциско, 1806 г.

Во второй раз Николай и Мария Консепсьон встретились на том же самом месте, с той лишь разницей, что теперь девушка взяла с собой на прогулку только одну из своих подруг. Вид у этой подруги был скучающий, она почти не слушала ни Резанова, ни Марию и то ли думала о чем-то своем, то ли вовсе считала минуты до окончания прогулки. Нетрудно было догадаться, что находчивая сеньорита Аргуэльо взяла ее с собой, чтобы соблюсти приличия, и просто-напросто попросила ее не мешать их разговору с Николаем. Это было на руку Николаю, но в то же время такая предусмотрительность и смекалка юной девушки заставили его немного разочароваться. При более близком знакомстве Мария оказалась вовсе не такой восторженной и наивной, какой она представлялась ему до этого. Правда, для дела, которым он занимался, это, возможно, было и к лучшему, но сколько Николай ни напоминал себе об этом, ему никак не удавалось отделаться от чувства сожаления, что его юная помощница не совсем соответствует тому идеалу молодой девушки, к которому он привык. Анна Шелихова в ее возрасте, да и гораздо позже, ни за что бы не додумалась даже до такой невинной хитрости!

Об Анне Николай старался теперь вспоминать при каждом удобном случае. Стоило ему подумать, как идет Марии яркое платье испанки-простолюдинки, в котором она явилась на вторую встречу с ним, или как красиво звенит на фоне шума волн ее нежный девичий голос, как он тут же мысленно обращался к образу своей покойной жены, и у него перед глазами вставало ее скромное и немного грустное лицо, обрамленное прямыми темными волосами. Это сразу же отрезвляло командора, и он, отогнав не относящиеся к делу мысли о красоте и обаянии комендантской дочери, снова начинал смотреть на нее только как на добровольную помощницу. Вот только его с каждым разом все сильнее удручало то, что вспоминать Анну приходилось нарочно, заставляя себя представлять ее лицо. Раньше, до знакомства с сеньоритой Аргуэльо, ему не нужно было прикладывать никаких усилий, чтобы вспомнить свою любимую, она всегда присутствовала в его мыслях, всегда была рядом с ним, чем бы он ни занимался, о чем бы ни размышлял. А теперь Анна словно бы отошла в сторону, не желая делить то место, которое когда-то занимала одна, с другой женщиной.

«Аннушка, Аннетт, любовь моя! – звал ее про себя Резанов в те редкие моменты, когда Мария отвлекалась от разговора с ним на красивый вид или необычную ракушку под ногами. – Прошу тебя, прости и не думай обо мне плохо! Ведь ты знаешь, почему я с ней общаюсь, знаешь, для чего это нужно! Для людей из нашей колонии, для их детей, Анюта!»

Но Анна продолжала держаться в отдалении, в то время как Мария Консепсьон все сильнее привлекала Резанова то своим мелодичным голосом и теплыми улыбками, то выражением искреннего сострадания и дрожащими на кончиках ресниц слезами, когда он рассказывал ей о голодной и полной лишений жизни в Ново-Архангельске и других городах Русской Америки. Он уже не пытался смягчать страшную правду, чувствуя, что Марии можно и нужно описывать все как есть, в красках. А она слушала его, кусая губы, и казалась при этом такой несчастной, словно все эти ужасы русской колонии имели к ней самое прямое отношение.

Но говорили они в тот раз не только о Русской Америке и ее нуждающихся. Мария расспрашивала Николая и о России, и обо всех странах и островах, которые он видел во время своего кругосветного путешествия. Ей было интересно слушать, ему – интересно делиться с ней еще свежими впечатлениями от недавнего плавания. К тому же слушала она Резанова с таким восторгом и с такими горящими глазами, что разговаривать с ней было огромным удовольствием.

Они полдня бродили по тому же самому мысу, что и во время их первой встречи. К счастью, в тот день океан был намного спокойнее, иначе и Николай с Марией, и их скучающая спутница вымокли бы полностью. И уже после того, как они расстались и Мария Консепсьон скрылась за дверью своего дома, Резанов, возвращаясь на корабль, еще долго прокручивал в уме их беседу, повторял только что рассказанные истории и видел перед собой застывшую и старающуюся не пропустить ни одного его слова девушку. Самую благодарную его слушательницу.

Потом они встретились еще раз, но спокойно поговорить им не удалось – девушка опять была в окружении целой оравы сестер и приятельниц, страшно раздражавших Николая своей болтовней, смешками и кокетливыми взглядами. Они лишь обменялись несколькими фразами, и в тот день Резанов еще долго переживал случившуюся «неудачу» и думал о том, что он мог бы рассказать Марии и что – услышать от нее, если бы им не мешали все эти глупые, ничего не понимающие сеньориты.

А еще через день в порт прибежала запыхавшаяся служанка с запиской – она металась среди кораблей, бросалась к каждому встречному грузчику или матросу с вопросом, где находится судно «Юнона», а затем, когда ее подвели к нему, принялась требовать, чтобы ее пустили к графу Резанову, потом что письмо она могла передать только ему лично в руки. Капитан пускать на борт женщину отказался, но графа позвал, и служанка, передав ему свернутую в трубочку записку, проворно убежала. А Николай, торопливо развернув письмо и пробежав его глазами, едва удержался, чтобы не вскрикнуть от радости: это было приглашение на обед к коменданту крепости Хосе Дарио Аргуэльо. Мария сдержала свое слово и уговорила отца принять Резанова!

В день, когда его ждали в крепости, ему снова пришлось потратить несколько часов, чтобы придать себе самый парадный вид, но результат стоил затраченных усилий и времени. Вечером он сидел за столом вместе со всем семейством коменданта и с губернатором Сан-Франциско и в очередной раз, спокойно и деловито, объяснял, как выгодна будет правительству города продажа продуктов для русской колонии и какое по-настоящему важное дело они сделают, не позволив ни в чем не повинным людям умереть с голода. Комендант и губернатор слушали его уже более внимательно и вдумчиво, хотя особого энтузиазма в их глазах Резанов пока по-прежнему не замечал. Но дело, как ему показалось, все-таки немного сдвинулось с мертвой точки, и сидевшая на другом конце стола дочь хозяина дома всем своим заинтересованным видом подтверждала, что это только начало и что после обеда ее отец подвергнется новой «атаке» с ее стороны. И в том, что эта «атака» будет успешной, командор больше не сомневался.

– Я вас понимаю, сеньор Резанов, – сказал Николаю комендант, когда после обеда мужчины перешли в гостиную и затянулись сигарами. – Кончита мне так проникновенно о вас рассказывала, что я не мог еще раз вас не выслушать, и теперь очень рад, что это сделал. Но нам все-таки надо еще раз как следует все обдумать. Ведь так, сеньор Хосе?

Губернатор Сан-Франциско согласно кивнул:

– Именно так, сеньор Хосе Дарио.

Резанову оставалось только радоваться про себя, что Мария была дочерью коменданта крепости, а не губернатора – тот, несмотря на свою более высокую должность, похоже, во всем был готов идти у Аргуэльо на поводу. Хотя, возможно, такая девушка, как Мария Консепсьон, сумела бы перетянуть на свою сторону не только отца, но и чужого человека…

Из крепости он ушел, так и не получив согласия на покупку зерна, но с надеждой, что в скором времени местная власть все-таки изменит свое решение. Но главной радостью Николая было даже не это, а то, что родители Марии спокойно отнеслись к их «случайным» встречам на берегу и дали им обоим понять, что не имеют ничего против их дальнейших совместных прогулок. И на следующий день им впервые в жизни представилась возможность пройтись по мысу вдвоем, без других, отвлекающих их от интересной беседы барышень.

– Папа с Луисом вчера весь вечер спорили, как им с вами поступить, – рассказывала девушка. – Они понимают, что вам надо уступить, но папе очень уж неудобно сдаваться. Но Луис уже целиком на вашей стороне, так что он теперь тоже будет его уговаривать вместе со мной. Только вы, уж пожалуйста, не думайте о моем отце плохо! Он очень добрый на самом деле, и он обязательно вам поможет!

– Сеньорита, мне бы и в голову никогда не пришло плохо думать о вашем отце! – уверял девушку Резанов. – Мне достаточно того, что у него такая замечательная дочь, как вы, чтобы понять, что и сам он – прекрасный человек. И я очень надеюсь, что мы с ним еще придем к согласию!

– Ну, конечно, придете, как же иначе!

– Если придем, то это будет благодаря вам, сеньорита Мария…

– Зовите меня Кончитой, сеньор, мне так привычнее, хорошо?

– Как вам будет угодно, Кончита.

Они снова встретились глазами, и опять, уже неизвестно в который раз, Николай с восторгом подумал о том, что никогда раньше не видел такой искренней и жизнерадостной красоты. Он попытался было отогнать наваждение, мысленно обратившись к Анне, но, несмотря на все приложенные им усилия, «увидеть» жену ему так и не удалось. С трудом скрывая от девушки свои растерянность и испуг, Резанов проводил ее домой и в совершенно расстроенных чувствах вернулся на «Юнону».

Так прошло еще несколько дней. По утрам были прогулки с Кончитой, улыбки, любезности и беседы, которыми они оба наслаждались от всей души, а днем Николай сидел взаперти в своей каюте и пытался понять, можно ли считать эти встречи предательством по отношению к Анне. Все труднее ему удавалось вспомнить ее лицо и голос, все чаще при таких попытках перед ним возникали юные, горящие глаза Кончиты.

Пару раз он пробовал поговорить обо всем этом с Георгом – за время их совместного путешествия его врач успел превратиться из подчиненного в друга, способного, несмотря на свою молодость, дать ценный и умный совет. Но Лангсдорф чем дальше, тем больше мрачнел и словно бы отдалялся от командора, и откровенных разговоров у них уже не получалось. То, что сеньорита Аргуэльо сумела очаровать и его, было очевидно – Резанов прекрасно это понимал и, скорее, удивился бы, если бы этого не случилось. Но его обиды, которые молодой человек даже не особо пытался скрыть, казались Николаю напрасными и глупыми – ведь сам он тоже общался с Кончитой вынужденно, а не потому, что соперничал со своим доктором. Хотя это общение и приносило ему все больше и больше радости…

Между тем никаких новостей о решении коменданта Кончита Николаю не приносила.

– Он пока ничего не решил… Я его каждый день спрашиваю, но он уже сердиться на меня начинает… Говорит, что еще не до конца все обдумал… – каждый раз оправдывалась она перед командором, виновато опуская голову. Ей самой было неприятно от того, что она не могла выполнить данное обещание – первое по-настоящему важное обещание в своей жизни. Резанов отлично это понимал, как понимал он и то, что влияние дочери на отца тоже имеет свой предел и что девушка не виновата, если ей не удается больше ничего сделать. Но ему от этого было не легче: весь его план рушился, а другого способа заставить Аргуэльо сотрудничать с ним Николай так и не нашел. Да еще эта пристыженность Кончиты, ее искренняя печаль из-за их неудачи все сильнее раздражали графа. Он сердился и на ее беспомощность, и на упрямство ее отца, которому ничего не стоило пойти навстречу просьбам дочери, и на себя, за то, что понадеялся на милую и добрую, но при этом далеко не всесильную девушку. «Глупая была затея, только время зря теряю, а его у меня и так мало осталось!» – ругал он себя и все-таки продолжал надеяться на благополучный исход. А Кончита с каждым днем становилась все более несчастной и какой-то пришибленной.

– Скажите, сеньор Николай, – спросила она наконец срывающимся голосом, – если отец вам откажет, вы уедете?

– Уеду, – вздохнул Резанов. – Хотя и не знаю еще куда. Но мне надо где-то купить еду, и я буду искать, буду просить об этом в каждом городе!

Хорошенькое личико Кончиты вдруг покраснело, потом, наоборот, побледнело, а потом она отвернулась от Резанова и принялась поспешно, стараясь делать это как можно незаметнее, вытирать покатившиеся из глаз слезы.

– Ну почему, почему он такой упрямый! – всхлипнула она. – Почему все так, зачем люди придумали все эти войны, почему из-за чужой войны кто-то еще должен голодать?! Почему из-за всех этих глупых условностей мы должны будем расстаться?!

– Кончита… – Николай едва удержался, чтобы не обнять девушку и не прижать ее к груди, как когда-то, много лет назад он прижимал к себе рыдающую Анну. – Не надо так переживать, я, может быть, еще найду способ закупить…

– Вы найдете! – перебила его девушка и громко всхлипнула. – Вы их всех спасете, я в этом уверена! Но со мной-то вы больше не увидитесь!!!

– А вы… этого не хотите? – изумленно спросил Резанов, только теперь осознавая, что было главной причиной ее слез.

– Да! – снова всхлипнула Кончита, поворачивая к нему свое заплаканное лицо. Глаза у нее покраснели, чуть вздернутый нос распух, но она по-прежнему казалась Николаю ослепительно красивой. Так же, как когда-то ему казалась красавицей заплаканная Анна…

– Да я не хочу, не хочу, чтобы вы уплывали, я не хочу вас терять!!! – выпалила она, задыхаясь и мелко дрожа, и внезапно сама прижалась к груди Николая, уткнувшись лицом в его сюртук. – Не хочу, чтобы вы меня оставляли!..

Николай все-таки прижал ее к себе и некоторое время стоял молча, чувствуя, как ему передается ее дрожь. «Так вот оно что, вот в чем дело, и какой же я дурак старый, что раньше ни о чем не догадался! – вертелось у него в голове. – Но что она во мне нашла? И что же, что мне теперь делать?!»

– Успокойтесь, прошу вас, дорогая Кончита, – попросил он ласково и погладил плачущую девушку по спине, после чего вдруг совсем неожиданно для себя добавил: – Вы даже не представляете, как мне самому не хочется с вами расставаться!

Девушка оторвалась от его сюртука, подняла голову, посмотрела на него беспомощными и не верящими глазами:

– Правда? Вы правда не хотите?..

– Да! – воскликнул Николай, и на какое-то мгновение ему стало страшно. Он действительно не хотел расставаться с Кончитой, он знал, что, если уедет из Сан-Франциско, ему будет не хватать этой красивой, умной и доброй девушки, но одновременно с этим нежеланием ее потерять к нему в голову настойчиво лезли гораздо более прагматичные мысли. Мысли о том, что, если он ответит на чувства Кончиты, если у нее появится надежда на то, что они могут быть вместе, ее рвение и желание ему помочь усилятся во много раз, и тогда ее отец, каким бы непоколебимым человеком он ни был, уже не сможет устоять под ее напором. Правда, если он догадается, что его дочь полюбила иностранца из враждебной страны, то результат будет обратный – Резанов не получит от коменданта вообще ничего. Или, напротив, получит все, если сеньор Аргуэльо поверит в его серьезные намерения…

– Кончита, послушайте… – начал Николай и остановился, не зная, что он, как честный человек, должен ей сказать. Сделать официальное предложение? Жительнице чужой страны, испанке, католичке? Или мягко объяснить, что они не могут быть вместе и что она достойна лучшего мужчины?

Перед глазами промелькнуло лицо Анны – он безуспешно старался увидеть его в последние дни, а теперь оно появилось само, без всяких усилий с его стороны. Но его почти сразу же заслонили другие лица – множество лиц, русских и алеутских, старческих и детских, бледных от голода и заплаканных. Он рисковал и этими людьми, и любовью покойной Анны, и чувствами стоявшей рядом с ним девушки. Рисковал во всех случаях, что бы ни сделал, как бы ни поступил.

Но даже это не было самым страшным. Хуже всего было то, что ему действительно хотелось быть вместе с Кончитой. Независимо от всех голодающих людей и страха за свою репутацию.

А Кончита смотрела на него и ждала его ответа – ждала целую минуту или даже больше, после чего вдруг отстранилась, вытерла ладонями мокрые от слез щеки, глубоко вздохнула… И громко произнесла то, что сам он так и не решился сказать первым:

– Сеньор Резанов, я люблю вас.

И снова спрятала лицо у него на груди, словно боясь увидеть, как он отреагирует на ее слова. А Николай опять крепко стиснул ее в своих объятиях.

– Нам с вами не следует говорить об этом сейчас, – с огромным трудом выдавил он из себя. – Сначала я должен все обсудить с вашими отцом и матерью. Прошу вас, успокойтесь сейчас, а завтра я поговорю с ними и постараюсь все уладить.

– Вы… с ними поговорите? И все им скажете? – робко переспросила Кончита.

– Конечно. Подождите до завтра, моя дорогая, прошу вас!

Новый поток слез хлынул из ее глаз:

– Я не смогу ждать так долго!..

– Вы еще не знаете, что такое настоящее ожидание, – мягко улыбнулся ей Резанов и направился к дороге, увлекая девушку за собой. До окраины города они шли в молчании – Кончита пыталась успокоиться и перестать плакать, и Николай боялся помешать ей в этом своими неловкими вопросами или попытками ее утешить. Но когда он заметил, что девушка стала дышать ровно и спокойно, а застывшие на ее густых ресницах слезы высушил ветер, ему стало ясно, что молчать дальше нельзя. Он обязан был сказать девушке, признавшейся ему в любви, хоть что-то. Вот только у него не было ни малейшего представления, что из сказанного им будет правдой…

– Кончита, спасибо вам за то, что вы есть, – произнес он наконец. – Если бы не вы… если бы я вас не встретил… Одним словом, спасибо!

Он взял ее руку в тонкой белой перчатке и поднес к своим губам. Порыв ветра в очередной раз взъерошил пышные волосы девушки, и они взвились над ее головой бурными черными волнами. Она попыталась поправить их, вновь потерпела в этом неудачу и улыбнулась.

– Я буду ждать, – прошептала девушка едва слышно. – Обещаю.

– Только пока не говорите ничего родителям сами, – предупредил ее Николай. – Это должен сделать я.

– Конечно же, я сделаю все, как вы скажете!

И они снова зашагали, не говоря друг другу ни слова, но теперь их молчание было не напряженным, а мирным и доверительным. Они молчали просто потому, что все самое важное между ними было уже сказано.

Обратно на свой корабль Резанов ехал в полном смятении, и в конце концов, чтобы хоть немного собраться с мыслями, он вышел из экипажа немного раньше и зашагал к порту пешком. Однако это ему почти ничем не помогло: мысли все равно путались, сменяя одна другую и не давая командору сосредоточиться ни на минуту. «Эта девочка меня любит! – с ужасом думал он. – И я только что пообещал на ней жениться! Господи, я предал Анну, я предал наших детей!!! Даже если комендант мне откажет, а он точно это сделает, я же все равно им изменил! А ведь я не могу допустить, чтобы мне отказали, если это произойдет, с покупкой зерна точно ничего не получится, мне вообще откажут от дома, я вынужден буду уехать из города… А если Аргуэльо согласится? Как я буду жить с девушкой, которую не люблю?! Ведь это и по отношению к ней тоже будет предательством! Или не будет? Или я все-таки хочу быть с ней вместе, все-таки тоже люблю ее?..»

Он был уже неподалеку от порта. Можно было еще побродить по окрестностям или снова выйти на берег океана, но Резанов уже понимал, что и это не поможет ему прийти в себя и начать рассуждать спокойно и здраво. Как было бы здорово с кем-нибудь посоветоваться, с отцом, с Державиным, с Гедеоном! Но никого из них не было рядом, да и если бы даже у Николая была возможность обратиться к ним, вряд ли они смогли бы подсказать, что ему делать. Потому что правильного пути из того тупика, в который он себя загнал, не существовало вовсе.

Дойдя наконец до «Юноны» и поднявшись на палубу, Николай почти сразу столкнулся с Георгом – тот как будто специально поджидал его у трапа. Вид у него был совсем жалкий и несчастный, однако, приглядевшись к командору и заметив, что, сам он выглядит совершенно растерянным и не находящим себе места, врач воспрянул духом и в его глазах промелькнула слабая надежда.

– Что-то случилось, господин Резанов? – спросил он настороженно.

– Пока ничего… Но завтра случится… – вздохнул Николай Петрович и сочувственно положил руку на плечо своему молодому другу. Тот уставился на него совсем испуганным взглядом, и Резанов, не желая мучить влюбленного юношу, поспешно продолжил:

– Мы с дочерью Аргуэльо поняли, что любим друг друга. Завтра я поеду в крепость просить ее руки.

Лангсдорф молча опустил голову. «Ну вот и все, нет у меня больше верного и надежного товарища, – понял Николай. – Еще один человек, которым я пожертвовал…»

– Ну что ж, господин Резанов, я желаю вам счастья, – с огромным усилием выдавил из себя Георг. – Скажите, я вам сегодня больше не нужен?

– Нет, Георг, на сегодня ты свободен, – стараясь не смотреть в его страдальческие глаза, – ответил Николай. – А если я тебе вдруг понадоблюсь, то я буду у себя в каюте.

– Как скажете, – кивнул молодой человек и направился к своей двери. Резанов проводил его грустным взглядом и тоже прошел к себе. В каюте он долго сидел на койке, обхватив голову руками и даже не пытаясь ни о чем думать. Анна и Кончита, обиженный Георг и голодающие жители Ново-Архангельска, непреклонный комендант Аргуэльо и беспомощно разводящий руками губернатор Баранов кружились у него перед глазами в каком-то сумасшедшем танце. И перед каждым из них он был виноват, хотя вовсе не желал никому из них ничего плохого!

«Все, хватит! – промучившись так с полчаса, прикрикнул на себя Николай. – Что сделано, то сделано. Жителей колонии надо накормить, без твоей помощи они вымрут – вот что главное! А все остальное – это уже не такие важные проблемы. Кончита тебя любит, а ты ее – нет, но она от этого не умрет и ничего ужасного с ней не случится. Как и со всеми прочими. Хватит думать об их обидах и слезах, думай о тех, кому по-настоящему плохо! Если для того, чтобы они выжили, тебе надо жениться на этой девочке – ты женишься, если надо убедить ее папашу, что ты любишь его дочь – ты разыграешь перед ним влюбленного. Вот и все. О другом ты будешь думать, когда закупишь еду и отвезешь ее на Аляску. Когда будешь твердо уверен, что там больше нет голода».

Он решительно встал с койки и подошел к висящему на стене парадному костюму. Завтра его снова придется надеть и каким-то образом сделать так, чтобы выглядеть еще лучше, чем на балу…

Глава XIII

Калифорния, Сан-Франциско, 1806 г.

– Да, сеньор Резанов, вы меня, должен признаться, сильно озадачили… – медленно, словно с трудом подбирая слова, произнес комендант Хосе Дарио Аргуэльо. Перед этим он молчал целых две или три минуты, и Николай Петрович совсем извелся в ожидании ответа. По лицу коменданта было невозможно догадаться о его чувствах, он мог и выставить дерзкого гостя за дверь, и с радостью ответить, что считает его подходящей партией для своей дочери. А скорее всего, как казалось графу, он просто-напросто вообще не знал, что ему делать. Потому что ожидал от заморского гостя чего угодно, но только не этого…

– Сеньор комендант, я еще раз заверяю вас, что обязательно сделаю Марию Консепсьон счастливой, – повторил Резанов уже несколько раз произнесенную в то утро на разные лады фразу. Хосе Дарио в ответ только устало вздохнул.

– Кончита очень к вам привязалась… – сказал он неохотно. – Я должен был это предвидеть, но мне и в голову не пришло, что она может полюбить человека, который намного старше ее и который… Вы меня извините, сеньор, но я скажу начистоту – который мало похож на прекрасного принца из сказки.

– Не извиняйтесь, вы совершенно правы, – согласно кивнул Николай. – Я грубый старик из далекой холодной страны, которую вы считаете варварской. Клянусь вам, я сам не понимаю, что ваша дочь во мне нашла! Но она меня любит.

– А вы ее? – глядя ему в глаза, спросил комендант.

– Я тоже ее люблю, – внутренне содрогнувшись, Резанов выдержал его взгляд. – Люблю и буду любить всю свою жизнь.

«Вот и все. Пути назад больше нет. Ты солгал там, где ложь недопустима», – мысленно вынес он себе приговор. Комендант же, пробуравив его еще немного глазами, удовлетворенно кивнул:

– Я вам верю. И я знаю, что Кончита не могла бы полюбить недостойного человека. Но как вы себе представляете вашу будущую жизнь? Вы с ней – разной веры, вы не сможете даже обвенчаться.

– Мы оба – христиане, – возразил Николай Петрович. – Получить разрешение на брак будет, конечно, сложно, но такое уже случалось, и я уверен, что нам тоже его дадут.

– На это уйдет слишком много времени, – напомнил ему Аргуэльо. – А если разрешение не будет получено, вы прождете два или три года зря.

– Оно будет получено, я позабочусь об этом лично, – заверил его Резанов.

– Но вам все равно придется ждать…

– Ваша дочь стоит того, чтобы ждать ее всю жизнь, сеньор Аргуэльо.

А вот это уже было правдой, и теперь Резанов смотрел в глаза своего собеседника без страха, что тот догадается о его истинных чувствах. Комендант под его взглядом поджал губы и, сдавшись, отвел глаза в сторону.

– Но вы же понимаете, что я не могу ответить вам согласием прямо сейчас, – сказал он уже без всякой уверенности в голосе. – Мне необходимо обдумать такую неожиданную новость, посоветоваться с супругой…

«Да чтоб тебя! – выругался про себя Николай. – Вот же упертый, ни на что не может сразу согласиться!»

– Я понимаю вас, очень хорошо понимаю, – сказал он вслух. – И готов ждать вашего решения, сколько потребуется. Но я очень прошу вас об одном – не мучайте Кончиту! И если можно… позвольте мне с ней увидеться!

– Конечно, я сейчас попрошу ее позвать, – усмехнулся Хосе Дарио. – Она меня тоже с самого утра просит, чтобы я вас не выгонял и разрешил с ней поговорить!

– Я вам очень благодарен! За то, что вы меня выслушали, и за то, что не против наших встреч с Кончитой, – с жаром воскликнул Резанов, посчитав, что, если он будет держаться спокойно, его точно не примут за пылкого влюбленного.

– Я не против только ради нее… – откровенно ответил комендант и поднялся из-за стола, давая понять, что их разговор окончен. – Пройдемте в гостиную, сеньор Резанов. Кончита сейчас тоже туда придет.

Они вместе подошли к двери кабинета, за которой Резанову послышался какой-то тихий шорох. Без сомнения, Кончита не могла спокойно дожидаться окончания их разговора с ее отцом в своей комнате и пришла подслушивать под дверь. «Анюте бы такое даже в голову не пришло», – вдруг подумалось Николаю, и он с неприятным удивлением обнаружил, что сравнение с его покойной женой впервые оказалось в пользу Кончиты. Ее озорная смелость и находчивость вдруг стали нравиться ему больше, чем скромность и покорность Анны.

Однако думать об Анне было некогда, комендант уже вел Резанова в гостиную, где навстречу им поднялась и присела в реверансе как всегда слегка растрепанная и с трудом сдерживающая свое волнение юная Кончита.

– Займи нашего гостя, – строго велел ей Аргуэльо и, пропустив Николая вперед, закрыл за ним дверь. Девушка, едва дождавшись, когда отец уйдет, вскочила с кресла и подбежала к своему возлюбленному.

– Ну как? – воскликнула она в полный голос, даже не думая о том, что ее можно услышать в коридоре. – Вы говорили с папой? Что он вам ответил?!

– Тихо, Кончита, не волнуйтесь так! – попытался урезонить ее Николай. – Мы с сеньором Аргуэльо все обсудили, и он обещал подумать над моим предложением.

– Вот ведь так я и думала! – вспыхнула Кончита и топнула ногой, но затем продолжила уже вполголоса, хотя и сердитым, обиженным тоном. – Он всегда так, он может до бесконечности думать и не давать никакого ответа!

– Успокойтесь, – мягко, но настойчиво повторил Николай. – Ваш отец не сказал мне «Нет», и это уже дает нам надежду. Придется набраться еще немного терпения!

– Я не могу больше терпеть! – в отчаянии всхлипнула Кончита. – С детства ненавижу ждать!!!

Николай едва сдержался, чтобы не улыбнуться – нетерпение девушки невероятно льстило его самолюбию. Но обидеть этого ребенка сейчас было проще всего, и он постарался, чтобы его голос звучал как можно более сочувственно:

– Вы сможете все, дорогая! Я еще не встречал женщины, которая бы так хорошо умела добиваться своих целей. Вы сумеете все, в том числе и ждать столько, сколько потребуется.

– Как бы мне хотелось, чтобы вы оказались правы! – вздохнула Кончита.

– Присядьте, – с улыбкой указал ей Николай на одно из кресел и сам опустился в соседнее. – Давайте о чем-нибудь спокойном поговорим, пусть ваши родители увидят, что нам приятно бывать вместе.

– Ох, ну давайте! – без всякой охоты согласилась девушка и села в кресло, приняв непринужденную светскую позу. – И о чем же мы будем говорить?

– А о чем бы вам хотелось?

– О России! О Петербурге, где мы с вами будем жить! – тут же выпалила Кончита. Николай неуверенно улыбнулся: ему казалось, что строить такие смелые планы на совместную жизнь, не получив согласия и благословения супругов Аргуэльо, было еще рановато.

– Я ведь уже столько рассказывал вам о России, – сказал он, с приятным чувством вспомнив их беседы на берегу. Лицо Кончиты тоже осветилось улыбкой.

– Все равно, расскажите еще! – попросила она. – Мне сложно представить себе вашу страну, а так хочется уже сейчас узнать, куда вы меня увезете!..

– Вам там будет очень холодно, – честно предупредил ее Резанов. – Я говорил, что зима у нас очень красивая, со снегом, но этой красотой лучше всего любоваться из окна. Хотя вам и не придется в морозы бывать на улице, если только вы сами не захотите, – поспешил он добавить, забеспокоившись, как бы девушка не испугалась суровых российских холодов. – Мы с вами будем гулять, только в теплое время. А зимой, в крайнем случае, ездить в экипаже на званые вечера.

Волновался он зря – сияющее лицо Кончиты лучше всяких слов говорило о том, что никаких морозов она не боится. Да и сложно было бояться никогда не испытанного сильного холода, сидя под проникавшими в комнату через окно жаркими солнечными лучами. Резанов представил себе, как она, одетая в длинную меховую шубу и муфту, идет по заснеженной Невской перспективе – возникшая в воображении картина показалась ему слишком необычной, хотя Кончите это, возможно, действительно понравилось бы.

А сама Кончита мысленно уже перескочила с русской зимы на другие, более серьезные вопросы: ее лицо сделалось сосредоточенным и как будто неуверенным в себе.

– Простите меня, Николай, – заговорила она осторожно, – но вы почти ни слова не сказали мне о вашей первой жене… Скажите, вы… очень ее любили?

Этого вопроса командор боялся больше всего – хотя и точно знал, что рано или поздно он его услышит. Боялся, потому что точно знал: солгать, рассказывая об Анне, он не сможет даже ради спасения всех обитателей Русской Америки.

– Да, – сказал он твердо. – Я любил ее больше всех на свете и люблю до сих пор. Она была замечательной женщиной, очень доброй и справедливой, очень любящей детей… – Николай замолчал, чувствуя, что любые его слова об Анне прозвучат здесь слишком сухо и не смогут передать то, что он чувствовал к ней. Но Кончита, совсем посерьезневшая, лишь молча кивнула, показывая, что понимает его и не требует от него больше никаких объяснений. С изумлением Николай понял, что она разделяет его чувства и что не собирается ревновать его к умершей жене. И эта ее готовность принять его не остывшую любовь к Анне заставила Николая поделиться с девушкой самым сокровенным.

– Перед смертью моя жена сказала, что желает мне счастья, – произнес он, с трудом подбирая слова на чужом языке. – Что будет только рада, если я смогу полюбить и жениться еще раз. Я тогда не верил, что такое возможно, но Анна сказала, что тот, кто был способен полюбить один раз, полюбит и в другой.

Кончита слушала его, нахмурив свои густые брови и напряженно о чем-то думая. Николай замолчал и стал терпеливо дожидаться ее ответа. Наконец лицо девушки разгладилось, хотя выглядела она все равно какой-то неуверенной.

– Наверное, ваша жена была права… – заговорила она наконец задумчивым тоном. – Но вот я бы так не смогла. Я люблю вас, сеньор Николай, и я точно знаю, что никогда уже не смогу полюбить кого-нибудь еще! Простите, если я сказала что-то не так, но это правда! А ваша жена – она была самой лучшей женщиной, самой достойной, я в этом уверена!

«Да, она была лучшей, – согласился с ней про себя Резанов. – А еще она была полной твоей противоположностью!» – добавил он, глядя в живые, горящие глаза сидящей напротив девушки. Анна такой не была, Анна всегда оставалась тихой и сдержанной, в ее глазах никогда не пылал такой бурный, почти сумасшедший огонь, даже в те моменты, когда она занималась их сыном… Николай чуть заметно тряхнул головой, отгоняя эти мысли: он не мог, не должен был, не имел права сравнивать Анну ни с Кончитой, ни с какой-либо еще женщиной! Даже если бы сравнение было в ее пользу – это все равно стало бы оскорблением ее памяти.

А еще об этих сравнениях и вообще о его мыслях об Анне не должна была догадаться Кончита. Это было бы нечестно по отношению к ним обеим, и Николай решительно сказал себе, что, если Кончита станет его второй женой, он больше никогда не будет обсуждать с ней Анну. У Кончиты не будет повода ни ревновать его к прошлому, ни чувствовать себя нелюбимой.

– В России у меня остались двое детей, – заговорил он вслух, сообразив, что разговор о его прошлой жизни еще не завершен – Кончита имела право знать обо всем, включая и своих будущих пасынков. – Сын и дочь, Петр и Ольга. Петру сейчас четыре года, уже почти пять, а Оле – три, – он вздохнул и честно признался: – Знаете, я мало вспоминал их во время плавания, меня все время отвлекали дела, но сейчас я понимаю, что страшно по ним соскучился. Когда я уехал, дочь была еще младенцем, да и сын мало что понимал и плохо умел говорить… А теперь они уже выросли совсем, бегают, наверное… И меня совершенно не помнят.

– Они вспомнят! – с уверенностью заявила Кончита. – Обязательно вспомнят, как же может быть иначе?! Они же все равно вас любят, даже если не запомнили вас в лицо!

– Да, – вздохнул Резанов. – Я очень на это надеюсь.

– Так и будет, – заверила его девушка. – А я… я вам обещаю, что тоже их полюблю и постараюсь стать для них лучшим другом.

– Спасибо вам! – удивленно и радостно воскликнул Николай. – Спасибо…

Кончита тоже чуть удивленно улыбнулась ему в ответ. Вряд ли она могла догадаться, за что именно Резанов так жарко ее поблагодарил. А он смотрел на сидевшую перед ним юную девушку и изумлялся ее совсем не девичьей, зрелой мудрости: большинство барышень на ее месте пообещали бы стать чужим детям хорошей матерью, а она каким-то непостижимым образом поняла, что заменить умершую мать невозможно. Самое большее, что может сделать мачеха, – это стать своим приемным детям близким другом, которого они уважали бы и которому доверяли. И Николай уже не сомневался, что у Кончиты это получится и что Петя с Олей полюбят ее, как друга, и не будут обижены на него за его второй брак. Если, конечно, этот брак состоится, если комендант и его жена дадут свое согласие…

Словно в ответ на его мысли, в гостиную вошли мать и отец Кончиты. Девушка встрепенулась, заерзала на месте и уставилась на обоих выжидающим взглядом. Сеньора Аргуэльо ответила ей понимающим, но как будто бы беспомощным взглядом, и, проследив за ним, Резанов понял, что рассчитывать на поддержку этой женщины им с Кончитой не стоит. Он и по прошлой встрече с ней понял, что никакого влияния на мужа Мария Игнасия де Аргуэльо не имеет – это была женщина, полностью посвятившая себя воспитанию своих четырнадцати детей, женщина, у которой не было ни времени, ни желания думать еще о каких-то делах. Комендант же казался настроенным более решительно, хотя и в его глазах, как показалось Николаю, притаилась некоторая неуверенность…

– Сеньор Резанов! – громко произнес комендант. – Вы оказываете нашей семье большую честь, но для меня и моей жены это все-таки очень неожиданно. Поэтому сейчас мы не можем сказать вам ни «да», ни «нет», – Аргуэльо оглянулся на свою супругу, и та молча кивнула, подтверждая его слова.

Кончита снова подскочила на месте, собираясь что-то сказать, но мать укоризненно помотала головой и погрозила ей пальцем, и девушка, поджав губы, промолчала. Вид у нее теперь был как у обиженного капризного ребенка, которому отказали в какой-нибудь мелочи, и любой посторонний человек, увидевший Кончиту в этот момент, ни за что бы не поверил, что она только что вела со своим любимым человеком серьезный и очень взрослый разговор.

– Как только мы все обсудим и примем решение, мы сразу же вас о нем известим, – пообещал Николаю комендант. – А сейчас – вы наш гость, так что приглашаю вас на обед. Пойдемте!

Все четверо перешли в столовую, а через несколько минут к ним присоединились и остальные старшие дети, сыновья Луис и Гервазио. Должно быть, им сразу успели сообщить о предложении, сделанном Николаем, потому что вид у молодых людей был растерянный и недовольный, а на младшую сестру и ее жениха они смотрели чуть ли не обиженно. Но при этом оба ничего не сказали ни Кончите, ни Николаю, и только во время всего обеда бросали на них упрекающие взгляды. «Наверное, Луис и на себя сейчас сердит – ведь он же нас с сестрой познакомил!» – пришло вдруг в голову Резанову, и, встретившись в очередной раз глазами со старшим сыном Аргуэльо, он попытался благодарно ему улыбнуться. Луис, впрочем, сделал вид, что не обратил на это никакого внимания.

Зато Кончита, хоть и сидела за столом далеко от Николая, старалась при каждом удобном случае встретиться с ним глазами и улыбнуться своей очаровательной улыбкой. И опять Николаю вспоминалась Анна и обеды в доме ее родителей, во время которых она не смела даже лишний раз поднять глаза от своей тарелки. Тогда Резанову очень нравилась эта трогательная застенчивость, но теперь он не мог отделаться от ощущения, что живой и веселый характер Кончиты привлекает его гораздо больше. И как ни прогонял он от себя эти сравнения, полностью избавиться от них ему не удавалось. Кончита же продолжала посылать ему полные любви и надежды взгляды, а когда обед окончился и все встали из-за стола, умудрилась даже незаметно от всех ему подмигнуть. И хотя для Николая это было проявлением крайней вольности, недопустимым для девушки из высшего света, он не мог не признаться себе, что это подмигивание тоже доставило ему радость.

Уже вечером, вернувшись на «Юнону», он продолжал вспоминать лицо девушки – счастливое от того, что он был рядом, и в то же время обеспокоенное тем, что им в любую минуту могли запретить видеться. И никакие мысли об Анне не могли больше помешать ему радоваться тому, что именно благодаря ему Кончита была так счастлива. «Я не смогу полюбить ее так, как Анюту, но я буду ей самым лучшим мужем! – обещал себе Резанов. – Она никогда не догадается, что мое чувство к ней не так сильно, как ее – ко мне. Я способен это сделать, мне это даже будет не слишком трудно…»

Успокоенный этим решением, он заспешил к своей каюте. Вот только попавшийся ему навстречу Георг Лангсдорф, вглядевшись в счастливое и довольное лицо своего начальника, неожиданно помрачнел и отвернулся, не сказав ему ни слова…

Глава XIV

Калифорния, Сан-Франциско, 1806 г.

На следующий день Николай снова отправился к дому семейства Аргуэльо, рассчитывая, что дальше сможет общаться со своей невестой под крышей, но Кончита выбежала ему навстречу, схватила его за руку и потащила прочь от своих дверей, за угол.

– Не надо вам пока к нам приходить, и от окон давайте отойдем, – бормотала она, дергая его за руку и заставляя идти быстрее.

– Что случилось, Кончита, милая?! – пытался остановить ее и все выяснить Резанов, но девушка продолжала тащить его вперед, и он был вынужден ей подчиниться. Лишь когда они забежали за угол соседнего дома, она перестала рваться вперед и пошла медленным шагом, шумно переводя дух.

– Лучше вам сейчас моим родителям на глаза не попадаться! – объяснила она, чуть не плача. Николай охнул и сжал кулаки. Неужели все напрасно? Неужели он зря лгал, зря пожертвовал Анной, и супруги Аргуэльо все-таки решили ему отказать?!

Должно быть, он сильно побледнел, потому что Кончита, не спускавшая глаз с его лица, заметно перепугалась сама. Ее румяные щеки тоже стали белыми, а взгляд сделался совершенно беззащитным. Захотелось прижать ее к себе, накрыть плащом, спасти от всех, кто пытается сделать эту маленькую девочку несчастной.

– Дорогая моя, скажите, что случилось? – спросил Николай, обнимая ее за плечи и стараясь говорить спокойным голосом, чтобы не пугать девушку еще сильнее.

– Они… весь день вчера спорили… и всю ночь… – Кончита громко всхлипнула, готовая разразиться рыданиями. – Мама плакала, и сейчас опять плакать собирается… Луис ругался, что мне не запрещали с вами гулять, папа стал кричать, чтобы он не вмешивался, мама еще громче стала плакать… – Девушка спрятала лицо у Николая на груди и ее плечи затряслись.

«Все-таки отказ! – Резанов на мгновение закрыл глаза. – А на что я надеялся? Кому нужен такой зять, иностранец и иноверец? Посватался бы кто-нибудь подобный к Оленьке – разве я бы не прогнал его вон из дома?» Он попытался представить свою дочь такой же взрослой девушкой, как и Кончита, но у него не хватило на это воображения – девочка оставалась в его памяти крошечным свертком вышитых пеленок, перевязанным красной лентой, и даже то, что на самом деле она уже должна была вовсю бегать и разговаривать, не помогало ему увидеть ее другой. А уж мысль о том, что к ней может кто-то посвататься, и вовсе казалась Николаю абсурдной.

Кончита снова громко всхлипнула, и его мысли вернулись из далекой России в Сан-Франциско. Надо было хотя бы попытаться спасти ситуацию, если, разумеется, это вообще было еще возможно.

– Пожалуйста, постарайтесь успокоиться, – ласково попросил он Кончиту. – И расскажите мне все по порядку.

– Сейчас… – девушка оторвалась от Николая и глубоко вздохнула, стараясь взять себя в руки. Получилось у нее это довольно быстро, и Резанов вновь удивился столь сильной воле у совсем еще юной девочки – она легко поддавалась слезам и могла горько расплакаться, как только с ней случалось что-то неприятное, но в то же время ей удавалось быстро справиться со своим волнением и снова начать рассуждать спокойно и здраво. Если бы раньше Николаю сказали, что слабая женщина может быть способна на такое проявление характера, он бы вряд ли смог в это поверить. Но сейчас именно такая женщина стояла перед ним, и он ощутил что-то вроде затаенной гордости за то, что смог вызвать любовь в такой удивительной личности.

– Отец считает, что я должна как следует все обдумать, – начала объяснять Кончита. – Вернее, это он мне так сказал, а на самом деле он думает, что я не понимаю, что делаю, и что меня можно переубедить… уговорить отказаться от вас… Они с мамой весь вечер вчера твердили, что, если бы я встретила не вас, а кого-то другого, я бы в него точно так же влюбилась. И что потом у меня это пройдет, но будет уже поздно. Но это неправда, поверьте мне! – воскликнула она с жаром, и Николай поспешно закивал головой:

– Разумеется, я вам верю, даже не сомневайтесь!

– В общем, они все, и Луис тоже, и даже младшие, пытались меня отговорить, а потом поняли, что у них не получится, и решили, что я одумаюсь позже. И еще они хотят, чтобы я побывала на исповеди, но не у нашего духовника, а у другого священника, не в Сан-Франциско. Я не знаю, кто это, но мама надеется, что его я послушаюсь. Только этого не будет, сеньор Николай! Я сказала, что больше не буду говорить с ними о вас – и я действительно не буду. И никуда не поеду!

«Господи, что я наделал?! Рассорил ребенка с семьей, испортил ей жизнь! И для русской колонии ничего не добился, это уже очевидно, теперь они меня точно из города выставят! Нельзя было надеяться на нее, нельзя было лгать – нужно было искать другой способ закупить еду, честный, такой, чтобы ничем и никем не жертвовать!» – вихрем пронеслось у командора в голове. Что ж, он мог еще попытаться хотя бы исправить причиненное Кончите зло, и поэтому, снова обняв ее хрупкую фигурку, заговорил все тем же ласковым, но в то же время твердым тоном:

– Вам ни в коем случае нельзя ссориться с родителями. Не сердитесь на них, они желают вам только добра! Попробуйте их глазами на меня посмотреть! Они боятся за вас, боятся за ваше счастье…

– Мое счастье возможно только с вами! – выпалила Кончита и едва не расплакалась опять.

– Я знаю, знаю… – успокаивающе ответил Николай. – Но они пока этого не понимают. И если вы будете из-за меня убегать из дома и отказываться их слушать, они ни за что не поверят, что я для вас – хорошая партия.

– Но если я послушаюсь, они не разрешат нам пожениться! – в отчаянии вскрикнула девушка.

– Или наоборот, поймут, что я не сделаю вам ничего плохого. Кончита, послушайтесь меня, ведь мне-то вы доверяете?

– Конечно, я только вам и доверяю теперь!

– Вот тогда не спорьте со мной, хорошо? Возвращайтесь сейчас домой, и так и скажите сеньору Аргуэльо, что это я велел вам быть послушной дочерью.

– Но как же?.. Если я его послушаюсь, я не смогу с вами увидеться!

– Вы же только что сказали, что доверяете мне! Не бойтесь, я все улажу сам! А ваши родные должны видеть, что я не против них. Тогда они сами перестанут бояться за вас и снова разрешат нам встречаться.

Девушка нахмурила брови, пытаясь обдумать слова ее любимого человека. Идти домой ей явно не хотелось, но, несмотря на все свое нежелание слушаться старших, она не могла не понимать, что они правы. Посмотрев еще раз на Резанова, а потом оглянувшись на улицу, ведущую к ее дому, Кончита прикусила губу и опустила голову, почти готовая сдаться.

– Бегите к родителям, – Николай мягко развернул девушку в сторону ее дома. – Извинитесь перед ними и пообещайте, что больше не будете так делать, не будете убегать.

– Но тогда они заставят меня ехать на исповедь к чужому священнику!

– Поезжайте. Ведь вы скажете там правду – что любите меня.

– Конечно же! Но вдруг… меня будут отговаривать, вдруг потребуют отказаться от вас?!

«А ведь наверняка потребуют!» – вздохнул про себя Резанов, но вслух поспешил уверить Кончиту в обратном:

– Ни один священник от вас не потребует, чтобы вы отказывались от своей любви! Вам только могут посоветовать еще раз как следует хорошо все обдумать – то же самое, что советуют ваши мать и отец. Ну так скажите, что уже подумали и все решили! Или действительно, пообещайте еще раз все взвесить: вдруг вы и правда поймете, что я – неподходящая для вас пара?

– Но это же неправда! И я никогда этого не скажу!!! – возмутилась девушка.

– Кончита, ну выслушайте же меня! – чуть повысил голос Николай. – Даже если ваши родители дадут нам согласие, даже если все сложится хорошо, нам все равно придется расстаться на очень долгое время. Сначала я должен буду вернуться в Ново-Архангельск и доставить туда продукты, потом меня ждут в России, а потом нужно будет получить разрешение на брак. Все это в лучшем случае займет года два, а может быть, и больше…

Черные глаза девушки, обрамленные пушистыми ресницами, распахнулись еще шире. До этого ей, как видно, казалось, что главное – уговорить родителей позволить ей выйти замуж, а о том, что свадьбы с любимым человеком ей в любом случае придется ждать очень долго, она не думала. На мгновение Резанов почти уверился, что Кончита передумает и послушается отца, и он даже успел сказать себе, что для них обоих так будет лучше, но внезапно девушка подошла к нему еще ближе и, задрав голову, заглянула ему в лицо.

– Я буду ждать вас столько, сколько потребуется, – сказала она тихо и серьезно. – И два года, и три, и десять. Я скажу всем, что люблю вас, и никто не может заставить меня от вас отказаться.

– Вы очень сильная и смелая, – вновь восхитился ею Николай. – Но сейчас все-таки вернитесь домой, прошу вас! Сеньор Аргуэльо уже, наверное, думает, что я вас похитил и уплыл с вами за океан!

– Да, все, сейчас побегу домой! – Кончита вдруг быстро схватила Резанова за руку и крепко сжала ее своими крошечными мягкими ладонями. Николай вздрогнул и так же быстро поднес ее руки к губам и поцеловал кончики пальцев на каждой из них – и это не было обычным жестом вежливости, он сам хотел дотронуться до девушки, хотел покрепче прижать ее к себе и не отпускать.

Но уже в следующий миг Кончита выпустила его руки и заспешила обратно к повороту на ведущую к ее дому улицу, чуть приподняв мешающие ей бежать длинные юбки. Резанов посмотрел ей вслед тоскливым взглядом. Он вдруг понял, что, скорее всего, эта краткая встреча и этот сумбурный разговор были последними в их с Кончитой жизни. И хотя он только что решил, что для нее так будет лучше, где-то в глубине его души неожиданно шевельнулось сожаление.

На корабль он вернулся, почти полностью убедив себя, что все его дела с комендантом Аргуэльо и его дочерью окончены. Пятнадцатилетнюю девушку, без сомнения, должны были отговорить от замужества с сорокадвухлетним иностранцем, тем более что родители Кончиты еще и позвали себе на помощь священников. «Для нее так будет лучше, – уговаривал себя командор, расхаживая по шатающейся палубе «Юноны» и глядя на пенящиеся океанские волны. – Ты сильно сбил ее с толку, но у нее теперь есть возможность успокоиться и забыть свою влюбленность. По крайней мере, ей твои ухаживания не слишком повредят… А если все-таки слишком, если она не сможет всего этого забыть?»

Он пытался думать о колонии в Русской Америке, пытался найти другие способы накормить ее голодающих жителей, но его мысли упорно возвращались к Кончите и их более чем вероятному расставанию. Он представлял себе возвращение в Россию, службу при дворе и, возможно, новые путешествия и с грустью думал о том, что в его дальнейшей жизни не будет этой очаровательной живой и восторженной девушки. И чем дальше, тем невыносимее становилась эта мысль, так что к вечеру, уже лежа на койке в своей каюте, Николай был близок к тому, чтобы прямо сейчас ехать в город и умолять коменданта крепости позволить ему хоть на несколько минут увидеться с его дочерью. «Да что со мной, я же не люблю ее, я же люблю Аннетт! – терялся он в догадках. – Неужели тогда, перед самой смертью, она была права, неужели я действительно сумел полюбить еще раз?! Но разве же это возможно?..»

И снова на него накатило чувство вины, в сотни раз более сильное, чем он испытывал до этого. Если попытку жениться на Кончите без любви можно было оправдать заботой о колонии, то у влюбленности в нее никаких оправданий быть уже не могло. Влюбленность означала, что он действительно предал Анну и их детей. После этого он уже не мог надеяться на ее прощение.

Еще несколько дней он провел словно в тумане. Мысли об Анне и о вине перед ней упорно вытеснялись воспоминаниями о Кончите и желанием еще хотя бы раз оказаться с ней рядом. А эти воспоминания, в свою очередь, разгоняла тоска от того, что встретиться им, скорее всего, было уже не суждено. Думать же о том, как теперь раздобыть еду для колонии, Николай и вовсе не мог: ничего путного ему в голову больше не приходило. Он мог только ждать известий из дома Аргуэльо – ждать хоть какого-нибудь решения коменданта. Пусть даже решение оказалось бы неблагоприятным для Николая и Кончиты – отказ коменданта пережить было бы легче, чем эту затянувшуюся пугающую неизвестность.

А затем, когда Резанов уже почти смирился с тем, что ему откажут, и его кораблям придется уходить из Сан-Франциско, так ничего и не закупив, в порт снова прибежала уже знакомая ему служанка из семьи Аргуэльо. На этот раз она недолго пререкалась с увидевшими ее с палубы матросами – те знали, что командор ждет известий из крепости, и сразу же бросились стучать в дверь его каюты:

– Вам письмо принесли! От коменданта!

Николай выскочил на палубу, не причесавшись – его терпения хватило лишь на то, чтобы наскоро пригладить встрепанные волосы.

– Здравствуй! – крикнул он служанке, еще только спускаясь по трапу. – Давай письмо, скорее!

– Я не с письмом… – чуть смутилась молодая девушка. – Я за вами пришла. Сеньорита ждет вас около въезда в порт!

– О, Господи! – простонал Резанов. – Хорошо, идем туда скорее!

Он махнул рукой следившим за ним с палубы матросам, поймал служанку за локоть и потащил ее к выходу из порта. Впереди было не меньше десяти минут неизвестности, и ему казалось, что этого он уже точно не выдержит.

– Скажи, пожалуйста, ты не знаешь, что сеньорита собирается мне сказать? – уже не способный терпеливо ждать, Николай принялся расспрашивать служанку. Та сделала серьезное лицо и решительно замотала головой:

– Не знаю. Меня дела хозяев не касаются.

– Да ладно тебе! – вспыхнул Резанов. – Ни за что не поверю, что ты не знаешь, что происходит! Хочешь, чтобы я тебе заплатил? Не дождешься, я же все равно через пять минут все сам узнаю!

Девушка взглянула на его измученное ожиданием лицо и вдруг, заметно смягчившись, вздохнула:

– Да, я кое-что… случайно слышала. Только не говорите сеньору, пожалуйста!

– Да зачем мне кому-то что-то рассказывать?! – окончательно вышел из себя Николай. Служанка испуганно вздрогнула:

– Извините, сеньор! Я знаю, что сеньориту Кончу возили на исповедь в монастырь. Вчера они вернулись, и сеньорита была очень довольная – я ее давно такой не видела, она прямо вся светилась!

У Резанова на мгновение отлегло от сердца – раз Кончита «светилась», значит, наверное, незнакомый священник не стал ругать ее за увлечение иностранцем? Может быть, он даже благословил ее на брак с ним? Он ускорил шаг, не смея поверить в удачу, так что служанке пришлось перейти на бег, чтобы не отстать от него. Но затем Николая снова охватили сомнения. Что, если Кончиту отговорили от скандального замужества, убедили, что она была не права и что для всех будет лучше, если она откажется от своей любви? А вдруг она сама поняла, что это было всего лишь детское увлечение, а не любовь?! Может быть, она радовалась именно потому, что избавилась от этого наваждения и вернулась к обычной жизни?

Они уже подходили к ведущей в порт дороге, и Николай бросился к ней бегом, оставив служанку позади. Он уже видел стоящий у обочины экипаж, знал, что в нем его ждет Кончита, и весь остальной мир на некоторое время перестал для него существовать.

Дверца экипажа распахнулась, и на дорогу выпрыгнула девушка в длинном плаще. Она тоже увидела вдалеке бегущего к ней любимого и не смогла спокойно сидеть, дожидаясь, пока он доберется до нее. Резанов, заметив это, припустил еще быстрее.

– Ну что?! – крикнул он, когда расстояние между ними немного сократилось.

– Николай!!! – радостно завопила Кончита, размахивая руками. Ее голос зазвенел над пустынной дорогой и, наверное, был слышен даже в шумном порту и на палубах обоих кораблей Резанова.

Они встретились посреди дороги и обняли друг друга. Резанов с трудом переводил дыхание – пробежать сотню шагов оказалось для него неожиданно тяжело – и молчал. Все вопросы, которыми он готовился засыпать девушку, оказались ненужными. Ее полный счастья крик сказал Николаю все. И он сам едва сдержался, чтобы не завопить от радости.

– Я сказала правду! – тихо прошептала Кончита, все еще пряча лицо у него на груди. – Вы были правы, Николай, все произошло так, как вы говорили! Я сказала, что люблю вас, и мне все поверили! – добавила она снова громко, не стесняясь ни выглянувшего из экипажа кучера, ни почти догнавшей командора служанки. – Не сразу, конечно, сначала священник меня уговаривал послушаться родителей. Но потом все-таки сказал, что если я действительно вас люблю и вы тоже действительно меня любите, то никто не вправе помешать нам быть вместе.

– Да разве же могло быть иначе?.. – так же шепотом отозвался Резанов. Даже если бы он не был знаком с Кончитой и теперь видел ее в первый раз, тех искренности и страсти, которые прозвучали в ее голосе, было достаточно, чтобы он поверил раз и навсегда: эта девушка действительно любит. И любой другой человек, даже самый черствый и никогда никого не любивший, наверное, тоже ни за что не усомнился бы в ее словах.

Так они и стояли, обнявшись, возле дороги, не обращая внимания на поглядывавших на них с любопытством служанку и кучера, не думая о том, что их встреча в уединенном месте нарушает все мыслимые и немыслимые приличия. Неподалеку шумел океан, время от времени его заглушали крики портовых работников, но замершая на обочине пара не слышала всех этих звуков – их заглушали звенящие у них в ушах слова любви.

Глава XV

Калифорния, Сан-Франциско, 1806 г.

Николай подъехал к самым дверям комендантского дома, расплатился с извозчиком и уверенно подошел к красивому каменному крыльцу. Взялся за фигурный дверной молоток и несколько раз громко стукнул им в дверь. Ему не пришлось ждать и минуты – двери распахнулись перед ним почти сразу, и молоденькая горничная почтительно отступила в глубь дома, давая ему проход.

– Добрый день, сеньор Резанов! – пропела она вежливым голоском. – Сеньор Аргуэльо у себя в кабинете, я сейчас вас туда провожу.

– Спасибо, – улыбнулся ей Николай, впервые за долгое время с удовольствием почувствовав себя желанным и уважаемым гостем. Перемена в отношении к нему была столь резкой и очевидной, что он уже не беспокоился за результат разговора с комендантом. Было ясно, что теперь ему не откажут. Его расчет на Кончиту, хоть и казался совсем безнадежным, все-таки оправдал себя. То, что не удалось самому Николаю, получилось у юной и слабой девушки.

– Рад вас видеть, сеньор Резанов! – Комендант Хосе Дарио поднялся со своего места и пошел навстречу Николаю, когда тот заглянул в его рабочий кабинет. – Присаживайтесь, располагайтесь! Я сейчас распоряжусь, чтобы нам принесли чаю… Луиса, слышишь? – крикнул он проводившей к нему Резанова и остановившейся в дверях в ожидании указаний горничной.

– Да, сеньор! – отозвалась та и исчезла. Николай к тому времени уже расположился в кресле и терпеливо дожидался, когда хозяин тоже сядет и будет готов к беседе. Долго ждать ему не пришлось: сеньор Аргуэльо опустился на свой стул и вновь приветливо улыбнулся своему почетному гостю:

– Ну что ж, сеньор Николай – я ведь могу вас теперь так называть? – расскажите мне, пожалуйста, еще раз, что именно вы хотите у нас закупить и в каком количестве…

Резанов глубоко вздохнул и на мгновение прикрыл глаза. Он все-таки победил. Самая главная его миссия, та, которую он сам, добровольно, взял на себя, все-таки увенчалась успехом. Дожидающиеся его возвращения жители колонии были спасены.

– У меня все рассчитано, давайте я вам напишу, – предложил он, придвигаясь поближе к столу коменданта. Перед ним тут же появились лист бумаги, новое перо и чернильница, а Хосе Дарио приготовился слушать его объяснения. И еще не начав говорить, Резанов уже был уверен, что теперь все предложенные им условия будут приняты, а может быть, ему даже предложат скупать продукты по более низким ценам.

Так и случилось. Они разговаривали больше часа, но их беседа была совершенно доброжелательной и полной взаимопонимания. Николай объяснял, что ему нужно, а комендант переспрашивал и уточнял отдельные цифры, и было видно, что он искренне хочет помочь будущему зятю заключить самые выгодные сделки. Словно и не было нескольких недель отказов от дома, нежелания помогать ему и бесконечных обещаний «еще немного подумать».

В конце концов, все было обговорено и комендант действительно согласился помочь Николаю на всех этапах закупки продуктов.

– В ближайшие дни я сведу вас с самыми крупными нашими коммерсантами, – сказал он, и его обещания зазвучали совсем не так, как раньше – они были сделаны решительным тоном, и было ясно, что он будет стараться их выполнить изо всех сил. Двое из них наверняка согласятся с вами сотрудничать, и у них даже можно будет немного сбить цены. Насчет еще двоих я не совсем уверен, но мы попытаемся их уговорить. И еще с одним я сначала сам пообщаюсь, а потом, если нам удастся договориться, тоже его с вами сведу…

– Спасибо, сеньор Хосе, вы очень мне помогаете, – тщательно скрывая насмешку над лицемерием коменданта, кивал Резанов. Он вдруг почувствовал сильную усталость, словно они обсуждали дела не час, а как минимум весь день. Впрочем, Аргуэльо внезапно тоже тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула:

– Вы ведь пообедаете у нас? – спросил он у Николая. – Придется немного подождать, пока вернутся Луис и Гервазио, но вы сможете провести это время с Кончитой…

– Буду очень вам благодарен, – ответил Резанов одной из заученных с детства вежливых фраз.

Они спустились в гостиную, где, как и в тот день, когда Николай пришел в этот дом делать официальное предложение Кончите, сама она уже была там и, судя по ее недовольно поджатым губам, давно сгорала от нетерпения, поджидая своего жениха.

– Займите друг друга, – улыбнулся им с Резановым комендант и вышел из гостиной. Кончита просияла. Теперь они с Николаем могли сколько угодно гулять вместе или беседовать в гостиной дома Аргуэльо наедине, не опасаясь осуждения других людей. И, взглянув друг на друга, в первый момент оба слегка растерялись – ни Резанов, ни тем более его молоденькая невеста не знали, как им вести себя, будучи совершенно свободными.

– Вы знаете… – заговорила первой Кончита. – Я очень рада, что у нас с вами все складывается именно так.

– Как складывается? – не сразу понял, что она хочет ему сказать, Николай.

– Ну, вот так, как у нас… – замялась девушка, не находя нужных слов. – Вы же помните, как мы познакомились и как потом стали видеться? Сначала случайно встретились, потом гуляли почти что тайком от всех, а потом нас хотели разлучить, но мы не сдались! И сейчас все тоже продолжается очень… как бы это сказать? Не знаю… Скоро мы тоже должны будем расстаться, вы отправитесь в путешествие и только потом вернетесь, а мне придется вас ждать, и я буду очень за вас волноваться. А потом мы вместе поплывем в Россию, и это будет еще одно длинное путешествие… Все это так… – Она снова замолчала, сердито сжав кулачки и чуть не плача от досады.

– Романтично? – подсказал ей Николай, улыбаясь. – Как в книге про любовь?

– Ах нет! Ну при чем тут книги?! – вспыхнула девушка. – Вы меня не понимаете!.. Сейчас я еще попробую объяснить, слушайте! Вот одну из моих подруг уже выдали замуж, как раз перед вашим приездом сюда. Это был очень выгодный всем брак – Тереса из знатной, но совсем не богатой семьи, а ее жених – один из тех, у кого вы, видимо, будете покупать муку, очень богатый. Но женились они не только по расчету, не подумайте – они друг другу сразу понравились! Он ездил к ним в гости несколько месяцев, подружился с ее семьей, ее родители стали очень его уважать. Потом он сделал Тересе предложение, и все согласились. Потом была свадьба, очень пышная и красивая, наша семья тоже была туда приглашена, и еще было множество гостей, и подарков, и платье у Тересы было потрясающее – белоснежное. И сейчас они живут счастливо, я часто бываю у них в гостях, они всем рады, всегда улыбаются и хотят, чтобы у них было много детей. И ведь вроде бы у них все хорошо, нет совершенно никаких причин огорчаться, да? А мне вот почему-то кажется, что такая любовь и такая свадьба – это все-таки что-то не то, им чего-то не хватает. Это слишком обычно, точно так же все происходит у всех, понимаете?

– Вы считаете, что их история – скучная? – снова попробовал угадать мысль Кончиты Николай.

– Да, наверное, так! Именно скучная! – радостно вскинула она голову. – Хотя им-то как раз не скучно, они действительно радуются жизни и думают, что у них все сложилось самым лучшим образом. Только они не понимают, что в их жизни нет ничего особенного – вообще ничего! У них и у всех остальных людей в нашем городе, да и во всей Калифорнии, и во многих других странах, наверное, тоже все происходит одинаково. Вот Тереса хотела венчаться в оранжевом платье, как простые горожанки в Испании – ей даже этого не разрешили, сказали, что выходить замуж можно только в белом. Потому что так принято – и все. И вы знаете – я после этого стала бояться, что у меня все сложится так же! Что с моими родителями познакомится какой-нибудь хороший человек, что он меня полюбит и у меня не будет никаких причин ему отказать, и поэтому мы точно так же будем с ним готовиться к свадьбе, а потом поженимся, поселимся отдельно, у нас родятся дети, и вся наша жизнь будет известна нам заранее, в ней не будет ничего интересного!

На ее красивом лице был написан самый настоящий искренний испуг, и Резанов понял, что она действительно ужасно не хотела повторить счастливую судьбу своих подруг и приятельниц и больше всего радовалась, что у нее все получилось иначе.

– Что же, зато вы можете похвастаться тем, что у вас все необычно, – грустно усмехнулся командор, вновь во всех подробностях вспомнив свое знакомство и брак с Анной Шелиховой. Их история была одной из тех бесчисленных одинаковых историй, которые казались жизнерадостной дочери коменданта скучными и пугали ее своей «обычностью». И если бы Николай попытался объяснить Кончите, что именно такое знакомство с будущей женой и такая семейная жизнь были самым счастливым временем за все сорок два года, что он прожил на свете, она ни за что бы ему не поверила. Впрочем, Резанов никогда бы даже не заикнулся в разговоре с ней о своем счастье с Анютой…

– Вы правы, Николай, я как раз это и пытаюсь вам сказать! – щебетала тем временем Кончита. – Мне кажется, что, еще когда я увидела вас в первый раз, тогда, в бальном зале, я почувствовала, что у меня все будет не так! Благодаря вам будет, представляете?

– Догадываюсь… – пробормотал Резанов, с неудовольствием отмечая, что болтовня невесты начала его слегка раздражать. Ему вновь захотелось сравнить эту девушку с Анной, однако теперь сравнение выходило не в пользу Кончиты. Пришлось напомнить себе, что перед ним совсем еще юная и не знающая жизни девочка, которая никак не могла не предаваться романтическим мечтам. «Она еще повзрослеет и все поймет, – сказал он себе. – Она слишком умна, чтобы надолго остаться в этих красивых иллюзиях. Дай ей время, а пока будь снисходителен к этим милым причудам!»

И он спокойно продолжил слушать восторженную речь девушки, не особо обращая внимания на слова и просто наслаждаясь ее красивым голосом. Беседа снова перекинулась на возвращение Резанова в Россию и хлопоты для получения разрешения на их брак, а потом на их будущую жизнь в Санкт-Петербурге. Кончита стала расспрашивать Николая более подробно о том, как они будут жить в России и чем заниматься, и он, снова погрузившись в воспоминания о своей родной стране, принялся рассказывать о балах и визитах к знакомым, стараясь представить все это особенно пышным и привлекательным для молодой, любящей быть в центре внимания девушки. А она слушала его, хлопая своими невероятными ресницами, и, казалось, мысленно была уже там, в российской столице, на каком-нибудь балу или загородной прогулке…

В тот день Николай засиделся в доме Аргуэльо почти до вечера. Но в последующие дни им с Кончитой почти не пришлось видеться: комендант Хосе Дарио сдержал слово, и для Резанова наступило время постоянной работы. Дни, занятые переговорами с торговцами, чередовались с работой на кораблях, на которые теперь постоянно грузили мешки с мукой, крупами и другими продуктами. Николай старался поспеть везде, проверял привезенные в порт грузы, вел подсчеты, торговался, но даже в самые напряженные моменты не мог не вспоминать о Кончите и не ловить себя на том, что он ужасно скучает без ее звенящего голоска и жизнерадостной улыбки. А еще к нему все чаще закрадывались неприятные мысли о том, как его новую жену, жительницу чужой страны и католичку, примут в Петербурге. И чем дальше он размышлял на эту тему, тем сильнее подозревал, что поторопился обещать своей невесте возможность блистать в высшем свете – ее туда могли и не пустить. Однако предупреждать Кончиту и ее родителей об этом теперь было уже поздно. Закупка еды шла полным ходом, зерно уже едва помещалось в трюмы обоих кораблей, а неосторожные признания Николая могли обидеть коменданта, способного так же легко прекратить эту бойкую торговлю. Так рисковать Резанов не мог, и поэтому во время кратких визитов в дом Аргуэльо по-прежнему уверял Кончиту, что в России ее ждет самая лучшая жизнь. А по ночам, лежа без сна на своей койке, проклинал и себя, и коменданта, и голодных обитателей колонии, из-за которых все началось.

Середина лета выдалась особенно жаркой: воздух казался раскаленным, и даже вечерняя прохлада не спасала измученных за день жителей Сан-Франциско от духоты. Аргуэльо больше не устраивали никаких балов и званных вечеров – это было слишком тяжело даже для их молодых детей, не говоря уже о гостях более старшего возраста. Но проводить покидающего Калифорнию жениха своей дочери совсем скромно супруги Аргуэльо не могли, и поэтому по случаю его отплытия в крепости все же был устроен небольшой праздничный ужин. На него были приглашены те коммерсанты, с которыми Резанов вел дела, и кое-кто из родственников Аргуэльо. О состоявшейся за пару дней до этого тайной помолвке Николая и Кончиты не знал никто, кроме ее родных – это удалось скрыть даже от вездесущей прислуги. И поэтому за ужином пили только за самого Резанова, желая ему счастливого пути и выполнения взятой им на себя миссии. Но Кончита сидела рядом с ним, и после каждого тоста он встречался с ней глазами и читал в них не только пожелание удачи, но еще и признание в любви и обещание ждать его, сколько потребуется. И почувствовав в очередной раз эту страстную решимость быть вместе с ним и хранить ему верность, он старался так же безмолвно передать девушке собственное желание вернуться к ней и увезти ее туда, где они больше никогда не расстанутся. А потом, снова заглянув в глаза своей избранницы, Николай видел, что она тоже поняла, что он хотел ей сказать – поняла и поверила в то, что он обязательно за ней вернется.

Так и вели они весь вечер безмолвный разговор, понятный только им двоим, и почти ничего не говорили друг другу вслух. А гости, да и хозяева дома, даже не догадывались о том, как много смысла заложено во взглядах и улыбках этих двух сидящих рядом счастливых людей.

Наконец гости начали расходиться. Хосе Дарио и его жена вышли проводить их, Луис, которому еще в середине ужина наскучило сидеть за столом, под каким-то предлогом убежал в свой кабинет, младших детей отправили спать еще раньше, и на несколько минут Николай и Кончита остались в столовой одни. Резанов поднялся из-за стола, отодвинул стул своей невесты, которая тоже решила встать, и, оглянувшись на приоткрытую дверь, осторожно взял девушку за руку. Он хотел всего лишь дотронуться до ее нежных пальцев, но Кончита неожиданно сама крепко сжала своей тоненькой ручкой его ладонь, а потом, приподнявшись на цыпочки, потянулась к его лицу губами. И не успел Николай опомниться, как она уже целовала его – неумело, испуганно, но так жарко и страстно, что он не мог не ответить на этот поцелуй.

Им казалось, что время замерло, что та минута, которая прошла, пока они были единым целым, растянулась на многие годы. Но внезапно дверь столовой скрипнула, и Кончита с Николаем, тяжело дыша, оторвались друг от друга. Их взгляды снова пересеклись, и Резанов увидел, что под пушистыми ресницами девушки бушует бешеная, едва сдерживаемая ею страсть. Такая сильная, какой он еще никогда не встречал ни у одной женщины. В том числе и у нежно любимой им Анны…

Они так и не сказали друг другу ни слова. Оба были уверены, что, если произнесут хотя бы одну фразу вслух, удивительное взаимопонимание, возникшее между ними, исчезнет. И поэтому они молчали. Но каждый из них понимал все.

Глава XVI

Русская Америка, Ново-Архангельск, 1806 г.

Ни одного события в своей жизни Николай Резанов не ждал с таким горячим нетерпением, как приезда в столицу русской колонии. Даже желание скорее вернуться к Кончите, к его крайнему удивлению, отодвинулось на второй план, хотя в первые дни после отплытия из Сан-Франциско он не забывал о ней ни на минуту. До этой встречи было еще далеко, а до возвращения в Ново-Архангельск – совсем близко, и это возвращение с каждым днем волновало Николая все сильнее. Он знал, что продуктов, которые изначально были на «Юноне», должно было хватить до его прибытия из Калифорнии, но все равно не мог отогнать сомнений – вдруг в их с Барановым расчеты вкралась ошибка? Вдруг жителям колонии понадобилось больше еды, вдруг они не сумели как следует ее сэкономить, вдруг опять начали подпольно торговать зерном и мукой? Вдруг там, в Ново-Архангельске, «Авось» и «Юнона» встретят вымершее от голода поселение?

Николай старался не думать о самом худшем и постоянно напоминал себе, что вся колония в любом случае не могла погибнуть и привезенные им продукты спасут всех, кто доживет до его возвращения. Но тяжелые мысли о том, что кто-то из жителей мог не дождаться его кораблей, приходили к нему снова и снова. Чаще всего он вспоминал о самой первой семье, которую увидел в Ново-Архангельске, о маленькой, ослабевшей от голода девочке и ее матери, пожертвовавшей остальными детьми в надежде спасти хотя бы одну свою дочь. Почему-то он особенно боялся, что уже не застанет эту семью, хотя губернатор колонии и обещал особенно тщательно следить, чтобы семьи с детьми не оставались без продуктов. Может, потому, что именно ее он первой увидел в колонии и именно от ее матери узнал о бедственном положении Русской Америки?..

Последняя ночь перед прибытием, когда вахтенный матрос уже сообщил, что впереди земля, прошла для Николая особенно тревожно. Он почти не спал, сумел немного вздремнуть только под утро и, когда рассвело, вышел на палубу, готовый увидеть в порту все что угодно: и беснующуюся от радости толпу, и совершенно безлюдный берег. Но его терпению предстояло выдержать еще одно испытание – океан и берег были затянуты густым туманом, в котором почти ничего невозможно было разглядеть. Николай заскрипел зубами и принялся расхаживать по палубе то в одну, то в другую сторону, считая про себя секунды до причаливания. «Юнона» приближалась к берегу так медленно, что порой ему казалось, будто она и вовсе остановилась. Но в конце концов сквозь туман начали проступать очертания порта, который Резанов покинул полгода назад, и командор впился в них настороженным взглядом. Других кораблей в порту не было, но на берегу, как ему показалось, появились какие-то новые постройки, более высокие, чем он видел в прошлый раз. А это, скорее всего, означало, что жизнь в городе продолжалась и была достаточно сытой и благополучной, чтобы люди могли что-то строить…

К счастью для Николая, дальше мучиться неизвестностью ему не пришлось: до палубы начали долетать звуки. Поначалу это был совсем неясный слабый шум, но потом Резанов узнал знакомый звук – именно так его провожала толпа зевак, когда он отплывал из Петербурга, а потом из Сан-Франциско. На берегу были люди, много людей, и они встречали прибывшие корабли радостными криками. Они ждали эти корабли несколько месяцев – и лишь теперь узнали, что их ожидание было не напрасным. Они дождались.

Еще через некоторое время портовые строения и столпившиеся на причале горожане начали выплывать из тумана, и Резанов с огромным облегчением увидел, что встречающих было очень много. Жизнь в колонии продолжалась, в том числе и благодаря ему. А теперь, с возвращением Николая, она должна была стать еще лучше…

Когда Резанов начал спускаться по трапу, толпа загалдела особенно громко. Жители колонии еще не знали, привез командор продукты или нет, но, как видно, они почувствовали, что их надежды на лучшее оправдались. Николай завертел головой, отыскивая в толпе знакомые лица, и первым увидел Александра Баранова: губернатор лично приехал в порт встретить долгожданные корабли. Резанов ступил на берег и принялся проталкиваться ему навстречу – перед ним, в отличие от Баранова, толпа даже не думала расступаться. Наоборот, все, кто оказывался у него на пути, пытались задержать путешественника и закричать ему в самое ухо:

– Ну как?! Привезли?!

– Привез! – кричал в ответ Николай, с трудом перекрывая своим сильным голосом царивший вокруг гвалт. – Все привез! Теперь у вас все будет хорошо!!!

О том, слышали ли его встречающие, особенно те, кто оказывался не совсем рядом, а чуть в стороне, командор мог только догадываться. Но судя по тому, что окружавшие его люди начинали вопить еще более громко и восторженно, они если и не смогли разобрать его слова, то догадались обо всем по счастливому выражению его лица. Понял, что плавание в Калифорнию завершилось успешно, и губернатор – когда Николай наконец протолкался к Баранову, тот слегка поклонился ему с бесконечно благодарным видом.

– Как же мы все вас ждали! – с чувством произнес он, увлекая Резанова за собой, прочь из толпы. – Как ждали… Многие уже и не надеялись…

– Напрасно не надеялись, напрасно! – с самоуверенным видом отозвался командор. – Я же сказал, что вернусь с продуктами! Я же обещал! – И он решительно отогнал от себя воспоминания о том, с каким трудом ему удалось выполнить свое обещание и сколько раз успех затеянного им дела висел на волоске. Об этом незачем было думать сейчас, когда он уже добился своего и вернулся победителем.

Баранов вытащил Резанова из давки встречающих и повлек за собой дальше, к выезду из порта. Рядом с ними шли несколько помощников губернатора, а потом их догнал и затерявшийся до этого в толпе иеромонах Гедеон.

– Поехали скорее ко мне, и вы все расскажете! – скомандовал Баранов, ускоряя шаг. Его спутники заспешили следом. Николай подошел к монаху и неуверенно заглянул ему в глаза:

– Брат Гедеон, скажите, вы помните ту женщину с дочкой, которым я первым помогал в прошлый раз? Когда вы меня привезли на окраину и попросили войти в любой дом?

– Конечно, помню, я потом сам к ним несколько раз заглядывал! – кивнул иеромонах. – Не беспокойтесь, у них все хорошо, девочка поправилась.

Николай молча кивнул, с трудом сдерживая радостный возглас. Почему-то эта новость окончательно развеяла все его опасения – теперь он был полностью уверен, что его миссия удалась и что плавание в Сан-Франциско было правильной затеей. Теперь все самое важное было сделано.

Правда, впереди командора ждало еще много других дел, о чем Александр Баранов не преминул ему напомнить.

– Я знаю, вы хотите отдохнуть, – чуть виновато развел он руками, – но сначала мне нужен от вас полный список того, что вы привезли. Чтобы сразу подсчитать, насколько нам этого хватит, а потом начать все это распределять…

– Разумеется, сейчас я вам обо всем подробно отчитаюсь, – ответил Резанов. – И еще кое-какими мыслями с вами поделюсь…

Баранов бросил на него заинтригованный взгляд. «Что еще задумал этот удивительный человек?!» – читалось в его глазах, но губернатор сдержал свое любопытство и с достоинством зашагал дальше рядом с Николаем, не задавая никаких вопросов. В экипаже они тоже молчали: до ратуши было недалеко, просохшая дорога позволяла ехать достаточно быстро. Вскоре Резанов и губернатор колонии уже сидели за столом, поверхность которого быстро скрылась под разложенными на нем документами и картами.

– Того зерна, которое я привез, должно вам хватить примерно на год, – объяснял командор. – Вы, конечно, сможете теперь и дальше запасаться продуктами в Калифорнии, но все-таки это не лучший выход – незачем Русской Америке быть зависимой от испанцев. Вам нужно обеспечивать себя всем необходимым полностью.

– Думаете, мы сами этого не понимаем? – чуть обиженно пожал плечами Баранов. – Я все это прекрасно знаю, я сам долго искал выход, но… – он развел руками, показывая, что в свое время пытался помочь своей колонии, но так и не смог ничего добиться.

– Выслушайте меня, у меня на этот счет тоже есть кое-какие мысли, – прилагая все усилия, чтобы его слова не прозвучали слишком снисходительно, сказал Николай. – Вам надо основать еще одно поселение – в таком месте, где можно будет выращивать пшеницу или какое-нибудь другое зерно. Да, я знаю, что здесь это сложно, и я ни минуты не сомневаюсь, что вы тоже об этом уже думали! – поспешил он добавить, видя, что губернатор порывается запротестовать. – Но что, если создать колонию на юге, в той же Калифорнии? Там есть пустые земли, там хороший климат, и та колония могла бы поставлять продукты для этой – расстояние между ними будет не таким уж большим…

С этими словами Николай Петрович развернул на столе карту Калифорнии и наклонился над ней, отыскивая отмеченное карандашом место. Заинтригованный Александр Андреевич придвинулся вплотную к столу и тоже принялся разглядывать пометки Резанова.

– Вот эта бухта кажется мне самым подходящим вариантом, – Николай водил карандашом по карте, и его голос с каждой минутой звучал все увереннее. – Тут много свободных земель, которые можно будет распахать, а вот здесь – очень удобный выход к морю. Хотя, может быть, мы сможем найти еще более подходящее место…

– Любопытная идея, господин командор! – не стал скрывать своей радости от услышанного Баранов. – Надо будет, конечно, все обдумать, но, мне кажется, вы правы, это место выглядит очень соблазнительно…

Они проговорили весь день и вечер, засидевшись в кабинете Баранова допоздна – никто из служащих не решился потревожить занятых важным разговором губернатора и его важного гостя. Наконец, почувствовав, что им непреодолимо хочется спать, Николай и Александр огляделись и обнаружили, что за окнами уже стоит непроглядная темнота. Зато на столе, на измятом и исчерканном карандашом листке бумаги уже лежал почти готовый план основания нового, калифорнийского русского поселения.

– Мой кучер отвезет вас в порт, – поспешил Баранов заверить Резанова. Тот благодарно склонил голову:

– Спасибо. А завтра, если позволите, мы с вами продолжим – у меня есть еще пара вопросов…

– Обязательно! – закивал губернатор. – У меня вопросов еще больше!

Трясясь в экипаже по дороге в порт, Николай Петрович продолжал думать о своем плане, хотя глаза его так и норовили закрыться. И позже, на корабле, уже засыпая, он по-прежнему размышлял о новой колонии и о том, как будет доказывать императору Александру необходимость ее создания. Это предприятие захватило его полностью, и даже воспоминания о Кончите отодвинулись в самый дальний уголок его души. Николай по-прежнему ждал новой встречи с нею, но то жгучее нетерпение, которое он испытывал в начале пути, теперь заметно утихло. И в какой-то мере командор был даже рад, что мысли о девушке перестали быть такими навязчивыми – они не мешали ему думать о деле. «Хорошо бы, Кончита тоже нашла себе какое-нибудь занятие! – думал он, засыпая в своей каюте. – Ей без этого будет еще тяжелее ждать, с ее-то горячностью!»

А потом для Резанова снова потянулись дни, полные всевозможных забот. Выгрузка продуктов из трюмов обоих его кораблей шла полным ходом, но мешки и ящики все не заканчивались. Многочисленные жители Ново-Архангельска пробирались в порт, чтобы посмотреть, как разгружаются «Авось» и «Юнона», и при виде этого бесконечного потока мешков их хмурые лица расцветали улыбками. А однажды, проходя мимо перетаскивавших мешки с зерном докеров, Николай поймал себя на том, что уже давно не слышал от них обычной для портов ругани и грубых окриков. Все, кто видел груз с его кораблей, понимали, что видят свое спасение. Хотя большинству из них не приходило в голову, что два трюма, полные продуктов, – это только отсрочка голода на год. Но Резанов и не ожидал от простых людей какой-либо дальновидности. Думать об их отдаленном будущем было его задачей. Его, Александра Баранова и российского императора.

Именно поэтому план новой русской колонии они с Александром Андреевичем разрабатывали особенно тщательно, стараясь учесть каждую мелочь. И даже когда все было готово, Николай не сомневался, что позже, когда организация колонии начнется, им еще многое придется менять по ходу дела. Впрочем, это пугало командора меньше всего. Куда больше он беспокоился о том, что его предложение вообще может не устроить императора и не осуществиться. Поэтому Резанов по нескольку раз переписывал все свои планы и доклады, стараясь, чтобы каждое слово в них звучало как можно более убедительно. И он сильно подозревал, что будет править эту работу еще много раз, во время всего своего долгого путешествия в Россию.

Так, в делах и обсуждениях будущих дел прошел месяц. «Юноне» пора было отправляться в Россию. Николай горел нетерпением, ему хотелось как можно скорее оказаться дома, и в то же время было жаль уезжать из колонии, жители которой так сильно его полюбили. Но, отплывая из порта и глядя с палубы на машущую ему руками и платками огромную толпу людей, он утешал себя тем, что когда-нибудь сможет вернуться и в Ново-Архангельск. Может быть, уже вместе с Кончитой, которая к тому времени станет его женой.

Эти две мысли – о Кончите и о Русской Америке – так и оставались с ним на протяжении всего плавания через океан. Иногда они делали его путешествие просто невыносимым, настолько сильно он скучал по любимой девушке и волновался за создание второй американской колонии, а иногда именно мечты о том, как он вернется сначала в Калифорнию, а потом на Аляску, помогали командору скоротать медленно тянувшееся время. Однако даже они не могли облегчить его нетерпеливое ожидание полностью. Чем бы Резанов ни старался себя занять, каким бы мечтам он ни предавался, время от времени на него со страшной силой накатывало желание немедленно оказаться в Петербурге, Сан-Франциско или Ново-Архангельске. Утешало его лишь одно: этот этап пути был самым тяжелым, потому что от Николая во время плавания ничего не зависело. На суше, в Сибири, где он сможет сам выбрать самых быстрых лошадей и сам будет прокладывать дорогу, время уже не будет тянуться для него так мучительно медленно. По крайней мере, Николаю очень хотелось в это верить.

Глава XVII

Россия, Сибирь, 1806 г.

Охотск встретил экипаж «Юноны» ледяным дождем, порывистым ветром и целыми «стаями» летящих по воздуху грязно-желтых и бурых листьев. Обрадованный поначалу тем, что его морское путешествие закончено и теперь под ногами всегда будет твердая земля, Николай Резанов вскоре затосковал еще сильнее. Да, первая часть пути была позади, но это была самая легкая, самая спокойная, несмотря на шторма, часть. Впереди же было гораздо более длинное, медленное и опасное путешествие по тайге, путешествие, в котором его терпение должно было подвергнуться еще более тяжелому испытанию.

Вместо маленьких уютных кают, где всегда было тепло, Николая и его спутников теперь ждали холодные номера «лучшей в городе» гостиницы – с плохо законопаченными на зиму окнами, скрипучими дверями и тонкими одеялами. Полночи Резанов ворочался на кровати, пытаясь заснуть, еще полночи, уже отчаявшись выспаться, воевал с кусачими клопами и только под утро забылся на пару часов беспокойным сном. Потом его разбудил настойчивый стук в дверь – остальные путешественники, такие же не выспавшиеся и разбитые, жаждали узнать, как их предводитель собирается действовать дальше и что ждет их в ближайшие дни.

– Да мы ни дня здесь больше не останемся! – сердито прикрикнул на них сонный и злой Николай, открывая дверь и вздрагивая от ворвавшегося в комнату сквозняка.

Его друзья одобрительно загудели. Однако самого Резанова, уже после того, как они ушли, оставив его умываться и приводить себя в порядок, внезапно взяли сомнения. Так ли легко ему будет выполнить данное им обещание? Осенью погода и на побережье, и в тайге ужасна, дороги, скорее всего, размыты уже сейчас, а через некоторое время по ним и вовсе невозможно будет проехать. Рискнет ли кто-нибудь из жителей Охотска стать их проводником в такое время? И согласятся ли сами его спутники ехать прямо сейчас, когда как следует все взвесят и обдумают?

Его опасения подтвердились в тот же день, когда он, всего после часа ожидания, оказался в приемной губернатора Охотска. Там ему ясно дали понять, что ехать через лес крайне опасно, а кроме того, правительство Охотска совсем не горит желанием сразу отпускать прибывших из дальних стран путешественников, которые могли бы рассказать скучающим жителям маленького городка много интересного об Америке и обо всех колониях. И хотя губернатор, убеждая Резанова не торопиться с отъездом, напирал, в основном, на трудности поездки по непроходимым дорогам, командор ни минуты не сомневался, что главная причина его нежелания отпускать гостей кроется именно в скуке и далеко идущих планах сделать путешественников предметом развлечения местной знати во время долгой зимы.

– Мы найдем и вам, и каждому из ваших людей хорошее жилье, – обещал губернатор Резанову, и в его голосе звучали чуть ли не умоляющие нотки. – А если вам будет там неудобно, вы всегда сможете вернуться на ваш корабль. Переждете зиму и весну, дождетесь, когда дороги просохнут, и поедете со всеми удобствами!

– Это никак невозможно, господин губернатор, – с вежливой улыбкой качал головой Николай Петрович, мысленно подвергая своего собеседника самым ужасным пыткам. – Мы действительно очень спешим, и поэтому не можем задержаться в вашем замечательном городе даже на месяц. И уж тем более почти на год!

Ему даже представить себе было страшно, что будет, если их действительно заставят сидеть в Охотске всю осень, зиму и весну. Больше девяти месяцев! Тогда и до Петербурга они доберутся хорошо если к следующей осени, а возвращение в Сан-Франциско и вовсе терялось в тумане далекого неизвестного будущего. За два года он при таком положении дел точно не успеет завершить все дела и вернуться! А Кончита будет его ждать – и три года, и пять, и даже больше! Будет думать, что с ним что-то случилось, что «Юнона» попала в шторм и затонула, что он погиб. Или станет подозревать, что он забыл ее, нашел в России другую невесту и женился. Но все равно будет его ждать, будет, как обещала, каждый день приходить к океану и смотреть, не показался ли на горизонте его корабль. День за днем, год за годом… Нет, этого он допустить не имеет права!

– Я никак не могу ждать до весны, – твердо заявил он, глядя губернатору в глаза. – У меня есть важные сведения о русской колонии в Америке, которые необходимо доставить в столицу как можно скорее. И если вы будете мне препятствовать, я могу расценить это как намеренные действия против императора.

– Ну что вы такое говорите! – испугавшись этой угрозы, тут же пошел на попятный глава города. – Я всего лишь забочусь о вас и о ваших людях! Но если вы совсем не можете подождать до лета, переждите хотя бы октябрь, пока идут дожди. Сейчас дорог у нас можно считать, что вообще нет – одна жидкая грязь, подождите до первых заморозков, чтобы они все заледенели!

В этом предложении уже было здравое зерно, однако ждать полтора или два месяца… этот срок тоже казался Резанову вечностью, не менее долгой, чем ожидание длиной в год. Да к тому же еще неизвестно, прекратятся ли дожди в октябре, не затянутся ли они еще на месяц, не будет ли эта осень необычно теплой… Что, если заморозки начнутся в декабре или еще позже?

– Я не могу ждать ни дня, – отрезал Николай Петрович и сделал вид, что собирается уходить. Губернатор за его спиной недовольно крякнул:

– Хорошо, раз вы так настаиваете, я распоряжусь, чтобы вам оформили подорожные. Хотя вы все-таки очень зря так торопитесь…

– Благодарю вас, вы очень мне помогли! – обернулся к нему Резанов с искренней улыбкой, после чего поспешно, пока губернатор не передумал и не нашел какой-нибудь более веский предлог задержать путешественников в Охотске, выскочил за дверь.

Задержаться им все же немного пришлось – но, к счастью, всего на неделю. Наконец, все бумаги были получены, и Резанов с несколькими спутниками, не веря в свою удачу, выехали из Охотска по действительно сильно размытой, но все же вполне пригодной для езды дороге. Экипаж, запряженный тройкой лошадей, ехал довольно медленно, но, к огромной радости путешественников, не застревал в грязи и им не приходилось его выталкивать. И все равно Николаю казалось, что они движутся невообразимо медленно. Он утешался тем, что лучше ехать с небольшой скоростью, чем сидеть на месте, напоминал себе, что даже такими темпами они все-таки с каждым днем становятся ближе к цели, но помогало это плохо. Мысли о том, что они проехали ничтожно мало по сравнению с тем, сколько им еще предстоит проехать, сводили на нет все попытки успокоиться и набраться терпения.

Хуже всего было сидеть в медленно ползущем и при этом раскачивающемся, как корабль при слабом волнении, экипаже. Выдержать эту пытку больше часа Резанов не мог: как ни старался он отвлечься от мыслей о дороге, они упорно возвращались к нему и заставляли нервно ерзать на сиденье и поминутно выглядывать в окно. А за окном все время было одно и то же, темные, мокрые от дождя ели и пихты да изредка березы с пожелтевшими и уже начавшими облетать листьями. Смотреть на них было так же тоскливо, как и на других сидящих в экипаже путешественников или на его ничем не примечательные стены.

Скакать рядом с экипажем верхом было немного лучше, и Резанов старался проводить в седле как можно больше времени. Но такая езда тоже была серьезным испытанием его терпению: ехать все равно приходилось с той же скоростью, с какой лошади тащили экипаж, почти что шагом. Порой Николай порывался ускакать немного вперед, а потом вернуться к экипажу, чтобы хоть немного проехать в хорошем темпе, но это могло слишком сильно утомить лошадь, и приходилось придерживать ее, лишь слегка опережая тяжелый медлительный транспорт. К тому же ехать верхом под дождем и на ветру было довольно холодно. Но это все равно было намного лучше, чем сидеть в тесном полутемном экипаже, и Николай забирался туда, только когда совсем сильно замерзал или начинал чувствовать, что еще немного – и он свалится с лошади от усталости.

В деревнях и поселках, где они останавливались на ночлег, крестьяне каждый раз уговаривали их переждать дождливые месяцы – иногда неохотно, только для приличия, боясь, что путешественники обойдутся им слишком дорого, а иногда, наоборот, с завидным упорством, надеясь, что, если приютить их у себя, они щедро заплатят. Резанов решительно отказывался и с опаской поглядывал на своих спутников. Вдруг кто-нибудь из них настолько устал тащиться по размытой лесной дороге, что захочет остаться и отдохнуть? Вдруг его поддержат остальные, вдруг они сумеют настоять на своем?!

Но пока его друзья с таким же, как и он, нетерпением рвались вперед – им тоже успела надоесть дикая тайга, и они спешили поскорее добраться до более крупного города, где можно было бы отдохнуть в тепле и комфорте. И Резанову оставалось только надеяться, что они и дальше будут так же упорно стремиться вперед.

Между тем «предсказания» губернатора Охотска начинали сбываться. Дожди шли все чаще и сильнее, и мокрая дорога начинала постепенно превращаться в бесконечную полосу глубокой жидкой грязи. Экипаж ехал по ней все медленнее, колеса все чаще увязали в грязи, и каждый раз, когда это случалось, сердце замирало в груди у Николая и он с ужасом думал, что они застрянут посреди леса и не смогут выбраться из ловушки собственными силами. Поначалу, правда, его страхи оказывались беспочвенными: лошади после нескольких рывков, сопровождаемых взмахами кнута, все-таки выдергивали экипаж из размытой земли и тянули его дальше. И Резанов облегченно вздыхал и немного успокаивался – до следующей вынужденной остановки.

Очередная попытка пересечь огромную лужу привела к тому, что всем сидевшим в тот момент в экипаже пришлось вылезти из него – только после этого усталые и голодные лошади смогли вытащить свой груз из грязи на более сухое и твердое место. Дальше путешественники поехали с еще большей осторожностью, и Николай весь день боролся с дурным предчувствием: почему-то он был уверен, что в следующий раз вытащить так быстро застрявший транспорт им уже не удастся. Правда, следующие несколько луж, через которые им тоже пришлось переезжать, путешественники миновали благополучно, но Резанов все равно каждый раз смотрел на них с подозрением и нервно кусал губы, когда покрытые грязью колеса въезжали в темную мутную воду.

Первые заморозки немного подняли путешественникам настроение: покрытые тонкой корочкой льда лужи обещали в дальнейшем сделаться полностью ледяными и твердыми и перестать задерживать экипаж. Через несколько дней стало еще холоднее, и дорога действительно замерзла полностью. И хотя теперь ехать было скользко, не застревающий больше в грязи экипаж продвигался вперед намного быстрее.

Это немного успокоило Николая, и его мысли перестали крутиться вокруг одного-единственного вопроса: как сделать так, чтобы они ехали быстрее? Теперь он мог думать и о том, что ждет его в конце этого невообразимо долгого пути. Визиты к императору, разрешение на брак с Кончитой, организация новой русской колонии в Калифорнии… Интересно, чего ему будет проще добиться? И что он будет делать потом, когда все дела будут улажены и они с Кончитой смогут поселиться в России?..

Что-то подсказывало Резанову, что именно жизнь с Кончитой в Санкт-Петербурге может оказаться самым непростым из всех его начинаний. Мысли о том, как ее примут в свете, приводили его в самое печальное расположение духа. Иностранка и католичка, живая, бойкая и веселая девушка, искренняя и не умеющая притворяться – любого из этих качеств было достаточно, чтобы отношение к ней стало холодным и неприязненным. Впрочем, и к нему, почти старику, неожиданно влюбившемуся, как зеленый юнец, в эту молоденькую иностранку, оно будет не лучше. Общество с пониманием отнеслось бы к нему, если бы он женился по расчету, но в любовь между ним и юной девушкой оно не поверит ни за что…

«Наверное, будет лучше хотя бы первое время делать вид, что я действительно выбрал ее ради выгоды, чтобы закрепиться в Калифорнии, а потом создать там нашу колонию…» – думал Николай, и хотя такое решение ему страшно не нравилось, уже готов был признать его самым лучшим. В конце концов, он уже писал некоторым близким знакомым, что в отношениях с Кончитой руководствовался расчетом, а не чувствами. Ему достаточно будет просто продолжить играть уже начатую роль…

В очередной раз поскользнувшийся и едва не уронивший своего седока конь вывел Резанова из задумчивости, и тот грустно вздохнул: до Петербурга, где для него должна была начаться новая жизнь, было еще очень далеко. А пока впереди был широкий просвет между деревьями, в котором виднелась идеально гладкая, засыпанная чистым снегом поляна – они подъехали к протекающей через лес реке.

О том, каким образом им переправляться на другую сторону, путешественники спорили почти час. Николай убеждал своих спутников, а еще больше – самого себя, что лед на реке уже достаточно толстый и они смогут проехать по нему, но согласны с ним были не все. Более осторожные предлагали поискать мост или мелкое место, однако такие поиски могли затянуться на несколько часов, а в лесу уже начинало темнеть. Возможно, поэтому Николаю, в конце концов, удалось убедить всех, что переправа будет безопасной, и он первым выехал на лед. Его конь шел боязливо, медленно, и Резанову то и дело приходилось понукать его. Лед под лошадиными копытами скрипел и едва слышно потрескивал, но выдержал, и Николай благополучно добрался до противоположного берега. Вслед за ним, так же осторожно, на другую сторону перевезли экипаж и остальных лошадей, а потом выбравшиеся из экипажа пассажиры, уже без страха, перебежали через замерзшую реку пешком. Все облегченно вздохнули, в последний раз оглянулись на преодоленную преграду и снова двинулись в путь.

Эта первая удачная переправа сделала Николая и его друзей гораздо более беспечными – перед следующей речкой они уже не медлили и сразу въехали на присыпанный снегом лед. Удача вновь оказалась на их стороне: лед трещал, но остался целым. Путешественники окончательно осмелели и быстро доехали до очередной деревни, где и остановились на ночлег. Ночью похолодало еще сильнее, но это даже обрадовало Николая и его товарищей – мороз означал, что лед на других реках, которые могли попасться им на пути, стал еще более крепким. А потому на лед третьей реки всадники и экипаж выехали совсем спокойно, даже не замедляя хода. Николай снова ехал впереди всех, и именно под его лошадью лед внезапно заскрипел особенно громко, а потом прямо перед ним на чистом снегу появилась длинная черная полоса – трещина.

– Назад! – закричал он, с трудом удерживая испугавшегося коня и пытаясь заставить его медленно отступить от ломающегося льда. Но лошадь лишь громко заржала и попыталась подняться на дыбы – крик седока нагнал на нее еще больше страха. Трещина во льду стала быстро расширяться, удлиняться в разные стороны, вправо и влево от нее побежали другие трещины, и не успел Резанов опомниться, как ноги коня провалились под лед, а потом и сам он по пояс окунулся в жгуче-холодную воду.

– Николай!!! – в ужасе орали у него за спиной успевшие выбраться на берег друзья. Резанов изо всех сил дернул на себя поводья, разворачивая лошадь к оставшемуся позади берегу. Каким-то чудом его коню удалось выбраться на твердый лед и доковылять до земли. Там Николая силой вытащили из седла и, не слушая его слабых возражений, затолкали внутрь экипажа.

– Где твои вещи? Переодевайся немедленно! – потребовали от него сразу несколько голосов. Трясясь от холода и с трудом справляясь с непослушными пальцами, Николай отыскал под сиденьем свой сундук с запасным бельем и принялся расстегивать пуговицы шинели. Двое друзей торопливо помогали ему раздеться, еще один яростно искал в багаже бутылку со спиртным.

– Ничего, сейчас согреешься, и все будет хорошо! – бормотали они, но Резанов чувствовал, что они убеждают в этом не только его, но и себя. Все понимали, что «купание» в заледеневшей реке не пройдет для него даром, если он немедленно не окажется в тепле. А сделать это было невозможно. До ближайшего селения нужно было ехать еще полдня, а до этого теперь еще было необходимо найти подходящее место для переправы. О том, сколько это займет времени, Николаю думать не хотелось – он и так понимал, что даже при самых удачных обстоятельствах успеет слишком сильно замерзнуть. А значит, надо было готовиться к серьезной простуде и долгому лечению…

Он с трудом стащил с себя намокшие сапоги, сбросил остальную одежду и принялся так же поспешно одеваться в сухое. Помогавшие ему товарищи только мешали друг другу в тесноте экипажа, и Николай с каждой минутой чувствовал, как ему становится все холоднее. Он отхлебнул из бутылки водки, но даже знакомое ощущение тепла внутри не смогло согреть его по-настоящему.

– Поищите где-нибудь брод, побыстрее, если можно, – попросил Николай друзей. – Если я разболеюсь, мы застрянем в Сибири до лета!

– Не бойся, не застрянем! Ребята уже ищут переправу, сейчас все найдут! – наперебой принялись успокаивать его все трое. Резанов сделал еще глоток и попытался взять себя в руки. Что он, в самом деле, раскис, как глупая барышня?! Он объехал вокруг всего земного шара, пережил несколько сильнейших штормов – и теперь будет пугаться какой-то холодной речки?! Ничего с ним не случится, сейчас он отогреется, потом переночует в какой-нибудь теплой избе, на ночь попросит у хозяев меда – а назавтра преспокойно поедет дальше, здоровый и полный сил.

Но уверить себя в этом Николаю мешал холод, от которого ему никак не удавалось избавиться. Он дрожал и стучал зубами, и пока его друзья искали на реке подходящее для переправы место, и пока экипаж медленно ехал по более толстому, но все-таки подозрительно потрескивавшему льду, и пока они, перебравшись на другую сторону, спешили по лесной дороге дальше. Окончательно закоченев и почувствовав, что начинает засыпать, Резанов резко встряхнул головой и окликнул правившего лошадьми товарища:

– Стой, я верхом поскачу! Иначе замерзну!

Оказавшись в седле, командор сразу почувствовал себя лучше, несмотря на морозный воздух и летящий в лицо снег. Крикнув остальным путникам, что поскачет вперед, Николай пустил лошадь рысью и вскоре с радостью заметил, что постепенно согревается. А через час дорога вывела его к большой деревне, и Резанов, развернув коня, помчался обратно, к отставшим друзьям, чтобы сообщить им долгожданную новость.

Ночью Николай долго ворочался без сна на печи. В жарко натопленной избе сначала было душно, а потом ему вдруг снова стало холодно. И как он ни укутывался в толстое лоскутное одеяло, согреться ему больше не удавалось. «Все-таки простудился! – с досадой думал командор. – Конечно, здоровье уже не то, не двадцать лет… Ладно, уже близко Иркутск, завтра к вечеру мы будем там, позовем доктора, и меня быстро на ноги поставят!»

Утром хозяева дома, приютившие путешественников, с трудом смогли разбудить мечущегося в горячке Резанова. Но на все несмелые просьбы друзей остановиться в деревне на несколько дней, чтобы он мог хотя бы немного подлечиться, тот ответил решительным отказом.

– Доберемся до Иркутска и там найдем врача! – настаивал Николай на своем, и спорить с ним никто не захотел. Резанова укутали в один из запасных тулупов, и он, чуть пошатываясь, вышел из дома и забрался в экипаж. Там он привалился к стене и почти всю дорогу боролся с охватывающим его густым красным туманом, отогнать который с каждым разом становилось все тяжелее. «Иркутск, – напоминал себе Николай, когда ему становилось особенно плохо. – Мы скоро приедем в Иркутск, и там все образуется! Там мне не может быть плохо, там я встретил Анну, там отец с матушкой, там Саша и Настя, Катя и Митя…»

Лица родных людей кружились вокруг него быстрым, как ветер, хороводом. Родители, почему-то совсем молодые, братья с сестрами, еще дети, Анна, юная и нежная, такая, какой он увидел ее в первый раз, сын и дочь, крошечные младенцы… И снова Анна, повзрослевшая и еще больше похорошевшая, с Петей на руках, бесконечно счастливая… А потом Кончита, смеющаяся, такая же красивая, как и Анна, но гораздо более веселая и жизнерадостная. Они с Анной стояли рядом, держась за руки и улыбаясь то друг другу, то ему, Николаю. И внезапно он тоже почувствовал, что счастлив – полностью, абсолютно, так, как только может быть счастлив человек.

Кто-то стал настойчиво его тормошить, и Резанов вернулся к реальности.

– Проснись, мы приехали! – забубнили ему в ухо сразу два голоса. – Сможешь сам в номер подняться?

– Где мы? – заплетающимся языком спросил командор.

– В Иркутске, у гостиницы! Давай, вылезай, идем в тепло! – торопили его друзья.

– В Иркутске!.. – радостно прошептал Николай. – Ну наконец-то…

Срочно приведенный в его гостиничный номер врач подтвердил то, что путешественники и так прекрасно знали: сильная простуда. Он настойчиво советовал больному провести в постели хотя бы неделю, но Резанов, в тепле почувствовавший себя немного лучше, позволил уговорить себя только на один день промедления.

– Некогда мне здесь разлеживаться, меня ждут! – сердито отвечал он всем, кто пытался отговорить его от продолжения путешествия, и в конце концов, самые упорные друзья вынуждены были ему уступить.

После визита доктора Николай провалился в сон и проспал почти сутки. Проснулся он сильно ослабевшим, однако жара у него больше не было. Обрадовавшись, командор позавтракал и сразу же попросил горничную дать ему бумагу и чернила – он решил не терять даром даже одного дня и потратить его на письма петербургским знакомым. «Надо написать, что я женюсь на Кончите только по расчету, – напомнил он себе. – Нельзя, чтобы меня считали легкомысленным, нельзя, чтобы о наших с ней чувствах кто-то сплетничал…»

Первое письмо, которое он написал, было адресовано Михаилу Булдакову: Николай очень надеялся, что тот поверит в его расчетливость по отношению к Кончите, и его жена, Екатерина, а также все остальные братья и сестры Анны не будут обижены на него за вторую женитьбу. Слабая дрожащая рука с трудом выводила буквы, и с кончика пера едва не срывались на бумагу кляксы. Но Резанов закончил все письма, аккуратно запечатал конверты и попросил немедленно отправить их в столицу – и только после этого снова позволил себе отдохнуть.

На следующее утро, несмотря на робкие попытки снова уговорить его задержаться, Резанов с товарищами выехал из Иркутска. Ехать верхом ему не позволили, но на этом он особо и не настаивал – слабость по-прежнему была очень сильной, хотя в остальном он чувствовал себя не так уж и плохо. Часть пути он проехал, глядя в окно экипажа и раздумывая о том, кому еще можно будет написать во время следующей остановки в гостинице, а потом его вдруг снова начал окутывать горячий красный туман, и одновременно стало холодно, словно он не был закутан в два тулупа и одеяло. «Ну вот, опять! – раздраженно скрипнул зубами Николай. – Кажется, я и правда поторопился ехать… Придется подольше задержаться в Красноярске и как следует подлечиться…»

Это была его последняя ясная мысль. А потом туман сгустился так сильно, что Николаю было уже не до рассуждений. Только изредка он выныривал из охватившей его красноты и видел где-то вдалеке то Анну, то Кончиту, то их вместе. После чего снова проваливался в беспамятство.

Во время одного из таких «проблесков» Резанов обнаружил, что лежит в кровати, и сидящий рядом с ним незнакомый человек сообщил, что он уже в Красноярске. В следующий раз он очнулся в одиночестве и в темноте, глубокой ночью. В комнате было так душно, словно в ней почти не осталось воздуха, на грудь давило что-то невероятно тяжелое, и внезапно Николай понял, что это пробуждение может оказаться последним. «Кончита, девочка! – ужаснулся он про себя. – Ведь она же меня ждет, она же не узнает, что я умер, и будет ждать всю жизнь, годами! Что же я наделал…»

Улыбающееся лицо Кончиты скрылось в алом тумане, и вместо него оттуда выступило полное любви и сочувствия лицо Анны…

Глава XVIII

Калифорния, Сан-Франциско, 1806 г.

На следующий день после отъезда Николая Кончита проснулась, когда было еще почти совсем темно – черное небо за окном только-только начало слегка сереть. Некоторое время она лежала на спине, закрыв глаза и пытаясь снова заснуть, но вскоре ей стало ясно, что из этого ничего не получится. Тогда девушка встала с кровати, на цыпочках подошла к окну и отвела в сторону тяжелую пыльную штору.

За окном было раннее туманное утро. В темно-сером небе еще светились тускнеющие на глазах звезды, а земли и океана почти не было видно из-за окутавшей все вокруг плотной пелены. Кончита вдруг поймала себя на мысли, что еще ни разу в жизни не вставала так рано и никогда не видела свой город в предрассветный час. Несколько минут она стояла у окна, вглядываясь в туманную мглу, а потом бросилась к шкафу и принялась торопливо одеваться.

Ей удалось выскользнуть из дома, не разбудив никого из родных. На улице было сыро и холодно, и Кончита сразу же мелко задрожала, несмотря на специально выбранные шерстяное платье, теплый плащ и платок. Но ей даже в голову не пришло вернуться домой – знакомые улицы, выглядевшие в утреннем освещении необычно и чуть ли не загадочно, манили девушку вперед, словно обещая показать ей еще что-то новое, необычное…

Кончита долго петляла по улицам, заглядывая то в один узкий переулок, то в другой. Город еще спал, и лишь изредка ей навстречу попадались первые спешившие на работу прохожие. Они бросали неодобрительные взгляды на молодую девушку, шатающуюся по улице в одиночестве, но Кончита не обращала на это внимания. Какая разница, что о ней подумают чужие, незнакомые ей люди, какое ей вообще дело до всех, когда ее любит самый замечательный в мире мужчина, когда у нее впереди – два года ожидания и много-много лет счастья!

Незаметно для самой себя она вышла на окраину города и оказалась на дороге, ведущей к берегу океана. Небо к тому времени стало уже более светлым, а туман вокруг немного рассеялся, и, пройдя еще немного, девушка увидела уходящую к горизонту серую водную гладь, издалека казавшуюся совсем спокойной. Как же непохожа она была на те синие с алыми отблесками заката волны накануне вечером, когда корабль Николая уплывал за горизонт!

Пыльная дорога постепенно превращалась в узкую извилистую тропинку. Кончита шла по ней, спотыкаясь о выступающие из земли камни, и смотрела вперед, на медленно светлеющие океанские воды, на размытый, затянутый дымкой горизонт и гаснущие над ним звезды. Океан уже не казался спокойным: шум бьющихся о его обрывистый берег волн становился все громче, а вскоре, подойдя еще ближе, девушка увидела пенящиеся на его поверхности белоснежные барашки. Она ускорила шаг и проворно двинулась к выдающемуся далеко в воду мысу, со всех сторон окруженному пенящимися волнами.

Теперь океан уже не просто шумел рядом с девушкой. Волны грохотали вокруг мыса, с размаху ударяясь о выступающие камни и взлетая вверх пенистыми фонтанами. Соленые брызги полетели ей в лицо, и Кончита заслонилась от них руками, но в то же время с удивлением заметила, что ей больше не холодно. Океан, в который уплыл от нее Николай, больше не казался ей мрачным и враждебным, прикосновение его брызг было приятным, освежающим.

Небо над волнующейся водой все светлело, последние звезды гасли, а сама вода становилась все более яркой, наливалась зеленовато-синим цветом. Девушка смотрела застывшими глазами на линию горизонта, которая делалась все более четкой, и ей казалось, что она видит будущее. Пройдет два года или немного больше, она так же будет стоять на этом мысе и смотреть на горизонт, и внезапно увидит, что на нем появилась крошечная темная точка. И еще до того, как эта точка вырастет и превратится в знакомый ей силуэт корабля, она будет точно знать: это возвращается он. Ее будущий муж, ее любимый. Она будет первой, кто увидит его корабль, она побежит в порт и будет ждать, когда он подплывет достаточно близко к берегу. И Николай тоже сначала увидит с палубы ее – и только потом все остальное, берег, порт, встречающих…

Очередная волна взметнулась особенно высоко и обрызгала Кончиту с головы до ног. Девушка вздрогнула, но уже в следующую секунду весело рассмеялась. Пусть брызгается, пусть хоть целиком ее накроет своими волнами – ей это не страшно! Она теперь уже ничего не боится, потому что в ее жизни есть смысл – дождаться возвращения Николая. И она его дождется, она будет приходить на этот мыс каждое утро, как можно раньше, приходить и смотреть на горизонт, чтобы самой первой, раньше всех увидеть на нем «Юнону».

Так она простояла на краю мыса еще с полчаса, глядя то на синеющий океан, то на светлое, почти белое небо, то на разделяющую их прямую, как стрела, линию. Волны поднимались все выше и пенились все сильнее, и в конце концов промокшая и замерзшая Кончита вернулась к реальности, огляделась вокруг и обнаружила, что за ее спиной уже взошло пока еще холодное, но с каждой минутой все лучше согревающее землю солнце. Крыши домов были окрашены его оранжевым светом, и волны тоже слегка поблескивали рыжими бликами. Мимо набережной быстро шли люди, с шумом проезжали экипажи. Город начинал свою обычную утреннюю жизнь.

Кончита поежилась и медленно зашагала прочь от океана. Волны за ее спиной продолжали с громким плеском ударяться о мыс, отсчитывая мгновения до возвращения «Юноны».

Еще только подходя к дому, Кончита заметила стоявшую на пороге мать и вздохнула: все надежды на то, что родные еще не встали и не заметили ее исчезновения, рухнули в один миг. Однако если Мария Игнасия и была возмущена таинственной отлучкой дочери, то сразу же передумала упрекать ее за это, увидев сияющие счастьем глаза Кончиты.

– Где ты была? – проворчала она только своим обычным усталым голосом. – Совсем промокла, ведь простудишься же! Быстро переодевайся и грейся!

Кончита молча кивнула и вприпрыжку взбежала по лестнице в свою комнату. Она точно знала, что не простудится и не заболеет и что с ней вообще не случится ничего плохого. Но объяснить это матери девушка все равно никогда бы не смогла.

В своей комнате она с наслаждением стянула с себя промокшую одежду и, дрожа от холода, принялась закутываться в сухое и теплое домашнее платье. Впереди ее ждал обычный день, такой же длинный и скучный, какими были пятнадцать лет ее жизни до появления в ней Николая, но это больше не пугало девушку. Она точно знала, что через два года всему этому придет конец. И до этого ей тоже будет не до скуки, ведь у нее теперь есть по-настоящему важное занятие – ждать.

День прошел именно так, как Кончита себе представляла: обычные дела, привычные разговоры… Ее о чем-то спрашивали, она что-то отвечала, но уже через минуту не могла вспомнить, о чем был только что закончившийся разговор. Впрочем, и мать, и братья с сестрами старались, по возможности, не приставать к Кончите с болтовней: слишком уж счастливым и отрешенным было ее лицо, слишком очевидно было, что девушка парит в своих мечтах, и отвлекать ее от них родным не хотелось.

А ночью Кончите приснилась дорога. Она была широкой и пустынной, залитой солнечным светом и окруженной с обеих сторон зелеными полями. Девушка медленно пошла по ней вперед – она знала, что может не спешить, что у нее предостаточно времени, а до конца дороги еще очень далеко. Так она и шла, не чувствуя усталости, а прямая, как стрела, дорога лежала перед ней, сужаясь вдали в тонкую, едва заметную ниточку и упираясь в горизонт. Но Кончита была уверена, что рано или поздно дойдет до конца этой дороги, и там, вдалеке, ее будет ждать ее счастье…

Утром Кончита снова проснулась на рассвете и поняла, что уже не заснет – ее тянуло на берег, на тот же самый мыс, где она стояла, любуясь волнами, накануне. И желание это было таким сильным, что она даже не попыталась ему сопротивляться. Через полчаса, вновь закутавшаяся в самую теплую одежду, девушка уже стояла у входной двери, собираясь выскользнуть на улицу.

– Ну и куда ты опять, дочка? – услышала она позади тихий голос отца.

– На берег, – вздохнула Кончита, оборачиваясь и опуская голову. – Пожалуйста, разреши мне туда сходить! Я ненадолго…

Комендант молчал, и девушка снова подняла голову, встретившись с ним глазами.

– Ладно, иди, но только действительно недолго, – махнул отец рукой после короткой паузы. – Я тебя понимаю…

Кончита просияла и выбежала за дверь.

Теперь она не стала петлять по узким улочкам, шарахаясь от прохожих, а сразу направилась к берегу по кратчайшему пути. Океан приветствовал ее шумом волн издалека, девушка еще не видела его из-за домов, но уже слышала этот мерный, спокойный, но в то же время громкий плеск. Выбежав на набережную, Кончита увидела, что волны стали гораздо выше – над мысом, к которому она стремилась, взлетали высокие пенистые фонтаны. Девушка немного помедлила, но потом все-таки прошла на мыс и остановилась, немного не доходя до его края, возле большого округлого валуна. Он был весь мокрый от соленых брызг и ярко блестел в первых лучах восходящего солнца, поэтому садиться на него Кончита не стала – она просто встала рядом и опять, как и предыдущим утром, долго смотрела на окутанную легкой дымкой линию горизонта. Ветер трепал ее платок и выбившиеся из-под него волосы, брызги летели ей в лицо, и девушка вздрагивала от холода, но продолжала стоять на месте и неотрывно глядеть вдаль.

Следующим утром океан был на редкость спокойным, а солнце грело почти по-летнему, и по привычке тепло одевшейся Кончите вскоре стало жарко. Она распахнула плащ и присела на холодный камень. К ее удивлению, сидеть на нем оказалось не особенно жестко и вообще довольно удобно, а потом Кончита вспомнила, что точно так же они с подругами сидели на камнях на берегу в детстве, когда были еще совсем маленькими девочками. И это воспоминание было таким приятным, таким радостным, что девушка даже негромко засмеялась.

В тот момент она поняла, что будет приходить на этот мыс каждое утро, даже если родители воспротивятся таким прогулкам. Будет приходить этой осенью, зимой и весной, хотя Николай не может вернуться так рано, будет приходить летом, и следующей осенью, и следующей зимой… А еще через год уже можно будет по-настоящему ждать «Юнону» и смотреть на горизонт, зная, что она в любой момент может на нем появиться.

Так она просидела на камне около часа и лишь после этого вернулась домой. Так же прошло и следующее утро, и вся неделя, а потом и месяц. Комендант и его супруга пытались отговорить дочь от «неприличных» прогулок в одиночестве, но делали это как-то вяло, словно изначально понимали, что если уж им не удалось помешать ее помолвке, то запретить ей такую малость точно не в их власти. Так и случилось: Кончита выслушивала их просьбы, виновато опускала глаза и начинала уговаривать их в ответ разрешить ей и дальше ходить на берег. Супруги Аргуэльо переглядывались, вздыхали и молча кивали головами: запретить дочери единственное занятие, которое доставляло ей радость, было выше их сил. И Кончита снова убегала на улицу, спешила к набережной и сидела на своем любимом камне, пока за ее спиной не поднималось уже не греющее, но все еще яркое лучистое солнце.

А по ночам ей все чаще снилась дорога. Иногда прямая, иногда петляющая среди деревьев, иногда закрученная спиралью вокруг горы, то широкая, то узкая… Общее у них всегда было только одно – на всех дорогах не было ни одного человека, кроме Кончиты, везде она шла вперед в полном одиночестве. Но это не тяготило девушку, как не тяготили ее спокойно сменяющие друг друга дни наяву. Каждый раз, ступая во сне на пыльную ленту дороги, она была счастлива. Каждый раз, приходя утром на берег и присаживаясь на камень – еще счастливее.

Весной в порт Сан-Франциско начали приходить корабли. Порой, прибегая на мыс, Кончита видела едва различимую точку на горизонте, а случалось, что корабль оказывался уже совсем близко, и его можно было рассмотреть во всех подробностях. Всякий раз, увидев на волнах силуэт судна, девушка вздрагивала, но быстро брала себя в руки – это не мог быть корабль Николая, для его возвращения было еще слишком рано. И она снова садилась на камень и принималась рассматривать приближающееся судно, пытаясь представить, откуда оно пришло и какие новости привезет в их город. И не будет ли среди них хоть каких-нибудь известий о Резанове.

Но корабли приходили в Сан-Франциско из других стран, приплывающие на них люди ничем не могли порадовать Кончиту, и ей оставалось только снова и снова приходить на берег и ждать.

Когда со дня отплытия Резанова прошел год, ей опять приснилась дорога, но теперь она резко поднималась в гору, и во сне Кончита добралась по ней до самой вершины. Правда, увидеть, что находится внизу, на другой стороне горы, девушка не успела – она проснулась и долго не могла избавиться от сожаления о том, что ей не удалось досмотреть такой приятный сон. Однако это не помешало Кончите почувствовать еще и радость. «Я прошла половину пути, – думала она, вставая и одеваясь. – Прождала его полсрока. Осталось ждать еще столько же, еще год. Теперь с каждым днем позади будет оставаться больше ожидания, чем впереди!»

И еще несколько недель она жила этой наполняющей ее счастьем мыслью: прошло больше половины того времени, который ей нужно было прожить без Николая, с каждым днем до их встречи оставалось все меньше дней.

А потом, вернувшись с очередного визита на берег домой, Кончита вдруг почувствовала, что в мире что-то изменилось. Дома была только мать, она, как всегда, чуть недовольно нахмурилась при виде непослушной дочери, но потом вдруг посмотрела на нее каким-то странным, незнакомым Кончите взглядом.

– Что-нибудь случилось? – спросила девушка. Но Мария Игнасия покачала в ответ головой:

– Нет, что ты, все хорошо…

В ее голосе тоже было что-то неуловимое, что-то, чего Кончита не слышала никогда раньше. И только поднявшись в свою комнату, девушка догадалась, что это было – мать сказала ей неправду.

Девушка снова сбежала вниз, сунулась в одну комнату, в другую, на кухню – матери нигде не было. Хлопнула входная дверь, и Кончите стало ясно, что сеньора Аргуэльо куда-то ушла. Дома осталась только кухарка, но расспрашивать ее о том, что произошло, было бесполезно: от нее можно было узнать все городские сплетни, но никак не реальное положение вещей. Девушка заметалась по дому, не зная, куда бежать в первую очередь – догонять мать или искать отца? Или успокоиться и подождать, ведь, возможно, ей просто показалось, и на самом деле мать ничего от нее не скрывала?

Кончита вспомнила, как только что сидела на берегу, смотрела на пенящиеся волны, на застывшие над горизонтом мрачные тучи, на ощетинившийся мачтами порт… А ведь она уже тогда почувствовала какое-то странное беспокойство, которое поспешила отогнать! В чем же дело? Ей кажется или мачт действительно было больше, чем накануне? Но почему же там, на берегу, она этого не заметила?!

Девушка остановилась на середине ведущей на второй этаж лестницы, схватилась за перила и задумалась. Если прошлым вечером или ночью в Сан-Франциско пришел какой-то новый корабль, то отец и братья должны были узнать об этом утром, пока она гуляла по мысу. Надо бежать к ним! Или?..

Кончита быстро поднялась на второй этаж и подбежала к ближайшей двери, ведущей в комнату Луиса. Тихо щелкнул оставленный в замке ключ, с тихим скрипом распахнулась дверь, девушка проскользнула в полутемное помещение и в нерешительности остановилась на пороге. В комнате брата, как всегда, в целом все было чисто убрано, но на столе возвышалась бесформенная гора исписанных и испещренных цифрами бумаг. Кончита раздвинула шторы, подошла к столу и, начисто забыв, как ее ругали за это в детстве, принялась разглядывать лежавшие сверху письма. Фамилия Резанов, написанная, как и все остальные слова, аккуратным и словно бы неуверенным почерком – так люди пишут на чужом для них языке, так писал на испанском сам Николай! – бросилась ей в глаза в первую же секунду.

«…бывшей у японского двора полномочным послом Николай Петрович Резанов… Вашему Высокоблагородию небезызвестная особа… постиг преждевременно общей всем смертным предел, разрешится должна обязанность и судьба Вашей прекрасной дочери свободою…» – читала девушка, не понимая ни слова. Взгляд скользил по ровным строчкам, торопился скорее добежать до конца, словно надеясь, что там, в самом низу чуть помятого листа бумаги, он получит объяснение всему прочитанному. Но внизу была лишь обычная длинная подпись: «Вашим покорным слугой, Америко-Российских на NWте и Nде областей правитель, коллежский советник, ордена Св. Анны 2-й степени кавалер Баранов».

С тихим шелестом письмо упало на ковер. Словно не заметив этого, Кончита вышла из комнаты брата, аккуратно заперла за собой дверь, спустилась вниз, на первый этаж, и подошла к выходу на улицу. Вернуться на берег, на самый кончик мыса, снова, как раньше, посмотреть на океан, а потом опять прийти домой! Может быть, тогда окажется, что никакого письма не было, что ничего не изменилось и все идет, как шло раньше…

Она выбежала на улицу и помчалась к набережной со всех ног, встречные прохожие, издалека увидев несущуюся, не разбирая дороги, девушку, заранее отшатывались к стенам домов, стая чаек, подбиравшая с земли какой-то мусор, с громким хлопаньем крыльев взлетела в воздух. Запыхавшаяся Кончита добралась до берега, остановилась, стянула с головы съехавший набок и почти развязавшийся платок. Перед ней извивалась до боли знакомая тропинка, ведущая на мыс, перед ней шумели, как всегда бурные и пенящиеся, волны океана. Все было как обычно, ничего не изменилось. Кроме одного – в мире больше не было самого дорого ей человека. Океан, возле которого она целый год ждала возвращения Николая, обманул ее, не захотел вернуть его корабль.

Кончита повернулась к нему спиной и медленно, спотыкаясь на каждом шагу, двинулась обратно к своему дому. Ждать на берегу ей было больше некого.

Ей казалось, что она шла домой целую вечность. Не по-летнему холодный ветер трепал ее выбившиеся из прически волосы и забирался под одежду, девушка вздрагивала при каждом новом его порыве, но даже не пыталась ускорить шаг. Эти холод и ветер были таким пустяком по сравнению с тем, что случилось с Николаем! Он-то уже не чувствовал ни холода, ни свежего ветра. Не чувствовал вообще ничего…

«А ведь он давно уже умер… – вдруг сообразила Кончита. – Письмо только сюда должно было идти хотя бы месяц! А сколько времени известие о нем шло к Баранову? Уже несколько месяцев, как Николая нет. Несколько месяцев назад его не стало, а я ничего не почувствовала, ничего не заметила. Для меня день его смерти был самым обычным днем, я так же, как и всегда, ходила утром на мыс и видела ночью во сне дорогу…»

Дома ее встретили родители. Мать по-прежнему отводила глаза в сторону и безуспешно старалась придать своему лицу спокойное выражение. Отец комкал в руках уже знакомое Кончите письмо.

– Я его уже прочитала, – тихо сказала девушка. Сеньор Аргуэльо вздохнул и тоже отвел глаза в сторону.

Наступила такая глубокая тишина, что стало слышно, как где-то на улице, вдалеке, процокала копытами лошадь, а на окне зажужжала муха.

– Это правда? Ошибки быть не может? – все так же тихо и как будто бы совсем спокойно спросила Кончита. Мать не выдержала и отвернулась к окну.

– Да, это правда, – твердым голосом ответил отец.

И тогда Кончита упала на пыльный ковер и пронзительно закричала.

Глава IXХ

Калифорния, Санта-Барбара, 1816 г.

Спрятаться от палящего летнего солнца и жаркого воздуха было негде. От них не спасали ни нависавшие над дорогой ветки с густой листвой, ни широкополая шляпа, ни легкий кружевной зонтик. Время от времени трясущаяся в тесном экипаже Кончита снимала шляпу и принималась обмахиваться ею на манер веера, но от этого тоже было мало толку. Пот градом катился у нее по спине и по лбу, носовой платок, который девушка сжимала в кулаке, был совсем мокрым, фляжка с водой, предусмотрительно взятая с собой в дорогу, почти опустела… Кончита с завистью вспомнила открытые и, конечно же, ужасно неприличные, но зато такие удобные в жару наряды молодых индианок и их детей, к которым она ехала, и шумно вздохнула. Одеться бы сейчас в такую же коротенькую юбочку и едва прикрывающую грудь накидку – насколько ей стало бы легче переносить жару! Девушка не смогла сдержать улыбку, представив себе лица родителей и старших братьев, увидевших ее в таком невероятном наряде. Они, конечно, были бы в ужасе и в ярости, а скорее всего, просто не поверили бы своим глазам и не узнали свою любимую, но всегда доставлявшую им одно лишь беспокойство дочь! А вот Николай, хоть и был бы несказанно удивлен таким ее поступком, наверное, понял бы ее правильно…

Улыбка мгновенно исчезла с лица девушки, словно ее там и не было. Раскаленный воздух, в котором ей только что было так тяжело дышать, остыл и заледенел, тихий скрип колес и рессор экипажа превратился в зловещий скрежет. Девушка медленно опустила руку с зажатой в ней шляпой и закрыла глаза. Из-под черных густых ресниц по ее щекам покатились слезы.

Повозка продолжала катиться по неровной дороге, сидевший впереди кучер все так же лениво подгонял измученных жарой мулов, и ему даже в голову не могло бы прийти, что его очаровательная юная пассажирка не видит ни зелени вокруг, ни пробивающихся сквозь нее солнечных лучей, не чувствует запаха цветов и океана, не слышит звонкого щебета птиц. А Кончита так и сидела с закрытыми глазами, боясь пошевелиться или всхлипнуть, боясь выдать свое горе каким-нибудь звуком. Все ее лицо было мокрым от слез, но она не вытирала их и лишь все сильнее сжимала в кулаке скомканный платок.

Она опять подумала о Николае как о живом! Опять забыла, что его давно нет, и представила, как когда-нибудь, когда они встретятся, расскажет ему об индейских нарядах. А он, слушая ее, тоже представит, как она могла бы выглядеть в такой одежде, и рассмеется…

Не сдержавшись, Кончита негромко всхлипнула и тут же испуганно прижала платок ко рту. К счастью, кучер ничего не услышал – он так и остался сидеть к ней спиной, глядя вперед, на дорогу, и тоже время от времени поднося к лицу платок, чтобы вытереть выступающие на лбу капли пота. Ему по-прежнему было жарко, а его пассажирка тряслась от зимнего холода. Того самого холода, в котором десять лет назад в далекой Сибири замерзал Николай Резанов. Который уже десять лет подряд охватывал девушку, стоило ей хоть на минуту вспомнить о своем погибшем женихе, и заставлял ее дрожать, как бы тепло или даже жарко ни было вокруг.

– Прости меня… – неслышно, одними губами прошептала Кончита, сама не зная, за что просит прощения. – Прости, если можешь…

Она вытерла слезы и попробовала приоткрыть глаза, но тут же снова зажмурила их – повозка выехала из тени на открытое пространство, и в лицо ей ударили яркие прямые солнечные лучи. Девушка успела только увидеть знакомую дорогу, плавно сворачивавшую в небольшую рощицу, за которой находилось поселение индейцев, но разглядывать ее не стала – свет слишком сильно резал ее заплаканные глаза.

Дорога между тем стала более ровной, экипаж уже не трясся на ее колдобинах, а лишь плавно, убаюкивающе раскачивался из стороны в сторону. Девушка снова прислонилась к обитой мягкой тканью стенке экипажа и застыла, глубоко дыша и постепенно успокаиваясь. Уходящая за поворот дорога так и стояла у нее перед глазами, словно Кончита продолжала держать их открытыми. А потом она вдруг оказалась не в повозке, а на краю этой дороги и быстрым шагом двинулась по ней вперед, стараясь не отвлекаться ни на что вокруг и вообще как можно меньше смотреть по сторонам. Ей надо было спешить, ее ждали в индейском поселении, у нее было там очень много дел, а оттуда ей нужно было не слишком поздно приехать домой, чтобы помочь матери по хозяйству. Ей нельзя было ни останавливаться, ни даже просто замедлить шаг – тогда она не просто не успела бы переделать все, что запланировала, тогда могло случиться что-то по-настоящему страшное! Может быть, даже ее жизнь закончилась бы, если бы она перестала рваться вперед и загружать себя самыми разными обязанностями. И поэтому Кончита спешила, не обращая внимания на жару, почти бежала, боясь даже мельком увидеть возле дороги что-нибудь интересное или о чем-нибудь задуматься.

Потом она и вовсе перешла на бег. Дорога стала неровной, девушка часто спотыкалась и путалась в длинной юбке, но все-таки бежала, по-прежнему не обращая внимания на местность вокруг. Задыхалась от жары и висящей над дорогой пыли, но бежала…

– Сеньорита Аргуэльо, приехали! – прозвучал у нее над ухом вежливый голос кучера, и девушка, вздрогнув, открыла глаза. Она больше не бежала, она снова сидела в экипаже, который уже не раскачивался, а неподвижно стоял на земле.

– Как мы быстро… – удивленно пробормотала девушка, жмурясь от яркого света. Во сне она была уверена, что бежать по дороге ей придется еще очень долго.

– Задремали? Неудивительно, на такой-то жаре! – ласково и чуть снисходительно улыбнулся ей возница. Кончита потянулась и зевнула, прикрыв крошечной ладошкой рот. Было все так же жарко, и больше всего на свете ей хотелось снова заснуть и продремать еще хотя бы пару часов. И чтобы сны при этом были спокойными и приятными, чтобы в них не было этого тревожного бега по бесконечной дороге…

Вспомнив только что увиденный сон, девушка окончательно вернулась к реальности и со вздохом выбралась из экипажа, опираясь на заботливо протянутую ей руку кучера. Сквозь буйную зеленую листву, которая теперь окружала повозку со всех сторон, еле заметно просвечивали белые стены миссии. Кончита провела рукой по растрепавшимся в дороге волосам, взяла с сиденья сумку с тетрадями и улыбнулась кучеру:

– Как всегда, освобожусь в семь часов. Может быть, задержусь немного.

Кучер кивнул с ироничной усмешкой: он-то хорошо знал, что молодая сеньорита Аргуэльо задерживается в миссии всегда и «немного» в ее понимании означает как минимум час и что она может задержаться и вовсе допоздна, если с кем-нибудь из ее подопечных случится какая-то неприятность. Но Кончита не заметила иронии в его взгляде и, кивнув ему в ответ, легкой походкой заспешила к спрятавшемуся в листве зданию. Воспоминания о Николае отодвинулись в сторону, затаились на время в самом дальнем уголке ее души – теперь мысли девушки были заняты работой, и она не давала себе отвлекаться ни на что другое.

– Здравствуйте, сеньорита! – радостно крикнула выскочившая из-за деревьев ей навстречу бронзовокожая девочка лет тринадцати с несколькими длинными черными косичками. Одета она была в обычное для белых людей простенькое белое платье – симпатичное, но на индейском ребенке сидящее немного неестественно.

– Здравствуйте! – вслед за ней на тропинку выскочили еще две девочки и мальчик по-младше, тоже одетые по-европейски, но с индейскими прическами.

Кончита, улыбаясь, протянула к ним руки:

– Добрый день, мои дорогие, добрый день!

Это были одни из самых старательных ее учеников. По-испански дети говорили почти чисто – акцент у них был, но совсем небольшой, едва заметный. Лучше разговаривать на чужом языке было, наверное, невозможно. Из всех знакомых Кончиты это удавалось только одному человеку… Но думать о нем сейчас было нельзя, вокруг нее вертелась уже целая стая детей, их надо было вести в миссию и начинать очередной урок, не отвлекаясь ни на какие мысли о прошлом.

– Ну что, идем заниматься? – улыбнулась девушка сбежавшимся к ней со всех сторон детям. Те в ответ громко загалдели, кто-то радостно, кто-то – немного разочарованно. Однако все, даже не слишком усердные в учебе малыши поспешили вслед за учительницей с гораздо большей охотой, чем за другими преподававшими в миссии белыми людьми. Это уже давно заметили и все учителя, и сама Кончита: индейские дети любили ее больше всех и слушались лучше, чем кого-либо еще. Впрочем, особой зависти у коллег успехи молодой женщины не вызывали – большинство из них видели не только то, что ее с удовольствием слушаются ученики, но и то, что она работает намного больше остальных.

В окружении стайки весело болтающих бронзовокожих детей Кончита вошла в белое здание и отперла одну из учебных комнат. Юные индейцы, продолжая о чем-то шушукаться и хихикать, расселись за парты. Учительница тоже села за свой стол и потянулась к лежащей на нем стопке бумаг, одновременно еще раз оглядывая свою группу. Что-то мало сегодня к ней пришло ребят… Лусия и Мария, правда, еще на прошлой неделе предупредили, что не смогут посещать уроки, пока болеет их мать, а им приходится нянчиться с младшими сестрой и братом. Педро, разумеется, опаздывает – как всегда. А вот где, интересно, остальные?

– Кто-нибудь знает, где Елена и Хулио с Хосе? – обратилась она к ученикам. Те завертелись на партах и снова загалдели, переспрашивая друг друга о своих отсутствующих товарищей – точно о них, как поняла Кончита, никто ничего не знал.

– Быстрый и Красный Лист вчера говорили, что утром пойдут ловить рыбу – наверное, они там не заметили, что уже время в школу идти, – вспомнила наконец сидевшая на последней парте девочка.

Кончита снисходительно кивнула:

– Опять придется их после уроков оставлять и повторять то, что они пропустили! Только называй их не Быстрый и Красный Лист, а Хосе и Хулио, – поправила она ученицу.

– Да, да, Хосе и Хулио, – смущенно опустила та глаза.

– Ладно, а что с Бабочкой… ой, то есть Еленой? – продолжила расспросы учительница. Но теперь уже все ее подопечные отрицательно замотали головами: почему не пришла на урок скрытная девочка, до крещения носившая длинное имя Бабочка-показывает-красивые-крылья, не знал никто.

Кончита вздохнула и уселась за свой стол. Больше ждать опоздавших было нельзя – ученики уже начали перешептываться и глазеть в окно, и если прямо сейчас не занять их каким-нибудь заданием, порядка на уроке уже не будет.

– Начнем с чтения, – сказала она. – Кто первый?

– Я! Можно? Пожалуйста! – как всегда, вызвалась сидевшая на первой парте Хуанита. Учительница с улыбкой кивнула, и девочка тут же наклонилась к раскрытому перед ней сборнику испанских сказок и прижала палец к верхней строке.

Но в этот день Хуаните не удалось показать учительнице и однокашникам, как хорошо она умеет читать по-испански. Не успела девочка прочитать первую фразу, как дверь класса распахнулась, и в него неуверенно заглянули оба опоздавших мальчишки. Кончита, надеясь, что они не помешают Хуаните читать, кивнула им и жестом велела входить и идти на свое место, но опоздавшие продолжали робко жаться в дверях и смотреть на нее умоляющими глазами. Это выглядело так странно по сравнению с их обычным, весьма далеким от идеала поведением, что Кончита невольно забеспокоилась и мягко остановила читающую девочку:

– Хуанита, подожди минутку. Мальчики, что случилось? Проходите и садитесь, урок уже начался!

Хулио и Хосе вошли в класс, но идти к своей последней парте почему-то все-таки не спешили.

– Сеньорита учительница! – неуверенным голосом заговорил Хулио. – Мы сейчас были у Бабочки… у Елены… Она не сможет сегодня прийти, у нее братик очень болен, они там плачут все…

– Что же вы сразу не сказали?! – вспыхнула Кончита, но тут же сдержала себя и заговорила с детьми спокойным и доброжелательным тоном: – Скажите, вы не знаете, папа Елены еще не ходил в миссию за нашим врачом? Если нет, я сейчас сама его туда пришлю!

Мальчики поджали губы и снова с сомнением переглянулись. Учительница присмотрелась к ним еще внимательнее и решительно направилась к двери – ей все стало ясно.

– Так, – сказала она, поворачиваясь к остальному классу, – я сейчас уйду и, скорее всего, не успею вернуться к концу урока. Пожалуйста, прочитайте десять страниц, а потом идите к сестре Ирене на следующий урок. Хосе, Хулио, вы тоже садитесь читать! А ты, Эстебан, – нашла она глазами самого старшего из учеников, – проследи, пожалуйста, чтобы все вели себя тихо.

Большинство учеников не смогли сдержать радостные улыбки. Сеньорита Аргуэльо, конечно, была очень доброй учительницей и очень редко ругала нерадивых учеников, да и на уроках у нее всегда было интереснее, чем у других преподавателей миссии, но все-таки возможность провести целый час без присмотра взрослых казалась им гораздо более заманчивой. Хулио и Хосе с мрачным видом направились к своей парте – мальчики сразу поняли, что учительница пойдет к Елене домой, и надеялись, что она возьмет их с собой и попросит показать туда дорогу. Но сеньорита Аргуэльо и так знала, где живет каждый из ее учеников, а в случае чего, всегда могла узнать, как найти нужный ей дом, у местных жителей.

Она в последний раз оглянулась на пока еще сидевших тихо, но уже обменивавшихся озорными взглядами детей и вышла за дверь. Коллеги, конечно, опять будут сердиться на нее за то, что она оставила учеников без присмотра, а уж если дети в ее отсутствие сбегут с урока или что-нибудь натворят… Впрочем, Кончите уже случалось оставлять маленьких индейцев одних, и обычно они все равно вели себя спокойно – во всяком случае, у нее дети шалили гораздо меньше, чем у не спускающих с них глаз других миссионеров. Да и не могла она теперь поступить по-другому, здоровье заболевшего младенца, которого суеверные родители не хотели показывать докторам, было важнее, чем хорошее поведение учеников!

Прибежав в противоположное, медицинское, крыло миссии, девушка подскочила к первому попавшемуся ей на пути врачу и потащила его к дверям, на ходу объясняя, что случилось:

– Доктор Лопес, вы сейчас не заняты? В поселении опять больной ребенок, которого от нас прячут! Да, брат одной нашей ученицы. Идемте скорее!

Молодой врач заспешил вслед за учительницей, даже не пытаясь остановить ее и как следует выспросить о том, уверена ли она в том, что ей рассказали дети. Это был уже далеко не первый случай, когда она приводила его или других врачей к заболевшим индейцам и чуть ли не силой заставляла тех соглашаться на медицинскую помощь. Лопес знал, что будет дальше: сначала Мария Консепсьон будет ласково убеждать индейцев показать ему ребенка, потом, если они заупрямятся, накричит на них и пригрозит, что их обвинят в намеренном желании его погубить, а потом, если и это не подействует, просто посмотрит матери малыша в глаза и потребует у нее отнести его к врачу таким голосом, что та испуганно отпрянет и сдастся. Ну а дальше придет время действовать ему…

Так было и в этот раз. Торопливый бег по пыльной дороге в индейский поселок, четверть часа требований и убеждений матери, полчаса осмотра ребенка и назначения ему лекарств, которые Кончита пообещала сейчас же принести из миссии – и снова дорога, по которой уже можно было идти спокойным шагом. Девушка, правда, все равно старалась идти быстрее, стремясь узнать, не натворили ли оставленные в миссии ученики каких-нибудь бед, хотя молодой врач был уверен, что беспокоится она по этому поводу совершенно напрасно.

– Здравствуй, Беата! – крикнула Кончите издалека попавшаяся им навстречу и узнавшая ее старая индианка. Сеньорита Аргуэльо радостно поприветствовала ее в ответ и еще больше ускорила шаг.

«Беата… – повторил про себя Лопес. – Благословенная…» Одно из немногих испанских слов, которое взрослые индейцы, живущие возле миссии, выучили легко и повторяли с заметной радостью. Мало кто из белых людей удостаивался такого прозвища…

– Сеньорита Мария, не спешите так! – позвал он учительницу вслух. Та обернулась к нему с чуть виноватой улыбкой:

– Вам надо как можно скорее вернуться к ребенку с лекарствами. Да и за учеников я волнуюсь…

– Вы так любите детей… – доктор догнал девушку и зашагал рядом с ней. – Не все матери так нежно относятся к своим детям, как вы – к чужим… Сами вы станете прекрасной матерью!

Сеньорита Аргуэльо посмотрела на него чуть удивленно, а потом, вздохнув, отвела глаза:

– Не стану…

Лопес едва сдержался, чтобы не задать ей следующий вопрос. Он не раз слышал о том, что этой красивой девушке из знатной и богатой семьи делали предложения руки и сердца как минимум трое выгодных женихов Санта-Барбары, а некоторые сплетницы миссии утверждали, что их было гораздо больше, однако все они неизменно получали отказ. Молодой врач считал себя выше всяких слухов и никогда не обсуждал загадочную учительницу, но ее нежелание создавать семью все-таки вызывало у него некоторое любопытство. Хотя вмешиваться не в свое дело он, разумеется, никогда бы не стал.

– Ребенка можно иметь только от любимого человека… – сама ответила на его не высказанный вопрос Кончита. – А тот, кого я люблю, слишком далеко от меня…

Доктор смущенно промолчал, не зная, что можно сказать в ответ на это. Но Мария Консепсьон, казалось, и не ждала продолжения разговора. Она все таким же быстрым шагом шла вперед и, не отрываясь, смотрела на теряющуюся среди деревьев широкую дорогу…

Глава XX

Калифорния, Монтеррей, 1857 г.

Дорога петляла среди деревьев, солнце просвечивало сквозь колышущуюся листву и оставляло на земле яркие шевелящиеся пятна. Кончита, тяжело ступая, шла по этой пестрой от света и тени дороге и с грустью думала о том, что идет уже так долго, а конца этому пути все нет и, похоже, не будет. Идти ей было трудно, суставы ныли при каждом шаге, хотелось присесть где-нибудь под деревом и долго-долго сидеть и отдыхать, но что-то мешало ей остановиться, и она продолжала двигаться вперед, хотя каждый следующий шаг стоил ей все более серьезных усилий. «Ну еще немного пройду и тогда уже отдохну, – уговаривала она себя. – Вон до того опавшего листа доковыляю – и все!» Однако, дойдя до листа, она понимала, что, если поднатужится, сможет пройти еще немного, и выбирала себе следующую цель…

Заканчивалось ее шествие по дороге тоже всегда одинаково: сестра доминиканского монастыря Мария Доминга просыпалась. Так было и в этот раз – она внезапно открыла глаза и, хотя в келье было совсем темно, сразу поняла, что уже полшестого утра. Никакого подтверждения для этого ей не требовалось: за восемь лет пожилая женщина настолько привыкла вставать в одно и то же время, что молодые монахини даже шутливо предлагали проверять по ней главные монастырские часы.

Пару минут Мария лежала в кровати, готовясь выбраться из-под теплого одеяла в холод неотапливаемой кельи. Потом со вздохом приподнялась на кровати, спустила ноги на ледяной каменный пол и, кряхтя от боли в спине, потянулась к висевшей на стене белой сутане. Одевалась она долго, старые замерзшие руки с трудом слушались свою хозяйку, путались в застежках, и монахиня с горькой усмешкой вспоминала, как легко и быстро она умела справляться со своими платьями и корсетами в юности, когда спешила убежать рано утром из дома на океанский берег. В последнее время эти воспоминания возвращались к ней особенно часто, и как ни пыталась старая монахиня отогнать их, картина бьющихся об острый конец мыса волн и летающих над ними чаек то и дело вставала у нее перед глазами, все более яркая, все более реальная.

«А ведь это было пятьдесят лет назад! – неожиданно пришло в голову сестре Марии. – Полвека!.. Полвека уже, как тебя нет, Николай…» Пальцы выпустили последнюю пуговицу, и она закрыла лицо руками, с трудом сдерживая как всегда внезапно набежавшие на глаза слезы. К воспоминаниям о Николае тут же присоединились другие, не такие далекие и столь же острые – об отце и пережившей его всего на год матери, о старших братьях, о подругах детства и о старых учителях в индейской школе, о тяжело больной молодой послушнице, которую она так старалась утешить в прошлом году… Всех их уже не было на свете, все они один за другим покинули так любившую их Кончиту. С каждым годом рядом с ней оставалось все меньше близких, с каждым годом все больше людей она оплакивала. И даже за стенами монастыря воспоминания о них не делались менее острыми, а слезы – менее горькими. Хотя когда-то, уходя из мира, Кончита надеялась, что это поможет ей думать об ушедших навсегда любимых без боли и рыданий. Но и в тесной холодной келье на нее время от времени накатывали слезы, сдержать которые не было никакой возможности. Так же, как не было ее ни дома, в Сан-Франциско, ни в других городах, куда она переезжала в молодости вместе с родителями, ни в диких индейских поселениях.

Не выдержав, монахиня прижала к лицу угол одеяла и, забыв обо всем на свете, беззвучно заплакала. Снова, как это бывало множество раз, ее охватило одно, вытеснившее все другие, чувство: ужас и отчаяние от того, что никого из обожаемых ею людей больше нет в мире в живых. Но вскоре пожилая женщина все-таки сумела успокоиться, вытерла слезы и, поднявшись на ноги, расправила сутану. Надо было спешить, впереди был очередной длинный день, заполненный молитвами и работой, в точности такой же, как множество других предшествующих ему дней. И до первой утренней молитвы оставалось не так уж много времени.

Сестра Мария быстро причесала свои короткие черные волосы, накинула черный плащ с вуалью и вышла из кельи. В коридорах монастыря было еще холоднее, и она постаралась ускорить шаг, чтобы побыстрее оказаться в тепле хорошо натопленного общего зала. Оказавшись в нем, среди других сестер, встретивших ее приветливыми улыбками, она сразу почувствовала себя лучше и уже не такими тяжелыми и медленными шагами добралась до своего обычного места. Остальные монахини тоже уже разбегались по местам, некоторые негромко о чем-то перешептывались, сдерживая смешки, кто-то, тоже шепотом, призывал болтушек настроиться на серьезный лад. Мария Доминга постаралась отрешиться от всех этих посторонних, мирских звуков и сосредоточиться на главном. Обычно это удавалось ей легко, но бывали и такие дни, когда разные мелочи все время отвлекали женщину от молитвы. Так было и сегодня – мысли Марии то и дело возвращались к ее давно умершему жениху, и она ничего не могла с этим поделать. Из-под опущенных ресниц снова и снова скатывались по щекам слезы. Женщина украдкой смахивала их, но они появлялись опять, и прекратить плакать было выше ее сил. К счастью, склонившие рядом с ней головы сестры не замечали этого, а если кто-нибудь из них и обратил внимание на ее слезы, то не догадался об их истинной причине, посчитав, что старая монахиня просто слишком расчувствовалась во время молитвы.

И только в самом конце, прошептав про себя завершающие слова, Мария Доминга наконец почувствовала долгожданное умиротворение. «Их нет со мной, но ведь скоро мы с ними встретимся, скоро я снова увижу Николая! – подумала она с облегчением. – Так чего же я плачу, ведь ждать осталось совсем недолго! Гораздо меньше, чем мне уже пришлось прождать…»

Она улыбнулась, провела ладонями по все еще мокрым от горячих слез щекам и попыталась подняться с колен, но внезапно поняла, что не может этого сделать. Ноги не слушались, а спина снова налилась такой сильной болью, что невозможно было ни выпрямиться, ни согнуться еще сильнее. Мария подняла голову и виновато посмотрела на проходившую мимо молоденькую сестру Марию Анну. Та, поймав ее взгляд, мгновенно поняла, в чем дело, и, подхватив старую монахиню под локоть, попыталась помочь ей выпрямиться. Несмотря на то, что Мария Доминга и в старости осталась тонкой и легкой, девушке пришлось поднатужиться, но на помощь ей пришли еще две монахини, и все вместе, общими усилиями, они поставили пожилую женщину на ноги.

– Вам плохо, сестра? – заботливо спросила Анна. – Хотите отдохнуть? Мы кого-нибудь попросим, чтобы вас заменили на уроках!

– Нет, что ты, все хорошо, просто спина чуть-чуть побаливает, – успокаивающе улыбнулась Мария Доминга. – Не надо меня заменять, я справлюсь!

Сестры посмотрели на нее с сомнением.

– Если все-таки почувствуете, что вам тяжело, – скажите! – попросила Анна все тем же заботливым тоном, и Мария снова едва не расплакалась.

«Какие они все милые, хорошие, как они меня любят! – вздыхала она про себя, ковыляя в трапезную и удивляясь, что эта приятная, но все же вполне обычная забота монахинь вызывает у нее такие сильные чувства. – Совсем старая стала, скоро из-за каждого пустяка буду слезу пускать!»

Между тем идти ей действительно было тяжело – короткий путь в трапезную отнял у монахини почти все силы, и уже у самого входа ей снова пришлось опереться на плечо одной из более молодых и сильных сестер. Добравшись с ее помощью до стола, Мария тяжело плюхнулась на скамейку и долго не могла отдышаться. Радовало ее лишь то, что в ближайшие полчаса ей не надо будет никуда идти, и она очень надеялась, что сможет за это время как следует отдохнуть.

Завтрак ей тоже принесла одна из монахинь. Мария Доминга съела несколько ложек безвкусной каши, отломила маленький кусочек серого хлеба и поняла, что не сможет больше съесть ни крошки. Оставлять почти полную тарелку было жаль, монастырская жизнь приучила ее беречь еду, но она не могла ничего с собой поделать и утешала себя тем, что ее каша и хлеб достанутся птицам. К счастью, никто из сидевших за столом рядом с ней не обратил внимания на ее плохой аппетит и не стал в очередной раз спрашивать, хорошо ли сестра Мария Доминга себя чувствует и не нужна ли ей помощь.

Несмотря на то что Мария почти не ела, после завтрака к ней как будто бы вернулись силы: она прошла по коридору и вышла на улицу сама, уже не задыхаясь. Прохладный декабрьский ветер дохнул ей в лицо свежестью, и пожилая женщина взбодрилась еще больше. «А ведь послезавтра Рождество! – вспомнила вдруг она. – Кажется, за завтраком девушки об этом говорили… Не разболеться бы перед праздником, а то ведь испорчу всем настроение!» Она вздохнула и, вновь ощутив постепенно наваливающуюся на нее усталость, зашагала еще медленнее. Почему-то ощущения праздника и хотя бы небольшой радости из-за его приближения у нее тоже не было. Хотя Рождество она любила всегда, в детстве – за подарки и сладости, в старости – по-настоящему, серьезно. Но сейчас ей было словно бы все равно, будет она отмечать этот праздник или нет…

Она зябко поежилась и еще сильнее закуталась в черный доминиканский плащ. И внезапно, как наяву, услышала голос Николая Резанова: «Кончита, вы даже не представляете, что такое настоящий холод! В России зимой не просто холодно, там все засыпано снегом, там все реки и озера превращаются в лед!» Она так и не увидела снега, так и не узнала, что же такое – настоящая русская зима… Зато замерзший в Сибири Николай узнал это слишком хорошо…

Нет, не будет она сейчас думать о Николае, ей же через четверть часа начинать урок, рассказывать детям разные умные и интересные вещи! Не хватало еще расплакаться перед учениками! И опять, уже неизвестно в который раз, Мария удивилась своему равнодушию к окружающему ее миру: идти на урок и проверять домашние задания учеников ей тоже совершенно не хотелось. Нет, дети не стали ее раздражать, она по-прежнему относилась к ним хорошо, по-прежнему думала о каждом из них, даже о самых больших разгильдяях, с любовью и нежностью, но больше всего ей сейчас хотелось бы, чтобы уроки по какой-нибудь причине отменили. Мелькнула мысль, что надо было не строить из себя здоровую и полную сил женщину, а согласиться с сестрами, предлагавшими ей найти себе замену на сегодняшний день, а самой как следует отдохнуть или даже послать за доктором.

Монахиня оглянулась на оставшееся далеко позади главное монастырское здание, потом снова посмотрела вперед, на совсем близкую школу и снова поежилась от пронизывающего северного ветра. О том, чтобы проделать весь пройденный путь еще раз, ей не хотелось даже думать. Лучше уж идти в школу, в тепло, а ученикам, пожалуй, стоит дать задание самостоятельно почитать учебник, а потом отпустить их с уроков пораньше по случаю приближающегося Рождества.

Прийдя в класс, Мария Доминга так и сделала. Ученики, нередко позволявшие себе и шептаться, и баловаться на ее уроках, словно почувствовали ее состояние, и вели себя на удивление тихо и послушно. Старая монахиня сидела за столом, делая вид, что тоже читает учебник, изредка украдкой поглядывала на своих питомцев и улыбалась. Завтра им учиться последний день, потом у них будет большой счастливый праздник, потом полные всевозможных радостей каникулы… И она тоже сможет немного от них отдохнуть, чтобы потом с новыми силами взяться за их обучение.

Последняя мысль была особенно приятной, но на смену ей пришла другая – о том, что рождественские каникулы не такие уж и длинные и что вскоре учеба возобновится, а ей, Марии, придется снова каждое утро ходить из монастыря в школу, дрожа от холодного зимнего ветра. А потом точно так же ходить по жаре, под палящим солнцем, от которого не спасал ни капюшон черного плаща, ни густая вуаль. Или под противным и тоже очень холодным дождем.

«А может быть, мне пора уже совсем отказаться от преподавания? – размышляла сестра Мария. – Раз это стало так тяжело, раз мне больше это не нравится? Дети-то почувствуют, что я больше не хочу с ними заниматься, и сразу станут учиться хуже! Но кто меня заменит, другие сестры учить не особенно любят, я их знаю… Нет, совсем бросать это дело мне еще рано, но, наверное, стоит сократить количество моих уроков. Если оставить только испанский язык для младших и историю для старших, то не так уж и много получится, можно будет через день сюда приходить. Это не очень тяжело, я справлюсь!»

Она подняла глаза на притихших за партами детей. Некоторые из них старательно читали, но большинство уже начали скучать. Кое-кто с тоской посматривал в окно, кое-кто – на закрытую дверь. Двое самых больших озорников, сидевших сбоку, еле слышно о чем-то шептались.

– Все, мои дорогие, можете быть свободны! – громко сказала учительница, и дети тут же радостно загалдели. – Увидимся завтра. Постарайтесь до этого времени не забыть, о чем вы сегодня читали, я вас об этом спрошу!

Последних ее слов никто из детей уже не слышал: радостно выкрикивая «До свиданья, сестра Мария!», ученики один за другим выскакивали за дверь. Монахиня с улыбкой посмотрела им вслед, и когда за последней ученицей захлопнулась дверь, тоже встала из-за стола. Она снова опаздывала, до обеда оставалось совсем немного времени, а ей еще надо было вернуться обратно в монастырь. При мысли о том, что сейчас снова придется выходить на улицу и мерзнуть, Мария вздрогнула и едва не села обратно на стул, но потом все-таки заставила себя выйти из школы.

К счастью, за то время, что она сидела в классе, на улице потеплело, и под конец пути старой монахине даже сделалось немного жарко. Но вот есть ей по-прежнему не хотелось, и это уже немного встревожило женщину. И хотя обед тоже показался ей совсем невкусным, она заставила себя съесть полтарелки супа и только после этого вышла из трапезной и, по-прежнему тяжело дыша, зашагала в библиотеку. Обгонявшие ее монахини опять бросали на Марию Домингу обеспокоенные взгляды, и ей то и дело приходилось улыбаться им, давая понять, что с ней все в порядке.

Полагающиеся монахиням два часа свободного времени большинство из них проводили за книгами. Мария не была исключением – эти послеобеденные часы она почти всегда проводила в библиотеке, читала сама и готовилась к школьным занятиям, выписывая в специальную тетрадь все то, что можно было пересказать на уроках ученикам. Однако в этот день с ней точно что-то было не так, потому что даже мысль об интересном чтении не вызвала у монахини ни малейшего энтузиазма. Поднимаясь по лестнице и останавливаясь через каждые несколько ступенек, чтобы немного передохнуть, она пыталась решить, что ей выбрать для чтения на этот раз, но ни одна из книг так и не вызвала у нее никакого интереса. Перечитывать уже изученные философские труды не хотелось, браться за что-то новое – тоже. Но окончательно Мария убедилась в этом уже на самом верху лестницы, поэтому все-таки зашла в библиотечный зал, чтобы немного посидеть и отдохнуть от долгого подъема.

В библиотеке уже собралось не меньше десятка монахинь, которые в задумчивости расхаживали вдоль полок с книгами, отыскивая нужных авторов. Мария Доминга присела за ближайший стол, уже неизвестно в который раз поморщилась от боли в ногах и в спине и вспомнила, какую радость испытала, впервые оказавшись в этой теплой и пыльной комнате. Как манили ее к себе старые потрепанные темно-коричневые переплеты книг, какими короткими казались отведенные на самостоятельные занятия два часа, как странно было слышать от дежурившей в библиотеке старой монахини, что книг у них слишком мало! Тогда Мария Доминга, еще не привыкшая к своему новому имени, была уверена, что книг в монастыре просто бесконечно много и что ей не хватило бы и нескольких жизней, чтобы прочитать их все. А потом оказалось, что за два часа можно прочитать не так уж мало и что многих интересных трудов, на которых ссылались изученные ею авторы, в библиотеке нет и вряд ли они когда-нибудь в ней появятся. Мария ужасно жалела об этом и еще более внимательно читала те книги, которые у них были.

Но так было раньше, так было всего несколько дней назад, а теперь таившие в себе чужую мудрость книги не вызывали у старой женщины интереса. Она посидела еще немного за столом, посмотрела на рассаживающихся рядом молодых монахинь и неожиданно поняла, что ее неумолимо клонит в сон. Хотелось прямо сейчас положить на стол руки, уронить на них голову и задремать. «А если бы я взяла книгу и заснула во время чтения? – усмехнулась про себя Мария. – Хороший был бы пример девочкам!..»

Ей стало ясно, что притворяться здоровой и полной сил перед сестрами и, главное, перед самой собой, бессмысленно. Надо было еще утром послушать юную, но мудрую Марию Анну и вернуться в келью отдыхать – сделай она так, может быть, сейчас уже чувствовала бы себя нормально. А теперь, наверное, придется пролежать до вечера.

Стараясь не кряхтеть и вообще ничем не показывать своего состояния, Мария поднялась со стула и направилась к двери. Две монахини, сидевшие с книгами рядом с входом в библиотеку, бросили на нее удивленные взгляды, но не стали ничего спрашивать – должно быть, решили, что их пожилая сестра забыла что-нибудь в трапезной. Мысленно Мария Доминга поблагодарила обеих: ей по-прежнему не хотелось волновать сестер и причинять им даже мелкие неудобства. Но на лестнице на нее навалилась еще более сильная слабость, и она испуганно прислонилась к стене, чувствуя, что еще немного, и ей придется сесть на ступеньки.

– Что с вами, сестра? – испуганно окликнули ее снизу. Пожилая женщина подняла голову и увидела замершую на нижней ступеньке сестру Марию Лусию, как всегда энергичную и деловитую. Заметь она плохое самочувствие Марии утром – привела бы в монастырь врачей со всей округи.

– Все хорошо, но я что-то устала, – поспешно ответила ей Мария. – Помогите мне спуститься, пожалуйста.

Лусия проворно взбежала по ступеням, подхватила пожилую сестру под руку и, почти взвалив ее себе на плечо, стала осторожно спускаться вниз.

– Не волнуйтесь, все хорошо будет, сейчас я кого-нибудь за доктором пошлю! – бормотала она успокаивающим голосом, подтверждая все опасения Марии.

– Не надо ни за кем посылать, я здорова, я просто устала! – запротестовала она. – Полежу немного, и все пройдет! Со мной так уже бывало!

– И слушать ничего не хочу, как вы можете так легкомысленно к себе относиться! – переубедить Марию Лусию, уже принявшую какое-либо решение, было, мягко говоря, нелегко.

– Ну зачем мне врач, понятно же, что он скажет: все дело в старости, – вздохнула Мария, уже почти примирившись с необходимостью показаться медикам. Все же она попыталась отвязаться от помощницы: они с Лусией уже были в самом низу лестницы и, с трудом высвободившись, пожилая монахиня самостоятельно сделала несколько шагов по коридору, всем своим видом показывая, что больше в ее поддержке не нуждается. Лусия скептически поджала губы, но спорить с женщиной, которая годилась ей в матери, все же не решилась. Впрочем, полностью сдавать свои позиции она тоже не стала.

– Я вас провожу в вашу келью, – заявила она упрямо и взяла ослабевшую монахиню под руку. С этим Мария Доминга спорить не стала, и они вместе медленно зашагали по коридору в жилое крыло монастыря. Из-за приоткрытых дверей комнат, где работали монахини, доносились их негромкие голоса – женщины обсуждали предстоящий праздник и изредка смеялись. Мария вспомнила, как много раз тоже сидела в одной из этих общих комнат и занималась каким-нибудь рукоделием, и еще раз печально улыбнулась: и эта работа, которая тоже очень нравилась ей раньше, теперь не вызывала у нее никаких теплых чувств.

Когда коридор привел их к другой лестнице, Мария Доминга даже обрадовалась, что не отделалась от Марии Лусии – подъем дался ей еще тяжелее, чем в прошлый раз, и к своей келье она пришла совершенно обессиленная.

– Я загляну к вам перед вечерней молитвой, – все так же твердо сказала Лусия. – Надеюсь, вам к тому времени станет лучше.

– Не беспокойтесь, все будет хорошо, – пообещала ей Мария, закрывая за собой дверь.

В келье она сняла плащ, повесила его на гвоздь, аккуратно расправив все складки, и присела на край кровати, чтобы немного отдохнуть. Однако сидеть тоже было тяжело, и монахиня сначала придвинулась к спинке кровати и прислонилась к ней, а потом решила, что будет лучше, если она ляжет.

«Полежу чуть-чуть, только чтобы сил набраться, а потом разденусь и уже нормально посплю», – решила она, осторожно, боясь помять сутану, устраиваясь на застеленном покрывале…

И почти сразу оказалась на дороге. Только, в отличие от дорог из ее предыдущих снов, эта была густо засыпана белым пушистым снегом – таким, как ей описывал его Николай Резанов, таким, как она его себе представляла. По обеим сторонам дороги росли незнакомые ей деревья с густой хвоей вместо листьев, темно-зеленой и тоже очень пушистой. Об этих деревьях Николай тоже рассказывал, но она уже забыла, которые из них называются елями, а которые – соснами. Дорога была прямой и, как всегда, уходила за горизонт, теряясь в легком голубовато-сиреневом тумане. Небо над ней было низким, плотно закрытым пушистыми серыми облаками. Но холода ступившая на дорогу Кончита, как ни странно, не почувствовала.

Она зашагала по снегу, почти не проваливаясь и чувствуя во всем теле необъяснимую легкость, давно забытую за годы старости. Она попробовала побежать – и это ей удалось без малейших усилий. Она словно летела по воздуху, лишь слегка касаясь ногами дороги, летела мимо засыпанных снегом деревьев, к клубящейся впереди туманной дымке. Потом ей стало неинтересно мчаться так быстро, и она снова пошла шагом, любуясь свисающими над дорогой колючими ветками. Иногда с них срывались небольшие хлопья снега – они неслышно падали вниз, в высокие сугробы, а сами ветки при этом чуть заметно покачивались. Пару раз Кончита даже остановилась, завороженная этим зрелищем, но долго стоять на месте ей не хотелось. Что-то звало ее вперед, к концу дороги.

А потом из клубившегося впереди тумана ей навстречу выступила высокая мужская фигура. И хотя этот человек был еще очень далеко и Кончита не могла рассмотреть его лица, она сразу узнала его и бросилась вперед со всех ног, мгновенно забыв об окружавших ее красотах.

СПб., 2010

Content

Татьяна Алексеева
Резанов и Кончита. 35 лет ожидания

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава IXХ

Глава XX