Аппазов Рефат Фазылович

Следы в сердце и в памяти

От автора

Я не разделяю взглядов многих людей, считающих, что жизнь быстротечна - не успел оглянуться, а она уже прошла. Мне временами кажется, что многие события моей жизни происходили в другом мире, в другую историческую эпоху, в другом, если хотите, измерении, и даже не со мною это происходило, а с какими-то моими двойниками, которые только снабдили меня той информацией. И вот, с высоты своего возраста я воспринимаю картинки прошлого как почти посторонний наблюдатель. Удивительным кажется то, что при этом очень часто сохраняю полную беспристрастность, хотя ни в коей мере к этому себя не принуждаю. Рассуждая о причинах такого странного явления, прихожу к мысли, что в психологии человека, в его мироощущении, во взаимоотношениях с природой, в широком смысле этого понятия, за последние 50-60 лет произошли такие резкие изменения, что мир сегодняшний и мир моего детства сейчас мне кажутся принадлежавшими различным видам разумных существ. К какому виду отношусь я сам? По-видимому, к обоим. Я ощущаю в себе какую-то раздвоенность, эклектизм. Отсутствие цельности, начиная от взглядов, помыслов и кончая реальными делами и конкретным содержанием жизни, конечно же, явление неприятное. Но это дает мне возможность, даже помимо своего желания, наблюдать, оценивать сегодняшний мир глазами и мерками человека прошлого мира. Невольно напрашиваются удивительные выводы. В то же время, являясь человеком восприимчивым, хорошо адаптирующимся, я чувствую себя частицей современного мира и, вглядываясь в прошлое, вижу мир совсем чужой для себя. Такое ощущение, будто об этом где-то читал, кто-то мне рассказывал или всё это видел в каких-то фантастических фильмах. При этом, как ни странно, прошлое представляется удивительно чистым и ясным, и мне кажется, что смотрю в него через перевёрнутый бинокль - не через окуляр, приближающий предметы, а удаляющий и сильно уменьшающий, но оставляющий картинки чётко сфокусированными. Возможно, нечто подобное испытывают и многие мои сверстники.

Мне никогда не приходила в голову мысль написать книгу о своей жизни. Несколько книг было написано, но это были книги специальные, книги научно-технического содержания. То был тяжкий, но желанный труд, если хотите, своего рода испытание, от которого почти невозможно отказаться. И совсем другое дело - книга о себе, нечто подобное мемуарам. К удивлению, за последние 5-6 лет ряд близких мне людей и не очень близких настойчиво рекомендовали заняться такой работой, приводя различные доводы. Допускаю, что кто-то хотел польстить моему самолюбию, а кто-то искренне считал, что мой жизненный опыт для других может оказаться полезным или, по крайней мере, интересным. Я отдаю себе отчёт в том, что сам лично ничего выдающегося в жизни не совершил. Если что-то и было сделано, то это скорее всего благодаря стечению не зависящих от меня обстоятельств, по воле судьбы, распорядившейся именно так, а не по-другому.

Не обладая от природы сильным волевым характером, я никогда не стремился к утверждению своих взглядов и принципов как единственно верных, не стремился к верховенству ни в отношениях с людьми, ни в производственной деятельности; презирал всякое принуждение и насильственное насаждение каких-либо идей и взглядов. Неприспособленный к жестокой борьбе, во многих случаях предпочитал оставаться пусть даже в тени, но при своём мнении, не ввязываясь в бесплодную полемику или драку. Может быть, это плохой пример для подражания, но я поступал так, потому что силовая борьба и есть совершенно неприемлемый для меня принудительный способ утверждения, навязывания своего мнения, своего образа мышления. Я бы даже не смог определить точно, что более противно моей натуре: насилие, применяемое со стороны других ко мне или с моей стороны к другим. К сожалению, иногда не удавалось этого избежать.

Ещё более болезненно воспринимается насилие и угнетение, совершаемые в больших масштабах. Через ужасные события пришлось пройти народам нашей страны. Моему поколению особенно "повезло" увидеть и испытать на себе все развороты так называемого хода истории - от революционных преобразований до жесточайших войн, от идей покорения мира до геноцида, учиненного над целыми народами.

Вместе с тем моя судьба так сложилась, что я оказался в буквальном смысле слова втянутым, привлечённым к участию в одном из самых увлекательных научно-технических проектов, которые выпадали на долю инженеров и учёных - речь идёт о работе в области ракетно-космической техники. Делать что-то новое всегда интересно, но участвовать в реализации идей, которые сто лет тому назад казались фантастическими, - вдвойне интересно. В процессе работы мне довелось познакомиться с рядом интересных и даже выдающихся личностей, поделиться своими воспоминаниями о которых я посчитал своим долгом.

Общение с самыми простыми людьми, такими же, как и мы сами, бывает порой и полезным, и поучительным, и интересным; они и придают в значительной мере человеку стержневую основу собственного отношения к жизни. Иногда какой-нибудь мелкий эпизод, даже случайная встреча играют в формировании мировоззрения даже большую роль, чем годы, затраченные на принудительное изучение какой-либо бесполезной науки или общение с высокопоставленным, но совершенно пустым человеком, озабоченным только сохранением своего достоинства и положения.

Как я понял, перешагнув шестидесятилетний рубеж в жизни, человеку особенно дороги воспоминания о школьных друзьях, об учителях, о местах, в которых прошли детство и юношеские годы.

Когда человека от порога вечности отделяет не слишком большое расстояние, возникает желание поделиться накопленным опытом, устоявшимися мыслями и взглядами, своей, что ли, философией. Если они не будут высказаны, уйдут вместе с человеком; если удастся их хоть в какой-то форме записать, они, превратясь в некую материальную субстанцию, продолжат своё существование ещё какое-то время и, может быть, послужат чему-то полезному.

О пережитом и увиденном я попытался рассказать не в виде какого-то цельного, последовательного повествования, а сложив вместе ряд эпизодов из жизни, относящихся к разным местам и временам, к разным событиям и людям, вкладывая во всё это своё отношение.

Хотелось бы в этих воспоминаниях больше внимания уделить не своей особе, а людям и событиям, но, поскольку всё человеком воспринимается через призму собственных представлений, ощущений и интересов, понимал, что какое-то место займут в этих записках автобиографические сведения и чисто личные жизненные проблемы.

Я отдаю себе отчёт в том, что отсутствие профессионального литературного опыта не позволило сделать книгу "равнопрочной" во всех её частях, но, как надеюсь, это в какой-то мере может быть компенсировано абсолютной искренностью, которую старался вложить в страницы книги. Рассчитываю также на снисходительное отношение за огрехи, которые, безусловно, обнаружит внимательный читатель.

Книга вряд ли увидела бы свет, если бы не поддержка Международного фонда "Відродження", которым был присуждён грант одному из проектов, представленных Благотворительным фондом имени Абдурешида Медиева. Хотел бы принести глубокую благодарность руководителю проекта Эльдару Сеитбекирову, принявшему на себя нелёгкий труд на пути превращения рукописи в книгу. Весьма признателен также менеджеру проекта Эфтаде Абдуллаевой и, особенно, Зельфире Муталуповой и Гульнаре Чилингировой, литературным редакторам, благодаря терпеливой и очень внимательной работе которых удалось устранить ряд погрешностей.

1 часть.

В Крым спустя восемнадцать лет

Симферополь - родной и чужой

В Гурзуф я попал в восьмилетнем возрасте, примерно через полгода после того, как туда переехали из Симферополя родители с моей младшей сестрой. Меня при переезде с собой не взяли, чтобы не отрывать, видимо, от школы. Я остался со старшей сестрой отца - алай, которая любила меня ничуть не меньше мамы. Тогда в школу принимали с 8 лет, но меня почему-то отдали учиться в 7 лет. Надо сказать, что к этому возрасту я умел читать самые простые детские книжки на русском языке, хотя говорил и понимал плохо. Чуть-чуть знал и арабскую вязь. Особенно мне нравилось выводить с нажимом эти удивительной красоты буквы. Получалось грязно и некрасиво и всё же казалось, что я занимаюсь каким-то волшебством.

Район, в котором мы жили в Симферополе, был татарским. Все наши родственники, тёти, дяди, двоюродные, троюродные и более далёкие братья и сестры жили в этом районе. Этот район составляли две, я бы сказал, магистральные улицы - Кантарная (ныне Чехова) и Субхи (ныне Крылова) с пересекающими их более мелкими улицами. Наша улица называлась Краснознамённой (прежнее её название Кади-Эскерская). Почему Краснознамённая - на этот вопрос никто не смог бы дать сколько-нибудь вразумительного ответа, опирающегося на здравый смысл. Важен был революционный штамп, которым следовало заменить вполне национальное название - Кади-Эскерская.

Если вдуматься в систему присвоения названий городам, сёлам, улицам, различным государственным, хозяйственным и другим объектам в нашей стране, то можно прийти к выводу об определённом феномене, не имеющем аналогов в мировой практике по своей глупости. Эта страсть называть всё, что удобно и неудобно, именами известных, очень известных, не очень известных и совсем неизвестных людей поистине поразительна. В какой ещё стране можно было найти сотни, тысячи объектов, названных именем одного и того же человека? Десятки объектов в одном крупном городе, названных в честь одного человека? Несколько населённых пунктов, в том числе городов внутри одного государства с одинаковыми названиями? Тысячи городов с одинаковым набором названий улиц и площадей? Сказать, что у принимавших такие решения не хватает фантазии я бы не решился. Чем же, в таком случае, руководствовались отцы государства, областей, городов, предприятий и иных объектов?

Тут, по-моему, действовала определённая система установленных сверху приоритетов, если хотите, своеобразная иерархическая лестница. На высшей ступеньке - революционные события, даты, имена. Затем героические имена (особенно полководческого таланта) из истории России. Далее имена русских писателей, поэтов, композиторов. Предпоследнюю ступеньку занимают деятели науки и техники, артисты, изобретатели, герои труда и т. д. Последнюю и очень маленькую по площади ступеньку занимают одобренные сверху выдающиеся имена представителей национальных республик. Приводить примеры сказанному, я думаю, нет необходимости. И всё же на кое-чём хочется остановиться чуть подробнее. Возьмём Москву. Здесь всему более или менее значительному были присвоены названия из революционной терминологии и имена деятелей Компартии и Политбюро. Со временем имя Сталина из этой обоймы выпало. Но зато появились метрополитен им. Ленина, самый большой стадион в Лужниках им. Ленина, бывшая Румянцевская библиотека им. Ленина, стадион Юных пионеров тоже им. Ленина, заводы им. Ленина, Владимира Ильича Ленина, просто Ильича, Ульянова-Ленина, Дворец культуры им. Ленина, комбинат им. Ленина. А как отнестись к таким перлам, как завод "Каучук" им. В. И. Ленина, завод "Арсенал" им. Ленина, когда к уже имеющемуся имени предприятия придаётся ещё имя? Или "Посёлок имени 30-летия Октября", "Колхоз имени 30-й годовщины разгрома немцев под Москвой"? Как можно назвать что-то именем какого-то "летия" чего-то? Конечно, в этом ряду встречаются и очень остроумные названия, как, например, "Октябрьский тупик" - название одного из переулков в г. Фергане.

Можно ли в одном государстве иметь два города с одинаковым названием Калининград, причём ни один, ни другой город практически никак не связан с именем этого человека?

Смело можно назвать сотни городов, в каждом из которых имеется определённый набор названий улиц и площадей: Ленина, Кирова, Пушкина, Толстого, Лермонтова, Тургенева, Гоголя, Суворова, Октября, 1905 года...

Так же смело можно утверждать, что в подавляющем большинстве случаев эти города с названными именами никогда и ничем не были связаны. Идёшь по грязной, неухоженной, кривой улочке и читаешь надпись: ул. Лермонтова. Ну, ей богу, это не память гению, а издевательство над ним.

Что ещё достойно "восхищения" в этой системе? В Москве, Санкт-Петербурге или в любом другом большом городе России вы не найдёте или найдёте с большим трудом названия, связанные с именами узбекских, таджикских, казахских, киргизских, татарских, азербайджанских писателей, артистов, композиторов, учёных, и в то же время во многих городах Узбекистана, Таджикистана, Кыргызстана, Татарстана, Азербайджана вы найдёте тот же набор названий с именами деятелей русской культуры и воинской славы. На Кавказе непременно найдёте памятник его покорителю Ермолову и ни одного памятника Шамилю или Хаджи-Мурату. В Крыму - Суворову и Долгорукову, Пушкину и Чехову, Толстому и Гарину-Михайловскому, но нет никаких знаков памяти крымским ханам. А ведь то, о чём мы говорим, хорошо это или плохо, есть история Кавказа или Крыма! Как же можно так унизить народ?

Феномен, о котором мы вели речь, возник и развился в русском государстве не сам по себе в силу стечения случайных обстоятельств. В его основе лежит неуёмное желание присвоения всего, что лежит вокруг, независимо от того, своё это или чужое. Это есть продолжение захватнической политики в топонимике. Может быть, это будет слишком грубой аналогией, но почему-то это мне напоминает поведение некоторых наших младших собратьев поскорей помечать всё вокруг своим запахом, застолбив тем самым своё право на тот или другой предмет, на тот или другой участок территории.

В нашем Крыму после выселения крымских татар все названия были во мгновение ока переименованы на русские. После начала официального возвращения крымских татар прошло 3 года, 5 лет, 7 лет, за это время было принято несколько решений и рекомендаций о восстановлении прежней топонимики, а дело с места не двигается. Почему? Пусть каждый ответит на этот вопрос сам, в силу своего понимания, если он ёще помнит, кто он и откуда родом. Но виноват в этом беспамятстве, конечно же, не каждый человек в отдельности, а та система, с помощью которой в течение двухсот с лишним лет вышибают из нашей памяти всё НАШЕ национальное и насаждают ЧУЖОЕ и ЧУЖДОЕ.

Спросите у наших детей, внуков, у любого среднестатистического крымского татарина, знает ли он каких-либо выдающихся личностей из своего народа - мыслителей, писателей, поэтов, учёных, полководцев, политиков, художников, артистов? У многих ответ на этот вопрос вызовет большие трудности, в лучшем случае он назовёт два-три имени. Так что же, такой бесталанный у нас народ, что не мог родить за несколько столетий десяток-другой если не особо выдающихся, то хотя бы примечательных людей?

Без истории, без прошлого нет народа. Наша история либо завершится в течение ближайших нескольких десятилетий, либо ценой огромного напряжения нашей интеллигенции, в первую очередь писателей, артистов, историков, искусствоведов, педагогов, политиков, мы обязаны возродить прошлое, возродить в народе его историческую память, объединить его интеллектуальный и созидательный потенциал, - и тогда будем достойны называть себя именем своей нации.

Однако вернёмся к нашим улицам Краснознамённой, Субхи и Кантарной. Улица Субхи была названа после революции именем турецкого революционера, а Кантарная своим названием была обязана базарообслуживающим хранилищам, дворам, гостиницам (от слова "кантар" - большие торговые весы). Это была единственная улица в нашем районе, по которой ходил общественный транспорт - трамвай. Со стороны базара, от улицы Севастопольской тащился этот трамвай со звоном и лязганьем всех своих железок аж до самой цыганской слободы, делая где-то недалеко от водоразборной станции разворот. Эта водоразборная станция была известна у населения под названием "фантал" - так на местном крымскотатарском диалекте обозначался "фонтан", хотя никакого фонтана в действительности там не было, а слово это применялось в значении "источник". Такие удобства, как водопровод, канализация в двадцатые годы в нашем районе отсутствовали, впрочем, канализации нет, кажется, и в годы завершения века двадцатого. Воду брали либо из колодцев во дворах, если они были, либо её возили в больших деревянных бочках на конной упряжке водовозы. Вот едет водовоз по улице и кричит во всё горло: "Вода, вода!" А ещё повозка снабжается колокольчиком, чтобы уменьшить напряжение голосовых связок водовоза. Люди выбегают из дворов с вёдрами и берут воду, которая, кажется, стоила 1 коп. за два ведра. Иногда в жаркие летние дни, когда расход воды велик, женщины заблаговременно выходили на улицу с вёдрами, чтобы, не дай бог, не прозевать водовоза. Во всём этом событии, наблюдаемом изо дня в день, меня лично привораживал кран, которым была снабжена бочка с водой. Громадный, весь отшлифованный руками хозяина, какой-то необычной формы кран, из которого устремлялась могучая струя с множеством прозрачных пузырьков в ней. В эти минуты мне очень хотелось, когда вырасту, стать непременно водовозом. Если вдуматься хорошенько, то не останется сомнений в том, что эта профессия в то время была столь же необходимой, сколь и почётной. Сколько народу тебя ожидает каждый день, сколько людей нуждается в воде и каждый благодарит за доставленную влагу! Цена воды в Крыму всегда была очень высокой, и крымские татары научились в течение веков терпеливо добывать воду, хранить её и очень бережно к ней относиться.

К Симферополю у меня какое-то двойственное отношение. С одной стороны, это мой родной город, в котором прошли первые годы жизни, где я начал учиться в школе, город, в котором проживала вся наша родня - а родственные связи у крымских татар очень крепки. Я познал здесь первые радости и первые огорчения, увидел первые праздники, первые свадьбы и, увы, первые похороны близких мне людей. С другой стороны, лучшие годы своей крымской жизни я провёл не в Симферополе, а в Ялте. В Ялте я из мальчика стал юношей, мужчиной, познал вкус первого поцелуя и первой любви, цену мужской дружбы и женского непостоянства, пристрастился к серьёзной музыке, много перечитал, научился распознавать добро и зло, правду и фальшь. И постепенно Симферополь для меня стал "вторым" городом, вроде отеческого, но не своего дома, в который постоянно возвращаешься из "своего", построенного уже своими руками. Живя в Ялте, я часто бывал в Симферополе у многочисленных родственников, отсюда я уезжал учиться в Москву, сюда же приехал на первые и единственные каникулы после окончания первого курса института летом 1940 года. После второго курса уже началась война, и в Крым я не доехал. А посетил я Симферополь после долгой 18-летней разлуки только в 1958 году. Эта была самая печальная встреча со своим родным городом. О ней, этой печальной встрече, я просто не могу не рассказать.

Шёл уже пятнадцатый год со времени выселения крымских татар, наметились первые послабления в режиме содержания в местах поселений. Я избежал ужасов депортации и участи спецпереселенца, с 1939 года жил в Москве как студент, а с 1946 года - в небольшом подмосковном городке Калининграде (станция Подлипки), что на 22-м километре Ярославского шоссе, работая в Конструкторском бюро тогда ещё никому не известного главного конструктора Сергея Павловича Королёва. К этому времени мои основные трудности как крымского татарина, казалось, уже были позади, я имел все виды допусков к секретным работам, был на хорошем счету и решил, что могу себе позволить побывать в Крыму. Для верности запасся путёвкой в санаторий "Золотой пляж", взял в отделе кадров копию приказа об очередном отпуске, чего никто никогда не делал, захватил с собой так называемую справку по "форме №1", означающую, что я допущен к работам, имеющим гриф "Совершенно секретно особой важности", на случай непредвиденных обстоятельств положил в карман Орденскую книжку с записью о двух награждениях, купил билет на поезд и поехал с тревожным чувством предстоящего свидания с родным краем. В обычной обстановке человек довольно общительный, всю дорогу я молчал: предстоящая встреча меня волновала необычайно.

С той поры прошло много лет, за эти годы много раз бывал в Крыму, а ощущения той первой поездки не стираются с памяти, и каждый раз, когда о ней вспоминаю, точно такое же волнение вновь и вновь охватывает всё моё существо.

Вот уже подъезжаем к Симферополю, ещё несколько минут - и мы приехали. Я стою у окна и боюсь пропустить малейшие детали этих последних метров пути. Каков теперь Крым? Каким стал Симферополь? Что стало с Ялтой?

Неожиданно ко мне подходит довольно симпатичная, молодая, скромно одетая женщина и спрашивает, не знаю ли я, как пройти или проехать к какой-нибудь гостинице в Симферополе. Видимо, чисто женская интуиция подсказала ей, что эти места мне знакомы. Сначала мне хотелось отмахнуться, чтобы не нарушать своего настроя, но затем, против своего желания, я сказал ей, что мне тоже надо найти место в гостинице до завтрашнего дня, так что могу ей помочь, если что-то здесь осталось на прежних своих местах. Она поблагодарила и спросила, почему я так говорю. Мне пришлось в очень лаконичной форме посвятить её в события четырнадцатилетней давности и рассказать о сегодняшнем положении крымских татар и некоторых других коренных жителей Крыма. Выяснилось, что она слыхом не слыхала обо всём этом, а по её лицу и поведению было видно, что она всему этому просто не верит: "Чтобы у нас, в Советском Союзе, творились такие вещи? Да что вы?" Оказалось, что она едет отдыхать в санаторий им. Тольятти (это Курпаты, как раз за "Золотым пляжем"), а решила остановиться в Симферополе, чтобы найти свою подругу по школе, которая приехала сюда работать. Адрес подруги у неё есть. Я же из Москвы выехал с однодневным запасом по времени, чтобы пройтись по нашим улочкам и переулкам, сфотографировать дома, в которых жили мы, мои дяди и тёти, братья, сёстры, школу, где я учился, посетить кладбище и, если удастся, зайти хоть на минутку в свой дом. Сдав свои чемоданы в камеру хранения, мы отправились искать гостиницу. Как ни странно, я быстро нашёл её на прежнем месте рядом с кинотеатром, который раньше назывался "Баян".

В эти утренние часы народу на улицах было мало, и после московской толкотни и суеты здесь было удивительно спокойно. Администратор - усатый, с лоснящимся от жира лицом, сидел не в отдельной конторке за окошечком, как это повсеместно принято, а за низкими деревянными перильцами и беседовал в очень хорошем расположении духа со своим, как мне показалось, приятелем. Мы спросили, есть ли места в гостинице. Он, не отрываясь от разговора, утвердительно кивнул и, не говоря ни слова нам, тут же протянул обычные анкетки. Пока мы их заполняли, моя знакомая успела показать мне адрес своей подруги и спросить, не знаю ли я, как туда добраться, так как собиралась, не теряя времени, ехать к ней. Улица была мне совсем незнакома.

Усатому администратору сначала подала свою анкетку моя спутница. Он тут же назначил ей место и на её вопрос относительно адреса подруги ответил, что это где-то в районе Симферопольского моря. Я очень удивился такому морю и решил, что так теперь, видимо, называется какое-либо широкое место Салгира. Пока она доставала деньги, я передал администратору свои документы. Он долго смотрел, читал, переворачивал страницы паспорта, обглядывал меня и вернул паспорт со словами: "Вам надо получить разрешение в отделении милиции". Мои объяснения относительно только одного дня пребывания, ссылка на путёвку в санаторий никакого действия не возымели. Я понял бессмысленность дальнейшего препирательства и только спросил, где находится отделение милиции. Но тут неожиданно набросилась на него моя попутчица: "За что?", - спрашивала она. А он с издевательской ухмылочкой отвечал: "Он сам знает, так пусть расскажет, если вы ничего не знаете". Кое-как я её успокоил и обещал через какое-то время вернуться с разрешением. Но она заявила, что непременно пойдёт со мной в милицию и оформление закончит по возвращении.

Когда мы вышли из гостиницы, наступила небольшая пауза. Она уже начала кое-что осмысливать, но возмущение её продолжало клокотать. "Да какое он имеет право так унизить советского человека! Что же, мы не все одинаковые, что ли? Вот увидите, это ошибка, он на себя слишком много берёт, он ответит за это!" и т. д. С одной стороны, я уже жалел, что взялся ей помочь и теперь оказался с таким "хвостом". С другой стороны, я думал, что будет хорошо, если люди как можно больше узнают о творящихся у нас делах, и что она, конечно, многим будет с возмущением рассказывать об увиденном. Между тем меня начала сверлить и другая мысль: "Может быть, плюнуть на это всё и уехать сразу в Ялту? Как бы меня из милиции не посадили в обратный поезд". Но отступать вроде бы было уже неудобно и, кроме того, если уж действует запрет, меня всё равно в Ялте не примут, так как временной прописки через милицию всё равно не миновать.

Несмотря на такие мысли, по пути я присматривался к некоторым знакомым улицам, зданиям, скверам. То и дело попадались на глаза надписи: "Взуття" ("Обувь"), "Перукарня" ("Парикмахерская"), "Шкарпетки" ("Носки") и тому подобные. В меру своих знаний украинского языка (я неоднократно бывал в Донецке, где у моей тещи был свой дом) я переводил эти названия на русский. Уже прошло четыре года со времени передачи Крымской области из состава РСФСР в состав УССР, и желание Украины закрепить это приятное изменение отражалось прежде всего в названиях, афишах, вывесках и даже рекламе: "На водоспаді Учан-Су готують смачні чебуреки та шашлики".

Вот мы и дошли до отделения. После небольшой неизбежной волокиты для того, чтобы через дежурного пробиться к начальнику, мы предстали пред ясны очи, и я изложил суть вопроса. "А вы знаете, что вам запрещено жить и вообще находиться в Крыму?" - обратился он ко мне. Я ответил, что относительно этого ничего определённого не знаю. "Как же вы не знаете, когда всех татар из Крыма выслали без права возвращения?". В его голосе звучала уже угроза. В этот момент мне показалось, что он, как я и предполагал, собирается меня задержать, чтобы затем выдворить из Крыма. Начинаю соображать, что у меня есть кое-какие документы, с которыми мог бы обратиться и к начальнику покрупнее, во всяком случае я так просто не сдамся. Решаюсь перейти в наступление. Я говорю: "Меня никто, никогда не высылал, и никаких документов о том, что я не могу бывать в Крыму, я не видел и не читал. Если вы сами не можете решить вопрос, я обращусь к начальнику милиции города или области".

- "Это ваше право, но давайте сначала посмотрим ваши документы. Что у вас есть?" - спрашивает он меня. Тут он как бы впервые замечает женщину, стоящую чуть в стороне, и спрашивает:

- Вы с ним?

- Да.

- Тоже крымская татарка?

- Нет, я русская.

- Вы что - жена, родственница?

- Нет, посторонняя.

- Тогда что вы здесь делаете? Прошу вас удалиться.

- Мне просто интересно посмотреть, как обращаются в Крыму с советскими людьми. В гостинице я не поверила, что без милиции человеку нельзя переночевать даже одну ночь.

- Знаете что, гражданка, выйдите, пожалуйста. Вопрос вас совершенно не касается, вы здесь нам мешаете работать.

- Мне и так всё ясно, что у вас за работа, но я хочу дождаться результата.

Тут я тоже попросил её выйти и подождать, чтобы зря не накалять обстановку. Дальнейший наш разговор проходил в виде полудопроса: зачем приехали, куда едете, есть ли документы об отпуске, паспорт с пропиской и штампом о месте работы (до замены паспортов на новые образцы такой штамп проставлялся обязательно), отпускное свидетельство (хорошо, что я взял копию приказа об отпуске), зачем мне надо останавливаться в Симферополе, где живут родственники и т. д. В конце разговора было разъяснено, что я не имею права проживать в Крыму, что при временном пребывании по служебным делам или в отпуске должен регистрироваться в милиции, что я могу находиться только в пункте командирования, либо по месту лечения без выезда в другие города и районы и ещё какие-то нелепые ограничения. На мою просьбу показать мне документы, предписывающие все эти ограничения, он сказал: "Это, гражданин Аппазов, милиция, а не юридическая консультация. Всё это должно быть вам известно и без нас, по вашему местожительству, с вопросами обращайтесь туда. Скажите спасибо, что я вас не отправляю домой, как других лиц вашей национальности, а разрешаю до завтрашнего утра остаться в Симферополе. Но чтобы не позже девяти ноль-ноль завтра вы отбыли к месту вашего отдыха. Вот вам разрешение на место в гостинице". Я попросил его дать мне какую-нибудь бумагу с указанием о том, что я зарегистрирован органами и мне не надо в каждом пункте повторять всю эту процедуру. В такой же грубой форме он ответил, что советует мне в других пунктах не появляться во избежание худшего. Со словами: "Всё, можете идти, надеюсь, вы всё хорошо запомнили", - захлопнул за мной дверь.

Так закончилась моя первая и единственная встреча с симферопольской милицией. Когда мы вернулись в гостиницу с разрешением, два приятеля всё ещё продолжали свой разговор. Увидев нас, администратор обратился к моей спутнице:

- Ну что, вы решили занять своё место? Давайте ваши документы.

- Вот, пожалуйста.

Тут он перевёл свой взгляд на меня и, прищурив свои глазки на жирном лице и ехидно улыбаясь, сказал:

- А вам, гражданин, придётся искать другую гостиницу. У нас для вас местов нет.

Я даже опешил.

- Как же так? Ведь мы были у вас полчаса назад! Вы же направили меня в милицию за разрешением!

- Да, но это было тогда, а сейчас уже местов нет.

И, нагло глядя мне в лицо, продолжает улыбаться, любуясь, какое впечатление всё это на меня производит. Ох, врезать бы в эту свинячью морду как следует. Ведь издевается! Может быть, даже явно провоцирует на действия. Ну что я ему плохого сделал?

Бывают люди, которые от рождения являются негодяями и садистами, и ничем это исправить нельзя. Даже сила и ответная жестокость по отношению к таким уродам оказывают своё воздействие только пока они применяются. Как только они сняты, злодей опять принимается за своё гнусное дело, ибо для него это форма существования, смысл жизни. Другим путём он не может показать своё превосходство над другими, поскольку бог его обделил и умом, и сердцем, но зато дал много злобной амбиции. Я, человек очень мирный, может быть даже слишком мирный, достаточно робкий, не обладающий ни большой физической силой, ни агрессивностью по отношению к кому бы то ни было, готов был задушить этого негодяя на месте. Не из-за места в этой вонючей гостинице (смог бы обойтись и без него) а из-за ничем не спровоцированного с моей стороны издевательства. Больше всего на свете ненавижу хамство. Даже предательство я могу пережить легче, чем циничное хамство. Видимо, стоящая рядом женщина мгновенно оценила ситуацию, хотя совсем меня не знала. Она мягко взяла меня за руку и очень спокойно сказала:

- Пойдёмте отсюда, нам здесь делать нечего.

Позже, многократно вспоминая эту минуту, в которой сфокусировалось не только моё отношение к происходящему сейчас, но и недавний разговор в милиции, и вся многолетняя невысказанная боль и обида, всё, что творили и творят над моим народом многие годы, и глухая стена бесперспективности, я удивляюсь тому, что не сотворил чего-то ужасного, противного своей натуре, и каждый раз благодарил свою мимолётную знакомую, которой даже имя я не запомнил. Она предотвратила беду единственным, известным только женщине способом, чутьём разгадав многое, чего она и не знала вовсе.

В следующую гостиницу мы уже вошли подготовленные ко всему. Здесь тоже были свободные места, и администраторша, когда прочитала мою анкетку, предложила принести разрешение из милиции. Я тут же его предъявил, и дальнейшее уже обошлось без всяких эксцессов, если не считать того, что женщину поселили в отдельном номере, меня же повели в громадный зал с шестнадцатью койками, из которых были заняты едва ли три. Мы распрощались с моей знакомой, и каждый отправился по своим делам: она - искать свою подругу, я, взяв фотоаппарат, пошёл к местам своего детства.

Удивительными нам кажутся давно знакомые места, когда оказываешься в них много лет спустя. Может быть, это эффект моего многолетнего пребывания вблизи такого мегаполиса, как Москва, а может, закономерность более общего характера. Во всяком случае и в более поздние годы при каждой встрече с Симферополем, Ялтой, другими местами детства я поражался миниатюрности улиц, зданий, расстояний, площадей...

И вот сейчас я оказался на Севастопольской. Для меня, мальчишки, это была центральная улица Симферополя. Тогда на ней находился мануфактурный магазин, в котором работал мой отец; бакалейный магазин, принадлежавший мужу моей тёти по материнской линии. Его называли баккал Умер Ягьяев, но в торговом мире он был известен как Левинсон Умер, Левинсон - вроде прозвища, по фамилии бывшего своего хозяина. Там же был магазин моего деда, отца матери, который торговал известью. Отсюда - киреччи Куртумер. Здесь были чебуречная, парикмахерская и много других заведений. На пересечении Кантарной улицы с Севастопольской была кофейня, принадлежавшая мужу моей тёти по отцовской линии. Двери и окна магазинов закрывались складывающимися и раздвигающимися в горизонтальном направлении металлическими решетками, а поверх них гибкими, тоже металлическими жалюзи, двигающимися в вертикальном направлении. Очень было интересно наблюдать процедуру их открывания и закрывания, но помогать мне не разрешали. Теперь все эти места выглядели очень неприглядно и уныло. Они напоминали подъезды заброшенных домов. Краска везде облупилась, тротуары грязные, тут и там кучи мусора, везде разбросаны бумажные обрывки, бутылки, обломки деревянных ящиков. Улица не была похожа ни на торговую, ни на жилую. Как и прежде, с правой стороны по ходу моего движения жилых и торговых построек не было. Я стал вспоминать, что раньше здесь был базар, то есть центральный симферопольский рынок. Посреди базара, над главным его сооружением, были установлены большие, квадратной формы четырёхсторонние часы с римскими цифрами на циферблате и ажурными стрелками, хорошо видные со всех сторон. Базарная площадь была разбита на несколько частей. Одна часть состояла из торговых рядов в виде деревянных палаток и навесов. Вот мясной ряд, сплошь заполненный всевозможным товаром. Здесь не допускалось, чтобы рядом располагались торгующие говядиной, бараниной с торгующими свининой. Свинины было не много, так как крымские татары и евреи свинину не употребляли вообще. Применение одного и того же ножа или топора для разделки свинины и других видов мяса считалось недопустимым - продавцу это могло обойтись полным бойкотом и всенародным позором. А как рубили мясо, какими аппетитными и красивыми кусками оно висело на крюках! Сегодня я смотрю на прилавках магазинов на мясо и не понимаю: то ли строение животных претерпело такие страшные изменения, то ли рубщики мяса полностью потеряли свою былую квалификацию. Зачастую выставленные куски мяса вызывают не аппетит, а отвращение.

Был на базаре колбасный ряд, и в нём особое место занимали торговцы так называемой еврейской колбасы. Другие сорта тут и близко не подпускались, поскольку в них могли быть добавки свинины. Татары колбасу, как правило, не ели, но если такие семьи находились, они брали только еврейскую колбасу. Наша семья была одной из таких.

Помню рыбный ряд. Шёл умопомрачительный запах от копчёных и вяленых рыб. Каких только там рыб не было! Нашей самой любимой рыбой была султанка, или барабулька. В свежем виде с характерной розовой чешуйкой и с двумя короткими усиками. В этой небольшой рыбке не было мелких косточек. Она была необыкновенно нежна и вкусна в любом виде: жареном, тушёном, горяче-копчёном. В Чёрном море, кажется, её почти уже совсем не осталось.

Торговали, как на всех рынках, и молочными продуктами. Я помню длинные ряды глиняных кувшинчиков различной формы и величины, заполненных свежим катыком с аппетитной корочкой сверху. Катык чаще всего делали из овечьего молока, хотя в городских домах готовили и из коровьего. Помню большие бочки со свежей брынзой, которую готовили в горных и в степных условиях чабаны в основном тоже из овечьего молока. С тех пор я неравнодушен к брынзе. Брынза с маслинами и луком для меня и сейчас является одним из самых любимых лакомств. Я долго не мог понять, чем обязан своей привычке есть кефир и сметану, творог и ряженку только с солью. Если я вижу, как кто-то кладёт в кефир сахар, мне становится нехорошо. Скорее всего, во всём этом виновато моё пристрастие с детства к брынзе.

Далее на базаре большую площадь занимали овощи, фрукты и бахчевые. Особенно ярким был рынок осенью. Виноград и инжир, яблоки и груши, гранаты и айва - всё это в великом разнообразии; лесной и садовый кизил, мушмолла (некоторые называют мушмула), ювез...

Сейчас ещё мушмоллу можно кое-где обнаружить, а что такое ювез, думаю, помнят только пожилые жители Крыма. Это лесная ягода, по форме и виду несколько напоминающая редиску, растущая на сравнительно небольших кустах. При сборе она имеет зеленоватый вид с розовыми бочками. Собрав в пучки, её подвешивали к потолку, к стенке, и в течение месяца или двух она дозревала. Уже поздней осенью эта ягода приобретала красивый жёлтый цвет с красным бочком. Мякоть мягкая, слегка кремового оттенка, чуть вяжущая. Где она теперь?

Овощи, фрукты и бахчевые продавали как на стойках, так и прямо с телеги, воза или огромных куч, возвышавшихся на пахучих соломенных подстилках. Золотились горы лука на солнце, тут же арбузы, дыни, тыквы. Часто их покупали не штуками или килограммами (вернее, фунтами), а целыми телегами, или подводами. Если покупок не набиралось на целую подводу, нанимали небольшую повозку на двух больших колёсах, которую тянул трудолюбивый ослик. В то время в Крыму очень много было осликов, в заметных количествах были и верблюды. Вот бы сейчас, в период дефицита и бензина, и навоза, возродить семейство осликов! Глядишь, от них толку было бы побольше, чем от иных президентов и парламентов.

Среди шумной толпы с важностью расхаживали татарские мальчишки с высокими сосудами за плечами, оглашая окрестность громкими криками: "Халодный вада, каму нальём?" Всё это произносилось нараспев, каждым под свою мелодию. Продавали и бузу, и сладкую лимонную воду под названием "шербет". Кто не пробовал настоящую крымскую бузу, тот не пробовал ничего. Это чуть-чуть опьяняющий напиток (думаю его крепость не больше одного-двух градусов) молочно-белого цвета с пузырьками воздуха, употребляемый обычно в охлаждённом виде. Из всего сладкого я, пожалуй, больше всего любил бузу. К удивлению многих, пробовавших бузу, она ничего общего не имеет с молоком или кумысом: напиток готовится в основном из пшена, вытяжка из которого сбраживается на дрожжах. Крымским татарам буза известна под названием "макъсыма".

Для желающих поесть предлагались горячие чебуреки и караимские пирожки. Их извлекали из больших круглых металлических барабанов - давулов, которые имели поддоны с горячими угольками и золой, чтобы содержимое постоянно подогревалось. Эти давулы подвешивались на ремнях на шее торгующих, примерно так, как это делается барабанщиками в духовых оркестрах, только плоская сторона барабана в данном случае занимает горизонтальное положение. К еде я был очень равнодушен, но тем не менее старался не пропустить угощения на базаре. Когда меня спрашивали, что бы я хотел поесть, всегда отвечал: "Караимских пирожков". А запивать это вкуснейшее кушанье лучше всего было бузой.

При каждом посещении базара я видел двух старых евреев, продававших со своих лоточков всякую мелочь. Один из них постоянно выкрикивал: "Чёгный пегец, кислота! Чёгный пегец, кислота!", делая акцент на последнем слове. Другой кричал: "Иголки, нитки, иголки, нитки!", причём иголки у него превращались постепенно сначала в "иолки", а затем и вовсе в "ёлки", и получалось: "Ёлки, нитки! Ёлки, нитки!" И, чуть отдышавшись, переходил на контрмелодию: "Нитки, ёлки! Нитки, ёлки!" Я пытался угадать, когда он перейдёт с "ёлки, нитки" на "нитки, ёлки" и никак не мог предугадать этот момент. Так же не мог понять, какая разница между одним и другим, почему он постоянно меняет порядок слов. Думал о том, что на первом месте должно быть главное слово. А какое из них главное? Значит, главным бывает то одно, то другое, - думал я, - в зависимости от того, кому что больше нужно.

Иногда я видел то там, то здесь на пятачке, окружённом людьми, одного пожилого китайца, ловко подкидывающего какой-то звенящий шест со множеством колокольчиков, металлических пластинок и с пропеллерами на концах. Шест с высоты со звоном опускался на его плечи, шею, руки, ноги, живот, спину и вновь взвивался со звоном вверх. При этом китаец выкрикивал какие-то незнакомые слова, по-видимому, на китайском языке, из которых я помнил только: "Шанхай - а?" Всё тело бедного было в ранах, ссадинах и синяках, жалко было на него смотреть. Собрав толпу зрителей, он начинал показывать фокусы. Много позже из книг я узнал, как некоторые из них делаются, и пробовал демонстрировать. Однажды я видел, как милиционер отнял у него коробку с собранными деньгами, сломал какие-то предметы его нехитрого ремесла, ругал его и пинал ногами. От жалости к старику я заплакал.

Вот такой был рынок в Симферополе в конце двадцатых годов. Улица с одного края рынка, перпендикулярная Севастопольской, представляла собой ряд магазинов, лавок, мастерских. Условно эту улицу называли шорным рядом, видимо, из-за преобладания в нём конно-перевозочных средств. Это нечто вроде сегодняшнего чёрного авторынка. Здесь сильно пахло кожей, от сыромятной до хорошо выделанной конской сбруи и сёдел. Тут были хомуты, дуги, уздечки, подпруги, кнуты, ремни и многое другое, назначение чего я не представлял себе. Тут же - дёготь и похожие на него смазочные материалы для колёс, рессор, пружин и т. д. Продавали подковы, гвозди, всякий инструмент, сельхозинвентарь, всевозможные приспособления, верёвки от самых тонких до толстенных корабельных канатов - всего не перечесть. Это был особый мир не только вещей, но и запахов. Тут же кузнецы чинили телеги и повозки, подковывали лошадей, от чего шёл дым и пар. Мне очень жалко было лошадей, к копытам которых прикладывали раскалённые подковы и вгоняли огромные гвозди.

Всё это пронеслось в памяти, пока я шёл по Севастопольской к улице Субхи. А вот и она. Поворачиваю налево и прохожу не более сотни метров. Вот двор, где жил мой самый младший дядя - Асан с женой и двумя сыновьями. В небольшом чистом дворике было не менее пяти или шести отдельных флигельков, в дальнем конце - колодец. Память мне не изменила - всё узнаваемо. Но, боже мой, что это за грязь, что за запахи? Один угол двора завален полуразвалившимися бочками то ли из-под селёдки, то ли из-под солёных огурцов, в другом углу железные бочки и битые ящики. Колодец развален и забит. Пришлось пройти мимо дворовой уборной (туалетом назвать это заведение не поворачивается язык). Неудобно описывать то, что было видно через перекосившиеся, все в сплошных щелях двери. Я был всем увиденным поражён. Даже забыл, что собирался фотографировать. С тяжёлым сердцем я вышел со двора и пошёл дальше по направлению к нашей Краснознамённой улице. Неожиданно я очутился у здания кинотеатра "Субхи", а это означало, что поворот к нашей улице я уже прошёл. Как же я мог пропустить? Вернулся чуть назад и с большим удивлением обнаружил совсем узенькую, но ту самую улицу. Мне раньше она казалась более значительной, ведь сколько событий детских лет она вмещала в себе, и вдруг такая незаметная! Тут мы катали с помощью особым образом выгнутых водил железные колёсики и большие обручи (копчек), играли в перегонки и прятки, катались, если выпадал снег, на самодельных деревянных коньках, прикреплённых к одной ноге, собирали с деревьев шелковицу и ели, играли в различные игры с мячом, расшибали монетки, играли в челика (нечто подобное русской лапте), в ашык - кости, остающиеся от коленных суставов овец, и во многие другие игры. Всё вмещала в себе эта улица. Изредка на ней даже появлялся автомобиль, глазеть на который высыпали все жильцы. Женщины ахали и охали, а мальчишки пытались дотронуться до отлакированных поверхностей или пыльных колёс. На нашей улице чуть выше по левую сторону была даже мечеть с большим абрикосовым деревом во дворе. С соседнего двора мы взбирались на стенку и срывали зелёные абрикосы. А сколько знаменитых людей здесь проживало! Тут был дом известного на весь Симферополь парикмахера, рядом с ним жил один грек, фамилию которого я не помню; про него говорили, что он может за один присест съесть сто чебуреков. Недалеко от нашей улицы жил янтыкчи Мевлюд, выпекавший такие пироги с мясом, подобных которым не было во всём городе. С утра эти горячие пироги разносили по домам, тут же на длинных досках, укрытых полотенцами, разносили и пите - лепёшки, заменяющие хлеб, а в больших корзинах - только что выпеченные бублики с маком. Жили тут и крупные торговцы фруктами и овощами - предприниматели, которых уважительно называли Челеби. Вот какая была наша улица! А я пропустил её, не заметив.

Я решил сначала подняться до мечети, а затем, спускаясь обратно, сделать интересующие меня снимки. Когда подошел примерно к тому месту, где, по моим представлениям, должна была находиться мечеть, там её не обнаружил. По внешнему виду за этим забором мог находиться либо склад, либо мастерские. Двери были заперты, постучать я не решился и, постояв немного, прошёл дальше.

Во дворе, расположенном рядом, жил мой двоюродный брат Мидат. В нём было около десяти отдельных строений. Вход во двор был открыт, я зашёл и всё нашёл примерно в том же виде, вплоть до колодца и красивого кустарника с крупными длинными тёмно-зелёными листьями с очень неприятным запахом. Одно только строение сильно обветшало, окна были забиты где фанерой, а где и заткнуты просто тряпками. Мне даже стало приятно после увиденного недавно двора. Во дворе не было ни одного человека, и он производил вид покинутого. Я подошёл к отдельно стоящему флигельку из трёх комнат с пристроенной рядом кухонькой, вспоминая, как много времени я здесь провёл со своими сверстниками. Это была квартира семьи Мидата. Мидат был для меня вроде родного брата, ведь после смерти своего отца, прожив в Симферополе около двух-трёх лет, он с матерью приехал к нам в Ялту, и две семьи жили в одной нашей ялтинской комнате до самой войны. Мать Мидата выдали замуж за очень милого, порядочного, мягкого и спокойного по характеру человека, о котором я уже упоминал - это Умер Ягьяев или Левинсон Умер. Он был на 18 лет старше своей жены. В своей жене и сыне души не чаял. Кроме семьи и своей работы для него ничего на свете не существовало. Мидат у него в буквальном смысле слова сидел на голове. Мы все очень любили Умера-эниште. К сожалению, его судьба оказалась печальной. В расцвете сил и здоровья, ранее ничем не болевший, не приверженный к так называемым вредным привычкам человек в возрасте 48 лет, он в течение буквально одного-двух дней скончался от мощного кровоизлияния в мозг. Причиной, как говорили все наши родственники, послужила крайняя озабоченность положением семьи в случае закрытия своей торговли. Как раз в предшествующие его болезни дни дело подошло к ликвидации его бакалейного магазина из-за непомерных налогов, и он мучительно искал выход из создавшегося положения.

Сделав несколько снимков, я ещё раз оглядел всё вокруг и вышел со двора. Дальше по пути был дом алай, который я считал своим вторым домом. Когда родители уехали в Гурзуф, я оставался с алай в этом доме. Здесь же для нас, троих двоюродных братьев, был устроен суннеттой - обряд обрезания с приглашением изрядного количества гостей, преподнесением подарков, поздравлениями и т. д. С этого двора понесли на кладбище мужа алай, которого я очень любил. Звали его Абильтаир Ислямов, а для меня он был эниште-бабай . Это был красивый, очень волевой и энергичный мужчина. Ему принадлежали четыре или пять домов на этой улице, он был владельцем кофейни в Симферополе, имел ещё какое-то дело в торговле, а заодно бесплатно лечил больных, пораженных лишаём, незаживающими язвами и ранами. Для этого он собственноручно готовил мазь - кок-даре, в состав которой входило небольшое количество ртути. Я слышал, что лечил он хорошо, так как к нему приезжали из самых отдалённых уголков Крыма за помощью. Любил охоту и держал несколько охотничьих собак. Беспрерывно курил, заворачивая в тонкую папиросную бумагу табак, который сам готовил из нескольких сортов лучших крымских табаков. Я наблюдал за процессом резки этого табака, смешивания и складывания в коробки. Аромат при этом по всему дому распространялся совершенно необыкновенный.

Вот этот широкомасштабный, может быть, несколько необузданный человек вынужден был по мере удушения НЭПа постепенно отдать все свои дома, закрыть кофейню и остаться почти без ничего. Алай даже завела корову Маньку, чтобы как-то прокормить семью. Эниште-бабай купил машину для очистки шерсти, наладил ручное производство войлока. Внутренние стороны его рук по локти были в ранах от катания войлока. Когда пришлось прикрыть и это занятие, он от безысходности и отчаянья покончил с собой, выпив концентрированной серной кислоты, запас которой у него всегда имелся, поскольку она применялась в производстве войлока. Я помню, какие он муки испытывал, когда привели меня по его воле к нему, ещё живому, чтобы проститься. Через два дня его не стало. Я помнил, где находилась его могила, и хотел обязательно её найти.

Вспоминая всё это, я подходил к дому алай. Ещё издали я заметил у ворот дома несколько человек и перешёл на другую сторону улицы, откуда и обзор был бы лучше для снимка. Пока я медленно подходил, у ворот уже собралось пять или шесть человек: кто сидел на корточках, кто на низеньких табуреточках, а кто-то просто стоял. Пока подбирал экспозицию и точку съёмки, прошло несколько минут. Я прицелился и щёлкнул раз-другой. В это время люди заметили меня, заволновались, начали друг друга натравливать: "Что это за тип? Что он здесь делает? Зачем он фотографирует? Это, наверно, американский шпион, хочет для газеты заснять". От группы отделились два наиболее рьяных "патриота", которые, конечно же, оказались в подпитии, и подошли ко мне. Ну, и начался дурацкий разговор. Один из них даже чуть не выхватил у меня фотоаппарат. Лезть в драку мне в моём положении было очень не выгодно. Продолжая с ними ругаться, я пригрозил им милицией, а сам, отбиваясь, постепенно отступал. Я подумал, что убежать от них всегда смогу, и когда почувствовал, что сильно закипаю, грубо послал их подальше, употребив крепкие слова, в которых, надо думать, они понимали толк, повернулся спиной к ним и стал быстро уходить. К моему удивлению, они меня не преследовали, а, постояв некоторое время в нерешительности, лениво двинулись к своим.

Пройдя небольшое расстояние, я оказался у "своего" дома. Краска на стенах облупилась, хотя и сохранился общий жёлтоватый тон, кое-где отвалилась штукатурка, оконные переплёты давно не видели подобия краски. Учтя предыдущий опыт, я довольно быстро сделал два снимка с разных сторон, так как дом был угловым. Мне очень захотелось войти хотя бы во двор, и я толкнул калитку, которая показалась мне открытой. Хотя она держалась на честном слове, всё же была заперта. Не найдя звонка, я несколько раз настойчиво постучал, но никто не ответил и не вышел. Значит, не суждено было на этот раз войти в родной дом. С тоской в груди я зашагал прочь, повернул за угол направо и опять очутился на Субхи. Пройдя мимо здания кинотеатра, я медленно поднимался выше по улице, оглядывая знакомые дома, ворота, калитки. Стоп! Вот дом Халиля-эмдже, брата моего отца. У него была жена Фатьма-апти из дворянского рода, мурзачка, женщина весьма строгих правил, замкнутая, гордая, высокомерная. Сын Нусреддин, на два года старше меня, весьма энергичный парень, умевший прилично рисовать, фотографировать, играть на мандолине и флейте, был для меня человеком, которому я иногда хотел подражать, но из этого ничего не получалось, поскольку мы совершенно разные люди по своей натуре. Как-нибудь я коснусь подробнее его жизни, которая тоже оказалась сломанной. Этот домик выглядел лучше всех остальных: аккуратно покрашенный, без каких-либо изъянов, с таким же аккуратным заборчиком-стеной со стороны переулка, без следов мусора и хлама вокруг.

Халиль-эмдже имел на территории кладбища хорошую мастерскую. Он обтёсывал надмогильные камни - башташ, выполняя на них красивой арабской вязью соответствующие надписи, столярничал, мог работать и по плотницкой части. Вот по направлению к кладбищу и лежал дальнейший мой путь. Как-то уж очень быстро я очутился у того места, к которому шёл, определив это не по кладбищу, которое располагалось по правую сторону, а по характерному зданию школы, как раз напротив. Светлое полутораэтажное здание школы узнал сразу: я ведь провёл там почти два года за партой. Но почему-то на ряде окон были железные решётки. "Неужели тюрьма", - подумал и даже вздрогнул от такой неприятной догадки. Но мои воспоминания о школе вытеснялись напряжённым поиском кладбища, которое, я отчётливо помню, находилось ровно напротив школы. Как раз на том месте, где я стоял, были ворота и калитка, а рядом с нею - мастерская. Халиль-эмдже преподавал в школе, и ему достаточно было перейти дорогу, чтобы очутиться в школе и забрать детей в мастерскую. Мы во время большой перемены иногда заходили на территорию кладбища, на котором было чисто, солнечно, весной цвело много полевых цветов. Куда же оно могло деться? Вместо кладбища я стою на очень грязной площади, застроенной какими-то жалкими лачугами из ржавых листов железа, кусков горбыля и фанеры. Тут же кучи гниющего мусора, всякого тряпья. В моей голове была только одна мысль: как же найти наше кладбище? О том, что оно так просто могло исчезнуть, я и подумать не мог. Вдруг вижу: в мою сторону шагает какой-то человек. Ещё не успев его разглядеть, я спрашиваю у него:

- Здесь, кажется, было кладбище. Вы не скажете, где оно? Может я ошибаюсь?

- Нет, ты не ошибаешься. Но это же было татарское кладбище! Как только этих предателей выгнали из Крыма, кладбище уничтожили, чтобы духу их здесь не было, понял?

Мужик был изрядно выпившим, но на ногах пока держался неплохо, говорил чуть растягивая слова и испытывая какое-то внутреннее геройство, будто он лично совершил этот великий подвиг. Не дождавшись ответа, он ещё раз спросил:

- Я правильно говорю? Ты меня понял? - и пошел дальше.

Пройдя с десяток шагов, он остановился у стены небольшого сооружения и, не заходя внутрь, начал расстёгивать пуговицы на брюках.

Простояв неопределённое время в полной прострации от испытанного потрясения, я ещё раз оглянулся вокруг и машинально зашагал в том же направлении. Дойдя до небольшого сооружения, я по виду и по запаху определил, что это была обычная грязная уборная, запачканная снаружи ничуть не меньше, чем внутри. Тут же бросились в глаза несколько ровных белых камней, послуживших основанием для сырых кирпичей, из которых были слеплены стены. К своему ужасу я сразу заметил на камнях надписи, сделанные арабской вязью. Большего потрясения, чем я испытал в эти минуты, не испытывал никогда в жизни. Конечно же, это были надмогильные камни от разрушенного татарского кладбища. У меня перехватило в горле, я не мог ни дышать, ни плакать, ни кричать и совсем не заметил, как ко мне кто-то подошел и, трогая за плечо, что-то говорил. Только со второго или третьего его толчка я очнулся, как от тяжёлого сна, и услышал:

- Вам чем-то помочь, вам плохо?

Я увидел пожилого мужчину невысокого роста, удивлённо смотревшего на меня.

- Нет, спасибо, - сказал я, овладевая собой.

- Может быть, всё-таки чем-то помочь? Вы плохо выглядите, - продолжил он и добавил: - Толкучка уже кончилась, все уже давно разошлись, приходите завтра пораньше, часов в семь, - говорил он, продолжая внимательно оглядывать меня.

То ли его слова, то ли его жесты подтолкнули меня к продолжению разговора, и я сказал:

- Нет, мне здесь ничего не надо, я сюда забрёл случайно, - чуть замедлив, добавил: - Вернее, не так уж случайно, я тут искал кладбище.

- Да, тут было кладбище, - сказал он, делая упор на слове "было", - но кладбище татарское.

- Я и искал татарское, но не смог его найти.

- Его разрушили уже давно. А зачем оно вам?

- Видите ли, я хотел его сфотографировать. У меня с этими местами связаны разные воспоминания. Я давно не был в Крыму и вот решил воспользоваться случаем.

- А вы что, жили здесь раньше?

- В общем-то, да.

- А где вы жили?

- На этой улице, но чуть пониже, а в этой школе, что напротив, я учился.

- Но здесь же была татарская школа, а вы разве татарин? Что-то не похоже.

- Тем не менее.

- Вы извините меня, я хорошо знал многих татар, живших на этой улице, я сам здесь родился и даже всю войну никуда не выезжал. Я своими глазами видел, как выселяли татар. Может быть, я знаю и ваших родителей. Кто они, как звали?

- Мой отец - Аппазов Фазыл, а жили мы на углу Краснознамённой.

Он почесал в голове, помассировал лоб, закрыл глаза, что-то вспоминая, и сказал:

- Нет, знаете, я такого человека не помню, а фамилия эта кажется знакомой, но не могу вспомнить, откуда я её знаю.

- А вы не помните, вот здесь была мастерская?

- Конечно, помню. Это была мастерская Халиля.

- Его фамилия и была Аппазов.

Мой собеседник стукнул себя по лбу и воскликнул:

- Да! Конечно! Как же я мог позабыть его фамилию. Точно - Халиль Аппазов! Я его прекрасно знал.

Мы постояли немного, оценивая сделанное открытие, и вдруг он ещё что-то вспомнил:

- Послушайте, может, вы его сын?

- Нет, я не сын, а племянник. Халиль - родной брат моего отца.

- Что вы говорите? Как же вы здесь очутились?

И с этими словами он обнял меня, прижал к себе, поцеловал и долго тряс мои руки. Он даже смахнул тыльной стороной руки слезу и стал мне задавать вопрос за вопросом. Когда мои ответы закончились, я попросил его рассказать, как это случилось, что растоптали кладбище и на этом священном месте устроили такое безобразие. Вместо ответа на мой вопрос он начал ругать на чём свет стоит. Стал вспоминать довоенные времена, многих татар, с кем он дружил. Часть своей речи пересыпал татарскими словами, которые ещё помнил и очень хорошо и правильно их произносил. Я видел, что его тоска и горе были неподдельными. Да и зачем ему было играть комедию передо мною?

Сейчас, много лет спустя, я ещё раз возвращаюсь к тем дням и пытаюсь, отбросив чисто человеческие эмоции, объяснить самому себе, как могло всё это произойти? Как могло случиться, что одни люди оскорбляют память и святыни других, не только не чувствуя никаких угрызений совести, но ощущая себя творящими великие дела, чуть ли не богоугодные? Каков моральный облик этих людей, и люди ли они вообще в смысле homo sapiens? Ну, предположим, это кладбище помешало проведению каких-то очень важных работ на этом месте и без его сноса нельзя было никак обойтись. Есть же общечеловеческие приёмы проведения таких работ. Однако, судя по тому, для каких нужд понадобилась эта территория, отпадают всякие сомнения относительно истинных целей этого акта гнусного вандализма: стереть с лица земли всё, что напоминало бы о крымских татарах, не останавливаясь перед самыми кощунственными действиями. Но опять-таки, даже разрушив и растоптав это кладбище и превратив его в грязную толкучку, ради чего надо было святые памятники - земные символы памяти по ушедшим в мир иной - использовать для строительства общественных туалетов? Такого оскорбительного вызова и преднамеренного издевательства нельзя стерпеть. Вспомним, что всё это было совершено в отсутствие всего народа, отлучённого от своей родной земли, он ничего не знал в то время об этом, да и предпринять ничего не мог, заключённый в клетку бессрочного изгнания. Однако я, к примеру, увидел это только в 1958 году, кто-то увидел и раньше, остальные увидели, когда начали возвращаться в Крым. Что же делать? Об этом должны подумать не только возвращающиеся на свою родину крымские татары, а больше всего государственные органы Крыма и Украины. Что касается крымскотатарского народа, то нанесённое ему оскорбление оставило на его теле глубокую незаживающую рану на столетия. Об этом забыть не дано никому из нас, живущих сейчас. Никогда!

В течение ближайших двух лет после моего первого посещения Крыма я дважды писал Илье Серафимовичу, тому пожилому человеку, с которым судьба столкнула меня на бывшем кладбище. Не получив никакого ответа, я заехал к нему, как только представилась возможность. Увы, только у соседей удалось узнать, что он скончался в том же году, да будет ему пухом земля.

После увиденного и пережитого я долго не мог решиться вновь посетить эти места, хотя такие возможности представлялись. Это случилось только в 1988 году, через тридцать лет после описанного случая. И что же? Толкучки нет, слава богу. Но здесь теперь располагается детский сад. По справкам, которые удалось навести у местных жителей, он построен ровно на том же месте, где была толкучка, а до выселения крымских татар - кладбище. Эксгумация захоронений не произведена, и теперь дети топчут старые могилы, бегают и играют на костях наших предков. Но ведь есть же общечеловеческие понятия о нравственности, если не высокой, то хотя бы элементарной, которые вырабатывались в течение тысячелетий, есть вещи, святые для любых народов. Они незыблемы даже для полудиких людей, не соприкоснувшихся с самой примитивной цивилизацией, этим вещам учат детей с рождения. Но кто-то считает себя вправе пренебрегать всем и вся, не задумываясь ни о нравственности, ни о последствиях пренебрежения ею. Я не оракул, не предсказатель, не ясновидец. Но могу с большой достоверностью предположить, что у народа, дети которого танцуют на костях умерших, нет будущего. Сколько исследований проведено, сколько книг написано великими мыслителями на тему о преступлении и наказании! И за это преступление, независимо от нашей воли и милосердного отношения к вандалам, с неотвратимостью последует наказание.

День уже клонился к концу, когда я, попрощавшись с Ильёй Серафимовичем, двинулся в обратный путь, который решил проделать по Кантарной улице. Добрый старый трамвай всё ещё ходил взад и вперёд, но мне захотелось пройти пешком, чтобы наедине с самим собой осмыслить события этих первых нелёгких часов пребывания в чужом Крыму, а заодно осмотреть ещё одну улицу. Без всяких приключений добрался до самого центра города, остановился на некоторое время у здания драмтеатра на Пушкинской улице, и опять нахлынули воспоминания. В этом театре работала моя тётя, Зоре Билялова, блестящая исполнительница роли свахи в очень популярной пьесе тех лет "Аршин мал алан". Демонстрации отдельных сцен из этой пьесы в её исполнении в домашних условиях я хорошо помню до сих пор. В театре ставили "Къой чокъракъ" ("Овечий источник"), "Уджюм" ("Атака"), "Зенгер шал" ("Зелёный платок") и много других пьес. Здесь работали такие признанные народные артисты, как Сара Байкина, Билял Парыков, Ибадулла Грабов, которых я знал, в основном, только по фамилиям и рассказам Зоре-апти и других родственников. Это был очень талантливый коллектив, находившийся на большом творческом подъёме. Многие реплики из полюбившихся постановок становились чуть ли не народными поговорками.

Мне захотелось дойти до городского сада, чтобы посмотреть там на очень запомнившийся мне памятник. От Пушкинской повернул направо и дошёл до Салгирной улицы (сейчас улица Кирова). Идя по ней, я вспомнил, что вот в этом двухэтажном здании на углу располагался Швейпром - так называлось небольшое заведение по пошиву одежды, где работала моя тётя - Урие-апте. Хотел найти здание, которое называли Пассаж, но, видимо, забыл, где оно расположено, и пошёл дальше. Пассаж имел сводчатую стеклянную крышу, а в центре помещения был небольшой бассейн с фонтанчиком. Недалеко от фонтана часто сидел перед складным столиком на складном же стуле очень интеллигентного вида человек и для желающих выполнял каллиграфическим почерком надписи на памятных или поздравительных открытках. Он же изготовлял визитные карточки, предназначение которых я тогда не понимал. Особенно красиво у него получались вензеля, составленные из трёх начальных букв имени заказчика. От здания Пассажа отходили автобусы на Южный берег Крыма, и поэтому мы здесь бывали довольно регулярно. Недавно один мой знакомый, хорошо знающий Симферополь, сказал мне, что Пассаж этот находился примерно на том месте, где сейчас расположен Центральный универмаг.

Вход в городской сад я узнал сразу по характерной арке. Зашёл, покрутился в нём некоторое время в поисках памятника, но не нашёл его. А ведь памятник стоял совсем недалеко от входа на достаточно большой площадке, укатанной кирпичного цвета песком, со всех четырех сторон ограждённой цепями. На не очень высокой цилиндрической тумбе покоился земной шар, опутанный цепями. Над ним, широко расставив ноги, возвышался рабочий с огромной кувалдой в руках, поднятой над земным шаром. В одном месте цепь уже была разорвана, но рабочий готовился ко второму удару. Памятник на меня производил чрезвычайно сильное впечатление, и я простаивал перед ним долгие минуты, когда удавалось побывать в городском саду. Видимо, памятник убрали во время войны по приказу немцев. Теперь я понимаю, что этот сильный, гигантского роста рабочий так ударил по земному шару во второй раз, что разорвал в клочья не только цепь, но раздробил и всю нашу планету. Нет, не собрать теперь её в единое целое, как бы люди ни старались, привлекая и лучшие умы, и могучую технику. Разрушение идеологическое гораздо страшнее всех других разрушений, и нужны столетия, чтобы избавиться от всех его последствий.

Вот таким я застал свой родной город, который теперь стал для меня чужим. А ведь город этот был родным не только для меня, но и для моей матери, для её родителей, моих дедушки и бабушки, да и отец мой считал Симферополь своим родным городом, хотя родился в Карасувбазаре (ныне Белогорск). Все его родные братья и сёстры тоже постепенно оказались в Симферополе и жили здесь в одном районе, как можно было заметить из предыдущего моего рассказа, близко друг от друга и очень дружно.

Тут уместно будет, видимо, посвятить несколько страниц моей родословной, чтобы обозначить своё происхождение, и заодно очень коротко рассказать о родителях.

О родителях

Появился я на свет божий 26 августа 1920 года в городе Симферополе - так было записано в метрическом свидетельстве. Пересчёт на новый стиль приводит к 8 сентября, что и зафиксировано в паспорте. Это год Обезьяны, а по времени года созвездие Девы. Моё поколение воспитывалось в духе воинствующего атеизма. Нас учили не только самих не верить, но вести беспощадную борьбу с верующими, с религиозными традициями, всякими предрассудками и обрядами, со всем, что противоречит коммунистической идеологии. Ни о каких годах Обезьяны, Петуха или Лошади мы тогда и понятия не имели, впрочем, как и о том, что созвездия определяют то ли характер, то ли судьбу человека. Должен признаться, что к старости постепенно весь привитой иммунитет против религии исчез, хотя и примерным верующим не стал. А сейчас хотел бы отметить, что от Обезьяны и Девы я, по-видимому, приобрёл определённое наследие при рождении и, хорошо это или плохо, оно сопровождало меня всю жизнь.

Бог не дал мне счастья увидеть ни бабушек, ни дедушек. Мой дедушка со стороны отца - Сандыкчи Аппаз (то есть сундукщик Аппаз) жил в Карасувбазаре в своём доме и занимался столярным ремеслом. Говорили, что он был хорошим краснодеревщиком. Особенно ценились в Крыму его кованые сундуки, выполненные на турецкий манер с красивой узорчатой инкрустацией. Мне посчастливилось увидеть несколько таких сундуков, когда я был совсем ещё мал, но это врезалось в детскую память на всю жизнь. У него было два сына и одна дочь от первого брака и сын и дочь от второго брака. Отец мой был вторым по старшинству ребёнком в этой семье. Мне рассказывали, что дед обладал весьма жёстким характером. Свою первую жену он прогнал из дому (правда, не знаю за что), но и со второй были большие трения.

У нас в семье очень редко говорили о бабушках и дедушках. Я не видел даже их фотографий - видимо, они никогда не фотографировались. Исключение составлял только дедушка по материнской линии, фотографию которого я смутно припоминаю.

Хочу вспомнить одно весьма важное событие из биографии дедушки Аппаза, о котором я неоднократно слышал и даже имел возможность видеть материальное воплощение этого интересного события. Работая в своей мастерской, он имел обыкновение напевать крымскотатарские песни. На каких-либо музыкальных инструментах он не умел играть, но, обладая прекрасным слухом, всем сердцем чувствовал песню. Хотя голос, как и у большинства самодеятельных певцов, поставлен не был, его пение производило сильное впечатление печалью своих интонаций, красотой неожиданных нюансов и оттенков, наложенных на удивительно нежные, протяжные мелодии крымских татар.

Как известно, в Карасувбазаре долгие годы жил композитор Спендиаров. Его особняк сохранился до сегодняшних дней. Когда я его видел в 1992 году, он являл собою жалкое зрелище. Так вот, композитор, прогуливаясь по закоулкам Карасувбазара, услышал, как под стук молотка и жужжание пилы в мастерской, заполненной запахами древесных стружек и столярного клея, напевает свои песни Аппаз-уста (мастер Аппаз). Они познакомились, и Спендиаров стал частым посетителем мастерской. После рабочего дня они не раз коротали вечера за чашечкой ароматного кофе, прерывая свои беседы песнями. Спендиаров прекрасно владел крымскотатарским языком, как своим родным. Композитор приносил с собой скрипку, подбирал понравившуюся ему мелодию и записывал. Мы все понимаем, что никакие записи не могут не только заменить, но даже передать в какой-то мере колорит народного исполнения. Чтобы сохранить кое-что из этого замечательного наследия, Спендиаров пригласил дедушку с двумя поющими сыновьями на запись нескольких граммофонных пластинок. Одному из сыновей, Халилю, было в то время чуть больше двадцати, а младшему, Асану, не больше четырнадцати. Для записи им пришлось выехать в Москву вместе, если я не ошибаюсь, с тремя музыкантами, владеющими скрипкой, трубой и бубном. Разумеется, всё это было сделано на средства композитора, который каким-то вознаграждением отметил и непосредственных исполнителей. Эти пластинки я сам видел, держал в руках и несколько раз слушал в более ранние годы на граммофоне с такой замечательной, очень красиво разрисованной трубой, а позже - на патефоне. Последний раз слушал, когда мне было лет 18-19 и я уже немного разбирался в музыке. Возможно, именно поэтому эта старая история произвела на меня такое сильное впечатление, и я запомнил многие её детали. Конечно, те несколько экземпляров пластинок, которые хранились в наших семьях как реликвии, остались при выселении крымских татар в наших квартирах и домах и исчезли с лица земли как никому не нужный хлам вместе со всеми другими предметами и памятниками, составлявшими культурное достояние нации.

Мой отец Фазыл Аппазов родился в 1889-м году. Ещё в детском возрасте ему пришлось покинуть родной дом и переехать к своему двоюродному дяде в Алушту, где он начал работать в мануфактурном магазине своего дяди, как раньше говорили, мальчиком, то есть прислуживал, выполняя мелкие поручения, и готовился стать продавцом. Ни единого класса школьного образования он не получил ни на родном, крымскотатарском, ни на русском языке. Будучи уже юношей, научился на курсах для взрослых кое-как читать и писать на русском языке, а татарской грамоты так и не познал. Постепенно он выучился ремеслу продавца в магазине тканей и временами очень гордился своими познаниями и профессиональными навыками в этой области. Мы ему, например, задавали: 2 метра 80 сантиметров по 87 копеек за метр. Он тут же называл результат. С завязанными глазами, наощупь он мог определить название любой ткани. Был он человеком исключительной доброты и доверчивости, доходящей до наивности (это в торговых-то делах!). Отсюда - постоянные срывы в делах, которые преследовали его всю жизнь. Да ещё пристрастие к выпивке, отнимавшее значительную часть заработанного... Он очень любил фантазировать на темы о том, как можно реализовать какую-либо торговую комбинацию, но вместо выгоды обычно он оказывался в очередном крупном проигрыше. Часто ему снились удивительные сны, во всяком случае мы, раскрыв рты, слушали описания этих снов, которые он запоминал до мельчайших подробностей. Я не уверен, что появлению таких ярких рассказов мы были обязаны только увиденным снам - их дополняли фантазия и умение рассказчика.

Мой отец был красивым мужчиной чуть выше среднего роста. Крупный с небольшой горбинкой нос, красивый рот с чувствительными губами, тёмно-карие, почти чёрные глаза, небольшие иссиня-чёрные усы и такие же, как смоль, чёрные волосы. В нём было, на мой взгляд, больше турко-греческого, чем татарского. Он, видимо, был галантным кавалером в меру своего представления. С покупателями, друзьями, родственниками неизменно улыбчив, вежлив. О нём все говорили как об обаятельном человеке. Побольше бы практичности и поменьше доверчивости - и он мог бы стать преуспевающим человеком, несмотря на отсутствие образования. Своих детей - меня и мою сестру Диляру - он любил, ему нравилось нашими успехами похвастаться перед друзьями. Однако реального участия в нашем обучении и воспитании, можно сказать, не принимал.

В надеждах на лучшее будущее так и прошли годы до войны, а затем ещё три года немецкой оккупации, завершившиеся величайшим несчастьем для крымских татар - изгнанием всего народа со своей родины. Мои родители вместе с сестрой матери оказались в Голодной Степи, не имея элементарных вещей, необходимых для самого примитивного существования. Отец, неприспособленный к какому-либо физическому труду, с сильно подорванным здоровьем, попав в среднеазиатское пекло, очень скоро скончался от истощения, точнее - от голода. Мать со своей сестрой вдовой, не имея сил передвигаться самостоятельно, более суток умоляли каждого проходившего или проезжавшего мимо на ослике узбека хоть чем-то помочь, чтобы предать тело земле, пока один добрый мусульманин, проезжавший мимо на пустой арбе, не сжалился над бедными женщинами и не забрал труп. Что он с ним сделал, никому не известно. Конечно, о соблюдении каких-то элементарных обрядов и речи быть не могло. Спасибо ему, если он не бросил тело на съедение шакалам. Да будет он благословен на веки-веков за благороднейший поступок, если сумел опустить тело в могилу, произнеся несколько слов молитвы по усопшему единоверцу.

Теперь о маме. У её родителей было две дочери: моя мама Зейнеб и её младшая сестра Сайде. Их отец Куртумер Небиев, а в торговом мире его называли киреччи Куртумер, занимался продажей извести, основного стройматериала тех времён. У них был свой дом в Симферополе, жили в среднем достатке. Дочери получили начальное образование в татарской школе, хорошо писали и читали арабской вязью, знали Коран. Любознательность девочек в значительной мере удовлетворялась увлечением газетой "Терджиман" ("Переводчик"), издававшейся нашим всемирно известным просветителем Исмаилом Гаспринским (или Гаспралы). По ней они самостоятельно изучили азы русской письменности, почерпнули ряд сведений из области культуры, истории, литературы, быта своего и других народов. И мама, и тётя Сайде наизусть читали многие стихотворения крымскотатарских поэтов и в первую очередь Гаспринского, а также русских, турецких, персидских и других поэтов в переводах на крымскотатарский язык. У нас был Коран с переводом. Середину страницы, составляющую не больше четверти её площади, занимал оригинальный текст собственно Корана, а на очень больших полях в косую строку был напечатан, тоже арабским шрифтом, перевод его содержания. Коран был заключён в бархатный, вышитый золотом футляр тёмно-фиолетового цвета. Когда Коран извлекался из футляра, его поворачивали обрезом к себе и трижды целовали, прикладывая попеременно к губам и ко лбу. Только после этого раскрывали и начинали читать. Я любил слушать это чтение на незнакомом языке, а ещё больше - перевод написанных там историй, но, к сожалению, мало что запомнил. Видимо, причиной тому были и слишком малый возраст, и полное отсутствие каких-либо способностей к запоминанию исторических событий, мифов, дат, имён и т. д. Такая оценка своих способностей в этой области с годами у меня ещё более укрепилась.

Девочки рано потеряли свою мать, которую унесла чахотка - болезнь, нехарактерная тогда для крымскотатарского населения. В тринадцать лет мама стала хозяйкой оставшегося семейства, и на её детские плечи легли все заботы о доме: уборка, стирка, приготовление пищи, уход за отцом и сестрой, ведение хозяйства. Она научилась обшивать себя и сестру, умела вязать, вышивать. Так что к моменту замужества она была в полном смысле слова весьма подготовленной молодой женщиной, чтобы стать и хозяйкой нового дома, и женой, и хорошей матерью. Дедушка ушёл из жизни, едва дождавшись замужества своих дочерей. Революционные события и последовавшие за ними изменения слишком серьёзно подействовали на его нервно-психическое состояние и резко подорвали его здоровье.

Моя мама была самой доброй, самой терпеливой и умной женщиной из всех, которых мне приходилось встречать. Среднего роста, не худая и не полная, со спокойными карими глазами, слегка вьющимися каштанового цвета волосами, ровным тонким носиком, какими-то стеснительными улыбчивыми губами - такой она была всю жизнь. Вдумайтесь в то, что я сейчас вам скажу: за все годы не очень удачной своей жизни, при всех неприятностях и передрягах я НИКОГДА, НИ РАЗУ не слышал из её уст гневных слов, повышенной тональности в разговоре, упрёков и недовольства в адрес кого бы то ни было. Самое большое, что она себе позволяла, если была мною очень не довольна, были слова, произносимые больше в просительном тоне: "Сынок, не делай такого больше". Это на меня действовало сильнее любых громких речей, нравоучений и бранных слов. Она никогда не жаловалась на свою судьбу, на трудности, материальный недостаток, на усталость, недомогание и т. д. А ведь ей очень несладко пришлось в жизни. Своим воспитанием мы с сестрой целиком обязаны маме. Хотя сама она не получила ни хорошего образования, ни светского воспитания, у неё было какое-то внутреннее чувство интеллигентности и способности ненавязчиво прививать нам всё хорошее, что считала необходимым. Она учила нас не ввязываться в ссоры, быть уступчивыми, не быть завистливыми, быть мягкими, доброжелательными, трудолюбивыми и чистоплотными во всём, не злословить, не совершать неблаговидных поступков, не предавать, не лгать и т. д. Возможно, мы с сестрой не полностью стали такими, какими нас она хотела видеть, но и серьёзных безнравственных поступков, как мне кажется, ни моя сестра, ни я не совершили.

Начиная с 1928 года, мама постоянно работала, так как заработка отца нам явно не хватало. В Гурзуфе она работала то швеёй в мастерской, то делопроизводителем в сельсовете. В её обязанности входила и регистрация всех отдыхающих в санаториях и домах отдыха и оформление временной прописки через милицию. В этой работе я ей много помогал, часами просиживая за карточками регистрации и домовыми книгами, благо, она приходилась в основном, на время летних каникул. Когда мы переехали в Ялту, она сначала работала в райздравотделе секретарём, а затем до самого выезда из Ялты в годы войны - продавцом в киоске союзпечати в самом центре Набережной. Благодаря этому мы, уже взрослые ребята, имели доступ к обширной и самой свежей литературе, которую поглощали беспрестанно. После выселения из Крыма мама прожила в Узбекистане 20 лет (сначала в одном из колхозов в Голодной Степи, затем в посёлке Сыр-Дарья, а в конце жизни в г. Фергане). При ней находились старшая сестра моего отца до конца своих дней и моя сестра. Умерла мама от болезни дыхательных путей - эмфиземы. Я, получив телеграмму о плохом её состоянии, тут же вылетел. Она скончалась буквально за три минуты до моего появления. Тело её было совсем ещё теплым, выражение лица спокойное, в какой-то озабоченной полуулыбке. Похоронили мы её в красивом месте на мусульманском кладбище, совершив все полагающиеся обряды. Позже там же были похоронены мать и отец моего двоюродного брата Либана, который бережно ухаживал за могилами. Теперь не стало и его самого.

Симферополь - Ялта

Завтра поеду в Ялту. После увиденного и пережитого за один только день в Симферополе и сердце, и мысли сжались в комок боли и обиды. Думалось не только о горькой судьбе своего народа, а о том, как другой народ легко и, я бы даже сказал, с одобрением воспринял беспрецедентные акты насилия и жестокости к тем, кто был рядом и в очень трудные годы между революцией и войной, и на полях сражений самой страшной из войн. Неужели вот так, одним указом и пропагандистским словом, можно всех заставить поверить в чудовищную ложь о народах-предателях? Или столь велика благодарность за предоставленную возможность безвозмездного приобретения чужого добра и чужих земель, что человек как бы самому себе начинает внушать мысль о правдивости всех небылиц и, постепенно свыкшись с нею, воспринимает всё это как неопровержимый факт? И неужели еженощно не мерещатся новосёлам обездоленные люди, изгнанные из своих домов? И можно ли так безмятежно, со спокойной совестью смотреть друг другу в глаза? Можно ли не помнить, что ты сидишь на чужом месте, живёшь в чужом доме, пользуешься чужими вещами? И не чувствовать ни капельки угрызений совести? Конечно, ты сам не разбойник и не вор, ничего не украл, не отнял собственноручно, ни над кем не насильничал. Но ведь, когда тебе сказали: "Приходи, бери и живи" - ты пришёл, взял и стал жить! Тут логика проста: если я не возьму, то возьмёт кто-то другой. Быть такими щепетильными, чтобы не брать, когда говорят "бери", не принято здесь. И вот проходит пять, десять, пятнадцать лет, приехавшие на замену крымских татар старые люди умирают, молодые вырастают и женятся, рождаются дети, внуки. И теперь уже можно говорить: "Это моя родина, здесь похоронены мои деды, здесь я родился и вырос, и никаких татар я знать не знаю". Вот так, быстро и надёжно, а главное - вроде бы и без особого нажима можно превратить переселенцев в защитников совершенных злодеяний, в оплот лживой и преступной власти. И тогда эта власть вполне может действовать в интересах и даже от имени этих обманутых ею же людей. Порочный круг замыкается. Где же выход?

В огромном спальном зале гостиницы с шестнадцатью койками, кроме меня, ночевал только один человек. Не спалось. Всё новые мысли возникали в голове. Добро и зло - в чём их корни, откуда они появляются, каково соотношение между ними, всегда ли добро торжествует, как нас учили? Добро, помимо всего прочего, - это созидание, а зло - разрушение. Для разрушения того, что возводилось годами, веками, иной раз требуются минуты. То же и в человеческих отношениях. Зло гораздо сильнее добра. Если бы эти категории можно было измерить каким-то общим мерилом, к примеру, квантами, то я бы сказал, что иногда достаточно одного кванта зла, чтобы перевесить сто или даже тысячу квантов добра. Где же взять такое количество добра, чтобы в этом перекошенном мире хотя бы уравновесить весы? Видимо, одна чаша будет опускаться всё ниже и ниже, до тех пор, пока, достигнув некоего критического состояния, весы не опрокинутся, выплеснув всё, что было накоплено в их чашах. Человечество достигнет апофеоза своей земной деятельности.

Такие невесёлые мысли не давали уснуть. К сожалению, с годами эта "философия", обогащаясь многими конкретными фактами, укреплялась в моём сознании всё больше и больше. Глядя сегодня на мир, я убеждаюсь в правильности самых пессимистических прогнозов относительно будущего, причём процесс идёт в ускоряющемся темпе.

Ночь прошла в полузабытьи, и я, едва дождавшись утра, поспешил побыстрее покинуть Симферополь, будто там, в Ялте, меня ожидали совсем иные впечатления. Пассажиров в автобусе было немного ввиду раннего часа, и я занял место у окна с левой стороны по ходу движения - отсюда раньше увижу море и после Алушты буду ехать с видом на него.

С первых же километров пути я был обескуражен обилием совершенно не знакомых надписей на дорожных указателях названий селений. Я не обнаружил ни одного старого названия с крымскотатарским корнем, будто мы ехали не по Крыму, а, к примеру, по Смоленщине. Только с детства знакомые тополиные аллеи и меловые горы по правую сторону на выезде из Симферополя говорили о том, что мы всё же на пути в Алушту. Вот она, роль топонимики в присвоении чужого. Поверьте, это очень больно, когда видишь, что знакомые, родные места носят совсем чужие названия. С этим я не смогу смириться до конца жизни.

Я стал вспоминать, что мне в раннем детстве довелось несколько раз путешествовать из Симферополя в Алушту и обратно. Ехали мы тогда на линейке - так называлась мягко подрессоренная телега на четыре, редко на пять - шесть человек, с подножками для удобства посадки пассажиров. Сзади за пассажирскими местами крепко привязывали багаж, который обычно возили в больших плетёных корзинах, по своей форме похожих на сундучки. В ходу были, в зависимости от достатка пассажира, и чемоданы - либо фанерные, либо из очень толстой кожи с ремнями и позолоченными, очень крупными защёлками. В ненастную погоду имелась возможность натянуть на линейке верх, но бока оставались открытыми. Впрягали в линейку обычно двух лошадей. Выезжая из Симферополя ранним утром, в Алушту приезжали задолго до захода солнца. На самом высоком месте перевала был пункт длительного отдыха. Там стояла длинная деревянная постройка в татарском стиле, в которой размещалось нечто вроде столовой-буфета с гостиницей. Тут можно было поесть чебуреки, катык, суп, пирожки, попить кофе или чай. Подавали также бузу и очень холодную, кристальной чистоты воду из Аяна. Отдых продолжался не менее двух часов, чтобы сумели отдохнуть лошади. В самую жаркую летнюю погоду здесь, в тени деревьев, веяло свежестью и прохладой, листва тихо шумела, и после еды удавалось под этот приятный аккомпанемент даже немного поспать. Хотя основное движение и перевозка грузов обеспечивались гужевым транспортом, по дороге то и дело попадались и автомобили, которые перед каждым крутым поворотом подавали звуковой сигнал, предупреждая о своём приближении. Эти автомобили казались мне очень красивыми и загадочными. Радиатор, как правило, никелированный, колёса со спицами, на манер велосипедных колёс. Руль располагался справа. Машины были открытыми, водителя предохраняло только ветровое стекло. Справа от водителя за пределами салона у ветрового стекла был укреплен клаксон в виде довольно длинной сигнальной трубы, напоминавшей зурну, снабжённую резиновым баллоном красного цвета. Сцепление и переключение передач находилось на одной рукоятке, расположенной так же справа от водителя, иногда за пределами салона, с внешней стороны правой дверки. Аккумуляторов, по-видимому, не было, так как каждый раз, чтобы завести машину, шофёр с остервенением крутил рукоятку. За задним сидением в сложенном виде укладывалась матерчатая защита, которая разворачивалась и укрывала пассажиров при непогоде. Автомобили, которые я описываю, назывались легковыми, в отличие от закрытых, прототипов нынешних автобусов. Когда мне было лет 10-12, на линейках перестали ездить на такие большие расстояния, и тут в преимуществе легковых автомобилей перед автобусами для меня не оставалось сомнений. По кручёным крымским дорогам на легковых меньше укачивало и, если приходилось ехать на автобусах, дело часто кончалось мучительным процессом опустошения желудка. Вспоминая обо всём этом, я пытался определить, изменилась ли по сравнению с довоенным временем в чем-то сама дорога. Да нет, вроде бы дорога всё та же, состояние покрытия удовлетворительное, на крутых поворотах установлены со стороны обрыва невысокие защитные стенки, справа и слева - густые зелёные леса, кое-где текут ручейки. После перевала становится всё теплее, и машина шумит меньше, чуть заложило уши, пощелкивает.

Я узнал деревню Шума, теперь она называется Верхняя Кутузовка. Раньше, когда мы её проезжали, взрослые мне рассказывали, что будто в голодное время жители этой деревни поели кошек и потому их дразнили "мяу", но делать этого не надо, возможно, на самом деле этого вовсе и не было - не надо обижать людей. Каждый раз при проезде по этой дороге мне показывали на одно из горных образований, расположенных по левую сторону относительно нашего пути, и говорили, что профиль этой горы напоминает профиль императрицы Екатерины II. Подобные точности я не различал на таких расстояниях из-за сильной близорукости, но чтобы не расстраивать своих родственников, внимательно всматривался вдаль и делал вид, будто всё хорошо вижу.

Всегда с особым волнением ожидал появления моря. Иной раз этот момент трудно было заметить, поскольку цвета серо-голубого неба и моря почти сливались. Мне каждый раз было небезразлично, как встретит меня море - полным штилем или волнением. Мне нравилось спокойное море при ясном солнечном небе. Любил и бурное, грозное море, но не при первой встрече и не издали, а совсем близко, при полном контакте, когда у прибережной скалы можно сидеть часами, наблюдая за натиском этой необузданной стихии. Каждая волна разбивается, разлетается по-своему, у каждой свой характер, своя манера, как у живого существа, хотя скалы и камни те же. Похоже, что и море тоже живое существо, которое может многое вспомнить и рассказать, может успокоить и растормошить, может навеять тоску и вызвать тихую радость. Цвет моря, как и его состояние, постоянно меняется. Я не люблю, когда он отдаёт холодным ультрамарином, мне нравится притушенная лазурь, когда море кажется тёплым, ласковым, манящим. Очень часто тихая задумчивость моря вызывает ответную реакцию в виде неторопливого философствования, уводящего далеко от реальных повседневных забот. В голову приходят совершенно фантастические мысли, конечно, никакими серьёзными аргументами не подкреплённые, но доставляющие непередаваемое удовольствие от тихого плавания в этом беспредельном и бесконтрольном хаосе мироздания.

Из всех морей, которые мне приходилось видеть, Черное море самое красивое, как и его берега. Я бывал на Балтике, на Каспийском море, был на берегах Тихого океана, довелось увидеть и Средиземное море, будучи однажды в Испании. Ни одно из них не могу сравнить с Чёрным морем. Может быть, не менее красивы Адриатическое, Эгейское или Мраморное моря, но я там не бывал и сравнить не могу.

Тем временем наш автобус промчался мимо больших виноградных и табачных плантаций, тополя сменились кипарисами, и мы выехали на набережную Алушты, чтобы остановиться на пять минут у автобусной станции в конце набережной, на выезде из города. Пристань и пляж остались без изменений, впрочем, и на самой набережной каких-либо бросающихся в глаза изменений я не заметил. Тут же у остановки выпил стакан газированной воды и пошёл чуть назад, чтобы размяться и в надежде узнать магазин, в котором в юношеские годы работал мой отец. Когда мне было лет восемь, он мне его показывал. Магазин тогда ещё функционировал, правда, уже и хозяином, и продавцом, и уборщиком был один и тот же человек - Караев Асан, двоюродный дядя отца. Магазин был небольшой, но удивительно уютный, чистый, заполненный особыми запахами, свойственными тканям, коврам и мягкой галантерее. На полках было полно разного товара, на стенах висели ковры, кружева, аксессуары свадебных нарядов, вышитые подушки для татарских диванов и многое другое.

Мне запомнился один интересный рассказ из прошлого этого магазина из уст свидетеля событий - своего отца. В один из своих приездов в Крым император Николай II решил посетить Алушту. Было объявлено, что он пройдётся (или проедет?) по набережной и может заглянуть в любое из заведений. В это не все поверили, но на всякий случай постарались приукрасить свои участки дороги и занимаемые помещения. Владелец нашего магазина Асан Караев выстлал тротуар и всю проезжую часть дороги перед магазином красивыми коврами. Николай II действительно проехал вдоль всей набережной. Увидев ковры на дороге, остановился, спустился с кареты и прошёл в магазин. Дальнейшую часть рассказа помню не очень отчётливо: то ли ему в магазине что-то преподнесли, то ли он сам сделал какую-то покупку. Тем самым владелец магазина оказался удостоенным высокой чести, а авторитет магазина в глазах жителей ближайшей округи неизмеримо возрос.

Кроме этого магазина Асан Караев владел хорошим двухэтажным домом и довольно большим садом. У него было четыре дочери и три сына. Семья жила в хорошем достатке, но без излишеств, однако, по меркам конца двадцатых годов она была явно зажиточной. В 1930-м году её раскулачили и сослали на Урал. В момент раскулачивания и высылки с родителями находился только один из сыновей - Сеит-Халиль, восемнадцатилетний комсомолец, который тоже был сослан. Из остальных детей четверо уже имели свои семьи, а двоих младших, когда возникла опасность высылки, отправили жить в Симферополь к родственникам и таким образом их удалось уберечь от худшего. На Урале, как и большинство сосланных, занимались лесозаготовками. Судьба этой семьи оказалась ужасной. Через три года главу семьи разбил паралич. Его жена холодной осенью во время сбора клюквы для артели застряла в болоте, и её нашли только на следующий день, погружённую в трясину по самое горло. С большим трудом её удалось вытащить из болота, но через девять дней она умерла в один день со своим мужем, и их похоронили в одной могиле на чужбине. Из семьи Караевых сегодня в живых остались двое: сын Сеит-Халиль, который с родителями был на Урале, живёт с женой и сыном в Киеве, ему 89 лет. Другой сын, самый младший - Сеит-Мамут - был депортирован в Узбекистан, там женился, стал отцом семерых детей - четырёх сыновей и трёх дочерей, в 1990 году вернулся в Крым, живёт с младшим сыном в Кок-козе (Соколиное). Сейчас ему 83 года.

Самое удивительное в этой печальной истории не сами описанные факты - они, пожалуй, типичны для многих крымскотатарских семей, а то, что не так давно поведал в своём письме Сеит-Халиль. Я повторю его слова почти буквально. Он пишет: "В 1927-м году, когда мне было 15 лет и мы жили в Алуште, к нам на квартиру попросилась на время отпуска одна женщина, которая приехала из Ленинграда отдохнуть. Однажды, когда дома были только мама и я, она предложила погадать по руке и рассказать, что ждёт нас в будущем. Как сейчас помню, взяла мамину руку и говорит: "Вам суждено умереть далеко от дома, на чужбине, голодной смертью, и будете лежать с мужем в одной могиле под одним крестом, потому что умрёте в один день". Конечно, - пишет Сеит-Халиль, - мы тогда этому никакого значения не придали. Потом она взяла мою руку и сказала: "Ты тоже не жилец этих мест, но ты будешь жить долго и перенесёшь большие трудности. Через твои руки пройдёт много денег, но у тебя в кармане своих денег никогда не будет". Дальше он пишет, что действительно, через его руки прошло достаточно много денег, но не своих, а государственных. "И сейчас, - говорит он мне в своём письме, - мне люди приносят свои деньги, иногда приличные суммы, на хранение: муж прячет от жены, жена от мужа или детей и т. д. А своих денег еле хватает на пропитание".

Эта история с предсказаниями меня поразила. Во всякие гадания, приметы, предсказания судьбы и прочие магические категории я не верю, точнее сказать, отношусь к ним крайне скептически. В то же время поставить под сомнение рассказ Сеит-Халиля я просто не могу по двум причинам. Во-первых, человек он кристальной чистоты и высокой порядочности. Во-вторых, слишком глубокая и волнующая эта тема для него, чтобы перед святой памятью своих родителей близкому человеку рассказывать небылицы. Вот и рушится мой скепсис в отношении "потусторонних" магических сил. И объяснить невозможно, как могла совершенно посторонняя женщина сделать такие точные предсказания, и отмести нельзя ввиду их достоверности, подтверждённой реальными событиями. Так что же, каждому судьбой заранее предписано пройти определённый путь, всё задано свыше, закодировано и, более того, этот код каким-то кругом лиц, одарённых сверхестественными возможностями, может быть прочитан? По рукам ли, глазам, на картах или на кофейной гуще - это не так существенно. Существенным является сама возможность или отсутствие таковой. Но на это никто сегодня достоверного, ясного ответа дать не может. Мир таков, что последующие поколения постоянно становятся свидетелями "невозможных" явлений: то, что было уделом фантастических рассказов, становится реальностью дня...

Гурзуф

Алушта осталась позади, машина обогнула гору Кастель и устремилась по новым зигзагам крымской дороги к Ялте. На этом отрезке самыми заметными селениями были Биюк-Ламбат (Малый маяк) и Кучук-Ламбат (Кипарисное). Эти места меня никогда не волновали, а служили лишь приметами приближения к Алуште, если ехали из Ялты, или к Гурзуфу, если ехали из Алушты. Вот мы начали уже приближаться к верхней зоне Партенита. Здесь был самый замечательный пляж на всём южном берегу, заключённый между Кастелем слева и Аю-Дагом справа. Сверху, как ни старайся, увидеть этот пляж трудно. Постепенно характерный профиль Аю-Дага начинает как бы тупеть, укорачиваться и перестаёт вовсе быть заметным, когда мы оказываемся за его огромной горбатой спиной. Вскоре его красивый профиль начинает проявляться уже с другой стороны, когда мы приближаемся к указателю "Артек". Ещё несколько километров - и мы над Суук-су, Кызыл-Ташем (Краснокаменка) и вот, наконец, Гурзуф. Как только проехали над Гурзуфом и повернули влево, оказавшись над Ай-Данилем (Даниловка), с высоты открывается сказочный вид: громада Аю-Дага защищает с востока весь этот район, прикрытый с севера полуторакилометровым Роман-Кошем; между Аю-Дагом и Гурзуфом два белокаменных островка из ракушечника - Адалар; на восточном кончике Гурзуфа не очень большая, но очень эффектная скала под названием Генуэзская - и всё это в безмятежном, вековечном покое. Этот вид всегда производил на меня какое-то гипнотическое воздействие, завораживал. Когда по какой-то причине мне было плохо, я либо находил в гурзуфском парке глухое, уединённое место, либо поднимался на одно из высоких мест, откуда хорошо был виден описываемый мною пейзаж, и некоторое время просиживал в полном одиночестве, приходя в себя.

Крым весь очень красив, но в этом красивом Крыму самым красивым местом является вот эта Гурзуфская бухточка между Аю-Дагом и мысом Мартьян, которым завершается спуск с Никитской Яйлы к морю у Ай-Даниля. Как и в прежние времена, основная дорога на Ялту проходила над Гурзуфом, не спускаясь к нему, примерно в двух-трёх километрах от него. Той развязки с большим мостом, которая существует сегодня, в 1958-м году ещё не было. Если повернуть от дороги влево и немного спуститься вниз, по левую сторону можно было увидеть несколько строений, утопающих в зелени, под общим названием "Буюрнус", происходящим от литературного крымскотатарского "Буюрынъыз", что означает "Добро пожаловать", а может быть, "Пожалуйте". Здесь был то ли санаторий, то ли дом отдыха.

Когда мне было не больше одиннадцати лет, чтобы не отстать от своих сверстников, я пытался заработать какие-то деньги, хотя в этом не было никакой необходимости. Помню три вида деятельности, на которых ребята подрабатывали. Первая - чистка обуви отдыхающим. Для этого надо было сколотить деревянную коробку на ремнях с несколькими выдвижными ящичками для щёток, крема и суконки и ходить с этой коробкой по парку, приглашая отдыхающих почистить ботинки. В пределах знания русского языка приглашение звучало в почти стандартном для всех виде: "Дяденька, чистим, блистим?" После окончания чистки на коробке щётками отбивалась дробь: "Лам-ца - дри-ца ... ца-ца!", что означало: "Всё, плати монету!" Для меня такая деятельность не подходила вовсе, так как родители или их знакомые могли запросто увидеть меня за этой работой, да и прятать этот ящик с необходимым инвентарём мне было негде. У других ребят, занимающихся этим ремеслом, родители относились к их "работе" либо без всяких предубеждений, либо одобрительно. Пускай, мол, хоть каким-то делом занимается, чем баклуши бить или хулиганить, хотя хулиганства в сегодняшнем понимании и в помине не было. Из всех "чистильщиков" выделялся один малый, полный сирота, у которого, кроме бабушки, не было никого на свете. Она ему заменяла и отца, и мать. Надо сказать, что Гурзуф был посёлком с сильными крымскотатарскими патриархальными устоями. В школе никакие фамилии не признавались, а каждый назывался своим именем и именем своего отца, например, Бекир Дилявер. Я был Рефат Фазыл. Жёны назывались точно так же - своим именем и именем своего мужа, то есть главы семейства. Моя мама, например, была Зейнеб Фазыл. Отдыхающим, которым ребята чистили ботинки, иногда было забавно заговаривать с ребятами о том, о сём, развлекаясь произношением русских слов на особый татарский манер. Ну и для начала всегда задавался вопрос: "Как тебя, мальчик, зовут?" Сирота, о котором только что шла речь, обычно отвечал: "Сейдамет". "А как твоя фамилия?" Чуть подумав, Сейдамет без тени сомнения отвечал: "Хартана", что в переводе означает "Бабушка". Мне было и смешно, и жалко Сейдамета.

Второй вид заработка мне также был совершенно недоступен. Когда к пристани подходил катер, курсирующий по маршруту Ялта - Алушта, заполненный пассажирами, ребята кидались в воду и, плавая у бортов катера, просили бросить в воду монету. Дав монете возможность несколько опуститься в воде, ныряли, подставляли под монету руку, хватали её и выныривали, показывая монету в высоко поднятой руке. Затем монета отправлялась за щеку и, если кинут ещё монетку, следовало повторное ныряние, однако между ребятами соблюдалась определённая очерёдность, которая разыгрывалась ещё на пристани до причаливания катера с помощью считалки. Иногда ребята сами кидали уже заработанную монету для затравки, чтобы продемонстрировать своё мастерство. Вода у пристани была исключительно прозрачной, даже винты катера не могли замутить воду - на дне совсем не было песка. Сверху видны были крупные булыжники, мелкие камни, хорошо обкатанный водой гравий. Сквозь небольшую толщу воды можно было рассмотреть каждый камушек в отдельности. Иногда ребята допускали, чтобы монетка достигла самого дна, не спуская с неё глаз, и тут же её доставали. Так вот, и этим видом заработка я не мог воспользоваться, поскольку все работники пристани меня хорошо знали, они же знали и отца, который заведовал единственным на весь Гурзуф кооперативным магазином. Была ещё одна довольно веская причина: я далёк был от профессионализма и артистичности в искусстве плавания и ныряния и, кроме всего прочего, мог даже не увидеть брошенную монету. Чувство неполноценности, которое я временами испытывал, - это не самое приятное чувство для мальчика, находящегося на пути к юношеству.

Третий вид заработка подходил для меня больше, чем другие, хотя тоже был не вполне безопасным. Это работа носильщика багажа приезжающих на отдых людей. Лучше было договариваться с женщинами, но они редко появлялись в одиночестве. Чаще приезжали либо мужчины, либо пары. После нескольких удачных заработков один раз я влип основательно. Однажды щеголеватый мужчина встречал у автобусной остановки женщину, которая после горячих поцелуев и радостных улыбок вручила ему увесистый чемодан с вещами. Тут, не рассчитав свои хлипкие силы, подоспел я, и чемодан тут же перекочевал на мои узенькие плечики. К моему несчастью, оказалось, что им идти в "Буюрнус" - а это около двух километров в горку. Остановиться для передышки стыдно, перенести с одного плеча на другое эту тяжесть на ходу очень трудно, гляди, свалишься вместе с грузом наземь, тонкие ножки подкашиваются от усталости. В общем, пока я допёр эту тяжесть до места, всё проклял на свете. Парочка всю дорогу ни разу на меня не взглянула, мужчина же оказался самым паршивым скрягой: он дал такую малость за моё усердие, что отбил всякую охоту на подобные заработки. После этого долго заживали потёртости на плечах и болели косточки, а грудная клетка никак не могла вдохнуть воздуха во весь свой объём. Так завершились мои робкие попытки вкусить прелести собственных заработанных денег.

С Гурзуфом были связаны и многие другие воспоминания. Я, как и все другие ребята, был примерным пионером, всегда готовым к бою за дело Ленина и Сталина. В своём отряде я был то барабанщиком, то горнистом. Когда наш отряд с барабанным боем, под звуки горна со знаменем отряда шагал по единственной более или менее ровной улице Гурзуфа, все бросали свою работу и высыпали на улицу, чтобы не пропустить это зрелище. У многих от умиления выступали слёзы. Чтобы быть "всегда готовым", эту готовность надо было как-то поддерживать, поэтому время от времени объявлялись внезапные сборы отряда. По договорённости с вожатым я поднимался на площадку бездействующей мечети и звуками горна возвещал сбор. Вся дружина во мгновение ока собиралась у здания школы, чтобы продемонстрировать готовность к любым действиям. Мечеть не работала по понятным причинам, но вход в минаретную её часть был всегда открыт - туда поднимались и экскурсанты. Молельная часть представляла собой большое помещение с тоненькими колоннами и верхним куполом зелёного цвета в виде сферического сегмента, увенчанного, как у всех мусульманских храмов, месяцем со звездой. Расстояние от школы до мечети было не больше двухсот шагов. Вопреки нынешним привычкам везде всё пачкать и разрушать, на чистоту мечети никто не покушался, двор был чист и не захламлён. При разрушительном крымском землетрясении 1927 года мечеть устояла, а вот мощной антирелигиозной кампании воинствующих атеистов на фоне сплошной коллективизации и раскулачивания она уже не выдержала: в 1937-м году минарет дал трещину, после чего вход в него закрыли. Ещё через несколько лет минарет разобрали до основания, а остальное помещение стали использовать как склад.

Мы довольно регулярно помогали колхозу в различных работах. Самой простой и приятной была работа по сбору черешни и винограда. Срезать ножницами тяжёлые, спелые, красивые гроздья винограда и заполнять специально для того предназначенные высокие плетёные корзины - тарпи - нам всем очень нравилось. Когда шли на эту работу, брали из дому краюху белого хлеба и хорошую головку чеснока. Ну и вкусно же есть всё это с только что срезанным виноградом, поверхность которого покрыта тусклым налётом, будто вспотевшее стекло! Если к тому же на счастье встречалось дерево грецкого ореха и неподалёку удавалось обнаружить небольшой ручеёк с чистой холодной водой, блаженство казалось полным. Больше всего я радовался, если нам доставался участок с мускатом. Этот сорт не так эффектен на вид - очень плотно расположены ягоды, к тому же и небольшие по размеру, но вкус и аромат несравнимы ни с каким другим сортом. Трудно спутать с другими марками и мускатные вина, будь то шампанское, десертное или сухое. Однажды при сборе винограда я отхватил ножницами изрядный кусок мякоти со своего указательного пальца левой руки. Крови было очень много, но обошлось без слёз - стыдно было. Шрам заметен до сих пор.

Другой работой на виноградниках был сбор долгоносиков, которые появляются на кустах только ночью. Каждый юный охотник должен был взять с собой керосиновый фонарь системы "Летучая мышь", бутылку, на четверть заполненную керосином (благо, керосинового дефицита не было, хотя мы только начинали догонять передовые капиталистические страны) и явиться на сборный пункт в назначенное ночное время. Сбор шёл не менее двух-трёх часов, и спина за это время сильно уставала, но отдыхать было некогда, так как в конце подводился итог и определялся победитель по количеству (на взгляд вожатого) жучков в бутылке.

Помогали колхозу и в сборе и нанизывании табака. Если приходилось работать на плантации по ломке табачного листа, к концу работы вся одежда оказывалась липкой и плотно пропитанной никотином. Что делала с нею мама, я не знаю. Нанизывали табак под навесами на длинные плоские иглы, а с этих игл переводили на шнуры, которые в свою очередь привязывались к длинным горизонтальным шестам - сырык. На этих шестах табак и просушивался до нужной кондиции. Причём шесты с табаком хранились в закрытых помещениях, из которых они извлекались для сушки только после схода утренней росы, а перед наступлением вечерней росы (дело происходило глубокой осенью) весь табак опять убирался в помещения - и так каждый день. Только по окончании процесса сушки табак укладывали в тюки и отправляли на фабрику. Несмотря на то, что табака кругом было много, никто из ребят не курил.

Раздумывая над всем этим, я нахожу, что по существу всякая наша помощь колхозу была далеко не лишней, а для нас, ребят, в какой-то степени даже полезной. Жаль, что все эти дела сопровождались агитационной трескотнёй и идеологической экспансией. Шла борьба за умы и сердца тех, кому предстояло претворять в жизнь "великие предначертания", и в этой борьбе годились любые средства. Сегодня очень трудно понять, почему многие антигуманные действия в те годы не вызывали массового сопротивления населения, а наоборот, создавалась обстановка всенародной их поддержки. Мощная пропаганда, вера в обещанное процветание, подкреплённые всеобщей подозрительностью и доносительством и жестокими репрессиями в массовом масштабе - вот основы "единства партии и народа".

Однако среди многих мероприятий, проводимых в жёстко принудительном порядке, были, как мне кажется, и полезные. Такими считаю кампании по поголовной ликвидации безграмотности, в привычном произношении "Ликбез". Я, одиннадцатилетний мальчишка, ученик пятого класса, был привлечён к этой важной работе. У меня были три ученицы: Гюльсум, Алиме и Хатидже - все они молодые женщины с детьми, не учившиеся в школе вообще. Надо было их научить читать и писать по-татарски на латинице. Все они жили в своих крохотных домиках с глиняными полами и очень низкими потолками. Но чистота в квартирах была у всех безупречной, чем особенно славится большинство татарских семей южнобережного Крыма. Занимались мы, сидя на полу вокруг низенького круглого стола - хона, выполнявшего в доме универсальные функции. Занятия проходили два раза в неделю в обстановке чрезвычайной серьёзности. Женщины называли меня Рефат-оджа, то есть "учитель Рефат" и слегка побаивались, а может быть, стеснялись: они многократно извинялись, краснели, если не успевали приготовить домашние задания. Пропуски занятий считались чрезвычайным обстоятельством, и об этом заранее меня предупреждали. Самой способной оказалась Гюльсум, с нею заниматься было одно удовольствие. Труднее всего приходилось Хатидже с тремя малышами. Наши занятия продолжались больше полугода и завершились контрольной проверкой со стороны комиссии, которая зафиксировала, что все эти женщины успешно ликвидировали свою постыдную безграмотность. Я очень гордился своей работой - из нашего класса она была доверена всего двум или трём ребятам.

Очень запомнились мне несколько встреч с артековцами, которые проводились под девизом "смычка". В те годы Артек как пионерлагерь только начинал строиться. Нынешних комфортабельных корпусов, газонов, разбитых по всем правилам паркового искусства, дорожек, скульптурных групп, игровых площадок ещё не было. Пляж представлял собою два навеса, предохраняющих от солнца. Это и был Всесоюзный пионерский лагерь "Артек". На "смычках" мы друг другу показывали своё самодеятельное искусство. Из Гурзуфа пешим строем выходили во второй половине дня и шли до места часа два с одним привалом. К нашему приходу артековцы подготавливали на большой открытой площадке дрова для большого костра. Когда начинало темнеть, по особому ритуалу зажигался костёр и начиналось представление: песни, танцы, инсценировки, шуточные соревнования, чтение стихов, устные рассказы, вопросы и ответы, минутные знакомства. Время подпирало, костёр догорал, а расходиться не хотелось. Самым трудным было прощание - ведь мы никогда больше не увидим друг друга! Горн трубил отбой, мы строились и под дробь барабана и звуки горна трогались в обратный путь. Домой добирались уже заполночь. Нам было интересно, весело, все ощущали необыкновенный душевный подъём, хотелось бушующий в нас энтузиазм немедленно обратить на благо построения самого справедливого и счастливого общества. Жизнь казалась замечательной, заполненной постоянными подвигами, к чему каждый должен готовиться уже сейчас. Мы не испытывали ни в чём никаких сомнений и более счастливой жизни себе не представляли. Иногда я думаю, что может быть, это счастье, когда человек не испытывает никаких сомнений в правильности всего того, что делает - этакий удел заранее запрограммированных существ? Видимо, из нас и лепили таких и, надо признаться, очень преуспели в этом. Каким же трагичным оказалось моё поколение. Сначала нам привили веру в самые светлые идеалы, затем из нас сделали почти бездумных исполнителей воли кучки параноидальных мерзавцев. На этом пути и предательство, и немыслимые героические поступки, и рабский труд, и высокие восхождения, и долготерпение, и отчаянье от безысходности. Наконец наступил период прозрения, и многих охватил ужас возвращения в реальный мир. Что же сталось с этими счастливыми пионерами, кружившими в "Артеке" вокруг пылающих костров "смычки", где они сейчас? Немалая часть родившихся в двадцатые годы погибла в пламени войны на фронтах. Многих постигла та же участь в лагерях смерти на чужбине и, что страшнее всего, у себя на родине. Кому-то посчастливилось остаться в живых. И, как это ни печально, среди оставшихся немало и тех, кто выполнял самые жестокие карательные операции против своих же народов. Память сохранила и такие имена. Сегодня люди всё ещё извлекают уроки из случившегося, но каждый по-своему. Одни - чтобы не привести мир к ещё более ужасной катастрофе, другие - чтобы реанимировать и возродить прошлое. Ностальгия по большевистской диктатуре и всеобщему закабалению не даёт покоя многим. Иначе чем объяснить возросшую активность, проявляемую не так уж редко, в том числе и в Крыму, по возрождению пионерских организаций, являющихся по существу начальным звеном в системе институтов идеологического порабощения молодых людей? Сегодня вполне уместны слова Юлиуса Фучика: "Люди, будьте бдительны", сказанные в защиту от фашизма.

С тех артековских времён прошло очень много времени, утекло, как говорится, много воды, и ни одного из друзей детства этого периода я за всю свою жизнь ни разу, нигде не встретил. Была только одна довольно курьёзная полувстреча в 1934-м году, о которой хочу рассказать.

Со мной в Гурзуфе в одном классе училась девочка по имени Мелек, на год или два старше меня по возрасту, турчанка. Имя это в переводе на русский означает "Ангел". Жили они в соседнем с нами дворе, и наши родители поддерживали между собой достаточно хорошие отношения, особенно женщины. Её мать, Ваде-апа, почти каждый день приходила к нам то чем-то вкусным поделиться, то просто поболтать. Отец, Якуб-ака, имел собственную кузнечно-слесарную мастерскую и в поте лица трудился там от зари до зари. Я частенько заходил к нему, чтобы понаблюдать, как он работает у горна. Иногда он просил меня что-то подать, что-то подержать, несколько раз жаловался мне на то, что у него две дочери и ни одного сына. Старшая дочь Улькер уже была замужем, и у них была маленькая дочурка. Муж Улькер, атлетического сложения очень красивый турок, мне очень нравился. Все они, кажется, имели турецкое подданство. Ваде-апа не упускала случая, чтобы не завлечь меня в свой дом, угостить чем-нибудь и оставить поиграть с Мелек, чему я никогда не противился. Мы, по-видимому, чисто по-детски симпатизировали друг другу, и с годами симпатии могли перерасти в нечто более серьёзное. Прошло года два или три с момента нашего переезда в Ялту. В один прекрасный летний день, когда мы с мальчишками во дворе азартно играли в футбол, неожиданно появилась запыхавшаяся от жары и быстрой ходьбы Ваде-апа. Обняла меня, поцеловала, сунула в руки какие-то гостинцы и быстро стала объяснять, что пришла за мной, времени мало, и я должен немедленно пойти с нею в порт к теплоходу "Крым", на котором они уезжают в Турцию, навсегда. Там меня ждёт Мелек. По дороге сквозь слёзы мне рассказала, что в прошлом году Улькер внезапно умерла, и у них никакого выбора не оставалось, как выдать замуж за своего зятя младшую дочь - Мелек. Подобный приём, как мне потом объяснила мама, у турок применялся довольно часто, чтобы сохранить семью. Вот мы подошли к теплоходу, я весь в пыли, потный, взъерошенный, совсем не готовый к встрече с девушкой. Всю дорогу переживал, как я покажусь перед нею, в таком виде, что ей скажу. Мелек у теплохода не видно, но Ваде-апа просит меня смотреть куда-то вверх. Смотрю на верхнюю палубу и никого не вижу. Тогда она показывает на какой-то иллюминатор, расположенный очень высоко. Стараюсь в нём увидеть Мелек, но с моим зрением это сделать невозможно. Я прошу Ваде-апа позвать её сюда, но, оказывается, сойти с теплохода ей нельзя, она как бы уже не на нашей территории. В это время в окошечке иллюминатора появляется рука с белым платочком - это всё, что я мог увидеть. "Видишь, она тебе машет, прощается с тобой, улыбается", - говорит Ваде-апа. Я делаю вид, что всё хорошо вижу, и тоже машу ей рукой, прошу передать привет Мелек от меня, желаю им счастливого пути, и мы прощаемся. Ваде-апа медленно поднимается по трапу, время от времени останавливаясь и то, помахивая рукой, то, прикладывая к глазам платочек. Я не стал ждать отплытия теплохода, в последний раз помахал рукой в направлении того иллюминатора, за которым находилась Мелек, и поспешил доигрывать футбол. Откровенно говоря, я нисколько не огорчился, что так прошло наше прощанье. Случись нам остаться вдвоём, более нелепой ситуации бы не придумать: один из бывших одноклассников беззаботно гоняет во дворе с мальчишками в футбол, а она - шестнадцатилетняя замужняя женщина с ребёнком на руках и с заботами о семье. О чём тут можно говорить?

В моей гурзуфской жизни произошло, оказывается, ещё одно интересное событие, о котором до поры до времени сам я и не подозревал, а узнал от родителей много позже. А дело обстояло так. Время от времени в Гурзуф для присмотра за домиком Чехова, который приютился у Генуэзской скалы, приезжала его сестра Мария Павловна. Иногда она заходила в магазин, в котором работал мой отец, и делала покупки. Видела она несколько раз и меня у отца и даже о чём-то заговаривала со мной. Как рассказывал отец, я ей очень понравился, и она просила его отдать меня ей на воспитание. Мама и папа, естественно, об этом тогда мне ни слова не сказали, но отдать меня отказались. Крутого изменения моей судьбы, слава Аллаху, не произошло. Был ли у них соблазн воспользоваться таким великодушным предложением - мне доподлинно не известно, но, зная семейный климат, не сомневаюсь в том, что решение было принято практически без обсуждения.

Я уже говорил, что Гурзуф представлял собой посёлок татарского типа - это было видно и по преобладающей речи, и по одежде, и по укладу жизни, и по многим другим признакам. Однако и русских было немало, и я постоянно чувствовал какую-то невидимую грань между нами и ими. Русских среди колхозников почти не было, и жили они преимущественно не в глинобитных частных домиках, а в так называемых коммунальных квартирах. Всё курортное обслуживание находилось в их руках . Татары в большинстве были либо безграмотные вообще, либо имели только начальное образование, что не позволяло занимать какие-либо государственные посты. Редко можно было встретить татарина среди врачей, агрономов, культработников и даже шоферов. Самым образованным слоем среди татар были, пожалуй, учителя. Помню одного провизора, который пользовался в народе огромным уважением, а также мастера по ремонту часов, имевшего славу чуть ли не учёного человека. Татары были хорошими садоводами, виноградарями, табаководами, животноводами, водоканализаторами, извозчиками, рыболовами, кузнецами и т.д. Небольшое число занималось торговлей, строительством, различными подсобными работами, в том числе на пристани и в лодочном хозяйстве. Такое разделение труда, насколько я помню, ни у кого не вызывало ни раздражения, ни беспокойства. Всё это воспринималось как данное богом, и каждый вроде бы чувствовал себя на своём месте. Причины такого почти идиллического состояния взаимоотношений в обществе мне стали понятны много позже. Полуторавековое угнетение, достигавшее временами форм жестокого геноцида, - как в ходе захвата Крыма, так и в последующие годы, - не могло пройти бесследно. Народ, лишённый своих земель и утративший былую самостоятельность, постепенно превращался в некий бесхребетный конгломерат, что и было больше всего заметно там, где ощущался дефицит интеллигенции. У меня, мальчишки, было ощущение какого-то необъяснимого превосходства русских ребят над нами, но это никак не отражалось на наших взаимоотношениях и общих интересах. Плохо владея русским языком, мы тем не менее не упускали случая пользоваться им, что являлось как бы показателем грамотности. Даже считалки, которые обычно предшествуют началу многих игр, часто нами использовались не татарские, а русские, хотя произносились они весьма неважно и ввиду этого не очень понятным было их содержание. Но, как известно, считалки могут и не нести никакой содержательной нагрузки. Например, широко известная считалка:

"Я шла, шла, шла

И корзиночку нашла..."

одной девочкой произносилась так:

"Лаш, лаш, лаш, лаш

И корзинка на лаш-лаш,

Эта маленька корзинка

Есть помада и духи,

Лента, кружево, ботинка,

Что угодно для души".

Лично мои интересы к образу жизни и отдыха русских распространялись несколько дальше, чем выучивание считалок. Мне, например, нравилось бывать в известном гурзуфском парке, целиком оккупированном военным ведомством под свои санатории, чтобы, присоединившись к какой-нибудь экскурсии, слушать рассказы из истории Крыма и Гурзуфа, различные мифы и легенды, рассказы о всевозможных сражениях, связанных с завоеванием Крыма и выходом России к Чёрному морю, о революционных событиях, гражданской войне и её героях.

Больше всего в этом парке мне нравилась небольшая, я бы даже сказал,ёё миниатюрная и очень уютная площадка в самом его центре, на которой с одной её стороны размещались три очень красивых четырёхэтажных коттеджа из серого камня с деревянными балкончиками, украшенными оригинальным резным орнаментом. По обеим сторонам от коттеджей были высажены кипарисы, лавры и другие вечнозелёные деревья и кустарники. Противоположная от коттеджей сторона заканчивалась небольшим лестничным спуском к цветнику с шикарными широколиственными финиковыми пальмами. Спуск охраняли два симпатичных мраморных льва небольших размеров с очень живыми, любопытными глазами.

В самом центре этого ансамбля возвышалось весьма скромное по масштабам скульптурное сооружение под названием фонтан "Ночь". Оно представляло собой округлых форм бассейн, в котором на невысоком постаменте располагались четыре сидящие обнажённые фигуры, выполнявшие функции кариатид. На их плечах держалась небольшая квадратной формы площадка с четырьмя экзотическими рыбьими головами по углам. Из их открытых пастей вертикально вверх поднимались струйки воды; посередине площадки покоился шар, опоясанный голубой лентой под некоторым углом к воображаемому экватору, а его поверхность украшали звёздочки - получался некий макет небесной сферы. На шаре во весь рост стояла слегка прикрытая у бёдер очень изящная молодая женщина с факелом в высоко поднятой руке. Рядом с нею стояли два мальчика-амурчика - один просто с крылышками, другой держал в руке стрелу. К сожалению, у меня не достаёт ни литературного мастерства, ни познаний в области скульптурной архитектуры, чтобы описать это почти волшебное произведение. Когда я здесь бывал, меня охватывало какое-то особое чувство полного блаженства от вечной красоты, тишины и покоя, хотя в то время я это ощущал только подсознательно, не будучи в состоянии понять разумом силу воздействия человеческих творений на наше внутреннее состояние. Даже сейчас, когда мне довелось увидеть многие шедевры и архитектурного, и садово-паркового искусства, если бы меня спросили, что бы я хотел ещё раз увидеть, я не колеблясь ответил бы: ансамбль фонтан "Ночь".

Задумываясь над всем этим, прихожу к мысли, что многие грандиозные и очень красивые, поражающие воображение сооружения подавляют своими размерами, тем самым подчёркивая не столько могущество человека, сколько его ничтожность в этом мире. Возведение большинства из них вызвано отнюдь не необходимостью и тем более целесообразностью, а продиктовано исключительно желанием удовлетворения непомерных амбиций тех или иных могущественных представителей человеческого племени. Было бы гораздо лучше, если бы земля наша заполнялась не символами могущества человека, его военной мощи, его славных побед над своими соседями или над природой, а становилась уютным жилищем, в котором царят гармония и благоразумие. Но поймёт ли когда-нибудь человек, что во всём нужна мера, превышение которой не проходит безнаказанно?

Был в парке ещё один фонтан под названием "Рахиль", но ни изяществом форм, ни какими-нибудь другими достоинствами он не производил почти никакого впечатления. Ещё одной достопримечательностью парка был дом Раевских, который почему-то в народе был известен как дом Пушкина. Перед этим домом росло громадное раскидистое дерево - то ли чинара, то ли каштан (сейчас точно не помню), про которое говорили, что его посадил сам поэт. Эта версия представляется вполне достоверной. Александр Сергеевич в качестве гостя провёл в этом доме не один день, успев за это время соблазнить, кажется, двух дочерей генерала Раевского, а когда подобрался к третьей, разразился скандал, и Пушкин был изгнан из этого дома. Так или иначе, но все мы по сей день благодарны поэту за многие вдохновенные стихи, навеянные незабываемой природой Гурзуфа и мимолётными увлечениями в доме Раевских.

Привлекали меня и некоторые другие места в парке, в которых отдыхающие проводили свой досуг. Наибольшей притягательной силой обладала площадка для игры в крокет. Игра заключалась в прокатывании деревянных шаров ударами молотков с длинными ручками через серию ворот, составленных из металлических дужек. Чтобы хорошо игралось, площадка должна быть идеально гладкой, наподобие теннисного корта. Правила игры я изучил в результате наблюдений, а вот поиграть самому почти не удавалось, так как инвентарь выдавали только отдыхающим. Я старался пораньше прийти на площадку в надежде на то, что кто-то придёт без партнёра и мне удастся поиграть. Подпорченные, со сколами шары выбрасывали, и я их подбирал, чтобы завести свой комплект. А деревянные молотки можно было смастерить и самому. Когда весь запас был собран, дело оставалось только за площадкой. Тут-то и начались трудности. Сколько я ни пробовал недалеко от нашего жилья устроить игровую площадку, мне это не удавалось сделать. Тогда я стал ходить в парк в самое жаркое время дня, когда никто там не играл, и стал в одиночестве играть за двоих. Даже такая игра доставляла мне огромное удовольствие. Я нигде и никогда больше не видел, чтобы играли в эту спокойную, аристократическую игру. А жаль!

Очень любил смотреть, как играют в бильярд и пинг-понг. Игра в бильярд ни в чём не отличалась от теперешней, а вот пинг-понг был совершенно другим, гораздо более скучным, чем нынешний, динамичный и стремительный. Всё объяснялось качеством шариков: они были гуттаперчевыми и потому очень тяжёлыми. По ним нельзя было сильно бить - они раскалывались. И тем не менее люди азартно играли, спорили, смеялись. Мне ни разу не удалось взять в руки ракетку и ударить по мячику.

С большим интересом наблюдал игры в домино, шашки и шахматы. В шашки и домино я умел играть, и больших загадок здесь не было. А вот шахматы вызывали восхищение не только разнообразием и красотой фигур, но также чрезвычайно умным видом играющих, подолгу не решающихся сделать очередной ход. Я понимал, что это очень умная игра, но расшифровать её правила никак не мог. У товарищей спрашивать было бесполезно - шахмат ни у кого не было и в помине, а о том, что могут быть даже книги об этой игре - мне и в голову прийти не могло. Так я простаивал у шахматных столиков, больше наблюдая за поведением играющих, чем за сутью происходящего на столиках. Я думал, что когда-нибудь и я научусь играть и тогда упрошу отца купить мне шахматы. А научился я играть только в 13 лет в пионерском лагере и с тех пор стал не только самым большим приверженцем этой игры, но начал интересоваться всеми крупнейшими соревнованиями, посещать турниры, читать шахматную литературу, решать задачки и т. д. К сожалению, сильным шахматистом я так и не стал. Начиная со студенческих лет, живя в Москве, я не пропускал ни одного крупного турнира, ни одного чемпионата на первенство страны, тем более, ни одного матча на звание чемпиона мира, правда, до тех пор, пока эти матчи проводились в Москве. Но всё это было гораздо позже.

Однако вернёмся к нашему пути в Ялту. Внизу остался Ай-Даниль с чудесным пляжем и детским санаторным комплексом. Вот мы проезжаем мимо Ай-Гурзуфа - так назывался не очень большой винодельный завод с подвалами для отстаивания и хранения вин. Однажды я с отцом побывал там. Меня поразили огромные бочки с вином, уложенные сотнями в ряды и ожидавшие своей череды. В подвалах было очень прохладно, сыровато и темно, а запах напоминал запах обычного столового некреплёного вина. Каждая бочка имела нечто вроде паспорта. Мастер, дававший отцу какие-то объяснения, любовно похлопывал некоторые бочки по бокам, как похлопывают хороших коней.

Ай-Гурзуф - последняя точка соприкосновения с Гурзуфской бухтой. Далее, как раз посередине между Гурзуфом и Ялтой, будет деревня Никита, а под деревней весь спуск к морю занимает Никитский ботанический сад. В Никите я бывал дважды, и оба раза мы ездили туда из Ялты к колхозникам, чтобы показывать нашу школьную самодеятельность. Концерты проходили с большим успехом, и после них колхозники разбирали нас по домам, кормили и укладывали спать. На следующий день домой добирались пешком - расстояние до Ялты всего километров восемь.

Теперь же мне не терпелось поскорей добраться до Ялты. Какая она сейчас? Писали, что во время войны там были большие разрушения. Кто остался из ребят нашего класса (последние три года я учился в русской школе), можно ли будет кого-то найти? Эти и многие другие вопросы волновали меня. Пока я над всем этим раздумывал, автобус уже подходил к Верхней Массандре, откуда в ярких лучах солнца вдруг открылась полукруглым амфитеатром вся юго-западная часть Ялты. Хотя я давно ждал этой встречи, она всё же застала меня врасплох. От этого вида и нахлынувших чувств вдруг градом полились слёзы из глаз, в горле застрял комок, и я почувствовал, что не могу сдержать себя. Отвернулся к окошку, чтобы никто не заметил случившегося. К счастью, ближайшие мои соседи то ли не заметили моих волнений, то ли оказались достаточно тактичными людьми, и я постепенно успокоился, насколько это было возможно в данной ситуации. Автобус стал спускаться по крутой массандровской дороге к городу и, выйдя к берегу, остановился почти прямо перед морским вокзалом, где располагалась автостанция, рядом с гостиницей.

Здравствуй, Ялта, город моей юности, моя красавица, часть моей души! Как я по тебе соскучился, как мечтал о встрече! Чем ты меня встретишь, о чём поведаешь? Как ты теперь живёшь без меня?

Ялта

"Золотой пляж"

Итак, я в Ялте. Я ждал и боялся этой встречи. Ждал, потому что очень любил Ялту, боялся - потому что между нами пролегла пропасть глубиной в восемнадцать лет, кардинально изменившая судьбы и людей, и городов. На душе было тяжело и тревожно, никакого настроя на беззаботный и приятный отдых я не ощущал. После моих симферопольских приключений, показавших, что я так же, как и любой крымский татарин, являюсь в Крыму персоной нон-грата, мысли и чувства были обострены. Я готовил себя к тому, что в Ялте тоже придётся пройти через ряд унизительных процедур, доказывая своё право на месячное пребывание на родине. К счастью, всё обошлось без дополнительной нервотрёпки - видимо, соответствующее сообщение о появлении крымского татарина успело уже поступить.

"Золотой пляж" оказался санаторием невысокого ранга, но у меня, впервые попавшего на подобный отдых, никаких претензий не было: палата на троих, приличный стол, очень хороший пляж, непосредственно примыкающий к основной территории санатория.

Прошло несколько дней, пока я осмотрелся, привыкая к здешним порядкам, режиму, к ближайшему окружению. Соседи по палате - два приятеля из Луганска - оказались людьми малоинтересными для меня: они приехали выпивать, гулять, загорать до одури и завести как можно больше коротких, непритязательных романов. Друзьями обсуждались только две темы - выпивка и женщины. Недалеко за территорией находилась палатка, где торговали разливным вином. Не меньше половины отдыхающих перед ужином направлялись туда, как на прописанную процедуру. После ужина перед вечерними мероприятиями продолжение обычно следовало в палате. Отказ от участия воспринимался почти как личная обида, но после нескольких эксцессов друзья от меня наконец отстали.

Зато мне очень повезло с соседями по столу. Ими оказались два немолодых человека из Москвы, обоим чуть больше пятидесяти лет, преподаватели Института стали имени Сталина. Один из них, профессор Уманский Яков Семёнович, был на редкость эрудированным человеком, страстным почитателем и знатоком поэзии, обладавшим к тому же неиссякаемым оптимизмом и большим чувством юмора. Мы с ним довольно быстро подружились и стали часть времени проводить вместе. Однако очень скоро наша компания пополнилась очаровательной молодой девушкой без всяких на то усилий с нашей стороны.

Вале едва исполнилось двадцать лет, приехала она из Рязани, откуда никогда в жизни самостоятельно не выезжала дальше Москвы. Она только что окончила музыкальное училище и готовилась стать преподавателем в музыкальной школе. Родители с трудом отпустили её одну, хорошо представляя себе все возможные сюрпризы курортного отдыха. С первых же дней Валя стала объектом назойливого внимания бесчисленных поклонников, не дававших ей проходу. Бедная девушка, не помышлявшая об амурных приключениях на юге, растерялась и даже день или два перестала бывать на пляже и выходить вечером из своей палаты. Позже она нам призналась, что наша компания ей показалась вполне порядочной, и она решила как-нибудь привлечь наше внимание к себе с тем, чтобы оказаться под надёжным покровительством. Женская интуиция её не подвела, и теперь наша тройка стала почти безразлучной. Мне с Яковом Семёновичем импонировало то, что мы, глядя со стороны, полностью овладели вниманием и симпатиями этой молодой и, пожалуй, самой красивой женщины нашего санатория. До нашего знакомства Валя посещала женский пляж, а мы соответственно мужской. Теперь все мы переместились на общий пляж, загорали и плавали только вместе, много шутили, подтрунивали друг над другом, забавлялись недоумением окружающих. Как ни странно, Вале совсем не было скучно в нашей несколько странноватой компании, она с удовольствием воспринимала наши весьма умеренные ухаживания, чувствовала себя раскованно и вполне доверяла нам во всём.

Каждые три-четыре дня я на какое-то время покидал их, чтобы посетить те места, которые интересовали только меня одного. Мне надо было составить впечатление о "новой Ялте", пожить воспоминаниями своей юности. Эти отлучки заметно огорчали Валю. Видимо, как находящийся по возрасту примерно посередине между ними, я являлся неким связующим звеном в нашей тройке. Наши ежедневные вечерние прогулки чаще всего становились "тематическими", доставляя всем огромное удовольствие. Это были вечера, посвященные то лирической поэзии, то музыке, то природе Крыма, то философским проблемам, то истории, то устройству мироздания, то человеческим отношениям. Политики мы не касались. Доминировал в этих беседах чаще всего Яков Семёнович, обладавший, помимо энциклопедических знаний, прекрасной памятью и блистательно поставленной речью. Его можно было слушать, не прерывая, весь вечер. Когда дело касалось музыки, мы перед Валей оказывались почти в роли учеников, особенно Яков Семёнович, которого бог обделил музыкальным слухом. Но я некоторыми своими познаниями несколько раз удивил Валю и как-то по поводу одного романса даже поставил её в тупик.

Запомнился один случай на пляже. Лёжа на топчане, полностью отдавшись своим чувствам и воспоминаниям, позабыв обо всём окружающем, я тихо насвистывал любимые мною наши крымскотатарские мелодии. Без этих мелодий я жить не могу, хотя слов большинства песен не знаю. Мне кажется, что прекраснее них нет на свете музыки. Очень люблю и неплохо знаю (точнее, знал!) классическую музыку, но на душу лучше всего ложиться национальная музыка. И в горе и в радости, и в тоске и в печали, и в самые весёлые или торжественные минуты жизни только она наиболее полно способна передать настроение и чувства. Она - как живое, родное, близкое существо: всё понимает, сопереживает, может успокоить и взбодрить, может растревожить и развеселить. Нет сомнения в том, что крымская земля, крымский воздух, крымская природа так же тоскуют по нашим песням, как и я; Крым обеднел, потускнел без них. Если из музыкального гармонического ряда выдернуть, убрать лишь один из составляющих его звуков, ряд этот разрушиться, перестанет звучать как единое целое. Так и Крым наш - если у него отнять не народ даже, а только его мелодии, он начнёт разрушаться, он перестанет быть носителем той уникальной культуры, которая зарождалась и развивалась здесь в течение многих веков. Народ нельзя оторвать, отъединить от родной земли так же, как землю нельзя оставить без народа, возвращающего этой земле плодородие, поливая её своим благородным потом. Несомненно, существуют нерасторжимые узы между народом и его родной землёй. А мелодии - это одно из неотъемлемых свойств народа, один из его генетических кодов.

Я был занят примерно такими рассуждениями, когда они вдруг были прерваны вопросом: "Что за мелодию вы насвистываете, Рефат Фазылович? Я таких мелодий никогда раньше не слышала".

Моё объяснение возбудило в Вале профессиональное любопытство, и она попросила повторить мелодию от начала до конца; это была "Къаранфиль" ("Гвоздика"). Она попыталась тут же напеть её, но постоянно ошибалась. После того, как у неё что-то стало получаться, она призналась, что давно подслушивала моё "музицирование", не решаясь прервать, и сказала, что из всего, что она когда-либо слушала, мои мелодии - самые красивые. "Я никогда не думала, что могут быть такие удивительно нежные переходы в сравнительно простой мелодии. Это ведь песня о нежности, песня-мечта, правда?" - говорила она.

По её просьбе я насвистел ещё несколько мелодий, и все они получили превосходные оценки. Валя была в восторге от состоявшегося открытия и тут же взяла у меня слово, что вечером я помогу ей записать всё это в виде нот. Я дал согласие набраться терпения и повторять мелодию столько раз, сколько понадобиться ей для выполнения этой работы. Кроме "Къаранфиль" мы договорились записать также "Дертли къавал" ("Печальная свирель") и, если всё пойдёт успешно, ещё что-нибудь. Надо сказать, что лет двадцать тому назад я бы и сам без большого труда смог бы справиться с такой задачей, но сейчас - вряд ли. Однако изнутри стало что-то сверлить: "Неужели не сможешь? Попробуй, ведь попытка не пытка!" Я подумал, что при записи без инструмента могу наделать кучу ошибок и будет стыдно перед этой молодой девушкой за свою самонадеянность. Меня бы устроил любой струнный инструмент, но его здесь не достать. Я решил, что попробую всё же записать хотя бы одну мелодию на слух, без всякого инструмента, а затем где-нибудь найду пианино и проверю свою запись. На фортепиано я совсем не играл, но с клавиатурой был знаком, и одним пальцем мог подобрать любую мелодию. Мне уже не терпелось дождаться послеобеденного времени, чтобы, оставшись наедине, испытать свои сомнительные возможности. О своём решении я, естественно, Вале ничего не сказал, желая преподнести ей сюрприз, если получится. Только я начертил на бумаге нотные линейки, как в палату ввалились уже "весёлые" соседи ещё с кем-то, и приступили к преферансу, запивая игру тёплым пивом. Я отправился в сад и в поисках уединённого места вспомнил об одной беседке в тупичке перед небольшим обрывом, которую я как-то заметил с тыльной стороны. В беседке, увитой плющом, оказался столик, окружённый по всему периметру низкими скамеечками. Здесь было чисто, не очень жарко и удобно. "Муки творчества" нет смысла описывать, скажу лишь, что задача, к моему удивлению, поддавалась решению легче, чем я предполагал, приступая к ней. Я перебирал пальцами левой руки, нажимая ими на несуществующие струны несуществующего грифа домры или мандолины, и пытался услышать нужные звуки. Где-то я записывал уверенно, где-то оставались сомнения. Работа меня увлекла, и я сумел записать не только "Къаранфиль", но и "Дертли къавал". Огорчало лишь то, что эта примитивная запись ни в коей мере не отражала истинную красоту наших мелодий, украшенных в исполнении настоящих мастеров множеством музыкальных приёмов, которые, на мой дилетантский взгляд, были трудно передаваемы установившимися нормами формальной нотной записи. Впрочем, такой взгляд, скорее всего, был лишь следствием моей собственной малограмотности, которая не позволила мне пользоваться всей палитрой красок, имеющейся в распоряжении настоящих профессионалов своего дела. Как бы то ни было, выполнив эту работу, я получил огромное удовлетворение, чуть-чуть прикоснувшись к волшебной сфере искусства. Творчество людей, работавших в любой области искусства, всегда вызывало во мне огромное уважение независимо от того, понравилось мне конкретное произведение или нет. Эти люди, несомненно, наделены божьим даром, что и отличает их от остальных. Но порой как несправедливо обходится с ними судьба, лишая их нормальных условий для творчества, тогда как тысячи бездарных людей живут в полном благополучии, даже в богатстве, не производя за всю жизнь ничего существенно полезного! Но такова жизнь, как говорится, и мы ничего к этому добавить не можем.

Завершив "теоретическую" часть, я отправился проверять свои "произведения" на инструменте. В холле третьего этажа было одно пианино, но я никогда не видел, чтобы кто-нибудь играл на нём, да и крышка могла оказаться запертой. Кроме того, я робел, как маленький ребёнок: вдруг кто-нибудь из играющих подойдёт - что я ему скажу? Но мне повезло. В течение каких-то десяти минут я успел проверить всё, что мне было нужно, и за это время ни одна душа не появилась поблизости. Исправив несколько ошибок, я отправился опять к беседке и там в спокойной обстановке все переписал начисто.

После ужина Валя, окруженная молодыми поклонниками, уже ждала нас на площадке перед столовой. Теперь она не робела перед ними, смело разговаривала, шутила и не давала никому из них ни малейшего шанса на успех. Как только появились мы с Яковом Семёновичем, Валя кивнула им головкой в знак прощания, подбежала к нам, взяла нас под руки, став посередине между нами, и Яков Семёнович повёл нас, как договаривались ещё утром, к скале "Парус". Мне очень не терпелось удивить Валю своими нотами, но на ходу не хотелось этого делать. Мы неторопливо шагали сначала вдоль шоссе, затем свернули влево и пошли в сторону моря по дорожкам сада, беседуя на сей раз о крымской природе, о прошлом Крыма, о скалах, о горных вулканических образованиях, о происхождении пещер и т. д. Я поведал об одной из старинных крымскотатарских легенд, которую помнил по рассказам матери. Так мы дошли до "Паруса".

Мы находились на высоком берегу, на котором была устроена небольшая ровная площадка для проведения обычных для курортов мероприятий по развлечению отдыхающих. Внизу под нами мы увидели эту самую скалу, на вершине которой была установлена бронзовая скульптура взлетающего орла с распростёртыми крыльями. Насколько я помнил, до войны этой фигуры на скале не было. По-моему, орёл плохо вписывался в данный пейзаж.

Сегодня площадка для развлечений была свободна, и мы, вдоволь налюбовавшись с высоты своего положения видом моря в лучах заходящего из-за гор солнца, присели отдохнуть на одну из скамеек. Было ещё довольно светло, и я решил, что самое время показать Вале своё "творение".

- Валя, вот, возьмите, это я приготовил для вас, - сказал я и протянул ей два аккуратно сложенных листка бумаги.

- Что это, Рефат Фазылович?

- А вы взгляните.

Она раскрыла листки, увидела ноты и с удивлением спросила:

- Что это за ноты, Рефат Фазылович, зачем вы их мне даёте?

- Валя, вы попробуйте их прочитать, и тогда я отвечу на все ваши вопросы.

Она с недоверием посмотрела на меня, будто ожидала какого-то подвоха, пожала плечами, посмотрела на Якова Семёновича, призывая его тоже к участию в этом непонятном деле, и, чуть присмотревшись к нотам и примерившись к размеру и тональности, обозначенных в ключе, еле слышно замурлыкала мелодию. Я наблюдал за ней с огромным любопытством и немного волновался. Не успев пропеть и трёх тактов, она резко вскочила на ноги и с широко раскрытыми глазами возбуждённо начала махать перед моим носом этими листками, говоря и смеясь одновременно:

- Это же "Гвоздика", Рефат Фазылович, "Гвоздика"! Где вы достали эти ноты, говорите сейчас же!

Яков Семёнович глядел на всё это с полным недоумением, часто моргая рыжими ресницами, и ни слова не говорил.

Я ожидал, конечно, какой-то реакции с её стороны, но не такой бурной. Тем приятнее мне было смотреть на нее, и поэтому с ответом не торопился. Валя же продолжала наступать:

- Да скажите же что-нибудь, Рефат Фазылович, что вы молчите? Где вы достали эти ноты? Кто их вам написал?

Она чуть успокоилась и ещё раз промурлыкала несколько тактов, чтобы убедиться в своей правоте. Затем заглянула на другой листик, несколько секунд настраивалась и тоненьким голоском запела ещё одну мелодию.

- А это "Свирель", Рефат Фазылович, я не ошибаюсь? Вот, послушайте, - и опять повторила несколько начальных тактов.

Вдруг меня охватило какое-то странное чувство, точное определение которому я и сейчас не могу дать. Это было каким-то непонятным соединением тоски и печали с внезапно вспыхнувшей надеждой. Мне показалось, что я переживаю за эти скалы, за этот берег, за этот кусочек моря, которые давно не слышали родных песен, и в то же время меня очень волновало происходящее: я принёс им пока ещё еле слышимую, самую мизерную частичку того, чего они были лишены многие годы. Может быть, это станет предвестником каких-то добрых перемен? В моём мозгу никак не укладывалось, чтобы народ мог быть разлучён с родной землёй навсегда. Но когда всё станет на своё место? Как всё произойдёт? Я понимал, что с каждым годом обстановка в Крыму будет меняться, увы, не в нашу пользу. Население будет прибывать, и доказывать своё право на Крым станет ещё трудней. Не будучи в силах ответить ни на один из возникающих вопросов, я тем не менее оставался верен надежде то ли потому, что был по характеру оптимистом, то ли в силу романтической наивности, которой меня одарила природа.

С трудом преодолев состояние минутного оцепенения, я постарался продолжить нашу беседу.

- Да, Валя, вы не ошибаетесь. Это те самые мелодии, которые так вам понравились. Я их попробовал сам записать, но не очень уверен, что всё сделал правильно. Я хотел предложить проверить вместе, исправить ошибки, и тогда я их вам подарю. Вы согласны?

- Да, да, конечно, Рефат Фазылович! Спасибо вам большое! Но как вы это сами могли сделать, ведь вы же мне говорили, что у вас нет никакого музыкального образования.

- Это правда, у меня действительно нет музыкального образования, но на уровне клубной самодеятельности какое-то представление о нотах я все же имею. Как-нибудь я подробнее расскажу, если это будет интересно, о своём отношении к музыке и тех небольших знаниях, которые в своё время успел приобрести. А сейчас я предлагаю устроить небольшой экзамен и мне, и вам. Вы попробуете изобразить голосом то, что здесь написано, а я буду слушать и чуть-чуть подпевать. Сомнительные места будем вместе проверять и исправлять, вы согласны?

- Это очень интересно, Рефат Фазылович, но я немного боюсь, вдруг я съеду с тональности. Вы обещаете надо мной не смеяться?

- Я как раз опасаюсь обратного: как бы вы надо мной не посмеялись.

- Я чуть присмотрюсь, и мы начнём, хорошо?

Яков Семёнович во время всего нашего разговора не проявлял к нему заметного интереса и был целиком поглощён созерцанием окружающей природы. Через несколько секунд тихо и робко полилась знакомая мелодия. Я был поражен чистотой и точностью звуков, мне трудно было поверить, что эта мелодия исходила из "чуждых" уст. Я даже забыл, что обещал поддерживать. Валя допела до конца мелодию, остановилась на миг и, надув губы, как малый ребёнок, произнесла:

- Вы меня обманули, Рефат Фазылович. Почему не подключились? Мы же договаривались!

- Извините меня, Валя, это получилось неумышленно. Я задумался, меня одолели воспоминания. Повторите ещё раз, пожалуйста, теперь я обязательно подключусь.

- Ну, начали. Раз, два, - и мы не спеша вместе вступили в ритм мелодии.

К моему удивлению, в исполнении ни одной фальшивой ноты я не обнаружил, хотя она пела по нотам, а я - без них. Следовательно, и в записи не могло быть ошибок при таком совпадении.

Валя стала хвалить меня и сказала, что далеко не все окончившие вместе с ней училище смогли бы без инструмента записать такую мелодию. Я скромно умолчал о том, что моя запись подверглась проверке на клавишах пианино и что несколько ошибок было исправлено. Ведь так приятно, когда тебя хвалят!

- Рефат Фазылович, я хочу сейчас же проверить и вторую мелодию, вы не возражаете?

- Я только этого и жду.

- Сначала я спою про себя, а потом вместе, ладно?

- Договорились.

Через некоторое время всё было уже проверено, и мы оба остались экспериментом весьма довольны.

- Рефат Фазылович, так вы мне их дарите навсегда? - спросила наконец Валя.

- Навсегда, Валя, и от всего сердца. Буду очень рад, если они будут вам иногда напоминать о Крыме и обо мне. Берите и храните на память.

- Спасибо вам большое, Рефат Фазылович, вы открыли для меня в музыке ещё один удивительный, прекрасный мир. Я никогда этого не забуду.

С этими словами она тихонько погладила мою руку и неловко поцеловала в щеку, а затем продолжила:

- Только вы обещайте не забывать меня, ладно, Рефат Фазылович? Мне бы очень хотелось, чтобы вы иногда вспоминали этот чудесный вечер.

Когда мы вернулись домой и уже прощались, отправляясь в свои палаты, я отпросился у своих друзей на завтрашний день: меня звала Ялта. Долго ворочался в постели, пытаясь составить какой-то план поездки, чтобы охватить как можно больше памятных мест. Надо побывать в своём дворе и в своей квартире, в трёх школах, в которых учился, пройтись по Дерекою, подняться к Ай-Василю, побывать в городском саду, на диком Желтышовском пляже, на базаре, хорошо бы прогуляться по Массандровскому парку и парку Месаксуди... Да мало ли мест, с которыми связаны воспоминания юности! Один за другим всплывают в памяти различные, иногда самые незначительные эпизоды прошлой жизни, задерживаясь в сознании всего несколько минут, а порой мелькая с калейдоскопической быстротой и непредсказуемостью. Как я ни успокаивал себя, чтобы уснуть и отдохнуть к завтрашнему дню, это мне не удалось. Вся ночь прошла в полудрёме и переживаниях в ожидании утра.

Поездка в Ялту

Ясный солнечный день составлял резкий контраст с моим физическим состоянием из-за проведённой почти бессонной ночи. Подумал, что после завтрака хорошо бы пойти на пляж и освежиться в утреннем море, но я этого почему-то не сделал и отправился прямо к автобусной остановке. Ждать пришлось долго. Первый автобус оказался переполненным, и в него попасть не удалось. Сел я только во второй, если под словом "сел" подразумевать езду стоя впритирку. Ехали почему-то тоже очень долго, хотя мне казалось, что от "Золотого пляжа" до Ялты рукой подать - мы раньше сюда ходили из Ялты только пешком, и это не казалось сколько-нибудь утомительным. Подъезжая к Ялте, я стал раздумывать, ехать ли до конечной остановки (я полагал, что она где-то у морского вокзала или у рынка) или выйти пораньше, вблизи западной оконечности Набережной, если она сохранилась в прежнем виде, чтобы пройтись по ней до самого дома. Эти мысли вдруг прервал грозный рык водителя, который неожиданно и категорически приказал: "Всё, приехали. Конечная остановка. Всем выйти!"

Потный и изрядно помятый, я вместе со всеми вышел и осмотрелся, будто находился в незнакомом городе. Мы стояли на площадке у колоннады полукруглой формы, которой в прежние времена здесь не было. Место это я, конечно, тут же узнал. За колоннадой вниз уходила вертикальная каменная стена высотой 6-8 метров, левое крыло которой, следя за уровнем круто спускающейся дороги, постепенно понижалось, и через каких-то 30-40 метров стена вовсе сходила на нет. Если идти по этой дороге, пройдя мимо так называемого Лечебного пляжа, можно выйти к гостинице "Ореанда" и, перейдя мостик через речку, оказаться на Набережной. Внизу за колоннадой находилась довольно большая, по ялтинским масштабам, совершенно ровная площадка, на которой располагались один или два теннисных корта, игровые поля для волейбола и баскетбола и несколько гимнастических снарядов. В свое время это были одни из самых лучших игровых площадок Ялты, но местных спортсменов на эти площадки не пускали, хотя они большей частью пустовали. К площадке слева примыкали корпуса санатория, принадлежавшего в довоенное время какому-то из военных ведомств. Похоже было, что и сейчас всё это принадлежит какой-то военной организации.

Другая дорога от колоннады вела в сторону Ялтинской киностудии, пройдя мимо которой можно было выйти на улицу Гоголя, тянущуюся вдоль речки до парка Месаксуди, а там совсем рядом кинотеатр "Спартак", второй ялтинский рынок, а чуть выше - пересечение Боткинской улицы с Аутской, переименованной после убийства вождя питерских большевиков в улицу Кирова.

Пока я всё это вспоминал и отмечал произошедшие изменения на этом пятачке, из разговоров толпящихся на площадке людей понял, что мы находимся на автостанции, куда прибывают автобусы с западных курортов Большой Ялты. Отсюда же можно внутригородским транспортом отправится к центру Ялты. Насколько я помнил, раньше в Ялте внутригородского транспорта не было. Новость эта больше огорчила меня, чем обрадовала, хотя я отлично понимал, как необходим жителям городской транспорт. Мне трудно было себе представить свой чистый, уютный, ухоженный зелёный городок с его узкими улочками заполненным шумными, дурно пахнущими, пыльными автобусами. "Загаживание началось", - подумал я и впервые пожалел Ялту.

Ещё несколько минут постояв у колоннады, я двинулся вниз по дороге, но очень скоро дорога исчезла, вернее, прекратила существовать как таковая, упершись в какую-то площадку. По правую сторону виднелись верхушки курортных зданий через зелень деревьев и кое-где проглядывала синяя гладь моря. Перейдя через площадку мимо там и сям разбросанных кучек песка, щебёнки и всяких отходов строительства, я внезапно очутился в самом начале совершенно незнакомого мне сквера. Какое-то мгновение даже показалось, что я заблудился, хотя нелепость подобной мысли была очевидной. Сквер был хорошо спланирован и ухожен, время от времени ровная дорожка, укатанная кирпичного цвета песком, прерывалась несколькими широкими ступеньками. Я даже не заметил, как после небольшой площадки сквер плавно перешёл в главную улицу города - Набережную.

Набережная местами изменилась. Где-то улица сливалась с парком, где-то недоставало каких-то зданий, но новых построек не было. В дни нашей юности на Набережной у самого берега стояли два "поплавка" - так назывались лёгкие сооружения на железных опорах, увенчанные невысокими крышами в виде четырёхугольных пирамид, без сплошных боковых стен. В этих "поплавках" торговали то пивом и вином, то мороженым, то фруктами, то превращали их в кафе-закусочные или чебуречные. Мне, помнится, довелось только однажды полакомиться там мороженым, запивая сельтерской водой. Зимой обычно их закрывали, а летом они пользовались у отдыхающих большой популярностью. Этих "поплавков" теперь не было, и Набережная стала выглядеть со стороны моря более однообразной. Либо они сами рухнули, оставаясь длительное время без заботы и поддержки, либо их снесли из соображений архитектурной эстетики.

Неприятное впечатление произвело почти полное отсутствие на другом конце Набережной привычного сквера, отделявшего раньше улицу от берега. Тогда в сквере росли чудесные раскидистые невысокие деревья японской мимозы (во всяком случае, мы их так называли) с нежно-пушистыми цветками, свисающими пучками тонких нитей. Их запах напоминал запах спелых абрикосов, а цвет этих нитей изменялся от светло-жёлтых у основания до ярко-розовых на концах. Приятно было посидеть у этих деревьев в тихие тёплые вечера или спрятаться от дневного зноя. От бывшего сквера остался очень маленький кусочек в самом его конце, а всё остальное было забетонировано, продвинуто несколько в сторону моря и превращено в голый причал. Тут же на этом бетоне валялось несколько полуразрушенных баркасов и лодок разной величины, бегали бездомные собаки, а от разбросанных там и сям кучек мусора шёл запах из смеси тухлых ракушек, рыбы и морских водорослей. Чуть подальше катера принимали на борт пассажиров под оглушительную музыку, несущуюся то ли с берега, то ли с этих самых катеров. Сквозь этот шум громкоговорители извещали о ближайших рейсах прогулочных и пассажирских катеров, а группы мужчин, толкаясь в небольших очередях, спешили утолить свежим вином мучившую их жажду. Тут же бегали измазанные мороженым, шоколадом и кремом дети, а женщины разрывались между мужьями, детьми и катерами, не зная, кому отдать предпочтение.

Всё это произвело на меня удручающее впечатление. Это так было непохоже на нашу добрую старую спокойную Ялту. Оставалось только глубоко вздохнуть и зашагать прочь.

Вот и речка Дерекойка, перейдя которую буду уже у своего дома. Но я чувствую, что ноги отказываются идти в этом направлении. Я застыл на месте в полной нерешительности, не понимая такого своего состояния. Какая-то сила не разрешала двинуться мне дальше, и я покорился: чуть потоптавшись, повернулся кругом и пошёл в обратном направлении.

Теперь я шёл по другой стороне улицы вдоль магазинов, учреждений, жилых домов. В первом же доме, справа от меня, раньше находился магазин так называемых культтоваров, в котором я очень любил бывать, обследуя чуть ли не каждый день витрины, полки, прилавки с товарами. Если бы у меня были деньги, я купил бы полмагазина - так мне нравилось всё, что здесь продавалось. Когда я учился уже в восьмом классе, здесь стал работать учеником продавца один из моих одноклассников - Кязим Маву. Не могу сказать точно, что заставило его бросить школу - то ли материальные затруднения семьи, то ли отсутствие дальнейшего интереса к школе. Но ему необходимо было закончить хотя бы восемь классов, затем он собирался поступить в вечернюю школу. Он попросил меня помочь ему подготовиться по математике, и мы с ним просиживали многие часы за решением задач по алгебре и геометрии. Интереса к этим наукам у него совсем не было, поэтому успехи наши были весьма скромными. К занятиям я относился серьёзно, готовился к ним и, кажется, именно в это время впервые почувствовал тягу к преподаванию. Что касается Кязима, то наши пути вскоре разошлись навсегда. О нём я узнал спустя очень много лет - только в 1980-м году во время большой поездки по Узбекистану. В депортации, пройдя через многие муки и страдания, он обосновался в Самарканде, женился на девушке из нашего же класса, они построили дом, завели детей, вырастили их. Жизнь его завершилась трагически: в день свадьбы своей дочери он со своим будущим зятем разбился на мотоцикле. Двойное горе вместо большой радости.

Погружённый в воспоминания, я не заметил, как прошёл несколько десятков метров и очутился у углового красивого двухэтажного дома с высоким первым этажом. Эти ложные лепные колонны по сторонам дверей и очень широких окон я хорошо помнил. Здесь был магазин, торговавший то тканями, то галантерейными товарами, то обувью. Одно время в этом магазине работал и мой отец, специалист по тканям. Как раз в тот год завершилось строительство Днепрогэса, и это знаменательное событие рекламировалось в одной из витрин магазина. Потоки голубого шёлка, ниспадающие красивыми волнами, завершались белоснежными хлопьями ваты, изображавшими водяную пену. Над всем этим стоял отличный макет самой гидроэлектростанции. То ли отец участвовал в оформлении этой витрины, то ли это была его идея (точно я не знаю), но хорошо запомнил, что он очень гордился ею. Всякий раз, проходя мимо магазина, я на несколько секунд останавливался перед витриной и даже при удобном случае приводил своих друзей, чтобы и они могли полюбоваться ею и увидеть в миниатюре великую стройку социализма. Долго не решались разобрать эту витрину. Причина, видимо, была не только в хорошем её оформлении, но и в определённой опасности такого действия, граничащего с политическими мотивами. В конце концов она вся выцвела, потускнела, перестала притягивать к себе взоры проходящих мимо людей, пока наконец не решились её заменить. Отец очень переживал этот момент и сказал, что другой такой красивой витрины создать не удастся.

Другим ярким воспоминанием, связанным с этим магазином, была покупка обуви. Мне было уже лет шестнадцать или семнадцать, когда я выпросил у отца деньги на покупку очень модных в те годы туфель светло-серого и бежевого оттенков с тупыми носками. Но купить их было не так-то легко. Магазин этот был уже чисто обувным, и отец давно перестал там работать. Вся хитрость заключалась в том, чтобы узнать, будут ли завтра эти самые туфли в продаже, и если будут, то занять с вечера очередь, как можно раньше. Впрочем, данный алгоритм поведения людей не был, как всем известно, чисто ялтинским изобретением, а сопровождал нас повсеместно во все годы нашего социалистического бытия. Мой лучший друг Кемал тоже достал деньги у своей матери, и мы уже две ночи бесполезно отстояли в очереди - туфель к открытию магазина не оказалось. Третья ночь обещала удачу. Народу собралось очень много. Мы с Кемалом стояли в пяти-шести метрах от дверей магазина, прижатые к перилам, ограждавшим стёкла витрин. Люди стояли впритирку друг к другу и, если кто-нибудь на короткое время покидал очередь по малой нужде, стать на своё прежнее место удавалось с большим трудом, так как освободившееся место тут же исчезало под мощным напором стоящих сзади. С рассветом очередь стала плотной до невозможности, потому что пристроился второй, а кое-где и третий ряд, и нас прижало к перилам с такой силой, что трещали рёбра и дышать было совсем нечем. Время от времени откуда-то приносили "самые достоверные сведения" о том, что товар сегодня обязательно будет. Но сквозь занавешенные окна нельзя было разглядеть обстановку внутри магазина, и нам оставалось только терпеливо ждать его открытия. Когда в положенное время двери магазина открылись, людская масса бешеным потоком хлынула в магазин. Задача каждого состояла в том, чтобы занять место у прилавка поближе к месту продавца. Нам удалось закрепиться где-то у самого конца основного прилавка, в самом углу между прилавком и перпендикулярной к нему стенкой. Впереди нас было человек сорок или пятьдесят, которые оказались сильнее и шустрее нас, хотя в ночной очереди многих из них не было вовсе.

Через какое-то время объявили, что на продажу поступило 75 пар обуви, что давало нам неплохой шанс на успех, и мы обрадовались. Затем на душе стало тревожно: до нашей очереди могли закончиться нужные размеры. Обсудив этот вопрос, мы решили, что купим любой размер, лишь бы хватило...

Все эти юношеские переживания до мельчайших подробностей вспоминал я, стоя у здания магазина. Казалось, то было в другом мире. "Ну, брат, - сказал я сам себе, - если ты будешь у каждого дома стоять по полчаса, то за день не дойдёшь до конца Набережной". Но как порой бывает трудно оторваться от воспоминаний, оборвать эту ниточку, связывающую нас с прошлым!

Только спустя некоторое время я обрёл свободу, как тут же попал в другой плен. Между зданием магазина и следующим зданием было некоторое пространство в виде небольшого скверика с несколькими лотками и скамейками, расположенными в тени больших старых чинар, растущих вдоль тротуара. Как только вступил в этот скверик, тут же справа от себя заметил стоящие на деревянной подставке медицинские весы белого цвета, рядом, на такой же белой тумбочке, - прибор для измерения объёма лёгких - спирометр, стойку с откидным сиденьем для измерения роста сидя и стоя и прикреплённый длинной тонкой цепочкой к весам ручной силомер. От удивления я чуть не ахнул - так была знакома эта картина со школьных лет. Ещё большее изумление вызвал у меня хозяин всего этого медицинского комплекса: мне показалось, что это был тот же человек, который стоял при сём хозяйстве и до войны. На какое-то время я буквально застыл на месте, пытаясь удостовериться в реальности происходящего. Подумалось, не галлюцинация ли у меня. Наконец, я сообразил, что неприлично вот так стоять, уставившись на человека, и стал как бы прогуливаться поблизости, соединяя невидимыми нитями настоящее и прошлое. Чем больше я углублялся в прошлое, тем больше вспоминались всякие мелкие детали, связанные с этим местом вообще и с этими приборами в частности.

В те годы мне ежедневно приходилось проходить мимо скверика по дороге в школу и обратно, иногда по нескольку раз в день. Вот, мы с Володей Павловским после уроков возвращаемся домой. Володя - самый высокий по росту ученик нашей школы по прозвищу Мачта. У него соломенного цвета длинные прямые волосы, зачёсанные назад и слегка спадающие сбоку на лоб. Глаза голубые-голубые и какие-то мечтательно-обречённые. Носит почти всегда сатиновую чёрного цвета короткую курточку до пояса, ходит заметно сутулясь, будто стесняется своего роста. Носки его огромных ступней 46-го размера слегка развёрнуты внутрь. Володя прекрасно читает стихи, декламирует, любит петь, пользуясь своим скрипучим, но очень мощным ломаным басом. Однажды на уроке литературы ему пришлось читать отрывок из Маяковского, которого он очень любил. Помню, когда дошёл до слов: "К любым чертям с матерями катись любая бумажка", мне показалось, что от его громоподобного голоса закачалась лампочка, висевшая прямо над столом нашей учительницы Елены Фёдоровны Дереза. А может быть, и не показалось. В его вокальном цикле особенно выделялась известная песенка из популярного кинофильма "Юность Максима": "Где эта улица, где этот дом? Где эта барышня, что я влюблён?" и жалостливые полублатные песенки о загубленной жизни. Отца у Володи не было, жил он с матерью в довольно стеснённых материальных условиях. Нещадно курил, всякими способами доставая курево, хотя курение в школьной среде было в наше время явлением не очень распространённым - из двенадцати юношей нашего класса курили только трое. Своим близким другом я бы Володю не назвал, но испытывал к нему определённые симпатии, видимо, из-за его покладистого характера, отсутствия всякой заносчивости, оригинального склада мышления и ненавязчивости.

Вот с этим-то Володей, возвращаясь после школы домой или просто прогуливаясь вечерами по Набережной, мы проходили по скверику нарочито медленно, чтобы нас заметил хозяин медицинского измерительного комплекса. У Володи с ним особые отношения - Володя создаёт ему своеобразную рекламу для привлечения клиентов среди праздношатающейся публики. Заметив нас, хозяин подмигивает и приглашает подойти поближе. "Ну, что? Хотите дыхнуть?" - спрашивает с сильным южно-еврейским акцентом и жалуется: "Ви знаете, сегодня что-то желающих совсем мало". Нам хочется пожать силомер и дыхнуть в трубочку спирометра. С нас, конечно, он денег не берёт. Мы вначале стараемся создать некую атмосферу небольшого ажиотажа вокруг спирометра, будто соревнуемся, пытаясь обратить внимание проходящих мимо людей или отдыхающих на скамеечках в тени деревьев. Коронный номер приберегается к тому моменту, когда вокруг образуется хотя бы небольшая группа любопытствующих. Обычно Володя подходил к спирометру после того, как я при очень большом напряжении надувал 3800-4000 кубических сантиметров, соответствующих объёму своих лёгких. Перед тем, как начать дуть в трубочку, Володя несколько раз глубоко вдыхал воздух и основательно выдыхал, как бы очищая свои лёгкие. Затем, аккуратно и не спеша вставив кончик трубки в рот, начинал дуть так медленно, будто испытывал терпение окружающих. Вот внутренний бачок прибора начинает медленно подниматься, на шкале уже 4000, 5000, 6000... Все перестали болтать и уставились на стрелку указателя кубических сантиметров. А Володя продолжает дуть. Уже прошли 6500, приближаемся к 7000. Внутренний цилиндр уже почти весь выскочил из нижнего внешнего и начинает покачиваться, вот-вот вывалится из него. Прошли отметку 7000. Последняя точка на шкале - 7200. Достигли и её, и тут водичка, булькая, начинает выливаться через края нижнего цилиндра. Володя пожимает плечами, перестает дуть и виновато улыбается. После этого все, кто видел это чудо, выражают желание попробовать свои силы, а довольный хозяин прибора подмигивает нам и, долив воду в бачок, объявляет, что не возьмёт плату с того, кто повторит этот результат. А тем временем, заметив небольшую очередь и боясь пропустить что-нибудь интересное, подходят всё новые курортники...

Описываемая картинка, как живая, очень отчётливо проходила перед глазами, затем всё затуманилось, как наплыв в кинокадрах, и постепенно исчезло. В поле зрения появился опять одинокий человек со своим нехитрым измерительным хозяйством. Я постарался как можно внимательнее всмотреться в него, напрягая всю память, чтобы вспомнить какие-то характерные черты того довоенных времён человека, но уверенности во мне не прибавилось. Тогда я решился подойти и прямо спросить его самого, не работал ли он здесь лет 20 тому назад на этом же самом месте. Услышав шаги сбоку, он медленно повернул голову ко мне и произнёс:

- А ви, молодой человек, не хотите попробовать свои силы?

Как только послышалось это "ви" и довольно резкое грассирование на "р" в сочетании с очень характерными интонациями, у меня моментально исчезли всякие сомнения и, подойдя к нему, я достаточно уверенно ответил:

- Здравствуйте, мне кажется, что мы очень давно знакомы с вами.

- Ви меня извините, но я вас никогда раньше не видел. Я хорошо запоминаю лица людей.

И, чуть переждав, добавил:

- Ви хотите взвеситься или попробовать силомер? А может, хотите определить объём легких - так это мы тут же проверим.

- Да нет, всё это меня не очень интересует сейчас. Рассейте мои сомнения: вы работали на этом же месте до войны с этими же приборами? Мне кажется, что я вас знаю с тех пор.

- Да, я таки работал здесь до войны, но вас я совсем не знаю, ви извините.

- Это вы меня извините, что задаю вам такой вопрос. Я ведь тогда был ещё совсем мальчишкой, каких к вам подходили сотни, конечно же, вы не могли меня запомнить.

- Но ви ведь не местный житель, ви отдыхающий, приезжий. Я это вижу даже с закрытыми глазами. Откуда ви могли меня знать?

- Вы угадали, сейчас я действительно отдыхающий, но до войны я жил в Ялте. Я вас запомнил, потому что мы иногда у вас бесплатно пользовались спирометром. Мой товарищ выдувал до последнего деления, и все очень удивлялись... Вы сами иногда нас подзывали, чтобы подзадорить публику.

Тут он впервые изобразил на своём лице что-то подобное улыбке, так же, как и раньше, подмигнул и перебил мой рассказ:

- Постойте, постойте, молодой человек, я, кажется, таки вспомнил его: такой високий, очень худой блондинчик в чёрной куртке?

Я был до крайности изумлён тем, как его память могла сохранить такие подробности.

- Неужели вы помните его?

- Если ви слышите то, что я вам говорю, значит я таки помню. А как бы я это говорил, если бы не вспомнил? Чтобы ви знали - люди с таким объёмом легких встречаются не так уж часто. Я вам скажу прямо - передо мной прошли тысячи людей, а таких людей я встречал всего несколько человек.

Я его не перебивал, давая возможность ещё что-то вспомнить и вслушиваясь в его речь с такими характерными для южных евреев интонациями и оборотами. Он на несколько секунд умолк и, бесцеремонно оглядев меня с ног до головы, продолжал:

- А вас, ви извините, молодой человек, я совсем не помню. Ви же понимаете, сколько лет прошло... А где этот ваш товарищ сейчас?

- От него нет никаких сведений со времени окончания школы, т.е. с 1939 года. Я знаю, что он сразу же попал в армию, ему было тогда 18 или 19 лет. Он ещё не отслужил свой срок, когда началась война. После войны я почти всех оставшихся в живых ребят нашёл, вернее, узнал, кто где находится. А вот о Володе никто ничего не знает. Жалко, очень жалко, если он погиб.

Тут старик посмотрел на меня с сочувствием и вдруг предложил:

- Да ви садитесь, пожалуйста. Зачем разговаривать стоя, когда можно сидя?

Нетрудно было заметить, что кроме одного узкого креслица, на котором он сам сидел, другого места для сидения рядом не было, если не считать скамеек под деревьями, которые находились на некотором расстоянии от нас. Я подумал, что он приглашает меня там посидеть. Но он подмигнул и мигом привёл в приподнятое положение сидение на стойке для измерения роста и, пригладив дощечку рукой, сказал:

- Вот сюда. А я уже посижу в своём кресле, если ви не возражаете.

В продолжение нескольких десятков минут каждый из нас поочерёдно рассказывал что-то о себе, о минувших событиях, делился впечатлениями о современной Ялте. Из его рассказа я узнал, что он совершенно одинокий человек, каковым был и до войны. Ни родственников, ни близких друзей у него не было. Ему удалось в самом начале войны с первой же волной уехать из Крыма и, изрядно натерпевшись, всё же остаться в живых. Вернувшись в Крым почти сразу же после его освобождения, он без всякого труда вселился в свою же комнату в коммунальной квартире, проработал несколько лет в одном из санаториев сторожем, а затем, восстановив своё медицинское хозяйство, занялся прежней работой на прежнем месте. Я постарался узнать у него о судьбе родителей некоторых своих товарищей из еврейских семей, но он никого из них, как выяснилось, не знал. Обычно связи в еврейских общинах небольших городов бывают достаточно тесными, но оказалось, что он как бы составлял исключение и из этого правила. Я ему назвал около десяти фамилий родителей своих одноклассников, но ни о ком из них он ничего не слышал. Мне было известно, что Ада Николаевская со своей мамой, прекрасным человеком, очень известным врачом-рентгенологом, оставалась в Крыму. Родители Иськи (Исаака) Супоницкого (отец был одним из весьма уважаемых настройщиков фортепиано) также не смогли выехать. Родители лучшего ученика нашего класса Марка Комиссарова тоже оставались в Крыму. Много позже я узнал, что почти никому из родителей моих одноклассников не удалось избежать печальной участи еврейских семей.

Покидал я старика с какой-то щемящей болью в сердце, будто навек прощаюсь с близким человеком, хотя никакими особо располагающими к себе достоинствами он не обладал. Он воспринимался мною, видимо, как один из немногих сохранившихся живых реликтов, напоминавших о безвозвратно ушедшем светлом времени нашего юношества, и вместе с тем наш разговор заставлял вспомнить годы чудовищных злодеяний, которые обрушились на головы многих людей без какой бы то ни было вины с их стороны. Когда мы прощались, старик приглашал ещё навестить его. Он сказал, что из-за не очень приятного характера у него в мире нет ни друзей, ни товарищей:

- И, ви знаете, я таки очень ценю своё одиночество, - произнёс он в заключение. - Будьте здоровы.

На его лице я не заметил ни сожаления, ни огорчения, ни радости - абсолютное отсутствие каких-либо чувств и эмоций. Удаляясь от него медленными шагами по скверу, я напоследок обернулся, чтобы запечатлеть его в своей памяти. Старик уже дремал в своём кресле. Видимо, он действительно был по-своему счастлив.

Скверик упирался в боковую стенку довольно красивого здания, фасад которого, обращённый к морю, украшала великолепной работы широкая и высокая дубовая дверь с двумя довольно больших размеров окнами по сторонам. Одно время здесь был Торгсин - так назывался магазин, в котором товар отпускался за сданные золотые изделия, а название Торгсин означало "Торговля с иностранцами". В условиях преднамеренно организованного голода в стране в начале тридцатых годов, конечно же, ни о какой широкой торговле с приезжими иностранцами и речи быть не могло, тем более, что сами же власти ставили такие барьеры на пути этих самых иностранцев, что на любого появившегося у нас чужеземца (он сразу узнавался по одежде) все мы смотрели, как на диковинного зверя. Чтобы как-то продержаться в это тяжёлое время, люди относили в Торгсиновские магазины свои последние семейные ценности из золота, вплоть до обручальных колец, приобретённых, как правило, до революции. После революции обручальные кольца у нас не изготавливали и не продавали, усмотрев в них религиозно-обрядный атрибут, чуждый коммуно-пролетарскому мировоззрению. Только с начала пятидесятых годов понемногу начала возобновляться традиция обмена кольцами при бракосочетании. Как раз в это время одного моего близкого друга чуть не "завалили" на аттестации при назначении его на более высокую должность из-за того, что он, будучи членом партии, начал носить на безымянном пальце правой руки обручальное кольцо. Этим самым он, видите ли, "...демонстрировал свою приверженность к старым церковным обычаям, что дискредитировало нашу партию в глазах беспартийной массы и призывало к возвращению в нашу среду мелкобуржуазных традиций"[1].

Насколько я помню, в нашей семье никаких золотых вещей не было, кроме пары маминых серёжек, так что услугами Торгсина мы не пользовались. Я только несколько раз с любопытством наблюдал, как сдаваемую золотую вещь проверяли с помощью какой-то жидкости, а затем взвешивали на очень красивых миниатюрных чашечных весах, находящихся обычно под стеклянным колпаком. Через несколько лет "торгсины" были ликвидированы и в этом помещении открыли бильярдную. У моего друга Кемала дома был маленький бильярдный столик с железными шариками, который достался его матери, работавшей в столовой одного санатория, при списании отслужившего спортинвентаря. Мы отчаянно сражались на этом столике и мечтали когда-нибудь поиграть на настоящем бильярдном столе с шарами из слоновой кости. Тогда ещё хороших пластмассовых шаров не было, а гипсовые быстро крошились. Проходя мимо бильярдной, я частенько стал задерживаться у в входа и наблюдать за игрой взрослых. Мне очень нравилась эта игра, в которой сочеталась математическая точность расчета с глазомером и отточенной техникой исполнения удара. Постепенно я понял и то, что под внешне спокойными и даже вялыми движениями игроков вокруг стола и их философски-задумчивым взглядом на расположение шаров скрывается с трудом сдерживаемый азарт. Понял и то, что хотя официальная игра на деньги категорически запрещалась, настоящие игроки играли только на деньги, и, судя по еле заметным признакам, ставки иногда становились весьма высокими. За игрой обычных любителей наблюдать было не интересно: они много болтали, неприлично острили, вели себя развязно, и игра получалась какой-то неряшливой. И совсем другое дело, когда в игру вступали профессионалы. Умная, комбинационная игра, сопровождаемая время от времени ударами-шедеврами, просто завораживала... Всё это я вспомнил, остановившись перед закрытой дверью с занавешенными окнами. Огромное красивое помещение бездействовало.

Дальше мой путь лежал мимо небольшого магазинчика, кафе-мороженого и самого большого гастронома в городе. Над ним раньше располагалась довольно обширная площадка, принадлежавшая санаторию им. XVII партсъезда. (Господи! Когда же мы избавимся от этих дурацких названий? Это тот самый съезд, который был назван "съездом победителей", проходивший в самом начале 1934 года. Не так важно, что впоследствии почти все "победители" - участники съезда - были расстреляны.) На площадке обычно организовывались по вечерам танцы или какие-нибудь развлечения для отдыхающих под руководством культработников-массовиков. Снизу трудно было разглядеть, что стало с этой площадкой, да и мало это меня интересовало.

Вот я уже у поворота на Аутскую, переименованную в своё время в ул. Кирова. Старые жители Ялты очень долго привыкали к новому названию, а многие так и не привыкли и продолжали её называть по-старому - Аутской. На другом углу две примечательные для меня точки - аптека, дверь и витрина которой располагались со стороны Аутской, и небольшой магазинчик "Союзпечать" с входом со стороны Набережной. В этом магазинчике много лет, до самой войны, проработала моя мама, и я там бывал не только частым гостем, но и продавцом, заменяя временами маму. Столько газет, журналов и книг мы перечитали, пользуясь магазином как своеобразной библиотекой, трудно даже себе представить. Всё новое попадало прежде всего в наши руки. Я с нетерпением ждал поступления очередных номеров журналов "Вокруг света", "Наука и жизнь", "Смена", "Техника молодёжи" и некоторых других, читал систематически "Пионерскую правду", "Комсомольскую правду", "Советский спорт", нашу маленькую "Курортную газету" и много других изданий, если там оказывалось что-нибудь интересное. Не пропускал шахматную литературу, следил за всеми турнирами и чемпионатами, о которых советского читателя считали возможным информировать, а информировали далеко не обо всех. Заграничные турниры либо не освещались вообще, либо освещались весьма скупо. О Ласкере, Капабланке, Лилиентале, Флоре, Кересе, Файне, Эйве, Решевском, Шпильмане, Тартаковере, Штальберге и других сильнейших шахматистах мира мы узнавали в основном тогда, когда они играли в наших турнирах, или в тех редких случаях, когда наши шахматисты выезжали за рубеж и имели возможность сразиться с ними. Имя Алёхина всегда упоминалось не иначе, как со словами "эмигрант", "белый эмигрант" и даже "предатель родины", ещё больше доставалось Боголюбову, если по какому-либо случаю не удавалось избежать упоминания о нём.

Всё, о чём я вспоминаю, относится к событиям до осени 1939 года, то есть к тому времени, когда я ещё жил в Ялте. Позже, после известных событий по "присоединению" Прибалтийских республик и захвата части Польши и особенно после войны, многие запреты и ограничения в отношении шахматистов стали ослабевать, так как для завоевания высшего титула в шахматах уже нельзя было оставаться в своей скорлупе. Гражданами нашей страны оказались Флор, Керес, Лилиенталь. Шахматисты СССР уже вовсю пробовали свои силы на международном уровне. Нашим кумиром, конечно же, был Ботвинник, мы все за него неистово болели...

Я остановился у витрины магазинчика и обрадовался, увидев за её стеклом стопы газет, журналов, книг - будто дохнуло старой Ялтой. Я почему-то представил себе, что, зайдя в магазин, увижу добрую, умную и не очень старую интеллигентную женщину, коренную жительницу города, с которой, может быть, даже удастся кое о чем поговорить. Если она давно работает в этой системе, возможно, она знала и мою маму. На такой лад, видимо, настроила меня неожиданная встреча и интересная беседа с хозяином медицинского измерительного комплекса. С этими мыслями медленно переступаю через две до боли знакомые ступеньки - и я в магазине. Прилавки такие же высокие, как и раньше, за ними на стуле или табуретке сидит женщина средних лет, которая что-то читает и не обращает на меня ровным счётом никакого внимания. Чуть оглядевшись, спросил у неё, нет ли свежего номера "Известий". Даже не посмотрев на меня и не отрываясь от чтения, она сухо и с раздражением произнесла: "Всё перед вами, смотрите сами". "Значит, - подумал я, - зарплата не зависит от выручки". Такое моё заключение подтверждалось и заметной захламленностью полок и каким-то общим беспорядком, из-за которого помещение магазина казалось гораздо меньше, чем в действительности. В хозяйке магазина, к сожалению, не было и малой толики от того портрета, который я только что нарисовал в своём воображении. Оставалось только глубоко вздохнуть и покинуть это негостеприимное заведение.

Выйдя из магазина, я опять вспомнил об аптеке и, пройдя чуть назад, заглянул за угол. Там действительно, как и раньше, находилась аптека. К ней в течение всего времени, пока я жил в Ялте, у меня сохранялось какое-то настороженное отношение, которое возникло под влиянием нечаянно услышанного разговора между моими родителями. В этой аптеке работал хорошо знакомый моему отцу человек по имени Джемиль. Я и сейчас довольно отчётливо представил себе стройного, красивого мужчину с вьющимися чёрными волосами с заметной проседью. Он был, на мой взгляд, чуть моложе моего отца; во всём его внешнем облике сквозила подчёркнутая аккуратность. Взгляд его слегка прищуренных глаз был добрым и каким-то очень тёплым. После того, как я оказался рядом с отцом при одной из их случайных встреч, отец мне сказал, что Джемиль-ага - провизор, работает в аптеке. Для меня, владеющего русским языком в те годы довольно слабо, незнакомое слово "провизор" произвело очень большое впечатление, так как оно невольно ассоциировалось со словом "профессор", и я с первого взгляда проникся к Джемилю-ага большим уважением. Если дома нужно было какое-то лекарство и за ним посылали меня, я обязательно прибегал за ним только в эту аптеку, хотя другая аптека находилась буквально рядом с нашим домом, но там не было Джемиля-ага.

И вот через несколько лет после знакомства с ним из разговора между родителями я понял, что Джамиль-ага арестован. Через некоторое время мне стало также известно, что забрали ещё одного человека, на сей раз отца Мустафы, нашего хорошего товарища по школе. Эти сведения все знающие старались хранить в строжайшей тайне, хотя как можно было утаить исчезновение человека, и притом довольно известного, в таком маленьком городке. В поведении родителей тоже чувствовалась какая-то тревога. Улучив момент, я рассказал им об отце своего товарища и о том, что слышал их разговор о Джемиле-ага. Вопрос мой был прост: за что могли арестовать этих людей? Вместо ответа я получил сначала строгое предупреждение не интересоваться такими вопросами, но затем, поняв, что я могу на этом не остановиться, под большим секретом рассказали, что ничего определённого не известно, но в городе ходят слухи, что они могли быть арестованы за политические анекдоты. Я ни с кем об этом не должен разговаривать, ни у кого ни о чём не спрашивать, даже у ближайших своих школьных друзей, иначе навлеку беду и на нашу семью. Я понимал, почему они так беспокоятся: отец тоже любил бывать в кругу друзей, даже иногда приносил домой услышанные анекдоты. Мне, уже довольно взрослому юноше, было хорошо понятно без лишних слов, что в один прекрасный день мы тоже можем лишиться отца. Обстановка складывалась очень напоминающая карантин: в ближайшее время всех "заражённых" выявят и поместят в соответствующий "изолятор", но сколь долго продлится карантин - никому не было известно.

Мне было жаль Джемиля-ага и отца моего школьного товарища - Ахтема-ага, которого я хорошо знал и работой которого не раз восхищался. Это был человек чуть выше среднего роста, но удивительно могучего сложения. Его большая, совершенно сферической формы голова прочно сидела на мощной бычьей шее и была как бы слегка наклонена вперёд, как это бывает обычно у хороших борцов. Череп был абсолютно лыс, и казалось, что в него можно смотреться, как в зеркало. Я никогда не видел его в плохом настроении - работая, он всегда напевал какие-то мелодии. Ахтем-ага обладал колоссальным чувством юмора и был большим шутником. Когда он о чём-либо тебя спрашивал или что-то рассказывал, трудно было определить, говорит он серьёзно или подсмеивается, но шутки его всегда были мягкими, необидными. Я часто заставал его за работой дома, а раза два или три наблюдал, как он трудится вне дома. Он был, как принято говорить, кустарём-одиночкой, ни на какой службе не состоял, а занимался самостоятельно изготовлением вывесок для магазинов, кафе, различных учреждений, оформлял надписи на окнах магазинов, дверях ресторанов и т. д. Основная мастерская находилась в одной из комнат его трёхкомнатной квартиры в небольшом доме на улице Литкенса, почти против здания городского театра. Однажды я спросил у него, как называется его специальность, кто он по специальности, на что получил короткий ответ: "Живописец, - и, чуть погодя, добавил, - по нашему "Рессам", то есть то же, что и художник". Говоря честно, у меня были несколько иные представления о людях этой специальности, но свои сомнения я оставил при себе. Гораздо позже я понял, что, видимо, он был совершенно прав: ведь действительно, то, чем он занимался - одно из направлений декоративно-монументального искусства, носящее самый что ни есть прикладной характер. Ахтем-ага дома выполнял сравнительно небольшие работы, которые затем доставлялись и устанавливались в положенном месте. Пару раз мне удалось наблюдать, как на стекле делались "золотые" надписи. Раньше я думал, что они пишутся (или рисуются?) специальными красками, содержащими золотую пыль. Ахтем-ага делал не так. Стекло с обратной стороны сплошь закрашивалось масляными красками нужного фона за исключением самой надписи, затем на незакрашенные буквы или рисунки накладывалась тончайшая золотая фольга. Работа эта была очень тонкой и ответственной, так как от малейшего колебания воздуха или неосторожного дыхания фольга могла лечь не совсем ровно, могли образоваться морщинки. Ахтем-ага завязывал рот и нос марлевой повязкой, а нас просил отойти подальше и сидеть очень тихо, без разговоров, не шелохнувшись. Меня поражала толщина этой фольги. Казалось, что ничего тоньше невозможно даже представить себе.

Мы уже имели элементарные представления о строении вещества, о молекулах. Я решил, что толщина этой фольги и есть минимально возможная толщина вещества, так как она состоит из одного слоя молекул. Тоньше вещество уже невозможно сделать, потому что тогда пришлось бы молекулы расплющить, то есть уничтожить, а это невозможно. Эта мысль не давала мне покоя в течение нескольких дней, и тогда я решил спросить как-то на уроке физики у нашего учителя, можно ли сделать фольгу толщиной в одну молекулу и какую толщину будет иметь такая фольга. Он как-то странно посмотрел на меня, будто засомневался в моём здоровье, и ответил, что это дело будущего. Мой вопрос ему явно не понравился. В скором времени я сам позабыл об этой проблеме. Вспоминая сегодня этот эпизод, так хорошо сохранившийся в памяти, я ничуть не удивляюсь ответу учителя. В наших школах дипломированных учителей с высшим образованием явно не хватало, как и учебников на родном языке. Наш учитель вряд ли имел высшее образование, но в меру своих скромных сил и возможностей старался нас учить, обучаясь, возможно, и сам вместе с нами. Ведь учебников физики в наше время (как, впрочем, и сейчас) на татарском языке не было, и вряд ли в Крымском (или Симферопольском) Педагогическом институте выпускали учителей-предметников для национальной школы. Шевкет-оджа приходил на уроки с листочками, в которых содержался перевод очередного параграфа учебника физики с русского языка на татарский, и диктовал нам текст, одновременно что-то поясняя на доске. Перевод, естественно, был его собственный. Я ума не приложу, как же он справлялся с терминологией, без которой невозможно сформулировать ни одного закона. К сожалению, такие подробности мне не запомнились. Он же в нашем классе целый год преподавал и географию после того, как бесследно исчез Али-оджа, турок по национальности, которого мы очень любили и за знание предмета, и за увлекательнейшие рассказы, и за добрый, лёгкий характер. Я только могу высказать довольно достоверное предположение о том, что его исчезновение тоже было связано с политическими мотивами. Хорошо вспоминается один урок, посвящённый Первой мировой войне, когда он не мог скрыть своих симпатий к странам Малой Антанты, чем заразил и большинство из нас. А такие "уроки" в нашей стране даром не проходят.

Но вернёмся к Ахмету. В его дом меня привлекала, кроме дружбы с Мустафой, ещё один предмет - прекрасная мандолина работы итальянских мастеров, не только красивая своим внешним видом, но и покоряющая чистым, сильным, каким-то серебристым звуком. Кроме того, и играть на ней было намного легче, чем на наших инструментах, потому что струны располагались ближе к плоскости грифа, а лады были подогнаны очень точно. Когда я брал в руки эту мандолину, хотелось не только играть на ней, а погладить её, поговорить с ней, как с живой душой. В этом доме была и небольшая библиотека, в которой меня интересовали книги о выдающихся путешественниках и мореплавателях. Там впервые я узнал о путешествиях Марко Поло, подробное и очень увлекательное описание которых занимало несколько толстых томов. Мы с Мустафой некоторые особенно интересные места в этих томах перечитывали по нескольку раз, егозили по прилагаемым картам, подолгу рассматривали рисунки. Нам тоже хотелось стать путешественниками, может быть, даже знаменитыми (а кому из мальчишек этого не хочется!), объездить весь свет, насладиться неожиданными приключениями...

Несколько раз мне довелось видеть Ахтема-ага за работой и вне пределов мастерской. Однажды я очень долго наблюдал, как он делал надписи на стёклах входной двери ресторана, находившегося на территории городского сада. В левой руке он держал довольно длинную деревянную жердочку, другой конец которой был уперт в дверную раму. Кисть же правой руки, когда он аккуратным образом вырисовывал надпись, слегка опиралась на эту жёрдочку. Дверь была двустворчатой, и две надписи гласили: "Ресторан" и "Restaurant". Я раньше не видел, чтобы где-то появлялись надписи на иностранных языках, и поинтересовался, на каком языке эта надпись.

- На французском, - ответил Ахтем-ага.

- Почему, - продолжал я свой вопрос, - на французском? Разве к нам могут приезжать только французы?

Ахтем-ага пояснил мне, что французский язык считается международным, дипломаты свои переговоры ведут на французском, поэтому в таких местах, как гостиницы, вокзалы, порты, рестораны принято надписи делать на французском. Но на этом моё любопытство не было исчерпано. Пользуясь его хорошим настроением, я продолжил свой допрос.

- А меню в этом ресторане тоже будет на французском?

- Не знаю, - сказал Ахтем-ага, - это надо спросить у работников ресторана. - Я не думаю, чтобы дело дошло до меню. А вот надписи у входа в мужской и женский туалеты мне уже заказали, и тоже на русском и французском языках, - и, чуть улыбнувшись, добавил, - а сами сортиры одни и те же что для французов, что для русских, что для татар. Только в жизни, Рефат, ты это запомни, - далеко не всё для всех одинаково.

Видимо, чтобы перевести разговор в другую плоскость, Ахтем-ага сам спросил меня:

- А кем ты хочешь стать?

Я замялся и, преодолевая своё смущение, очень неуверенно произнёс:

- Вообще я хотел бы быть изобретателем... или инженером, потому что люблю математику... и вообще... интересуюсь всякими изобретениями, но ведь это очень трудно... - и, чуть переждав, продолжил, - и ваша профессия мне очень нравится, но, наверное, научиться этому тоже очень трудно.

Мне показалось, что моим словам он обрадовался, но тут же пожаловался:

- А вот Мустафа совсем не интересуется моей работой, а без желания научить человека чему-нибудь, особенно искусству, невозможно. Но кроме желания надо ещё иметь и талант, ну хотя бы небольшие способности - без этого в искусстве не обойтись. - Он провёл кистью несколько точных линий и продолжил. - Меня, например, никто не учил, всему научился сам.

Я молча слушал его и думал: "А может быть, он согласился бы научить меня?". Но эти мои мысли он прервал вопросом:

- Ты хорошо рисуешь, любишь рисовать?

- Нет, - ответил я, - рисовать я совсем не умею, у меня всё получается совсем плохо, - и чтобы ещё больше убедить его в этом, добавил, - даже Ленина не смог нарисовать и получил тройку.

- Постой, постой, дорогой, - произнёс он, оглядываясь по сторонам и понизив голос, - о каком Ленине и о каком рисунке ты говоришь?

- Мы в школе на уроке рисования учились рисовать Ленина.

По его глазам я видел, что моё сообщение вызвало в нём не только изумление, но и некоторое замешательство. Опять оглядевшись и убедившись, что нас никто не слышит, он оторвался от работы и почти шёпотом сказал:

- Расскажи подробнее, что это за уроки, кто вас учил этому?

- Понимаете, Ахтем-ага, в этом году к нам пришёл новый учитель рисования. Может быть, он и хороший, но какой-то чудаковатый.

- Кого же вы ещё рисовали?

- Больше никого, только Ленина. Сначала несколько уроков мы рисовали кубы, цилиндры, пирамиды и так далее. Он требовал, чтобы на рисунках были хорошие тени, а потом два урока мы учились рисовать Ленина. Он нам принёс какой-то плакат, похожий на знамя, на котором был изображён Ленин в профиль. Прикрепил на доске, а рядом мелом сам нарисовал такой же профиль и сказал, что любой советский человек должен уметь нарисовать Ленина. Мы рисовали, он подходил и поправлял наши рисунки или совсем перечёркивал, и тогда надо было начинать сначала.

- Ну и где же эти ваши рисунки?

- Да дома, в моей сумке, где все тетради и учебники.

- Ты мне мог бы их показать?

Я засмущался, не зная, как ответить. Такие рисунки стыдно было показать даже своему приятелю. Поняв, что он надо мной не собирается подшучивать, я ответил честно:

- Они очень плохие, Ахтем-ага, и мне стыдно их вам показывать. Особенно плохо у меня получается кепка на голове, но узнать, конечно, можно.

Он не стал настаивать и сказал:

- Сожги их, чтобы никто не видел, и никому об этом ни слова - ты меня понял?

- Понял, Ахтем-ага.

- С Мустафой я сам поговорю, а ты скажи Кемалу, пусть он тоже сожжет всё это. Если у тебя есть ещё какой-то очень близкий друг, которому ты доверяешь, ему тоже можешь сказать, но только по секрету.

Я действительно понял, что все наши рисунки - это ведь карикатура на Ленина, вождя мирового пролетариата. А этот бывший наш учитель - враг народа. И хорошо сделали, что его убрали от нас.

С той поры прошло очень много лет, и даже сегодня я не мог бы дать сколько-нибудь вразумительного ответа на вопрос: "А зачем Константин Иванович всё это делал, какую цель он преследовал?" Скорее всего, он был не совсем нормальным человеком, которого преследовала какая-то фикс-идея. Не думаю, что нормальный человек мог пытаться таким странным способом возвеличить или, наоборот, опорочить образ Ленина.

Что касается Ахтема-ага, тоже оказавшегося, как я уже писал, в рядах "провинившихся", то, отсидев назначенный срок, он вернулся к своей семье и к своей работе. А вот о Джемиле-ага мы никогда больше не слышали. Вероятно, он пополнил печальный список миллионов ни в чём не повинных людей, ставших жертвами политики тотальной слежки и подозрительности. А ведь были люди, которые на этом, и только на этом, делали карьеру. Как омерзительно, ценою оговора и лжи, доноса на других людей, предательства своих друзей и товарищей строить своё благополучие! И это всячески поощрялось, поощрялось на любом уровне - от простого, нищего крестьянского села и до самого верховного коллектива вождей - Политбюро. Точнее было сказать наоборот - от самого верха до самого низа. Люди, занимающиеся подобным делом, не испытывали ни сожаления по поводу содеянного, ни, тем более, угрызений совести. Они творили преступление осознанно, может быть, полагая, что этим самым спасают свою жизнь. Вряд ли они думали, что предаваемые ими люди в самом деле являются врагами народа, злоумышленниками, заговорщиками или иностранными шпионами. Многие писатели, которых мы заслуженно считаем исследователями человеческих душ, показывали, доказывали, что любое преступление ведёт за собой неотвратимость наказания. Что человек, совершивший преступление, вступает в тяжелейший конфликт со своей совестью и под тяжестью морального гнёта рано или поздно не только раскаивается в содеянном, но и бывает готов понести заслуженное наказание, чтобы очистить свою душу. Может быть, всё это и верно, но что-то мне за свою долгую жизнь не довелось ни разу увидеть такого раскаивающегося человека, равно как и попыток со стороны законодательных органов хоть как-то наказать всем известных наиболее отъявленных палачей. Наказать не физически, а хотя бы в форме всенародного порицания в назидание потомкам.

Почему же всё это стало возможно? Объяснить это и легко, и очень трудно. В самом деле, а могло ли быть иначе, если вся государственная машина работала на то, чтобы подавить, уничтожить духовное начало в каждом человеке в отдельности и в обществе в целом. Ни у кого не должно быть своего мнения, своего взгляда, своей оценки происходящих событий - "там" за тебя и для тебя всё уже приготовили. Тебе остаётся делать только то, что делают сегодня артисты, выступающие под фонограмму: согласно ей раскрывать рот и в такт музыки воспроизводить выученные телодвижения. Ведь с первых дней революции одним из героев народа был "солдат с ружьём, уставший на карауле". Затем идеалом для всех нас, подрастающего поколения, стал Павлик Морозов, предавший своих родителей. Далее всех призвали восхищаться успехами "ежовых рукавиц", с помощью которых были сметены с лица земли все ближайшие соратники товарища Сталина по революционной борьбе, оказавшиеся врагами народа, шпионами империалистических государств, диверсантами и террористами. Патриотизм заключался в слепом следовании "генеральной линии партии", в отсутствии самостоятельного мышления в любых его проявлениях. Людей, умеющих критически и честно мыслить, оставалось всё меньше, а обращенных в "новую веру", загипнотизированных вездесущей пропагандой или просто покорившихся ввиду смертельной опасности сопротивления, становилось всё больше. Истоки и причины бездуховности общества заключены именно в этом процессе. Катализатором его являлась также приманка в виде лозунга "отнять у богатых всё и раздать неимущим", рассчитанном на пробуждение у большинства населения низменных инстинктов. Во всём этом для меня остаётся непонятным только одно: как можно было за столь короткий промежуток времени, то есть всего за 10-15 лет, прошедших после революции, так резко изменить мировоззрение миллионов людей, подавить в них индивидуальность, превратить их в послушную, а может быть, уместнее сказать, в фанатичную толпу, готовую исполнить волю группы амбициозных малообразованных узурпаторов, возомнивших себя спасителями человечества. Повторюсь: меня больше всего поражает тот мизерный срок, который потребовался для коренного преобразования облика общества. Гитлеру потребовался ещё меньший срок для достижения примерно тех же целей. Для воспитания в обществе, а тем более для закрепления в нём высоконравственных норм поведения, как показывает история, требуются сотни лет, и такое воспитание проводит не кто-то, пришедший откуда-то, а проводит само же общество в силу своего национального характера, а также под влиянием некоторых внешних условий. И, оказывается, результат такой кропотливой "работы истории" может разрушить буквально за несколько лет небольшая кучка одержимых людей или даже один человек, сплотивший вокруг себя шайку злодеев, используя низменные интересы наиболее неудовлетворённой жизнью и агрессивной части общества при попустительстве остальной относительной здоровой его части. Этот феномен трудно объясним. Можно лишь констатировать: зёрна, гены (или любое другое слово, означающее соответствующий потенциал), заложенные в человеческом организме и отвечающие за добро, справедливость, миролюбие, очевидно, обладают малой устойчивостью (или защитой) по отношению к разрушительной силе зёрен, генов, несущих в себе заряды зла, враждебности, агрессивности. Поскольку причин этого мы не знаем, остаётся только развести руками и согласиться с тем, что такова природа человека.

Вернёмся, однако, к ресторану в городском саду, у дверей которого Ахтем-ага дал мне очень полезный совет. С этим рестораном у меня были связаны и другие, не очень весёлые воспоминания, относящиеся, примерно, к тем же годам, которые "прославили" нашу страну не только тотальными репрессиями, но и беспрецедентным по своим масштабам голодом, от которого особенно сильно пострадала Украина. Крым также оказался в зоне большого бедствия. Прекрасно помню, как всюду в городе слонялись с детьми целые семьи плохо одетых, обросших людей, напоминающих то ли бездомных цыган, то ли беспризорных. Их гнал сюда голод. Я впервые увидел людей, опухших от голода, а однажды в нашем подъезде мы обнаружили только что умершего человека. Особенно меня поразили его обнажённые почти до колен ноги, напоминавшие круглые, гладкие обрубленные стволы молодых деревьев. Как ни странно, ни краж, ни грабежей, ни убийств на почве голода не наблюдалось, во всяком случае у нас в Ялте. Люди тихо переносили этот ужас и тихо умирали. В нашей семье тоже были большие трудности, и мама изобретала всякие способы, чтобы мы не голодали. В ходу был так называемый хлебный суп: кипяток слегка заправляли жареным луком и туда крошили сухарики из чёрного хлеба. Ели мы иногда и котлеты, однако только спустя несколько лет мама открыла нам секрет своих котлет. Они, оказывается, были из дельфиньего мяса, которое имеет весьма резкий специфический запах и вкус. Она его хорошо отмачивала с добавлением в воду уксуса и каких-то пряностей, а при непосредственном приготовлении добавляла очень много чеснока, чтобы отбить запах. Она боялась, что мы откажемся от котлет, если узнаем, из чего они приготовлены, но мы ни разу не заподозрили никакого подвоха и поедали их с удовольствием.

Как-то несколько дней подряд мы с братом занимались добыванием картошки. Подвальный этаж нашего дома использовался как складское помещение. Из него на уровне пешеходной дорожки выходили осветительные окошки, расположенные в специально пристроенных нишах. Поверх очень толстых, зелёного цвета стёкол на окошках были закреплены железные решётки. Как-то проходя мимо одного из окошек, я заметил, что под решёткой стекло в нескольких местах было разбито и под ним можно было разглядеть большую кучу картошки. Было очень соблазнительно попытаться извлечь оттуда несколько картофелин, и я стал думать, как это сделать. До картошки было полтора-два метра расстояния, и если прикрепить к концу длинной жерди остроконечный кусок железа, нож или вилку, то есть соорудить острогу, можно было легко достать её, но это привлекло бы внимание прохожих. К дальнейшим разработкам идеи был подключён мой двоюродный брат, и мы совместными усилиями изготовили некое приспособление, состоявшее из бечёвки с утяжелённой особым образом вилкой, прикреплённой к её концу. Мы делали вид, что играем во что-то или просто болтали, сидя около вожделенной ниши. Улучив подходящий момент, кто-то из нас осторожно опускал бечёвку с таким расчётом, чтобы на последних полуметрах сделать её падение свободным и чтобы она с силой вонзилась своими зубьями в картошку. Оказалось, что сделать это не так-то просто, и редкая попытка приносила успех. В первый раз набрав несколько картофелин, мы принесли их домой, но как отдать их маме? Она ведь тут же спросит, где мы достали. Чуть пошарив по углам, мы нашли дома небольшую корзиночку, в которой хранилось 4-5 картофелин, столько же лука, моркови и несколько перцев. Положить туда ещё 5 картофелин, добытых нами, мы не решились, так как знали, что каждая единица на учёте, поэтому положили только две, а три спрятали до следующего раза. Так мы промышляли потихонечку в течение ещё двух или трёх дней, пока нас не поймали. Первым выследил нас дворник, довольно неприятный тип со странной фамилией Золотых. Меня удивляла эта фамилия, отвечающая не на вопрос "Кто?" или хотя бы "Какой?" в именительном падеже, а на вопрос "Каких?" в родительном падеже. Его угроза: "Вот заявлю в милицию, тогда будете знать, как воровать народное добро!" сразу привела меня в чувство, и мы некоторое время даже близко боялись подойти к нашей нише и все ждали, что вот-вот за нами придёт наряд милиции. Как говорится, беда не приходит одна. Оказывается, и мама выследила нас, обратив внимание на самопроизвольное размножение клубней в корзине, и нам пришлось во всём признаться. Это было концом моей так удачно начавшейся "воровской" карьеры.

Но семья очень страдала от недоедания, так как мы, не имея подсобного хозяйства, вынуждены были довольствоваться только той нормой, которая определялась так называемыми продовольственными карточками. Положение тех, чья работа была связана с торговлей продуктами питания, со столовыми, домами отдыха или санаториями, было значительно лучше - им всё же кое-что перепадало помимо карточек. Как раз в это время муж одной из наших дальних родственниц Сеит-Неби-ага, вернувшийся в Крым после нескольких лет жизни в Средней Азии, сумел устроиться на работу в тот самый ресторан в городском саду на должность кладовщика. Ему требовался помощник. На эту должность и решили устроить меня на работу хотя бы на летний сезон. Когда папа мне об этом сказал, я не стал возражать, то ли понимая сложное положение семьи, то ли просто не желая огорчать родителей. Однако, когда начали оформлять меня на работу, выяснилось, что я не достиг ещё положенных шестнадцати лет - только через несколько месяцев мне исполнялось лишь четырнадцать, - а таких в соответствии с законом нанимать на работу запрещалось. Преодолев какие-то формальные препятствия, удалось всё же оформить меня на работу, но не на должность помощника, а ученика кладовщика. Так я оказался сотрудником ресторана. Я выполнял самую разнообразную работу: отпускал работникам кухни муку, крупу, соль, сахар, подсолнечное масло и некоторые другие продукты, ездил с извозчиком дядей Васей за сметаной и молоком, с ним же развозил выпекаемые в ресторане медовые коврижки, пирожки и булочки. Казалось очень несправедливым развозить всю эту вкуснятину и не иметь права хотя бы одну штучку попробовать - всё было на строгом учёте. Приходилось желудок угощать собственными слюнками. Я обычно садился рядом с дядей Васей на козлы, и мы с гордым видом катили по Набережной. За нами на повозке была установлена средних размеров будка, окрашенная в светло-голубой цвет, с полками для подставок, а впереди бежала небольшая буланая лошадка, очень добрая и ласковая, по имени Яшка. Дядя Вася был весёлым балагуром, знавшим множество презабавных историй, поэтому я с нетерпением ждал очередных поездок, которые случались раза два в неделю. За хлебом он ездил каждый день, но здесь моей помощи не требовалось. Самой противной была работа в подвале по протиранию поверхности висящих там копчёностей. Без такой обработки подсолнечным маслом на них образовывалась плесень. Даже в ресторане в то время не было обычных холодильников, не говоря уже о кондиционерах. Работать приходилось стоя, не снимая рыбу и колбасу с крюков, и руки, постоянно поднятые вверх, немели и очень уставали. За недобросовестную работу мне несколько раз попадало от Сеит-Неби-ага... Улучив свободную минуту, я тут же садился за столик в малюсенькой нашей конторке и при очень тусклом свете маломощной лампочки принимался изображать надписи на витринах, вывески для магазинов, какие-то надуманные эмблемы. Там я научился выписывать объёмные буквы, имеющие в сечении квадратную, треугольную или полукруглую формы. Эти надписи я раскрашивал принесёнными с собой цветными карандашами и мечтал как-нибудь показать самые удачные из них Ахтему-ага, но дело до этого так и не дошло. Не суждено мне было стать живописцем, как Ахтем-ага.

Но самым главным смыслом моей работы была, конечно, возможность обедать там, да ещё покупать и приносить домой две белые сайки, и всё это без всяких карточек. В душе я этим очень гордился. Эти сайки мы далеко не каждый день ели сами, чаще всего мама их обменивала на базаре на какие-то другие нужные нам продукты: картошку, масло, рыбу. На рынке существовал довольно твёрдый эквивалент. Если не ошибаюсь, за сайку можно было взять 1 кг картошки, 1 литр молока, четверть бутылки подсолнечного масла и т. д. Однажды мама меня послала поменять сайку на литр молока, что я и сделал без всяких трудностей. Но молоко оказалось козьим с изрядным специфическим запахом. Мама расстроилась и объяснила, что при покупке молоко надо пробовать на вкус, иначе можно опять нарваться на козье. Просить продавцов дать попробовать молока мне казалось неудобным и, кроме того, я боялся, что не смогу распознать молоко, отведав столь мизерную порцию. Поэтому в следующий раз я пошёл на заранее обдуманную хитрость. Подойдя к молочному ряду, я довольно громко спросил у стоявших здесь тётушек: "У кого есть козье молоко?" Две из них ответили, что у них козье молоко. Конечно, я купил молоко у других, заслужив от хозяек коз не очень добрый прогноз относительно будущей своей жизни: "Ты посмотри, какой хитрый! Вырастет, наверное, жуликом".

Работа в ресторане запомнилась в связи с ещё несколькими особенностями. Каждую неделю для всего персонала проводилась обязательная политическая учёба, игнорирование которой могло обернуться самыми печальными последствиями. Каждое занятие, проходившее обычно в помещении кухни, начиналось с переклички присутствующих. Староста группы зачитывал фамилии, и каждый, вставая, отвечал: "Здесь". Трудно сейчас вспомнить все темы наших занятий, но одна из них запомнилась на всю жизнь. Она называлась: "Шесть условий товарища Сталина". В ней шла речь о мерах по ускорению процесса по индустриализации страны и построению социалистического общества. На занятиях обсуждение шло туго, взрослым людям в такое тяжёлое время было, конечно, не до учёбы, даже если она посвящалась гениальным мыслям нашего вождя. Пропагандист, опросив нескольких слушателей, остался недоволен. Очередь дошла до меня. Я был подготовлен лучше многих, потому что в школе на уроках обществоведения мы это уже проходили. Мой ответ так понравился нашему ведущему, что он начал стыдить взрослых моих коллег, ставя им в пример меня. От этого я то краснел, то бледнел, весь вспотел и никому не мог взглянуть в глаза. С одной стороны, такая похвала льстила моему самолюбию и мне были приятны его слова, с другой стороны, я ощущал какую-то неловкость перед остальными, будто очень виноват перед ними. Я успокоился только тогда, когда после занятий два или три человека, заметившие моё состояние, подошли ко мне и сказали, что своим ответом я выручил остальных, до которых могла бы дойти очередь. Вообще, все сотрудники ресторана, с которыми приходилось иметь дело, относились ко мне дружелюбно, сочувственно, и может быть, поэтому я не особенно ощущал оторванность от своих друзей во время летних каникул.

Надо сказать, что и последующие летние каникулы я не оставался без работы. В следующем году все три месяца работал в гостинице, занимаясь вопросами прописки и выписки приезжающих гостей. Приходилось на каждого заполнять специальные бланки, заносить данные в домовую книгу, покупать и приклеивать в неё марки госпошлины, ходить с этими документами в милицию и т. д. Через год я работал в одном из санаториев города помощником культработника. В мои обязанности входила организация спортивных игр, которые ограничивались только волейболом и шахматами ввиду отсутствия и инвентаря, и других площадок. Кроме того, по вечерам в паре с баянистом играл на домре на танцплощадке. Вскоре, правда, это занятие пришлось прекратить из-за того, что аккордеон полностью заглушал звуки домры, ведь в то время электроусилителей к инструментам ещё не было. А во время последних моих каникул, между девятым и десятым классами, я всё лето играл в домровом ансамбле Ялтинской филармонии. В основном мы выступали на выездах в сборных концертах вместе с приезжими артистами различных жанров из многих городов страны.

Увлечение музыкой

Тут, видимо, надо рассказать о том, как я оказался на профессиональной сцене и как я отношусь к музыке. Это тем более уместно, что, пройдя от угла Аутской вдоль Набережной ещё несколько десятков метров, я оказался на углу Морской. Если по ней пройти чуть вверх, по правую сторону, немного не доходя до Виноградной (теперь, кажется, она называется ул. Чехова), можно увидеть небольшое здание, в котором размещался клуб "Медсантруд", то есть работников медико-санитарной отрасли. Почему-то ему не было присвоено имя какого-либо революционного деятеля или имя известного врача. Этот клуб и стал первой школой моей музыкальной жизни. Помимо небольшого кинозала в нём работали различные кружки: акробатический, тяжёлой атлетики, танцевальный, шахматно-шашечный и духовых инструментов. Как-то проходя мимо того клуба, я увидел объявление, оформленное в виде красочной афиши, уведомлявшее о том, что при клубе организуется бесплатный кружок струнных инструментов: балалайка, гитара, мандолина, домра. Это было то, о чём я только мог мечтать.

В течение ряда лет я просил отца, чтобы он купил мне скрипку. Я и сейчас не смог бы объяснить, когда и почему я так влюбился в скрипку. Скорее всего, желание на чём-то играть во мне присутствовало всегда, с малых лет. У некоторых наших родственников в Симферополе были небольшие кабинетные рояли, а у одного пианино. Стоило мне у них оказаться, я тотчас садился за инструмент и начинал подбирать одним пальчиком известные мне мелодии. Это занятие настолько увлекало, что меня нельзя было вытянуть во двор никакими играми. Но когда ещё мне не было и восьми лет, мы переехали в Гурзуф, а там никаких родственников, тем более с инструментом, у нас не было. Мне были доступны только пионерский горн и барабан. Видимо, именно в это время, поняв, что пианино совсем неосуществимая мечта, я загорелся идеей научиться играть на скрипке, и мои обращения к отцу стали всё более настойчивыми. Однако он лучше меня понимал, что скрипка без педагога, без обучения - это пустая трата времени и, не желая огорчать меня или совсем отбить охоту к музыке, не говорил мне "нет", может быть, в ожидании лучших времён. И вот уже в Ялте, когда мне исполнилось тринадцать лет, совершенно неожиданно отец подарил мне подержанную мандолину, которую купил по дешёвке на базаре. Моей радости не было конца. До этого я никогда не брал в руки подобного инструмента и не владел никакими приёмами игры на нём, не знал даже, как надо настраивать её. "Первую помощь" оказал сосед по квартире, армянский юноша по имени Саак, года на два старше меня, в семье которого все три брата играли на мандолине. Как только мне удалось подобрать "Во саду ли, в огороде", я лишился покоя. Через день подушечки трёх пальцев левой руки были в волдырях и играть стало невозможно, но и сидеть и ожидать заживления пальцев тоже было невмоготу. Пришлось бинтовать пальцы мягкими тряпицами, чтобы не так сильно чувствовать боль при нажатии на струны. Процесс привыкания был длительным, и я даже стал побаиваться, что кожа на пальцах у меня слишком нежная и никогда не загрубеет до нужной степени. Тряпицы, естественно, сильно мешали: то лохматились, то сползали, и тогда приходилось на открытых струнах тренировать лишь тремоло одной только правой рукой, правда, такого термина я ещё не знал. В таких муках прошло месяца два или три. Терпение было уже на пределе, когда волдыри всё же зажили, подушечки пальцев постепенно загрубели, и я мог упражняться сколько душе угодно. Видимо, это изрядно трепало нервы не только моим родителям, но и соседям, так как жили мы в коммунальной квартире, но я не помню, чтобы на этой почве возник какой-либо конфликт. Думается, что люди были то ли терпимее друг к другу, то ли просто добрее.

Дела мои продвигались быстро, даже очень быстро. Я мог без больших трудностей подобрать на слух почти любую известную мне мелодию, но техники, конечно, не хватало. В некоторых мелодиях я ошибался, сам это чувствовал, но сыграть правильно не мог. Ноты я не знал и думал, что самостоятельно освоить игру по нотам не сумею. Купил самоучитель игры на мандолине, в котором запись велась по так называемой цифровой системе: на четырёх линейках (по числу струн) записывались ноты соответствующей длительности, над которыми проставлялись цифры, означавшие номера ладов. С помощью самоучителя я дошёл до элементарных пьес Шумана, Бетховена, Чайковского, Делиба. Начал участвовать в нашей школьной самодеятельности. Нам с Ахметом, моим одноклассником, особенно хорошо удавалась танцевальная музыка. Под наш аккомпанемент прекрасно танцевали народные танцы четыре девушки из нашего класса. Играли мы также наиболее распространённые тогда танцы - танго, фокстроты, краковяк, вальсы, тустеп, матросские танцы типа "Яблочко" и другие вещи. Раза два или три нас приглашали поиграть на танцевальных вечерах в одном небольшом клубе за деньги.

Но меня тянуло к другой музыке, более серьёзной и одухотворённой, какую удавалось иногда услышать по радио с очень интересными комментариями ведущих. Тут-то и подвернулось это самое объявление о кружке струнных инструментов, за которое невозможно было не ухватиться. Я поделился своим открытием с Сааком и Ахметом, и мы немедленно отправились в клуб, чтобы записаться в этот кружок, что и удалось сделать без всяких хлопот. На первое же занятие все пришли со своими инструментами - кто с гитарой, кто с балалайкой, кто с мандолиной - всего человек двенадцать-четырнадцать, и наш будущий руководитель устроил каждому из нас небольшую проверку. Оказалось, что среди желающих были как начинающие, так и играющие на уровне любителей, вроде нас, кто посильнее, кто послабее. Кроме того, руководитель объявил, что каждый из нас пока может играть на своём инструменте. С каждым он будет заниматься отдельно, но затем мы создадим некий сборный оркестр струнных инструментов. Было бы лучше всего организовать домровый ансамбль, однако, из имеющегося в клубе инвентаря этого сделать не удавалось, но для желающих перейти на домру два-три инструмента в клубе нашлось. Так начались наши занятия, но после первого же урока Ахмет перестал посещать кружок. Через довольно короткое время мы уже могли нашим ансамблем играть самые элементарные пьески, и это вдохновляло. Через месяца два Георгию Наумовичу - так звали нашего руководителя - удалось каким-то образом заполучить в одном из санаториев восемь или десять домр - от пикколы до баса, - и наша группа стала называться домровым ансамблем клуба "Медсантруд", так как мы все перешли от наших инструментов к четырёхструнным домрам. Мы играли не только всем ансамблем, а в зависимости от успехов каждого Георгий Наумович объединял нас в дуэты, трио, квартеты, причём часто одним из играющих становился он сам, кому-то давал изредка и сольные партии, которые исполнялись в сопровождении фортепиано.

Было бы несправедливо не вспомнить добрым словом Георгия Наумовича Ружникова, которому я обязан всем своим музыкальным воспитанием и, если можно так выразиться, "образованием". С самого первого знакомства с ним я почувствовал к нему совершенно необыкновенную симпатию. Стройный мужчина среднего роста, лет тридцати пяти, аккуратно одетый, с неторопливыми движениями и такой же ровной, неторопливой речью. От него исходило какое-то спокойствие и уверенность. Его лицо я бы, пожалуй, назвал красивым: умеренно высокий лоб, негустые чёрные, гладко причёсанные назад волосы, тёмно-карие, почти чёрные, очень внимательные, умные глаза под строго очерченными, такими же чёрными тонкими бровями и небольшой красивый рот с чуть пухлыми губами под прямым носом с еле заметной горбинкой. Он старательно скрывал свои эмоции, но его бледноватые, всегда очень чисто выбритые щёки временами покрывал лёгкий румянец, особенно в области скул, выдавая его состояние. О себе он почти ничего не рассказывал, но кое-что видно было невооружённым глазом, а кое-что я узнал позже от знавших его музыкантов симфонического оркестра. Георгий Наумович был женат, но детей у них не было. Его жену я видел много раз. Это была недобрая женщина исключительной стервозности, всегда чем-то недовольная, глядящая на всех свысока. Она прямо-таки наслаждалась тем, что ставила Георгия Наумовича в присутствии посторонних в крайне неудобное положение. Ужасная модница, она по тем временам требовала от своего мужа невозможного. Почему он продолжал жить с ней, что их связывало, чем он был обязан ей - так и осталось для меня неизвестным. Рассказывали, что Георгий Наумович был очень хорошим скрипачом, но заболел туберкулёзом, и ему категорически запретили играть на скрипке. Как и многие люди, страдающие этой болезнью, он переехал на Южный берег Крыма, обосновался в Ялте и занялся народными инструментами. У него не наблюдалось никаких признаков, характерных для больных туберкулёзом, и вполне возможно, что он полностью выздоровел, либо активный процесс был остановлен и шёл процесс восстановления. Играл Георгий Наумович виртуозно, с большим чувством, уделяя очень большое внимание выбору репертуара. В его концертных программах, кроме общеизвестных и часто исполняемых композиторов-классиков, были произведения менее известных и реже исполняемых, таких, как Сарассате, Крейслер, Нашэ, Меццакапо, Мошковский, Вальдтейфель, Дюран и другие. Мандолине, гитаре, мандоле особенно близок дух испанской, итальянской народной музыки. Георгий Наумович подбирал удивительно красивые миниатюры как для сольного исполнения, так и для различных сочетаний наших инструментов. Особой популярностью у нас пользовалась музыка композитора Меццакапо: темпераментный "Марш мандолинистов", бравурные болеро "Толедо" и "Бонита", зажигательная "Неаполитанская тарантелла", очень нежные серенады, торжественные сарабанды, народные хабанеры, фарандолы и много другой завораживающей, увлекательной музыки. А цыганские танцы и напевы в интерпретации Сарассате и Нашэ, требующие довольно высокой исполнительской техники? Я помню, с каким нетерпением и энтузиазмом я работал над мини-трилогией о любви великого австрийского скрипача Крейслера "Радость любви", "Муки любви" и "Прекрасный розмарин". А разве можно было оставаться равнодушным к изящным вальсам французского композитора Вальдтейфеля? Само собою понятно, что ко всему этому я пришел не так скоро, а примерно через четыре года довольно упорных трудов. Время от времени Георгий Наумович устраивал, как он сам называл, "игру для души". Играли мы втроём в квартире очень милой женщины, концертмейстера Ялтинской филармонии. Георгий Наумович брал на себя партию домры-тенора, что соответствует партии виолончели, оставляя основную партию для меня. Мы играли прямо с листа самую разнообразную музыку почти без перерывов в течение пяти-шести часов. Исполнение многих пьес сопровождалось интересными комментариями о композиторах, характере музыки, истории её написания, смысловом содержании и т. д. Мнения нашего концертмейстера и Георгия Наумовича иногда расходились, и между ними начиналась дискуссия, которая, впрочем, носила очень корректный и доброжелательный характер. Я очень много почерпнул из этих встреч, так как до этого не имел почти никакого представления о музыкальной литературе и классической музыке. Примерно в это же время или чуть раньше усилиями Георгия Наумовича и ещё одного музыканта-домриста по фамилии Шабалов при Ялтинской филармонии был организован профессиональный домровый ансамбль, в который пригласили работать из нашего клубного ансамбля кроме меня ещё двоих, игравших на альтах. Альтисты уже давно окончили школу, никакой специальности не имели и с удовольствием пошли сразу же работать в этот вновь организованный ансамбль. Я же дождался летних каникул и только на летние несколько месяцев пришёл в ансамбль- ведь впереди был десятый класс. Эти месяцы не прошли бесследно. Главным было для меня не столько совершенствование исполнительского мастерства, сколько еженедельные занятия по теории музыки, которые проводил первый скрипач симфонического оркестра Мохнач. Меня увлекла и поразила чисто математическая логика, которой подчинялись многие законы музыки. Выполнение домашних заданий превращалось в захватывающий процесс, требующий подключения всего творческого потенциала, имеющегося в твоём распоряжении. Желание сотворить что-то необыкновенное иногда приводило к музыкальным ляпсусам. В этот период Георгий Наумович, видимо, уловив мою увлечённость и желая стимулировать её, предложил транспонировать (то есть перевести в другую тональность) несколько пьес, написанных для голоса в сопровождении оркестра. По его поручению я занялся также переложением двух фортепианных миниатюр для дуэта и трио. Тогда же я впервые записал несколько татарских мелодий, одну из которых мы даже пару раз исполняли на клубной сцене. В этот период сам Георгий Наумович всё реже стал играть на домре-приме и предметом своего увлечения выбрал домру-тенор - аналог, как я уже писал, виолончели. Свою домру он отдал мне, сказав, что я могу играть на ней до тех пор, пока по его заказу не будет изготовлена новая домра.

Я знал, что в Ялте работает отличный мастер, которому несколько человек из нашего ансамбля уже заказали домры. Мне, конечно, тоже очень хотелось иметь такой инструмент, но я также понимал, что денег на такой заказ я не наберу, поэтому был очень рад предложению Георгия Наумовича. Ведь это был первый инструмент, изготовленный по специальному заказу этим мастером, по нынешней терминологии - эксклюзивный. Для своих работ мастер этот использовал материалы из очень ценных пород хорошо высушенной древесины, которыми он запасся при реконструкции Ливадийского дворца Николая II. Эта домра обладала глубоким грудным бархатистым звуком и очень красивым внешним видом, особенно изящным был гриф. Бочкового эффекта, каким обладают балалайки, у этой домры почти не было (под этим я понимаю звук, идущий как будто из бочки).

Видимо, я плохо понял смысл слов Георгия Наумовича и, поблагодарив его за предложение, спросил, а зачем ему нужна вторая такая же домра, лучше бы он заказал домру-тенор. Он ответил, что домру-тенор он уже заказал, и она скоро будет готова, но он говорит не о ней, а о домре для меня. Я прямо-таки опешил от таких слов и, кажется, впервые посмел в довольно сухой форме высказать своё мнение о том, что я никого не просил заказывать от моего имени инструмент и что, если бы у меня были деньги, я бы сам догадался сделать это раньше. Но ответ Георгия Наумовича был таким обескураживающим, что я тут же сильно пожалел о сказанном. Он в очень тактичной форме объяснил, что заказывал домру он сам, но домра предназначена мне, чтобы я мог играть на своём хорошем инструменте. "Если она тебе не понравится, можешь пользоваться моей старой домрой", - сказал он. Что можно было возразить на такое великодушное предложение? Подспудно я понимал, что это меня к чему-то обязывает, но отказаться от такого соблазна у меня просто не хватало сил. "Тем более, - подумал я, - не завтра же это должно случиться". Как показало время, этой затее не суждено было осуществиться.

Тем временем летние каникулы, а вместе с ними и работа в филармонии, подходили к концу, и мне оставался последний год учёбы в школе. Как и многие одноклассники, я всё чаще задумывался над тем, куда дальше направить свои стопы. Служба в армии мне не грозила. Мы все как допризывники прошли уже медкомиссию, и я был признан непригодным к воинской службе из-за плохого зрения - сильная близорукость, требующая постоянного ношения очков с оптической силой минус шесть диоптрий для обоих глаз. Такая неполноценность действовала на меня угнетающе, особенно в обстановке всеобщей мобилизационной готовности дать сокрушительный отпор любому врагу, воевать только на чужой земле и т.д. У многих из нас был полный комплект значков "Готов к труду и обороне" (ГТО) первой и даже второй ступени, "Ворошиловский стрелок", "Готов к противовоздушной химической обороне" (ПВХО), "Готов к санитарной обороне" (ГСО). Я особенно гордился значком ГТО второй ступени, который постоянно носил на груди, весь остальной комплект добавлялся только в дни демонстраций и праздников. Мои переживания по поводу своей неполноценности совсем не разделял мой отец, который был до смерти рад "белому билету", полностью освобождавшему меня от призыва в армию.

В один прекрасный день он очень удивил меня, когда обратился с вопросом, как бы я отнёсся к предложению серьёзно заняться музыкальным образованием. Я сразу понял, откуда дует ветер, хотя знал, что он с Георгием Наумовичем не был знаком и никогда особенно не интересовался моими успехами в этом направлении. В ходе разговора выяснилось, что Георгий Наумович сумел как-то встретиться с ним и предложить совершенно бесплатно подготовить меня к поступлению в консерваторию по классу народных инструментов. Не будучи готовым к такому развороту событий, я не высказал ни согласия, ни категорического отказа. Отец тоже ни на чём не настаивал и сказал, чтобы я подумал над этим.

В молодые годы даже такие судьбоносные вопросы решаются быстро и без больших колебаний, поэтому на следующий же день, когда мы встретились с Георгием Наумовичем, я поблагодарил его за предложение и сказал, что думаю стать инженером, а не музыкантом. Он стал настаивать, приводя различные привлекательные аргументы. В конце концов я высказался в том смысле, что если бы владел не домрой, а скрипкой или фортепиано, то скорее всего решил бы вопрос в пользу музыки.

Прошло несколько дней, и я думал, что к этому мы больше не вернёмся. Но однажды поздно вечером, когда мы возвращались на филармоническом автобусе с очередного концерта, Георгий Наумович попросил меня прийти завтра с домрой в клуб, он хочет кое-что попробовать. Ничего не подозревая, я пришёл чуть раньше и начал разминать пальцы. Вскоре появился мой учитель и тоном, не допускающим никаких возражений, объяснил, что мы сейчас отправимся к профессору Федорову, виолончелисту, который хочет меня послушать и, возможно, согласится в ускоренном порядке подготовить к поступлению в консерваторию. Я никак не ожидал такого поворота событий. Не скрою, виолончель мне всегда очень нравилась, но я и думать не мог о том, что когда-нибудь смогу к ней даже прикоснуться. По дороге Георгий Наумович говорил как о решённом деле, что по теоретической части меня подготовит он сам и Мохнач, который вёл у нас занятия, лишь бы согласился профессор. И вот мы в квартире у профессора Федорова.

Нас очень приветливо встретил несколько суетливый пожилой человек, с длинными, совершенно белыми волосами на голове и такими же белыми усами и маленькой бородкой. Он мне напоминал кого-то из очень известных дореволюционных учёных - то ли физика, то ли хирурга, фамилию которого я не мог вспомнить, так как больше думал о предстоящем прослушивании. После приветствия и нескольких ничего не значащих реплик Георгий Наумович предложил мне исполнить несколько пьес без всякого аккомпанемента. Хотя я уже давно к публике привык, но перед авторитетом явно волновался. Тем не менее по окончании этого этапа испытаний профессор высказал несколько лестных слов, которые были обращены и ко мне, и к Ружникову. Затем начался общий разговор о музыке вообще, о музыкальных вкусах, профессор задал мне пару несложных вопросов по теории, провёл несколько тестов на слух и, как мне показалось, остался вполне доволен.

- Ну а теперь, молодой человек, - сказал он, - перейдём к главному: вы когда-нибудь держали в руках виолончель?

- Нет, - ответил я.

- Ну а скрипку держали?

- Держать-то я держал, но никогда на ней не пытался играть.

- А какие отношения у вас с фортепиано? - спросил профессор.

- Практически никаких. Только несколькими пальцами на слух.

- Всё это неутешительно, но поправимо, - резюмировал он.

Затем он извлёк из очень красивого футляра виолончель, сел на стул, установленный на музыкальной площадке, чуть возвышающейся над полом, взял в руки инструмент и смычок и сказал:

- Сядьте, пожалуйста, так же и возьмите в руки инструмент так, как вам покажется удобным.

Всё это я проделал с величайшей осторожностью, испытывая большое волнение и робость.

- Так, так, - медленно проговорил профессор, как будто сам себе отвечал на какой-то вопрос. - А теперь наложите пальцы на струны и растяните их так, чтобы между указательным пальцем и мизинцем образовался максимально возможный интервал.

Я постарался выполнить это упражнение как можно лучше.

- Постарайтесь увеличить интервал, растягивая пальцы шире, - требовал профессор, но, видимо, это у меня получалось плохо.

- Ладно, достаточно, - сказал он, - дайте-ка мне вашу левую руку с прямо вытянутыми пальцами.

С минуту он тщательно рассматривал кисть левой руки и каждый палец в отдельности, покрутил кисть у основания в разные стороны, велел сжать руку в кулак, опять выпрямить пальцы и произнёс, сокрушённо качая седой головой:

- То, что рука небольшая - это плохо, но терпимо, а вот мизинец никуда не годится. С таким коротким мизинцем нечего думать о хорошей игре на виолончели. Мне очень жаль, Георгий Наумович, но от виолончели придётся отказаться, - и, немного погодя, добавил, - вот посмотрите сами - у молодого человека мизинец не достигает даже верхнего сустава безымянного пальца, а теперь посмотрите на мою руку - мизинец заканчивается между этим суставом и основанием ногтя. Всё что я говорю, очень важно для виолончелиста.

Так, примерно, завершилось наше посещение профессора Федорова, и мы больше не возвращались к теме подготовки в консерваторию. Отношение Георгия Наумовича ко мне продолжало оставаться таким же добрым. После начала последнего учебного года я перестал работать в филармонии, но в клубной самодеятельности оставался весь год, а Георгий Наумович работал и там, и здесь. Я всё чаще на концертах выступал с сольными номерами или в дуэте с ним.

За этот год, точнее сказать, за оставшиеся до холодных осенних дней месяцы и последний весенне-летний сезон, у меня появилось ещё одно музыкальное увлечение, которое нашло горячую поддержку со стороны моего лучшего школьного друга Игоря Дремача - симфоническая музыка. В нашем городском саду на открытой эстраде в течение всего тёплого времени года выступал городской симфонический оркестр, которым приглашались дирижировать очень известные дирижёры, приезжающие из крупных музыкальных центров страны - Москвы, Ленинграда, Киева и некоторых других городов. Особенно запомнились выступления профессора Орлова. У нас не было возможности посещать сами концерты, которые проходили по вечерам, но зато мы ухитрились проникать на дневные репетиции, что оказалось гораздо интереснее, если отвлечься от одного крупного неудобства - палящих солнечных лучей. Дело в том, что оркестр располагался в раковине довольно больших размеров, которая укрывала музыкантов от прямых лучей, но даже при этом многие из них на репетициях максимально оголялись. Нас же солнце нещадно поджаривало в эти часы со спины и правого бока. И, несмотря на это, мы старались не пропустить ни одной репетиции. Оркестр редко исполнял очень серьёзную музыку, так как на неё не ходил бы курортный зритель. В его репертуаре были различные сюиты ("Арлезианка", "Пер-Гюнт", "Шахерезада" и др.), увертюры к некоторым операм ("Кармен", "Севильский цирюльник", "Свадьба Фигаро" и др.), симфонические картинки, балетные миниатюры. Мы слушали также концерты для скрипки или фортепиано, отдельных певцов в сопровождении оркестра. Для нас стали привычными такие реплики дирижёра, как: "Духовые, вы заглушаете, вступайте незаметно, плавное крещендо только после восьмого такта. Повторяем с номера 17, и...и" или "Не слышу акцента со стороны альтов перед вступлением ударных. Начали ещё раз с номера сорок второго..". и т. д. Без сомнения, эти репетиции не только сильно расширили наш музыкальный кругозор, но и приблизили нас к более глубокому осмыслению музыки вообще и симфонической в частности. Конечно же, мы ходили на репетиции не для повышения своей музыкальной культуры или ради каких-то определённых целей, а просто потому, что это нам нравилось, нам было интересно.

Школа

Всё-таки удивительная вещь - память. Вот сейчас, когда пишу эти строчки, медленно, страничка за страничкой раскрываются до мельчайших подробностей многие события тех очень далёких лет. Они хранятся в памяти в очень туго упакованном виде. Но при желании эту информацию можно распаковать в одно мгновение, и тогда перед глазами эти события пройдут молниеносно, затем опять плотно упакуется информация и отправится в своё гнездо, чтобы ожидать нового вызова. Так и случилось, пока я не спеша шёл мимо клуба "Медсантруд". Конечно, вспомнились и многие другие детали, которые я сознательно опустил в своих описаниях, чтобы не слишком утомлять ни себя, ни читателя.

Коль скоро я покинул Набережную и оказался на Морской, я не стал возвращаться назад, а ноги сами по себе понесли меня дальше и вскоре вывели на перекрёсток нескольких улиц: за спиной оставалась Морская, слева и справа проходила Аутская (ул. Кирова), прямо передо мной круто поднималась вверх мощёная булыжником ул. Войкова, и в этот же перекрёсток вливалась справа чуть выше Аутской ул. Садовая. На углу Садовой и Войкова, как и раньше, красовалась церковь, стоящая на невысоко приподнятой площадке. Когда-то в ней размещалась армянская школа. Основной транспортный поток пересекал перекрёсток в направлении от Садовой на Аутскую и обратно. Несколько минут я простоял на углу, наблюдая за жизнью перекрёстка и всматриваясь в знакомые здания и незнакомые лица прохожих, затем направился по Войковской к школе. Чем ближе я подходил к ней, тем больше волновался. Стал раскрываться в голове очередной тугой пакетик с хранящейся в нём информацией

Вот и школа слева от меня, как раз у поворота улицы. Здание школы мне показалось каким-то потускневшим и уменьшившимся в своих размерах. Та же входная дверь с двумя полукруглыми окнами по сторонам, те же стены из серого камня, тот же невысокий каменный парапет, отделяющий территорию школы от тротуара. У входа висела маленькая металлическая табличка коричневого цвета, вся покрытая пылью, с вдавленными буквами, окрашенными в серый цвет, извещавшая, что это и есть средняя школа. Здание было построено где-то в середине или второй половине девятнадцатого века специально для женской гимназии, а затем в годы Советской власти отдано под школу. Поскольку оно располагалось на довольно высоком склоне, южная его сторона, обращённая к морю, имела три этажа, а северная - два. На первом, южном этаже в одной или двух квартирах жили учителя, там же находилось несколько подсобных помещений, а учебные классы, кабинеты, библиотека, учительская, актовый, он же спортивный зал, размещались на двух других этажах.

И вот я стою перед входом в школу, в которой прошли три, может быть, самых счастливых года моей жизни. Дверь в школу заперта, и ничто не напоминает о том, что через десять дней начнётся новый учебный год. Впечатление какой-то запущенности, бесхозяйственности ещё больше усилилось, когда я попробовал заглянуть внутрь через одно из окон: сильно запыленные стёкла не позволили что-либо разглядеть, а облупившаяся и потускневшая от времени краска на рамах напоминала одноцветную мозаику. Меня охватило такое же чувство жалости, которое испытывает человек к живому существу, попавшему в беду. Я очень любил свою школу и никак не предполагал, что застану её в таком плачевном состоянии. Было ощущение, будто внутри что-то оборвалось.

Мы здесь ссорились и мирились, радовались и печалились, влюблялись и расставались; здесь наши учителя многому нас научили, ко многому подготовили; здесь во многом решалась наша дальнейшая судьба. Подумалось, что в такой грязной и неухоженной школе не могут вырасти дети с хорошими знаниями и добрыми помыслами, и мне стало жаль этих незнакомых мне ребят...

Моё первое знакомство с этой школой произошло летом 1936 года, когда после долгих раздумий я решил перейти в русскую школу. Наш директор Халиль-оджа наотрез отказался выдать мои документы, и только после обращения в Симферополь в областной отдел народного образования удалось получить их на руки. Пока ожидал ответа из Симферополя, я досконально обследовал с внешней стороны все три средние школы в Ялте и остановился на Войковской, которая значилась как школа №1. На случай отказа я обдумывал всякие другие варианты поступления в эту школу, вплоть до применения некоторых хитростей. И вот, с документами в руках, в сильном волнении я впервые переступил порог школы за неделю до начала занятий и попал прямо к директору. Хорошо запомнилось его крупное смуглое лицо с мохнатыми бровями и чёрной шевелюрой на голове с мелко завитыми кудряшками. От его сурового взгляда я изрядно оробел, но, преодолевая стеснение, кое-как изложил свою просьбу и показал свои бумаги. Когда он заговорил со мной, мои страхи тут же улетучились. Я сразу почувствовал, что это добрый, мягкий человек, с которым можно открыто поговорить о своих проблемах. Посмотрев мой листок успеваемости, он тут же сказал, что с удовольствием зачислит меня в девятый класс и взял уже ручку, чтобы на заявлении, которое он даже не прочитал, наложить резолюцию, но я его остановил:

- Я не могу в девятый, я хочу в восьмой класс.

Он оторвался от заявления, исподлобья взглянул на меня и спросил:

- Зачем вам идти в восьмой, вы же закончили его с прекрасной успеваемостью. Я вас зачисляю в девятый.

Мне пришлось опять остановить его:

- Понимаете, я хочу весь восьмой пройти ещё раз, только уже на русском языке. Ведь у нас все предметы были на татарском, а я собираюсь после школы поступать в инженерный институт.

- Молодой человек, зачем же вам из-за этого терять целый год, вы же довольно сносно говорите на русском и, проучившись у нас два года, вы сможете поступить туда, куда хотите.

Я не знал, как зовут директора, поэтому испытывал определённое затруднение при обращении к нему. Мне было только известно, что фамилия его Джелнач. Но обратиться к нему с общепринятым между взрослыми "товарищ Джелнач" мне казалось неудобным.

- Всё-таки я очень прошу вас принять меня в восьмой класс. В девятый я не пойду.

- Ну что же нам делать, - сказал он, - в восьмом у меня нет ни одного места. Он переполнен, потому что из двух седьмых мы сделали один восьмой, - и, чуть улыбнувшись, добавил, - видимо, придётся вам всё же пойти в девятый.

Я сильно расстроился такому неожиданному обороту дел и поник, юношеская бескомпромиссность не позволяла изменить принятое решение.

- Очень жаль, - сказал я, - мне так хотелось учиться в этой школе. Придётся пойти во вторую или третью, может быть, там найдётся место, - и протянул руку, чтобы взять свои бумаги, которые лежали на столе.

Но он не торопился вернуть их мне, а пошелестел ими в руке и опять положил на стол. Опершись локтём об стол, запустил пальцы в свою густую шевелюру и подвигал ими там, будто спрашивая у них совета, и вдруг предложил:

- Ладно, будь по-вашему. Авось, это небольшое нарушение инструкции мне простят. Но запомните: потеря года в вашем возрасте - недопустимая роскошь, как бы не пришлось потом раскаиваться.

Я весь просиял и не помню, какими словами благодарил его, только хорошо запомнил слова, сказанные на прощанье:

- Молодой человек, благодарить надо за добро, а я не сумел уберечь вас от ошибки. Бумаги оставьте у меня, а первого сентября приходите прямо на занятия в восьмой класс. До свиданья.

Я не стал бы так подробно описывать эту единственную встречу с директором с глазу на глаз, если бы не одно событие, случившееся чуть позже. После того, как начались занятия, он раза два, увидев меня в коридоре, спрашивал, как идут дела и не передумал ли я, видимо, намекая, что ещё не поздно перейти в девятый, но я об этом и не помышлял - удержаться бы в восьмом.

Прошло чуть больше полугода с начала учёбы, и вдруг прошёл слух о том, что наш директор Джелнач арестован. Действительно, с этого момента его никто в школе больше не видел. На одном из комсомольских собраний, которые всегда проходили под бдительным оком и с активным участием секретаря партячейки школы, нашей учительницы по истории и обществоведению Полины Митрофановны Пугачёвой, она объявила нам о том, что Джелнач оказался шпионом иностранной державы и злейшим врагом Советского Союза, за что и должен понести заслуженную кару. Конечно, его нерусская фамилия тоже давала повод ко всякого рода подозрениям, но очень трудно было поверить в то, что этот добрый, симпатичный человек мог оказаться шпионом. Но кому выскажешь свои сомнения и какой от них прок?

На том собрании кто-то спросил Полину Митрофановну, кто же будет теперь директором школы, на что она ответила с какой-то торжествующей интонацией: "Скоро узнаете!". "Неужели её назначат", - подумал я, и мне стало не по себе. Я недолюбливал её и побаивался - очень уж она была воинственной, жесткой, а может быть, и жестокой, маложенственной особой. Хотя нас и воспитывали в духе преданности революционным идеалам и достигли в этом немалых успехов, мне никогда не нравился излишний фанатизм и насильственное приобщение к определённой вере. Как раз в этом наша Полина Митрофановна могла дать сто очков вперёд кому угодно.

Прошло ещё какое-то время, и у нас появился новый директор - им оказался незнакомый для нас человек по имени Никон Никитич Жуков, который, как выяснилось позже, был мужем нашей Полины Митрофановны. Тоже непреклонный коммунист, причём с большим стажем членства в партии, участник гражданской войны, а может быть, и революционных событий. Большими профессиональными качествами как преподаватель истории он не обладал и, скорее всего, принадлежал к той когорте "специалистов", которые "выпекались" известными сверхскоростными методами, чтобы заменить во всех сферах представителей старой, высокообразованной интеллигенции выходцами из рабочей и крестьянской среды. На этом посту он ничем себя не проявил, ни хорошего, ни плохого сказать о нём не могу. Скорее всего, он был директором только номинально, а за него всеми делами заправляла Полина Митрофановна.

Арест шпиона-директора, конечно, был экстраординарным событием не только для школы, однако люди открыто говорить об этом остерегались. Ещё об одном "шпионском" деле и тоже частично связанном с нашей школой я узнал из рассказа Юры Никитина, который первый протянул мне руку, когда я появился в русской школе в незнакомом классе. Мы полгода просидели с ним за одной партой, старались в учёбе помогать друг другу, но интересы вне школы расходились. Юра очень помог мне "войти" в класс, преодолеть скованность, обрести необходимую уверенность. Это был очень добрый скромный парень, в учёбе крепкий середнячок, увлекался гимнастикой и акробатикой и в этих дисциплинах достиг впоследствии впечатляющих успехов. Когда мы узнали друг друга достаточно хорошо, как раз и случилась эта история с нашим директором. Тут рассказал мне Юра о другой истории, случившейся два года назад.

В то время в школе учились два мальчика, немцы по национальности, которых я встречал почти каждый день, идя в свою татарскую школу. Их нетрудно было узнать по внешнему виду: всегда опрятно одетые в костюмчики по западному образцу, добротные, очень чистые башмачки и за спиной школьные ранцы. Внешне похожие друг на друга, одинаково одетые, одинакового роста, они, по-моему, были близнецами, года на два-три старше меня. Юра тогда учился, кажется, в шестом классе, а Гюнтер и Вальтер (так звали ребят) в восьмом. Их родителей с детьми привезли из Германии как освобождённых узников фашистских застенков (модное тогда выражение), и они находились под защитой МОПРа. Эта позабытая ныне аббревиатура расшифровывалась как "Международная организация помощи борцам революции", а её эмблемой была железная решётка с привязанным к ней лоскутком красной тряпицы. Мы все были членами этой организации, имели соответствующие членские билетики и платили взносы, чтобы оказать посильную помощь томящимся в застенках революционерам. Конечно, нам их было очень жалко, и они являли собой в наших глазах героев-революционеров, ставших на защиту угнетённых империалистами народов всего мира. С некоторого времени я этих двух симпатичных ребят перестал встречать по пути в школу, однако не придал этому никакого значения. Но рассказ Юры о событиях двухлетней давности меня потряс. Из него я узнал, что родители Гюнтера и Вальтера оказались немецкими шпионами, их забрали, мальчики остались одни. В школе устроили комсомольское собрание, на котором ребят заставляли признать, что их родители - шпионы. Им предлагали сохранить членство в комсомоле при условии, что они отрекутся от своих родителей и осудят их действия. Не добившись желаемого результата, их исключили и из комсомола, и из школы. Юра тогда ещё комсомольцем не был, и сам на этом собрании не присутствовал, но вся школа была взбудоражена этим событием, и с той или иной достоверностью передавали друг другу доходившие до них подробности. А Гюнтер и Вальтер, как говорили, были отправлены в колонию для несовершеннолетних. Бедные мальчики, несчастные их родители! Стоило освобождаться из одного концлагеря, чтобы угодить в другой, ещё более страшный! О дальнейшей судьбе "шпионов" можно только догадываться, но каковы были их переживания за своих сыновей, оказавшихся на чужбине без родных и близких, да притом с таким страшным клеймом, как дети немецких шпионов!

Какими бы горькими ни были некоторые воспоминания о школьных годах, несомненно, гораздо больше было воспоминаний жизнерадостных, оптимистических, не лишённых комических ситуаций. Может быть, они позабавят и читателя. Начну с первого дня и первого урока в русской школе.

Ещё до звонка я вошёл в класс, чтобы подыскать себе место за какой-нибудь партой. Ни одного знакомого лица здесь не было, и вообще трудно было узнать, есть ли какое-либо свободное место, потому что все находились в каком-то хаотическом движении. Мальчики возбуждённо и громко делились летними впечатлениями, девочки, разбившись на небольшие группы по два-три человека, критическим взглядом рассматривали ребят, будто впервые их видели, и почти шепотом обсуждали только им понятные проблемы. Пока я в нерешительности наблюдал за всем происходящим, ко мне подошёл один из ребят, голубоглазый блондин чуть ниже меня ростом, но очень крепкого сложения и поинтересовался:

- Ты, кажется, новичок здесь?

- Да, - ответил я, - и спросил в свою очередь, - а ты тоже новичок?

- Нет, в этой школе я учусь с самого первого класса, - сказал он, - здесь я всех знаю, - и добавил, - а ты откуда?

- С татарской школы.

- Как тебя зовут?

- Рефат, фамилия Аппазов.

- А я Юра Никитин, - сказал он и, протянув руку, предложил, - будем знакомы.

Мы обменялись рукопожатием и продолжили беседу.

- Ты где будешь сидеть? - спросил Юра.

- Пока нигде. Я не знаю, за какой партой есть свободное место, - ответил я.

- Давай сядем вместе, если хочешь, - предложил Юра, и показал на темноватый дальний угол.

Я очень обрадовался такому предложению и, чтобы как-то поддержать разговор, спросил:

- А у тебя разве нет пары?

- Теперь уже нет, - сказал Юра с какой-то хитрой улыбкой.

Я сидел с Ваней Кюлхаджаном, но теперь ему будет не до учёбы.

- С ним какое-нибудь несчастье случилось?

- Можно считать, что несчастье. Он дружил с одноклассницей, и теперь у них родился ребёнок.

- Ничего себе, - только и смог произнести я.

В конце двадцатого века никого не удивишь тем, что родителям новорожденного всего по пятнадцать или шестнадцать лет, но в тридцатые годы подобная новость могла кого угодно привести в шоковое состояние, и я от неожиданности потерял нить разговора. В это время прозвенел звонок на урок, и мы отправились к своей парте. Пока все рассаживались на свои места, у открытой двери появился довольно странный человек, похожий на государственного чиновника царских времён, который медленными шагами подошёл к учительскому столу, постоял перед ним некоторое время, пока утихнет шум, и поздоровался с нами:

- Здравствуйте! Примите мои поздравления с началом нового учебного года. Прошу вас сесть, только пожалуйста, не производите при этом большого шума.

На его приветствие класс ответил нестройными и неуверенными голосами: "Спасибо", и тут же по рядам прокатилось шепотом: "Фриц!" По выражениям лиц я видел, что в это короткое слово вложено не какое-то враждебное или язвительно-насмешливое отношение, а скорее удивление или уважение. Я посмотрел на Юру, и он подтвердил мою догадку:

- Фриц - строгий мужик. Он математик, будет, значит, классным руководителем.

Когда в классе прекратился всякий шёпот и воцарилась абсолютная тишина, Фриц очень тихим и каким-то уставшим голосом вновь заговорил:

- Большинство из вас меня знают, а для тех, кто не знает, прошу любить и жаловать. Меня зовут Фридрих Юрьевич, я буду у вас преподавать математику, а по совместительству буду вашим классным руководителем.

Говорил он с заметными придыханиями, как будто ему воздуха не хватало, с сильным незнакомым мне акцентом, слегка растягивая слова. "Математика" у него звучало как "матэматыка". Полуседая голова Фридриха Юрьевича была подстрижена под очень оригинального "ёжика" так, что верхняя кромка волос образовывала абсолютно ровную плоскость. Худобу его бледного, желтоватого цвета лица сильно подчёркивали полуседые, довольно жидкие усы, доходящие до очень впалых щёк. Но особенно странными были его глаза, бесцветные и выпученные, как у людей, страдающих базедовой болезнью. Одет был Фридрих Юрьевич в чёрный шерстяной костюм, причём пиджак висел на тощей фигуре, как на вешалке.

Чрезвычайно ровным, монотонным голосом Фридрих Юрьевич минут пять внушал нам, как подобает вести себя ученикам восьмого класса, почти уже взрослым людям, как велика наша ответственность в определении своей дальнейшей судьбы. Затем он пожурил некоторых учеников за некрасивое поведение на улице, которое он наблюдал сам лично. После этого он внимательно обвёл взглядом весь класс, останавливаясь на несколько секунд на каждом из нас, затем так же внимательно принялся изучать список учеников по классному журналу и в заключение, не спеша, нарочито медленно произнёс:

- Я вижу, у нас появились новые лица, - он ещё раз заглянул в журнал, - например, Аппазов. Встаньте, пожалуйста, если вы здесь присутствуете.

Я тут же встал и сказал:

- Это я.

- Откуда вы к нам пришли, Аппазов?

- Я перевёлся из татарской школы.

- Из Ялтинской или из какого-то другого места?

- Из Ялтинской.

- Садитесь, Аппазов.

Фридрих Юрьевич ещё раз посмотрел на список в журнале и продолжил опрос:

- Я вижу ещё несколько незнакомых фамилий. Комиссаров, вы здесь?

- Здесь, - произнёс, вставая, бледный, худой, черноволосый и черноглазый юноша.

- А вы откуда, Комиссаров?

- Я из Днепропетровска, учился в русской школе.

- Садитесь, Комиссаров.

- Фридрих Юрьевич опять бросил взгляд в журнал:

- Следующий незнакомец - Супоницкий.

- Это я, - сказал, вставая с места, очень бойкого вида довольно интересный юноша и с каким-то показным артистизмом, заложив большой палец правой руки за борт пиджачка, а согнутую в локте левую руку завернув за спину, добавил:

- Я из Севастопольской полной средней школы №3 имени адмирала Нахимова, окончил 7 классов.

- Спасибо за исчерпывающий ответ, садитесь, Супоницкий. Надеюсь вы так же бойко будете отвечать на уроках математики.

После очередного просмотра журнала Фридрих Юрьевич опять поднял голову и в несколько шутливом тоне произнёс:

- У нас, оказывается, есть пополнение и среди девиц. Покажитесь нам, пожалуйста, Те-те-ре-вят-ни-кова, - медленно, в растяжку, по слогам прочитал он, причём эта фамилия прозвучала у него, как Тэтэрэвятныкова.

- Это я - Тетеревятникова, - прозвучал довольно резкий голосок, и все обернулись на этот голос.

За партой стояла невысокого роста круглолицая блондинка, с голубыми глазами и коротко подстриженными, гладко причёсанными волосами цвета соломы. В глаза бросался так же её очень опрятный внешний вид.

- А вы откуда у нас появились, Те-те-ре-вят-ни-кова? - опять по слогам, глядя в журнал, спросил Фридрих Юрьевич, устремив на неё свои немигающие глаза, и тут же добавил, - вы уж извините меня, очень трудно без привычки произнести вашу не очень короткую фамилию.

- А я из Сталино, училась в украинской школе, - ответила девушка таким же звучным голоском.

- Садитесь, Тетеревятникова, - не без труда произнёс Фридрих Юрьевич, - пока у меня вопросов к вам нет. Но прежде чем приступить к математике, нам нужно избрать старосту вашего класса. Если у вас возражений нет, я бы предложил на этот пост Александрову. Встаньте, пожалуйста, Александрова, чтобы все вас видели.

За третьей партой в среднем ряду встала стройная, высокая девушка с чёрными подвижными глазками на смуглом личике и повернувшись вправо, влево и назад, села на своё место.

- Если все согласны с моим предложением, тогда можем считать Александрову старостой класса, - несколько торжественным тоном произнёс Фридрих Юрьевич, и в это же самое время звонок предупредил нас об окончании первого урока.

Через день или два, едва начав урок, Фридрих Юрьевич вызвал меня к доске со словами:

- Давайте посмотрим, как вас учили в татарской школе. Докажите нам, пожалуйста, теорему о свойствах параллельных прямых, пересекающих стороны угла.

Надо сказать, что это был первый вызов к доске кого-либо из класса, так что я даже не представлял себе, как здесь принято отвечать у доски. Тем не менее, хорошо представляя себе суть теоремы, я без лишних слов начертил на доске чертёж, проставил буквенные обозначения и так же молча в письменном виде воспроизвёл, почти не задумываясь, всю последовательность необходимых выкладок, а полученное в результате конечное соотношение обвёл в рамку и сказал:

- Вот так записывается это свойство.

Мои упражнения Фридрих Юрьевич ни разу не перебил никакими словами, но я видел, что он внимательно наблюдал за моими действиями. Только когда я закончил, он заговорил:

- Но вы, Аппазов, за всё время нам не сказали ни единого слова. Сформулируйте хотя бы полученное свойство.

Откровенно говоря, я не знал, как это сделать. Учебника у меня не было, и я при подготовке к уроку использовал только свои записи в тетради, в которой все выкладки содержались, а формулировок не было. Да я и не считал, что это так важно, главным было понимание смысла, а формулировки - это что-то вроде зубрёжки. В татарской школе Гафар-оджа и не требовал строгих формулировок, обращая внимание только на понимание сути вопроса. Но делать было нечего, и я сделал какую-то неуклюжую попытку:

- Если разделить... длину одной параллельной прямой.... на длину другой, то получится такая же.... дробь, как разделить.... расстояние.... от угла до одной прямой.... на расстояние до другой прямой.

От напряжения я весь взмок.

- Так, Аппазов, теоремы не формулируются, - изрёк Фридрих Юрьевич, уставив на меня выпученные глаза, и, повернув голову к сидящим в классе, попросил:

- Александрова, сформулируйте эту теорему.

Староста нашего класса встала и без единой запинки затараторила:

- Если стороны угла пересечь параллельными прямыми, то их отрезки, заключённые между сторонами угла, будут относиться как длины отрезков на сторонах угла, отсчитанные от вершины до соответствующих точек пересечения.

- Повторите, Аппазов, - сказал Фридрих Юрьевич.

Хотя я очень внимательно слушал речь Александровой, мне не удалось запомнить и половины того, что она так блестяще исполнила.

- Если стороны угла пересечь параллельными прямыми, - начал я не очень уверенно, - то получатся отрезки... - тут я споткнулся, но попытался продолжить, - которые будут относиться... - и умолк.

- Повторите, Александрова, ещё раз, - попросил Фридрих Юрьевич.

Александрова встала и с ещё большей скоростью, в темпе русских скороговорок, на едином дыхании точь-в-точь повторила формулировку теоремы.

- А теперь повторите вы, Аппазов, - ещё раз предложил мне Фридрих Юрьевич.

На этот раз моя попытка оказалась более удачной, и я продвинулся на три или четыре слова дальше, но всё равно не смог добраться до конца.

- Я попрошу вас к следующему уроку как следует выучить формулировку, - закончил наш не очень удачный диалог Фридрих Юрьевич, - и добавил, - вы неплохо знаете математику, чего нельзя сказать о русском языке, обратите на это серьёзное внимание. Садитесь, Аппазов.

Шагая к своей парте, я подумал: "Ну вот и первая двойка". Кажется, за всё время учёбы в школе у меня никогда не было ни одной двойки. Когда сел на своё место, Юра, видимо, чтобы подбодрить меня, прошептал:

- Молодец, для первого раза ты хорошо ответил, тройка обеспечена.

Но Юра ошибся. Сидящие на первой парте девочки вытянув свои шейки, подсмотрели оценку, которую поставил в журнале Фридрих Юрьевич, и классный телеграф сообщил: "Четыре!"

Постепенно дела наладились, и таких промахов ни с геометрией, ни с алгеброй, ни с физикой, ни с химией не было, зато с "говорильными" предметами - такими, как русский язык, литература, история, обществоведение и даже биология и география - мои затруднения продолжались больше полугода, и только во втором полугодии я уже обрёл необходимые навыки и уверенность, чтобы уйти от скользких и непривычных троек.

Что касается Фридриха Юрьевича Силина, он стал любимым учителем многих из нас, благодаря которому мы полюбили и знали математику очень неплохо. Не пропали попусту и его усилия по привитию нам ряда качеств, которыми должны обладать культурные, воспитанные люди. Сам он был латыш по национальности, и, как я впоследствии понял, ему были присущи многие черты национального характера своего народа: трудолюбие, педантичность, аккуратность, сдержанность и, может быть, выражаясь простым языком, даже некоторая занудность. Помню только один случай, когда он не сумел сдержать своих эмоций. Когда мы уже заканчивали десятый класс, он стал сильно болеть и даже попал в больницу. На нашем выпускном вечере он не смог присутствовать, и мы, человек десять-двенадцать, на следующий день пришли к нему домой с цветами, чтобы и проведать, и поздравить, и поблагодарить его. Мы увидели совершенно одинокого, очень больного и старого человека, который испытывал из-за такого своего состояния какую-то неловкость. А ведь ему было не так уж много лет, я думаю, где-то между пятидесятью и пятидесятью пятью годами. Он был так тронут нашим появлением, что не смог сдержать слёз, внезапно появившихся на бесцветных, полных страдания глазах. До сих пор, когда я вспоминаю школьные годы, своих учителей, перед глазами прежде всего встаёт не образ "учительницы первой моей" (у меня был учитель, и он не очень запомнился), а образ Фрица, нашего Фридриха Юрьевича, внешне непроницаемо сурового, но в душе очень доброго человека.

Когда Фридрих Юрьевич заболел, обязанности классного руководителя на короткий отрезок времени перешли к нашей учительнице химии, Елене Георгиевне. Молодая, стройная женщина выше среднего роста обращала на себя внимание наших восемнадцатилетних десятиклассников, пытающихся изображать из себя знатоков женской красоты, своими довольно красивыми ножками. Видимо, не очень скромные взгляды некоторых из нас и неосторожно оброненные слова по сему поводу не оставались незамеченными ею, и в ответ Елена Георгиевна напускала на себя излишнюю строгость, несвойственную её характеру. Один эпизод, свидетелем которого я случайно оказался, несколько шокировал меня, но он же позволил мне взглянуть на наших учителей совершенно другими глазами: они такие же люди, как и все, со свойственными им чувствами, слабостями, неосторожными поступками.

Как-то забежав в физический кабинет, чтобы заблаговременно принести в класс некоторые наглядные пособия (я был старостой класса), я столкнулся с совершенно неожиданной картиной: Елена Георгиевна и наш физик по прозвищу "Шарик" целовались, стоя у одного из шкафов, в которых хранились физические приборы. Он почти на целую голову ниже неё ростом, поднялся на цыпочки и обнимал её за талию, а она, чуть согнувши колени, держала руки на его плечах. От изумления я остановился как вкопанный, но буквально через мгновение, будто боясь, что кто-то застанет меня на месте преступления, очень тихо, на носочках, вышел обратно за дверь кабинета и помчался по коридору в свой класс. Об увиденном я никому ни слова не сказал, и не только в те дни, но и в более поздние годы, потому что считал это не своей тайной, а чужой. Первой мыслью была: "Хорошо, что они не видели меня!" Трудно даже представить себе, в каком бы положении они оказались передо мной, да и я перед ними, если бы вдруг они заметили меня. Независимо от своего сознания отношение к нашей химичке как-то изменилось, я теперь видел в ней не столько преподавателя, сколько женщину, и нисколько не осуждал её. Появилось даже какое-то чувство, похожее то ли на тревогу за неё, то ли на тайное покровительство. Может быть, причиной тому было бросающееся в глаза несоответствие между нею и нашим физиком.

Георгий Иванович пришёл в нашу школу, когда мы начали учиться уже в последнем, десятом класе. Это был небольшого росточка молодой мужчина, весьма плотного сложения, с пухлыми, очень румяными щёчками и очень живыми, колючими глазками. Удивительно энергичный и в разговоре, и в движениях, он на своих коротеньких ножках катился с быстротою хорошо пущенного кегельного шара, отчего и получил прозвище "Шарик". Георгий Иванович обладал неплохим чувством юмора, но вместе с тем не мог удержаться от обидных, язвительных замечаний. Мы признавали в нём хорошо знающего своё дело преподавателя, но как к человеку относились к нему с недоверием. Спустя несколько десятков лет, при очерёдном посещении Ялты, я узнал из слов одной нашей очень уважаемой учительницы Лидии Дмитриевны о том, что наши физик и химичка поженились и через несколько лет уехали из Ялты. Видимо, тот поцелуй был только началом зарождающихся более глубоких чувств.

В том, что интересы "Шарика" ограничивались не только преподавательской деятельностью, меня убедил ещё один любопытный случай. Как-то я опять забежал в физический кабинет за какими-то плакатами, но уже более осмотрительно вёл себя, учтя предыдущий опыт.

Георгия Ивановича я увидел у открытого окна, стоящим спиной ко мне и припавшим к прикреплённому на подоконнике школьному телескопу. Он услышал громкие шаги, обернулся, увидел меня и пошёл к одному из стендов, сказав, что сейчас найдёт два нужных плаката. Смотреть в телескоп всегда интересно, и я, ничего не подозревая, подошёл к окну, чуть погладил жёлтую латунную трубу телескопа и заглянул в окуляр. В первый момент я даже не поверил своим глазам. На балконе какого-то дома в полосатом шезлонге в лучах утреннего солнца нежилась очень красивая молодая женщина без каких бы то ни было признаков одежды на себе. Эта женщина была хорошо сфокусирована и занимала всё поле зрения телескопа. Я бы с великим удовольствием мог постоять у телескопа сколь угодно долго - так красиво и притягательно было это зрелище - но, услышав шаги, оторвался от окуляра и не успел даже сделать двух шагов навстречу "Шарику", идущему ко мне с плакатами. Он, конечно, заметил, чем я занимался в его отсутствие. Вид у меня был, вероятно, очень растерянный, да и он чувствовал себя не самым лучшим образом, но отступать обоим было некуда. Пожалуй, его положение было похуже моего, но в тот момент я этого не понимал. Как и следовало ожидать, он взял инициативу в свои руки и, непринуждённо улыбнувшись, каким-то очень доверительным тоном произнёс:

- Настраивал телескоп на малые расстояния и вдруг... Ну, вы сами видели... оказывается, интересные объекты можно наблюдать не только на небе, - и уже совсем деловым тоном добавил, - вот вам плакаты, развесьте. Я сейчас приду.

И эту тайну, как и предыдущую, я сохранил, ни с кем не поделившись неожиданным открытием.

С нашим другим физиком, Соломоном Исааковичем Кефели, которого заменил "Шарик", также более или менее регулярно случались какие-нибудь приключения, происходившие главным образом из-за крайней его рассеянности и неаккуратности. По национальности караим, Соломон Исаакович был уже в предпенсионном возрасте, неплохо знал свой предмет, но, отличаясь повышенной суетливостью и неоправданной раздражительностью, постоянно находил повод, чтобы кого-то в чём-то обвинить и разрядиться на нём, хотя ни на кого зла не держал и был, в общем-то, человеком добрым. Ходил он всегда перепачканным в меле - от брюк до лица. Ему ничего не стоило, вытерев тряпкой мел с доски, засунуть её к себе в карман. После этого он долго искал тряпку на полу, в ящичке с мелом, под столом, на подоконнике и ворчал на нас, думая, что кто-то из нас стащил её, пока не подскажут ему, откуда надо её достать. Иной раз вместо тряпки мог стереть запись с доски, вытащив носовой платок из кармана, после чего и носовой платок, и тряпка могли оказаться в одном и том же кармане... В конце урока, увидев, что брюки или пиджак запачканы мелом, начинал с них отряхивать меловую пыль, забыв, что руки запачканы ещё сильнее. Происходили и довольно смешные казусы, когда Соломон Исаакович забывал тот или иной термин, и мы всем классом впопад и невпопад помогали ему вспомнить его. Его рассеянность иногда не позволяла довести до логического конца некоторые простейшие физические опыты. Помню, как проходила демонстрация опыта по перетеканию жидкости в сообщающихся сосудах. Пока шла подготовка к опыту, все мы окружили стол и, прикасаясь руками то к одному, то к другому предмету, мешали ему наладить установку. В один из моментов Соломон Исаакович со словами: "Да не мешайте же вы мне!" схватил один конец резиновой трубочки, которую нужно было соединить с другой, и сунул её в свой карман. Когда всё было подготовлено, он попросил нас следить за уровнем воды в прозрачных цилиндрах и открыл краник. Мы только увидели, что в одном из цилиндров уровень воды оставался на месте, а в другом довольно стремительно начал уменьшаться. Соломон Исаакович и сам наблюдал всё это с не меньшим удивлением, чем мы, соображая, что бы это могло означать. Но тут кто-то крикнул: "Соломон Исаакович, у вас из кармана течёт вода!" Вытащив из кармана конец трубки с льющейся из неё водой, он некоторое время взирал на неё в крайнем изумлении, пока кто-то не догадался закрыть краник. Опыт завершился словом "Хулиганы!", и никакие заверения в том, что мы не виноваты и что трубку он сам по рассеянности засунул себе в карман, не были приняты во внимание. Было и смешно, и жалко нашего старого учителя.

Природа распорядилась так, что пора первых серьёзных увлечений противоположным полом приходится ко времени учёбы в старших классах школы. По своему опыту могу сказать, что чаще всего в этом возрасте желание встречаться с девушкой возникает не как следствие влюблённости, а как бы для самоутверждения, удовлетворения юношеского любопытства и просто из стремления не отстать от своих сверстников. Инициатива к заключению некоего соглашения между юношей и девушкой о "дружбе" могла исходить как с той, так и с другой стороны, и эта дружба в большинстве случаев прекращалась через какое-то время либо из-за пустячного недоразумения, либо когда у кого-то появлялся другой объект внимания. Как правило, трагических исходов на этой почве не было, но какие-то комические ситуации возникали.

Мы уже оканчивали восьмой класс, когда ко мне по-дружески обратился Иська Супоницкий с просьбой помочь ему наладить дружбу с Люсей Тетеревятниковой, которая, оказывается, ему очень нравилась, но она не воспринимала всерьез его предложения. В таких делах, естественно, у меня никакого опыта не было, но и отказывать своему товарищу в помощи я считал невозможным. И вот как-то, собравшись духом, я между уроками подошёл к Люсе и договорился с ней о свидании вечерком в городском саду. Люся знала, что я встречаюсь с другой девушкой, но всё же, чуть поколебавшись, согласилась. Когда мы встретились, я долго не мог приступить к сути предстоящего разговора, не зная, с чего начать такое деликатное дело, очень похожее на своеобразное сватовство. На некоторые мои наводящие вопросы Люся отвечала с дразнящей кокетливостью, чем приводила меня в замешательство. Она явно ожидала признания в моих симпатиях к ней и предложения дружить. Наконец после ряда безуспешных попыток плавно перевести разговор в нужное русло, я вынужден был прямо сказать ей о цели нашей встречи. Девушка, не ожидавшая такого подвоха, вначале несколько растерялась, но довольно быстро к ней вернулось прежнее игривое настроение, которое не располагало к серьёзной беседе. Она дала понять, что мой протеже не вызывает у неё никакого интереса и наш разговор бессмыслен. Чувствуя провал своей миссии, я попытался обратить её внимание на ряд очень положительных качеств своего друга, убеждая её не говорить сходу "нет", но все мои доводы ни на йоту не приближали к успеху. Удручённый такими плачевными результатами, я проводил Люсю домой и на следующий день всё рассказал Иське, испытывая перед ним нечто подобное чувству вины.

Прошло несколько месяцев, в течение которых мой друг позабыл о своих чувствах к Люсе и стал встречаться с другой девушкой из нашего же класса, но в моей жизни это свидание определило очень многое. Я всё чаще и пристальнее приглядывался к Люсе, находя в ней всё больше привлекательных черт. Помимо внешних данных мне нравилась в ней исключительная аккуратность, скромность, добросовестное отношение к учёбе и общественным обязанностям, спортивная подтянутость, математический склад ума и какие-то чисто женские качества, суть которых словами трудно определить, так как они недоступны пониманию на уровне привычного сознания. Я чувствовал, что я ей небезразличен. Мы стали встречаться, постепенно между нами возникли более глубокие чувства. Через пять лет мы стали мужем и женой. Этому способствовали и обстоятельства, в которых мы очутились: началась война, и мы, студенты, окончившие два курса Бауманского института, оказались в Москве отрезанными от своих родителей.

Спустя много лет после нашей женитьбы Люся рассказала мне, какие я ей говорил слова, когда уговаривал её дружить с Иськой. Оказывается, когда я исчерпал все аргументы, я ей сказал: "Ты не смотри на то, что он сам несколько шебутной парень, зато у него очень хорошие родители". Я совершенно не помнил этих своих слов, и мне было очень интересно представить себе, каким я глупым выглядел в тот момент в её глазах. Не очень склонная к шуткам Люся, тем не менее, в кругу наших самых близких друзей до сих пор не отказывает себе в удовольствии "поиздеваться" надо мной, вспоминая тот позорный случай в моей биографии.

Не удержусь, чтобы не рассказать ещё об одной любопытной истории. С тыльной стороны школы была невысокая оградка, которая отделяла территорию школы от соседнего двора с несколькими небольшими домами, в одном из которых жил мой друг по татарской школе Кемал. Мы с Кемалом по-прежнему были очень дружны, и я частенько перелезал через оградку, чтобы пообщаться с ним. Наступили последние недели учёбы в девятом классе перед летними каникулами 1938 года, а для Кемала перед выпускными экзаменами. Ведь я от него отстал на один год при переходе в русскую школу. Кемал собирался после окончания школы сдавать вступительные экзамены в Симферопольский Медицинский институт. Как-то раз при очередной нашей встрече Кемал мне показался очень возбуждённым, но на мой вопрос ничего не стал отвечать, показывая взглядом на маму и сестру, как бы говоря, что при них он не может ничего сказать. Когда мы вышли и удалились от дома на приличное расстояние, Кемал с заговорщическим видом поведал мне следующее. Две молодые женщины, приехавшие издалека, чтобы отдохнуть здесь пару-тройку месяцев, предлагают нам провести лето вместе. Они, эти две женщины, нас видели несколько раз, мы оба им понравились, и теперь дело за нами. Обо всём этом по просьбе подружек рассказала хорошо знающая Кемала соседка, сдающая им свою квартиру. От такого заманчивого предложения могла закружиться голова у любого восемнадцатилетнего юноши, что и случилось с нами. У нас дух захватило от предвкушения ожидающих нас неведомых ощущений, и мы решили как можно скорее увидеть этих молодых женщин. Открытой встречи с ними с глазу на глаз мы испугались и решили познакомиться как бы заочно, понаблюдав за ними. Сделать это было нетрудно, зная, в какой квартире они живут. Мы сгорали от нетерпения, поэтому, не откладывая дело в долгий ящик, заняли хорошо защищённую наблюдательную позицию и стали ждать их появления. Время уже клонилось к вечеру, и мы ожидали, что они выйдут на прогулку и тут мы посмотрим издали на них. Меня, правда, очень огорчало то, что при себе не было очков, и я вынужден был доверять только вкусу своего товарища. Однако, прождав в засаде до самого вечера, мы так и не дождались наших дам - они из квартиры не вышли и в неё не вошли. Расходясь по домам, договорились встретиться завтра утром пораньше здесь же. В школу на следующий день мы, конечно, не пошли, и почти одновременно пришли к нашему наблюдательному пункту. Кемал даже захватил с собой небольшой коврик, который мы расстелили за кустиками, приготовившись к долгому ожиданию, и с нашей довольно выгодно расположенной позиции приступили к наблюдению. Я, разумеется, вооружился очками и теперь обрёл статус независимого наблюдателя. Ждать нам пришлось недолго. Из дома вышли две очень молодые женщины, обе в цветных коротких открытых сарафанчиках, которые давали возможность оценить многие их достоинства. Они о чём-то весело болтали и заразительно смеялись. Мы могли хорошо рассмотреть их лица. Обе женщины нам показались не только очень симпатичными, но даже красивыми. Они прошли мимо нас, ничего не подозревая, и мы полюбовались их чуть шаловливой походкой со спины. Могу сказать, что реальность превзошла все наши ожидания, мы были сражены наповал. Всё это мы окончательно поняли, как только посмотрели друг другу в глаза. Путей к отступлению не было, и мы договорились, что во второй половине дня, ближе к вечеру, когда вернётся с работы хозяйка квартиры, которая взяла на себя роль посредницы, встретимся с ней.

Ещё можно было успеть на второй или третий урок, и мы разошлись по своим школам. Занятия в голову не шли, я весь находился во власти бурлящих чувств. Ведь в этом возрасте все мы хотим выглядеть старше, казаться этакими знатоками жизни, прошедшими через огонь, воду и медные трубы. И если на нас обратили внимание взрослые женщины, пусть даже и такие молоденькие, значит, мы уже можем считать себя настоящими мужчинами. Всё это щекотало самолюбие, возвышая в собственных глазах. Но, с другой стороны, было страшновато из-за неуверенности: мы просто не знали, как надо вести себя с опытными женщинами - это ведь не наши школьные подружки, в отношениях с которыми мы выступали на равных или даже занимали лидирующее положение. Но неизвестность, особенно сулящая вознаграждения, обладая необъяснимой притягательной силой, манила и звала нас.

На переменке между уроками Игорь Дремач поинтересовался, приду ли я сегодня вечером играть в волейбол. Когда я ответил отрицательно, он напомнил, что завтра у нас календарная игра. На неё я тоже не мог пойти из-за репетиции домрового ансамбля филармонии, в которой был уже зачислен на весь летний сезон. Через неделю мне уже предстояло выезжать с концертами, а между концертами - те же репетиции. "А как же наши прелестные дамы?" - вдруг мелькнуло в голове, и от этой мысли я мгновенно протрезвел, будто меня окатили холодной водой. Как же я об этом не подумал раньше? Что же теперь делать? Вся амурная романтика рухнула в один миг. Не мог же я, в самом деле, подвести Георгия Наумовича и пойти на попятную, отказаться от уже заключённого соглашения с филармонией! И поймёт ли меня Кемал? Он, наверное, скажет, что одно другому не помеха, но я так не думал. Как гласит одна наша мудрая пословица, одной рукой два арбуза не обхватишь, что равносильно пословице о погоне за двумя зайцами. Промучавшись оставшееся до конца занятий время над решением неразрешимой задачи, я тут же перемахнул через ограду и пошёл к Кемалу. Дома была только его младшая сестра, года на два моложе нас, очень красивая и бойкая девица, с которой мы проболтали некоторое время до возвращения Кемала. Кемал вернулся очень озабоченный чем-то и, едва скинув с плеч школьную сумку, предложил выйти из дома, чтобы поговорить. Сначала он говорил, а я слушал. Говорил он, чувствуя себя в чём-то виноватым, и его речь сводилась к следующему. Он после нашей вчерашней встречи очень много думал о затеваемом деле и пришёл к выводу, что нам вряд ли удастся провести его в жизнь. С учёбой у него обстояли дела не блестяще - он не был в числе отстающих, но и успехами не блистал. Вот-вот начинаются выпускные экзамены, он дал маме слово (отец умер в прошлом году) сдать их прилично, затем предстоят вступительные экзамены в Медицинский институт. Значит, летом надо усиленно готовиться к ним, обратив особое внимание на русский язык, может быть, даже придётся заниматься с репетитором. Если он не поступит в институт, как завещал ему отец, сам по специальности зубной техник, - прямая дорога в армию с неопределёнными последствиями. "Поэтому, - сказал он, - у меня появились большие сомнения. Но если ты будешь настаивать, я вынужден пойти на риск - будь, что будет. Подвести товарища - это самое последнее дело. Как ты решишь, так и будет", - заключил Кемал свою речь.

Я не стал скрывать, что и меня одолевали аналогичные сомнения, и тоже пришёл к выводу, что нам следует отказаться от наших сладких грёз. И он, и я получили большое облегчение от этого разговора, и в течение нашей долгой дружбы, длившейся всю жизнь, до самой кончины Кемала в 1995 году, при каждой встрече мы непременно вспоминали этот эпизод, украшая его какими-то деталями, и подтрунивали друг над другом, возлагая вину за неудавшееся предприятие друг на друга. В этой связи вспоминается один небольшой рассказ Чехова под названием "Длинный язык". В нём повествуется о том, как одна столичная дамочка, отдыхавшая в Ялте со своей подругой, попала впросак, рассказывая по приезду домой мужу о не очень нравственном поведении своей подруги. У обеих были, как часто практиковалось в те времена, так называемые "татарские проводники", которые водили их на прогулки в горы и вообще оказывали разные другие услуги для приятного проведения отдыха. Мы с Кемалом чуть не оказались в роли Сулеймана и Маметкула, "проводников" чеховских дамочек, правда, в несколько осовремененном виде, так как у нас не было ни лошадей для совершения с ними горных прогулок, ни свободного времени.

Поездка в Севастополь

Однако пора уже вернуться в наш санаторий "Золотой пляж", где меня ждут Яков Семёнович и Валя. Я пропустил и обед, и полдник, но голода не чувствовал, будучи поглощён своими воспоминаниями. К ужину я вполне успевал, поэтому, не торопясь, двинулся в сторону автобусной станции у колоннады, решив, что по пути нигде задерживаться не буду. И всё же кое-где в пути нельзя было не остановиться хотя бы на минуту-другую. Автобуса пришлось ждать недолго, к тому же даже нашлось сидячее место. До ужина ещё оставалось около получаса, и я прилёг, чтобы немного отдохнуть, но тут же задремал - давала себя знать бессонная ночь. Когда очнулся, время ужина уже прошло, но я всё же направился в сторону столовой, скорее по инерции, чем с какой-либо определённой целью. Тут я и встретил Валю и Якова Семёновича, которые, оказывается, поджидали меня у столовой до самого закрытия. Как только мы встретились, Валя стала рассказывать, что Яков Семёнович всех нас записал на экскурсию в Севастополь, но ей ехать не хочется, так как в машине её всегда укачивает. Она явно искала во мне поддержки. Я не стал кривить душой и сказал, что мне бы очень хотелось посмотреть на послевоенный Севастополь, и заботу о её состоянии я беру на себя, так как знаю один секрет. А сейчас умираю с голоду, и нам немедленно надо отправиться к забегаловке и что-нибудь перехватить, чтобы как-то протянуть до утра.

Оставшиеся до поездки в Севастополь два дня мы провели, как обычно, купаясь в море, загорая, совершая небольшие прогулки по окрестностям, один раз даже прокатились на катере вдоль побережья, любуясь со стороны моря чудесными пейзажами кусочка Южного берега Крыма. Я показывал своим спутникам хорошо известные мне места, рассказал легенду о "Русалке" и "Разбойнике Али-бабе", поделился сохранившимися в памяти сведениями об истории одной из архитектурных жемчужин этого края - красавицы "Дюльбер" с её белоснежными очертаниями в стиле восточных сказок, чётко выделявшимися в окружающей её сплошной зелени.

Накануне отъезда в Севастополь, во время завтрака, наша "массовичка", ведающая культурными мероприятиями, сделала объявление о том, что отъезжающим завтрак будет подан в 7.30, обед будет заменён сухим пайком, а к ужину мы успеем вернуться. В течение дня всем получить в администрации свои паспорта, а по приезде сдать их обратно. Обувь надеть лёгкую и удобную. Автобус отходит в 8.15, места не распределены, занимать кому как удобно, по договорённости. В пути будет сделана одна остановка на пять минут. В городе всем держаться вместе, никаких отлучек не допускается, так как город закрытый. При этом объявлении я почувствовал некий дискомфорт в связи с упоминанием о закрытости города и о паспортах, вспомнив свои недавние симферопольские злоключения.

На следующее утро вся группа довольно дружно позавтракала и небольшими компаниями направилась в сторону шоссе к автобусу, в том числе и наша тройка, к которой присоединился и профессор Иорданский, приятель Якова Семёновича по институту, очень милый и немногословный человек, постоянно углублённый в свои мысли, отчего его взгляд казался несколько растерянным и даже удивлённым. Поскольку мы сидели за одним столом, я успел хорошо с ним познакомиться, и мне было приятно видеть его в нашем обществе. Когда мы чуть отошли от столовой, Валя вдруг побежала обратно, крикнув нам, что она там что-то забыла, и попросив меня занять для неё место рядом с собой. С помощью слабо прикрытой хитрости она решила сама распределить заранее, кто с кем должен сидеть. Её неравноправное отношение к нам я заметил и несколько дней тому назад, когда после моего возвращения из Ялты она довольно настойчиво попросила взять её с собой при следующей поездке. Мой отказ, высказанный в очень мягкой, деликатной форме, тогда явно огорчил её, но я не стал допытываться, почему у неё появилось такое желание. По понятным только мне одному причинам я не хотел иметь рядом с собой в Ялте ещё кого-то.

Все расселись, и автобус тронулся. Дорога почти сразу пошла зигзагами круто вверх, испытывая на "прочность" слабых, да и традиционно присутствовавший в большинстве автобусов запах из смеси бензина, отработанных газов и горелого машинного масла призывал к мобилизации наших сил. Нынешней нижней дороги - выпрямленной, гладкой, с прекрасным ровным покрытием и туннелем - ещё не существовало. Она шла через Байдары (переименованной в Орлиное), на значительной высоте и отдалении от моря. Валю я посадил у окна и дал ей в руки заранее сорванную веточку туи, которую надлежало время от времени растирать и вдыхать горьковато-терпкий запах. При каждом повороте я велел ей свой взгляд направлять к центру кривизны дороги, для чего приходилось вести себя активно, следя за дорогой.

Мы много разговаривали и смеялись, вспоминая забавные истории из любимых фильмов. Валя хорошо умела копировать интонации и физиономии некоторых артистов, и ей самой это очень нравилось. После Байдар сделали, как и обещали, короткую остановку, а через некоторое время дорога уже пошла без головокружительных поворотов, спускаясь всё ниже и ниже, но, зато всё больше прибавлялось пыли, цвет которой постепенно превратился почти в чисто белый. При въезде в город на каком-то посту машину остановили, проверили у водителя и экскурсовода документы и разрешили продолжить движение.

Я пропущу описание экскурсионных объектов, их военно-историческое и воспитательно-патриотическое значение, на что делался основной упор во всех рассказах. Нас вели по уже установившемуся традиционному маршруту в достаточно высоком темпе. Уже шёл четвёртый год, как была отреставрирована "Панорама Севастопольской обороны 1853-54 г.г"., побывали на площади Нахимова, у Графской пристани и на Приморском бульваре, у Памятника затопленным кораблям, на одном из бастионов, оборонявших Севастополь и на Малаховом Кургане. Известной диорамы и мемориального комплекса на Сапун-горе ещё не было, а к развалинам древнего Херсонеса нас не повезли.

Прикреплённый к нашей группе экскурсовод, мужчина лет пятидесяти, представившийся как бывший полковник, служивший на Китайской границе, рассказывая о тех или иных событиях, время от времени спрашивал, нет ли у нас вопросов. Его недостаточная компетентность проявилась, когда кто-то задал вопрос об одном из эпизодов из "Севастопольских рассказов" Л. Толстого. Другой раз на вопрос о том, подтверждается ли версия об участии Верещагина в создании "Панорамы обороны Севастополя", экскурсовод ответил, что все расходы шли только из государственной казны. Бедняга, видимо, не знал, кем был Верещагин. Зато он проявил блестящую осведомленность, когда его кто-то спросил о судьбе крымских татар, ранее населявших Крым. Без тени сомнения он ответил, что крымские татары во время войны сотрудничали с немцами, и их как предателей родины ещё до окончания войны выдворили из Крыма. Всем местным известно, что во время обороны Севастополя крымские татары тайными тропами провели немцев на позиции защитников города. Они предавали также крымских партизан, о чём написано в книгах Козлова, одного из руководителей партизанского движения в Крыму. Никто из присутствующих, кроме трёх человек, и понятия не имели, что среди них как раз присутствует один из представителей этого "народа-предателя". Яков Семёнович и профессор Иорданский даже не обернулись в мою сторону, понимая деликатность ситуации, а Валя, можно сказать, чужой для меня человек, почти ещё ребёнок, незаметно для окружающих крепко сжала мои совершенно мокрые от пота пальцы, выражая таким образом своё сочувствие. Мог ли я что-либо ответить этому полуграмотному экскурсоводу-коммунисту-полковнику, находясь на нелегальном положении на этой "исконно русской твердыне"?

Мне всегда нравился Севастополь, город какой-то удивительно светлый и яркий. Может быть, это было следствием того, что все посещения приходились на летнее, солнечное время года, когда даже серые здания светлеют, а от моря и неба распространяется какое-то своеобразное сияние, которое скорее ощущается, чем видится глазом. Как и в прежние годы, Севастополь был чист и ухожен, а обилие молодых парней в матросской форме придавало улицам города особый колорит. День выдался жарким и душным, время давно перевалило за полдень, и народ изрядно устал, хотя от объекта к объекту нас возили на автобусе. Вот и сейчас привезли нас к какому-то месту, и наша массовичка сообщила, что мы сейчас отправимся в одну из бухт, где стоят боевые корабли, в том числе подводные лодки, несущие боевое дежурство. Для посещения бухты надо получить разрешение в комендатуре, куда она сейчас отправится с нашими паспортами, а мы тем временем можем перекусить и немного отдохнуть. Она предупредила нас, что никаких фотоаппаратов с собой брать нельзя, иначе нарвёмся на крупные неприятности. Прошло минут двадцать или тридцать, в течение которых большинство расположилось на своих местах в автобусе, чтобы дать отдых уставшим ногам, кое-кто из старшего поколения даже успел вздремнуть, пользуясь чуть заметным сквознячком, продувавшим сидящих через открытые окна и двери, а остальные делились друг с другом своими впечатлениями, рассматривали купленные памятные открытки, рапанчики и всякие другие сувениры, без которых не обходится ни одна экскурсия. Наше тихое блаженство нарушил резкий, хорошо натренированный голос нашей массовички, которая вернулась из комендатуры с нашими паспортами:

- Кто здесь Аппазов?

- Я, - последовал мой короткий ответ, и я понял, что предчувствия меня не обманули. Почти все повернули головы в мою сторону.

- Вы останетесь здесь. Все остальные выходят, вас ждёт экскурсовод, возвращаться всей группой сюда же.

Два или три человека почти одновременно спросили:

- А в чём дело? - имея в виду моё отстранение от продолжения экскурсии.

- Товарищи, у нас нет времени с вами объясняться на эту тему. Если коротко, товарищ - крымский татарин.

- Ну и что? - кто-то продолжил вопрос.

- А то, что им нельзя находиться не только в Севастополе, но и в Крыму, - ответила она, показывая всем своим видом и интонацией в голосе, что ей дано знать гораздо больше, чем всем остальным, и уже совсем другим тоном продолжила, - выходим, выходим, дорогие товарищи, дискуссия окончена, время не ждёт. Ещё раз предупреждаю: все фотоаппараты оставьте здесь, в автобусе.

Каждый счёл своим долгом на выходе ещё раз взглянуть на меня, будто перед ним находилось экзотическое существо. Вступать в какие-то объяснения было бесполезно, да и кому и что можно было доказать. Будучи тугодумом по своей природе, я ни о чём не успел и подумать, как увидел, что Валя встала последней, подошла к входной двери, у которой стояла наша массовичка, и сказала ей:

- Я не пойду с вами, останусь здесь.

- Да вы что, девушка, - удивилась та, - ведь вы никогда больше этого не увидите! Пойдёмте, пойдёмте, я вас не могу ждать.

- Извините, я себя плохо чувствую, - сказала Валя и направилась на своё место рядом со мной.

- Ну, как знаете, - покачиваясь всем корпусом и недвусмысленно ухмыляясь, произнесла массовичка, - дело ваше, - и спрыгнула со ступеньки автобуса.

Откровенно говоря, я не ожидал от Вали такого поступка. Когда она опять села рядом со мной, я упрекнул её, чтобы хоть как-то отреагировать на её поведение:

- Почему вы не пошли вместе со всеми, Валя, ведь это должно быть очень интересно и красиво посмотреть на целую эскадру военных кораблей.

Вместо ответа Валя подняла на меня свои большие тёмно-серые глаза с длинными загнутыми ресницами, затем опустила их и заплакала, почти навзрыд, уткнувшись носиком в моё плечо. Я очень неумело попытался её успокоить, говоря какие-то глупые слова. Ясно было, что она не пошла вместе со всеми, чтобы поддержать меня, но сама не выдержала, и теперь мы как бы поменялись местами. Когда она чуть успокоилась, стала извиняться передо мной и объясняться:

- Понимаете, Рефат Фазылович, - говорила она, всё ещё всхлипывая, - как же они могли так поступить с вами?... Мне стало очень обидно за вас.... Вы же такой добрый, мягкий человек... Вы же не виноваты в том, что случилось...

Она говорила урывками, но мысли и чувства были понятны. Я слушал её и молчал.

- Вы не сердитесь на меня, Рефат Фазылович? Может быть, я плохо поступила? Я не могла... понимаете... просто не могла пойти с этой женщиной... которая обидела вас.

Я не перебивал её, видя, что она собирается ещё что-то сказать.

- Рефат Фазылович, вы, пожалуйста, извините меня, если я скажу глупость. Может быть, татары в Крыму и сделали что-то плохое, но я почти уверена, чувствую сердцем, что люди, у которых такие нежные, прекрасные песни, не могут быть злодеями. - И чуть переждав, попросила: - Расскажите мне, Рефат Фазылович, если вам нетрудно, что же было на самом деле. Я так мало знаю о вас. А о крымских татарах я вообще ничего не знала, пока не встретила вас.

Эта искренность, идущая из глубины души, просто покорила меня. До сих пор такого сочувствия, во всяком случае, выраженного на столь эмоциональном уровне, я не встречал даже от очень близких друзей и товарищей, которых было немало. В этот момент я был сильно раздосадован на самого себя и не был расположен к длинным разговорам.

Почему я не смог подавить в себе желание побывать в Севастополе, разве это было так необходимо? Неужели я забыл эту унизительную процедуру в Симферополе и сделанном предупреждении о моём временном нахождении по месту расположения санатория без права перемещения? Зачем надо нарываться на эту неприятность? А, может быть, это не так уж плохо: хоть несколько десятков человек узнали чуть больше о своей стране, "где так вольно дышит человек". Вероятно, уже завтра придётся покинуть санаторий, может быть, даже под конвоем.

- Хорошо, Валя, - сказал я, - расскажу вам, пока есть возможность, только соображу, с чего начать, потому что история эта длинная.

Начал с описания мая 1944 года и его последствий как для моей семьи, так и для всего народа. Рассказал о довоенном времени и о положении в Крыму во время войны. Валя внимательно слушала и почти не задавала вопросов. Коснулся истории завоевания Крыма и разрушения государственности и культуры крымских татар. Закончил своё повествование рассказом о незабываемой встрече с симферопольской милицией.

- Так что, Валя, - заключил я, - не удивляйтесь, если завтра предложат мне немедленно покинуть пределы Крыма. А я ещё раза два хотел побывать в Ялте, да и с вами, скажу откровенно, жалко так рано расставаться.

Валя была подавлена услышанным, и мы некоторое время сидели молча, каждый погруженный в свои мысли. Наконец она первая заговорила:

- Рефат Фазылович, ведь это очень страшно - то, что вы рассказали. Неужели у нас такое возможно? Если бы я сама не видела, не слышала, ни за что бы не поверила. Что же вы собираетесь делать? Могу ли я вам чем-то помочь?

- Чем тут можно помочь? Да ничем. Человек против государства - пылинка. Скажу откровенно, Валя, - я, как и многие другие, по наивности думал, что это - злодейство, задуманное и совершённое Сталиным. Но вы видите, уже пятый год, как его нет, а меня в Крым не то, чтобы жить, даже приехать отдохнуть не пускают. А что говорить об остальных, находящихся на положении навечно сосланных! Если народ в течение жизни одного-двух поколений не сможет вернуться в Крым, он обречён на исчезновение с лица земли; в силу малочисленности и разбросанности растворится в огромной массе других народов, не имея ни школ, ни литературы, ни культурных учреждений. Исполнится мечта Екатерины II о Крыме без крымских татар. Государства и народы постоянно воевали друг с другом, захватывали чужие земли, покоряли вражеские племена, но чтобы при этом преследовалась цель уничтожения целого народа - я такого не слышал. Конечно, историю я знаю плохо, не могу ручаться, что таких вещей никогда и нигде не было, но всё же, чтобы это происходило в наш цивилизованный век - трудно поверить. Это чудовищно.

Я возбудился и мог продолжать этот разговор сколько угодно, но в это время группа вернулась после осмотра боевых кораблей, люди расселись по своим местам, и мы тронулись в обратный путь. Сначала Валя следовала моим рекомендациям, чтобы не укачаться, а затем под влиянием усталости и обилия впечатлений задремала, а я получил возможность просуммировать события дня и составить какой-то план своего поведения на всякие возможные случаи.

Я решил завтра утром пораньше опять поехать в Ялту, может быть, в последний раз. В Ялте меня не найдут, а если даже за мной придут в санаторий, то в лучшем случае, оставят повестку, и дело отложится ещё на один день. О более серьёзных санкциях я не думал, это вряд ли было возможно.

Нельзя было не заметить по взглядам и по другим еле заметным признакам, что отношение участников нашей группы ко мне стало каким-то настороженным, какое часто бывает, когда в компании появляется новый, незнакомый человек. Неодобрительные взгляды чувствовала на себе и Валя. Может быть, жалели её, считая, что она попала под дурное влияние.

Наша традиционная вечерняя прогулка была короче обычной, так как перед ужином мы даже не успели немного отдохнуть. Яков Семёнович ни единым словом не напомнил о неприятном для меня событии и не пытался затронуть этот больной вопрос, хотя, я уверен, он был для него совсем не новым. Возможно, эту тему он считал слишком серьёзной, чтобы обсуждать её в присутствии нашей молодой спутницы. На этот раз предметом нашего разговора были крымские дороги. Оказалось, что Яков Семёнович знает историю строительства наиболее важных дорог в Крыму - как шоссейных, так и железных. Он был осведомлён о проектах дорог, могущих соединить предгорную часть полуострова с Южным берегом по кратчайшему пути с туннелем, мостами и виадуками, проходящими через живописнейшие районы горного Крыма. Рассказал о красотах Большого Крымского каньона, в который спускался в более молодые годы, и о проекте строительства вблизи него туристической базы. Он знал также о проектах строительства канатной дороги на Ай-Петри и выпрямленной шоссейной дороги на Севастополь. Я не знал, будет ли это благом или обернётся для Крыма очередным бедствием. Любое дело, касающееся Крыма, мною воспринималось только через призму его полезности в решении главного вопроса: возвращения народа на свою родину, восстановления его прав и сбережения природы Крыма, защиты ее от чрезмерной экспансии со стороны современной технической революции. Даже мне, полному профану в области геоморфологии, было хорошо видно, как идёт разрушение берегового ландшафта, а что делается с реликтовыми лесами в горных районах, с хрупкими водными артериями, пещерами, высокогорными пастбищами на Яйле, я и понятия не имел. Принцип наиболее агрессивной части общества - как можно больше взять и ничего взамен не отдавать, - наверное, и там делал свое чёрное дело. Бедный мой Крым!..

На прощание я опять отпросился у своих друзей на завтрашний день.

Опять Ялта

Уже освоенным маршрутом я добрался до Ялты, опять прошёл через всю Набережную и, перейдя мостик у речки, направился к своему дому. Угловую часть первого этажа дома занимал, как и раньше, продовольственный магазин, но он расширился, в нём появились новые отделы, а в самом дальнем конце - даже небольшое кафе. Над входной дверью в магазин - балкон, сюда выходила комната, в которой жил рыжеусый армянин, дядя Мисак с женой Дашей, очень простой русской женщиной, и дочкой по имени Аршалуйс. Дядя Мисак разговаривал очень смешно: дочку и жену называл на "вы" (точнее, ви), а всю остальную часть речи строил на "ты", причём в мужском роде. Например, он говорит дочери: "Аршалуйс, куда ви ходиль, где ви биль?" У жены спрашивает: "Даша, куда ви положиль мой палька? Он здесь лежаль учира". Изредка на жене пробовал прочность то половой тряпки, то веника. Эти эксперименты тётя Даша переносила терпеливо и бесшумно. Стена его комнаты граничила с нашей, другая - с маленькой комнатой Иды Марковны Шиндельман - несимпатичной, свирепой старой девы, работавшей медсестрой в санатории. Ещё две комнаты в этой большой коммунальной квартире занимала армянская семья сапожника Осипа с двумя смешными дочками - Агнессой и Маргушей. И, наконец, ещё в одной комнате проживала русская пожилая чета Головиных, у которых была довольно приличная, по тем временам, библиотека. Пользуясь их хорошим отношением ко мне, я перечитал довольно много книг приключенческого жанра, среди которых самое большое впечатление на меня производили книги Луи Буссенара.

На шестнадцать жителей этой квартиры была одна общая кухня с одной общей мойкой, один туалет и одна ванная комната. Но как-то уживались, серьёзных скандалов я не запомнил, что с позиций сегодняшнего дня кажется даже чем-то ненормальным. Оба окна нашей комнаты выходили на запад, но солнечные лучи к нам почти не проникали, потому что как раз с этой стороны доступ этим лучам перегораживало четырёхэтажное здание "Дома Советов", как его называли из-за того, что там размещались все учреждения Горсовета. Позже это здание было отдано под гостиницу, кажется, под названием "Крым". Только когда солнце находилось высоко на юго-западе, к нам заглядывали косые лучики, на короткое время рассеивающие полумрак.

Вот я стою чуть поодаль, стараясь заглянуть в наши окна, но кроме отблеска стёкол ничего не вижу. Меня не покидает ощущение, будто здесь чего-то не хватает. Наконец я понял: нет торгового лотка под окнами. На нём торговали овощами, фруктами, бахчевыми. Я хорошо был знаком с продавцом, и мы иногда с ним баловались: я спускал через окно на верёвочке к нему авоську с привязанным рублём, а он вкладывал в неё арбуз соответствующего веса, и я подтягивал арбуз к себе. Мы с Мидатом небольшие арбузы разрезали пополам и ели ложками - отходов меньше, и руки остаются чистыми.

Прежде чем подняться в свою квартиру, войдя в парадную дверь, находившуюся почти под нашим окнами, мне захотелось заглянуть во двор, откуда тоже можно было подняться на второй этаж по общему балкону, устроенному по всему внутреннему периметру здания, попасть в квартиру с другого входа. Двор для ребят, особенно если он внутренний, это почти второй дом, а может быть, даже больше.

Здесь мы играли в футбол, в челика, в расшибалку, в отмерного (своеобразная чехарда), катались на велосипеде, устраивали всякие мальчишеские забавы. Железные решётчатые ворота под арочным проёмом были прикрыты, но не закрыты, и я с некоторым душевным трепетом вошёл через них во двор.

В первый момент я даже опешил. "Где же двор?" - подумал я, - так поразила меня представшая передо мной картина. Правая часть двора была сплошь завалена деревянными бочками разного размера, где в два, а где и в три этажа. От них шёл довольно сильный аромат, в котором улавливались запахи вина, пива, рыбы и, пожалуй, протухших огурцов. В этом загромождении удалось глазами в дальнем правом углу двора отыскать еле заметный проход к лестнице, ведущей на балкон.

Прямо перед воротами у противоположной стены стояли две старые грязные грузовые машины, по всей видимости, отслужившие свой век. Левая сторона двора была чуть свободней: там были сложены пустые ящики, частично расколоченные, и две или три довольно высокие стопки старых дисков с резиной от грузовых машин. Ещё я заметил окрашенную в ярко-голубой цвет водяную колонку, которой раньше не было. К стене дома, слева от ворот, были прислонены какие-то металлические конструкции, состоящие из сеток, решёток, полок, стеллажей. Рядом со входом на лестничную клетку, в левом дальнем углу двора я увидел небольшие металлические ёмкости цилиндрической формы, тоже окрашенные в ярко-голубой цвет, предназначенные для мусора и домашних отходов, и тут же на площадке недалеко от них валялись банки из-под консервов, пустые бутылки, какое-то тряпьё и множество бумажной макулатуры. "Боже мой, - подумал я, - во что же превратили наш двор! Как же тут живут люди?" Постояв несколько минут в крайнем недоумении и нерешительности, я не отважился перейти через двор и подняться на второй этаж, а очень расстроенный, повернул обратно и вышел со двора. Пройдя вдоль стены дома шагов двадцать влево, очутился опять у входной парадной двери, вошёл в неё и увидел перед собой сотни раз пересчитанные 12 ступенек, за которыми следовал поворот налево, ещё 12 ступенек, опять поворот налево и последние 7 ступенек. Здесь я тренировал свой шаг и прыжок, постепенно увеличивая число ступенек, которые могу преодолеть одним махом вверх и вниз. Спотыкался, разбивал коленки и локти и снова принимался за упражнения. Сейчас я поднимался очень медленно, будто здороваясь с каждой ступенькой и спрашивая: "Как вы себя чувствуете? Кто теперь по вам ходит или прыгает?" Я осознанно оттягивал момент встречи со своей квартирой, сам не понимая почему. То же самое происходило в прошлый раз, когда я не дошёл даже до дома. Только потом я понял, чего я боялся: я боялся увидеть ту же обстановку, ту же мебель, те же нехитрые предметы домашнего хозяйства, которые меня окружали и которые являлись как бы частью меня самого, всей нашей семьи. Но дальше оттягивать было некуда. Вот и лестничная площадка, справа - дверь в нашу квартиру, слева - к Мартиросовым, а прямо - на наш общий внутренний балкон. В прежнее время этим ближним входом мы пользовались очень редко, чаще всего дверь была заперта, и мы проходили к себе через балкон. И сейчас первым движением было пройти так же, когда вдруг вспомнил, что тогда придётся увидеть этот жалкий двор, но уже сверху. Поэтому я робко постучал в правую дверь, подождал чуть и, открыв её, вошёл в тёмный коридорчик, оставив дверь приоткрытой, чтобы ненароком не споткнуться обо что-нибудь. Слева вдоль стены я увидел топчан с какими-то узлами, прикрытыми металлическим корытом для стирки. Справа - дверь в нашу комнату. Постучался и прислушался, чтобы угадать, идёт ли кто-нибудь. Дверь вдруг довольно резко открылась, чуть не сбив меня с ног, и в её проёме появилась фигура довольно высокой пожилой женщины с распущенными полуседыми волосами. Увидев незнакомого человека, она буквально крикнула мне в лицо:

- Что вам здесь надо?

Так обычно кричат женщины, вошедшие в раж, когда ссорятся друг с другом. Не ожидавший такого резкого тона, я чуть растерялся и не знал, с чего начать:

- Извините меня, пожалуйста, я только хотел спросить вас, вернее попросить... - но она не дала мне договорить:

- Вам здесь нечего делать, - с ещё большим ожесточением произнесла хозяйка комнаты.

- Но я вас очень прошу, послушайте, пожалуйста, что я хочу вам сказать, - говорил я, боясь, что она захлопнет дверь перед моим носом, - много лет тому назад я жил в этой комнате, и хотелось бы просить вас разрешить хоть одним глазом... - но она опять не дала договорить, грубо перебив:

- Жили - хорошо, а если бы не жили, было бы ещё лучше.

Тем временем я пытался разглядеть внутренность комнаты. Сразу бросилась в глаза странная картина: комната была разделена висящими белыми простынями на три или четыре части, причём они не производили впечатление высушиваемых после стирки, а скорее напоминали ширмы, так как висели не сложенные вдвое, а во всю длину. Справа от двери я успел заметить не прикрытую ничем печку-буржуйку, которой мы изредка пользовались, чтобы обогреть комнату в самые холодные дни. Это была точно та самая буржуйка. Из-за белых перегородок ничего другого я заметить не сумел. Из комнаты шёл запах то ли заплесневевшего сыра, то ли заплесневевшей колбасы. Я не очень понял смысл сказанных женщиной слов, да и не вникал в него, и попытался ещё раз по инерции повторить свою просьбу, хотя желание войти в эту комнату, кажется, у меня уже пропало:

- Поймите, я ведь ничего вам плохого не желаю, - только и успел сказать, как дверь с треском захлопнулась, и было слышно, как её изнутри заперли на ключ. На прощанье я услышал тот же крик:

- Вон отсюда, нечего здесь делать!

Так завершилась моя попытка побывать в своей квартире. Не зря ноги не шли сюда, не зря что-то удерживало меня от этого посещения. Видимо, женщина эта была либо чем-то или кем-то сильно озлоблена, либо она была не вполне психически нормальным человеком. Других объяснений я не мог найти.

Я вышел на улицу с твёрдым намерением никогда больше в этом доме не появляться. Даже отпала охота ещё в каких-то местах побывать, на которые нацеливался. Впору было возвращаться "домой", чтобы успеть пообедать, отдохнуть, перед ужином искупаться в море... Так бы и поступил, если бы не вспомнил вчерашний инцидент в Севастополе и свой "побег" из санатория, чтобы продлить хотя бы ещё на один день своё пребывание здесь. Совсем рядом находился базар - туда и направил свои стопы.

В небольшом крытом павильоне с полукруглым стеклянным верхом и сквозным проходом, который местные жители называли "пассажем", по-прежнему торговали мясопродуктами и рыбой, если под словом "торговля" понимать пустые прилавки. Свежей рыбы не было заметно, только в одной точке продавалась какая-то мороженая заморская рыба, за которой несколько человек стояли в очереди. Мяса тоже было мало. За одним прилавком торговали свежей свиной печенью и очень жирной парной свининой, а за другим - очень тощей, костлявой говядиной. Я посмотрел на часы - было уже одиннадцать - и, видимо, самое оживлённое время торговли уже прошло. На выходе из пассажа стоял немолодой мужчина с несколькими вязанками солёных рыб. Я поинтересовался, чем же он торгует. У него оказались бычки, ставрида и ещё какая-то незнакомая рыба, похожая на океаническую: светлая, довольно широкая, сантиметров 20-25 в длину, с круглыми глазами, на вид довольно жирная, с приятным запахом свежевяленой рыбы. Он мне сказал что это вумер, рыба, попавшая сюда из Средиземного моря, но пока встречающаяся не очень часто (раньше мне такое название не было знакомо). Я купил у него три рыбы не только ради удовлетворения своего любопытства, но и потому, что очень соскучился по хорошей рыбе. Рыба оказалась, действительно, вкусной, ароматной, достаточно мясистой и, я бы сказал, чистой. Пока шёл процесс купли-продажи, я успел перекинуться с ним и несколькими словами, из которых понял, что барабулька (или султанка) вовсе исчезла, всё меньше остаётся черноморской скумбрии и кефали. Дальше из разговора я узнал, что он местный житель, здесь живёт давно.

- А где вы живёте? - поинтересовался я, так как видел, что мужчина попался разговорчивый.

- В Васильевке, - отвечал он, - я там живу со дня приезда в Крым.

Я подумал, что это название какого-то нового жилого района Ялты, но на всякий случай спросил:

- А где это - Васильевка?

- Да вот там, на горке, - указал он свободной рукой в сторону гор и уточнил, - как только пройдёте Ущельное, километра два вверх.

- А где Ущельное? - не унимался я, услышав ещё одно новое название.

- Надо выйти к речке, - тут он махнул головой в сторону речки, - пройти вдоль неё. Это недалеко, минут пятнадцать пешком.

- Дерекой что ли? - не удержался я, высказав осенившую меня догадку.

Мой собеседник не очень удивился и пояснил:

- Это старое название, татарское. А откуда вы его знаете? - в свою очередь спросил он.

Вместо ответа я задал очередной вопрос:

- А Васильевка - это Ай-Василь?

- Ну да, это тоже татарское название, так она называлась, когда я сюда переехал.

Мужчина охотно отвечал на мои вопросы, и мне интересно было пополнить свои знания новыми сведениями. Неужели он в самом деле полагал, что Ай-Василь - татарское название? Однако это можно допустить. Что же думали те, которые переименовали города и сёла? Вероятно, их смутило слово "Ай" - по татарски - Луна, вот его-то и надо было ликвидировать! В Крыму ещё есть подобные названия: Ай-Тодор, Ай-Даниль, Ай-Гурзуф... Значит, они стали теперь Тодоровкой, или Фёдоровкой, Даниловкой. Но вот с Ай-Гурзуфом я не знал, как можно было поступить. Мне ещё в детстве было известно, что частичка или слово "Ай" означает "святой", кажется, в переводе с греческого. Жаль, что пострадали не только татарские, но и другие, не менее значимые и просто-таки красивые названия.

Разве можно сравнить: Ай-Василь и Васильевка, Дерекой и Ущельное?

Я решил продолжить нашу непринуждённую беседу:

- Вы давно сюда переехали? - поинтересовался я.

- Уже скоро пятнадцать лет будет - я сюда переехал, как только татар выслали, из-под Пскова я.

Ему явно нравилось, что нашёлся собеседник, который слушает его с интересом. У каждого из нас бывают минуты, когда хочется высказаться, и лучше, когда тебя слушает случайный человек, которого больше никогда не увидишь. Я его не перебивал и не подталкивал, и он продолжил:

- Там у нас ничего не было, кроме комнатушки, а здесь дали участок с домом, подъёмные, да ещё ссуду на хозяйство. Вот и переехал я с женой да дочкой. Сначала было хорошо. Завели мы коз и свиней, ну и, конечно кур. Очень много было винограда, инжира, абрикосов. То, что не успевали продать или переработать, доедали свиньи, они ведь всё едят.

Он остановился, предавшись воспоминаниям, а я живо представил себе, как у старого татарского дома копаются свиньи в жиже из виноградных кистей и осыпавшегося с дерева инжира. Но каждому народу свойственны свои пристрастия, привычки, устои, которые в сумме составляют так называемый "национальный характер", и против этого трудно что-либо возразить, разве что каждый вправе делать свои оценки.

Мне хотелось, чтобы он продолжил свой рассказ, и поощрил его своим предположением:

- Я думаю, у вас и сейчас всё в порядке?

- Что вы, стал бы я здесь рыбой торговать. Всё это кончилось давно. Сначала случилась беда с виноградом: то жук нападёт, долгоносик называется, то болезни. Кусты стали засыхать, а ухаживать мы не умеем, и земля здесь, как камень. Пропал и инжир, остался вот только абрикос, да и тот уже на ладан дышит. Нам бы картошку и капусту посадить, но тут надо поле, а не каменистый бугор, да и не родится здесь ни картошка, ни капуста, как в России.

Он опять остановился, полез рукой в карман, достал пачку "Беломора" с коробком спичек и предложил:

- Может быть, закурим?

- Нет, спасибо, я не курю. Дайте мне ваши вязанки, я подержу, а вы закурите.

После нескольких хороших затяжек мой незнакомец продолжил рассказ:

- Вот я и говорю: беда никогда не приходит одна. Уже семь лет, как умерла жена, от сердца.

- И вы живёте с дочкой?

- Живу один, дочка ещё раньше вышла замуж за военного и уехала от нас. Он служит в Литве, получил в прошлом году квартиру, зовут меня к себе, говорят, там жизнь лучше, чем здесь, в Крыму. Ясное дело, - заключил он, - рыба ищет, где глубже, а человек - где лучше. Вот я и думаю: продам всё это хозяйство и уеду к ним в Литву.

- Разве вы это можете продать, - поделился я вдруг возникшими у меня сомнениями, - ведь это, должно быть, государственная или колхозная собственность?

- Ещё чего! У меня есть все документы, это моя личная собственность. Что захочу, то и сделаю: захочу - продам, захочу - подарю кому-нибудь. Только дарить мне некому, нет родственников, а продать - хоть какие-то деньги получу. Правда, у нас в Васильевке желающих купить не найдёшь, да и цена всему этому хозяйству небольшая.

- Но своим участком вы всё-таки продолжаете заниматься, что-то выращиваете, как-то поддерживаете его? - спросил я.

- Да что вы, я его совсем забросил. Там нужно вкалывать по-настоящему, если хочешь что-то иметь. Много ли мне надо? Вот получаю пенсию, да ещё немного рыбачу. У моего приятеля хорошая лодка, с мотором, вот мы и рыбачим вместе помаленьку. Иногда даже очень неплохо наловим. В общем, на жизнь хватает. На бутылочку тоже, - похвастался он.

Как бы подтверждая это, к нему подошёл молодой парень и, похвалив купленную вчера вяленую ставриду, купил ещё одну вязанку этой рыбы как закуску к пиву. Поскольку разговор уже подходил к концу, я, воспользовавшись этой паузой, решил, как говорится, закруглиться:

- Спасибо вам за ваш рассказ о здешнем житье-бытье, будьте здоровы, до свидания.

- До свидания, приходите ещё, - сказал мой собеседник и, что-то вспомнив, добавил, - постойте, я у вас хотел вот что спросить: откуда вы знаете старые названия этих деревень, вы здесь бывали в те годы?

- Не только бывал, я жил здесь, - ответил я, - в этом угловом доме. Я из тех крымских татар, которых выслали тогда.

Мой собеседник прямо изменился в лице: он, по-моему, не поверил в то, что я говорю, и смотрел на меня широко раскрытыми, очень удивлёнными глазами. Наконец, собравшись с мыслями, произнёс:

- Вы меня извините, если я вас чем-то обидел, я, ей-богу, не хотел. Честно говоря, крымского татарина я вижу в первый раз в жизни и их себе представлял совсем не такими.

- Да нет, не беспокойтесь, - успокоил я его, - вы ничего обидного не сказали, - и опять попрощался, - до свидания.

Но он опять не дал мне уйти:

- Скажите, - спросил он, - им... то есть... вам, разве разрешили уже возвращаться в Крым?

- Нет, пока ещё нет, - ответил я, - просто приехал посмотреть, что здесь делается. До свидания, - уже третий раз попрощался с ним.

- До свидания, - ответил он, и я чувствовал, как он ещё долго смотрел мне вслед.

"Пройдусь по рядам, - решил я, - коль скоро оказался на базаре", тем более, что, в отличие от мясного павильона, здесь было довольно шумно и суетно, по всему было видно, что торговля идёт бойко. В рядах соблюдался относительный порядок: овощной ряд, фруктовый, а там, подальше, - бахчевые. Меня потянуло к фруктам. Больше всего было винограда, груш и яблок. Тут же полными вёдрами предлагали кизил, один только вид которого оживил в памяти старые добрые времена. "Вот бы купить, привезти домой и сварить варенье", - подумал я, но сразу понял несбыточность этой идеи. А вот очень крупные, зелёного цвета сливы, кажется, это сорт называется "ренклод". Таких я давно не видел. Здесь же рядом гранаты, айва, ещё не очень спелая, и орехи. Я давно не пробовал настоящего муската, решил поискать, но ничего похожего не было видно. Только в самом конце ряда увидел кисти с плотно прижатыми друг к другу зелёными с желтизной ягодами. "Наконец-то", - обрадовался я, но всё же спросил:

- Это мускат

Получив утвердительный ответ и даже не попробовав на вкус, купил несколько хороших кистей и отошёл подальше. Надо было где-то помыть их, прежде чем есть, так как по опыту знаю, что с ядохимикатами шутки плохи. Каково же было моё удивление и разочарование, когда я обнаружил, что этот виноград ничего общего не имеет с мускатом, кроме некоторого сходства с ним по внешнему виду. Разучился я различать свой любимый сорт! Даже продавца не стал винить.

Мне надо было поторапливаться, чтобы выполнить свой план. Стало ясно, что походы в Дерекой и Ай-Василь придётся отложить до лучших времён, если они когда-нибудь наступят, а сейчас ограничиться только тем, что находится в черте города. Решил для начала подняться по Платановской и свернуть к армянской церкви, до которой было совсем не далеко. Мне нравилось приходить в это тихое, находящееся в стороне от дорог и улиц местечко, и смотреть на строгие, чуть мрачноватые, но всё же красивые очертания церкви, возбуждающей в памяти какие-то воображаемые сцены из исторических романов. Казалось, вот-вот откуда-то появятся средневековые рыцари и католические священники. Церковь была построена из камня зеленовато-серого цвета, специально привезённого, как говорили, из Армении. Как и большинство подобных культовых сооружений, церковь эта не функционировала, однако, в отличие от многих, она не была отдана под какие-то учреждения или заведения. Когда бы я сюда ни приходил, вход в неё был закрыт, но небольшая площадка вокруг неё кем-то убиралась. Несколько раз я видел, как экскурсоводы приводили сюда свои группы.

Вот и церковь. Дорожка к ней хорошо протоптана, но по обеим её сторонам растёт бурьян, высохший и выгоревший за лето. Из щелей между каменными плитами, которыми обложена площадка, также торчат ветки сорняков - свидетельство того, что люди сюда массами не ходят. Вся постройка выглядит совершенно заброшенной.

Когда я поднялся по широким ступенькам лестницы, ведущей ко входу, моим глазам представилась очень неприглядная картина, описание которой я, пожалуй, пропущу, чтобы пощадить чувства верующих армян, да и не только армян и не только верующих. Соблюдая осторожность, мне удалось, не запачкавшись, пройти к одной из боковых лестниц и подняться ко второму ярусу, представлявшему собой своеобразный балкон-трибуну, с которого высшие духовные лица произносили свои проповеди.

Такую сцену себе я представлял так, как она была разыграна в очень популярной сатирической кинокомедии тридцатых годов под названием "Праздник святого Йоргена" с участием ещё совсем молодых Игоря Ильинского и Анатолия Кторова. Фильм как раз снимался в Ялте у этой самой армянской церкви, и я со своими товарищами не пропускал случая, чтобы очередной раз сходить на сеанс. К сожалению, современные вандалы не оставили без внимания ни лестницу, ни балкон. Как низко надо было опуститься, чтобы так глумиться над сооружениями, пусть каменными и, казалось бы, ничего не чувствующими, но тем не менее являющимися святынями для какой-то части населения, неважно какого - армянского, русского, татарского или еврейского. Теперь я уже жалел, что церковь не была отдана под Дворец пионеров или просто даже под клуб атеистов - тогда до такого издевательства дело бы не дошло. И тут же подумал о том, что же могло твориться у мечетей, ни у одной из которых мне не удалось побывать! Хотя, судя по тому, как поступили с татарским кладбищем в Симферополе и армянской церковью в Ялте, можно было предположить всё что угодно.

До этой поездки у меня не было абсолютно никакой информации о послевоенном Крыме, я не знал достоверно, соответствуют ли действительности разговоры о выселении после крымских татар и некоторых других народов, в том числе армян, греков, болгар, хотя за прошедшие четырнадцать лет, если их тогда и выслали, могли произойти какие-то позитивные изменения в их судьбах. Однако один только вид этой церкви говорил о многом. Подумал здесь и о том, что как бы ни была горька судьба этих людей, выброшенных из своих домов и обречённых так же, как и татары, на незаслуженные страдания, ни армянам, ни грекам, ни болгарам не грозит, к счастью, перспектива исчезновения с лица земли как отдельным народам. Есть Греция и есть Болгария, а Армения хотя и не государство, но это и не Крым, да и армян, расселённых по всему миру, раз в сто больше, чем крымских татар. А крымские татары, лишённые своей земли, своих национальных богатств и даже своего названия (по послевоенной переписи населения такая национальность уже отсутствовала) - что это за народ? Политика жестокого, беспощадного геноцида была налицо. Но кто мог это страшное слово произнести в Советском Союзе, кто мог осмелиться? Геноцидом туземного населения занимались колонизаторы в Африке, Австралии, Америке, время от времени этот термин использовался в печати для разоблачения "звериного лица" империализма. Разве это имело какое-то отношение к нашей стране, в которой человек человеку - друг и брат, где партия и народ едины, где торжество ленинской национальной политики - аксиома? Мне и самому даже в мыслях страшно было произнести слово "геноцид", хотя действительность не оставляла никаких сомнений в точном семантическом соответствии этого слова творящимся у нас делам.

Спустившись вниз, я медленно обошёл вокруг церкви, вспоминая имена многих моих товарищей среди армян: Саак, Ашот, Вагашак, Погос и женские имена - Астхик, Агнесса, Карина, Ануш... Где они сейчас, что с ними? Я знал мелодии многих армянских песен, даже некоторые слова, умел считать до ста и более, пытался научиться читать, правда, не очень успешно.

А где сейчас Марика, гречанка, неописуемо красивая, непредсказуемая и стремительная, как лань? С нею было несколько встреч, а память осталась на всю жизнь.

Всех рассеяла, разбросала, уничтожила и растоптала - нет, не война (после войны все оставшиеся в живых возвращаются в свои края), а маниакальная ненависть лидеров нашего государства к своему народу и вообще к человеку как таковому. Будут ли эти деяния когда-нибудь осуждены обществом и будут ли наказаны их идеологи и исполнители?

Со времени этой поездки в Крым прошло много-много лет, точнее, около тридцати, прежде чем в 1989 году появилась известная Декларация Верховного Совета СССР "О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечении их прав", ставшей результатом многолетней самоотверженной борьбы крымскотатарского народа и так называемых советских немцев, над которыми всё ещё висело ярмо народов-предателей. Наконец-то, Верховным Советом ошибки были-таки признаны, несмотря на ярое сопротивление коммунистов, но что касается наказания виновных или принесения хоть какого-то покаяния, то это так и осталось на совести избранников народа, как и реальные дела по обеспечению прав этих народов и компенсации причинённого морального и материального ущерба.

В 1990 году я был включён в состав государственной комиссии по проблемам крымскотатарского народа, председателем которой был назначен В. Х. Догужиев. Кроме прочих дел, которыми пришлось заниматься в этой комиссии, я особое внимание уделял вопросам образования и доступа к оригиналам текстов Постановлений, послуживших основой для массовых репрессий. Происходила странная вещь. Все попытки крымскотатарской части комиссии (Асанов Р. А., Зиядинов Ф. З., Типпа А. М., Чубаров Р. А. и я) включить в "Положение о комиссии" пункт, разрешающий членам комиссии свободный доступ к тем самым Постановлениям, закончились безрезультатно. Предложения, вносимые нами на каждом заседании об ознакомлении членов комиссии с актами, против которых, по существу, и должна была быть направлена основная деятельность комиссии, не находила поддержки у большинства. Комиссия была создана для ликвидации последствий неправомерных актов государства, но она не вправе была знать содержание этих актов - просто чудовищный правовой казус в духе "пойди туда - не знаю куда, сделай то - не знаю что". Впрочем, для государства под названием СССР никаких общепринятых норм поведения никогда и не существовало. В составе комиссии работал заместитель министра юстиции СССР М. П. Вышинский (не путать с А. Я. Вышинским - бывшим генеральным прокурором), вполне здравомыслящий человек, трезво оценивающий ситуацию. Он сделал несколько запросов в целях получения нужных документов для нашей работы. На один из них был получен следующий ответ: "В ответ на ваш запрос № 7/143с от 17.09.90. направляем ксерокопию Постановления Государственного комитета обороны СССР от 14 октября 1942 г. №2409сс "О распространении постановлений ГОКО №1123cc и №1281сс на граждан других национальностей воюющих с СССР стран". Публикация возможна только с разрешения ЦК КПСС". Подписал письмо заместитель директора Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС И. Китаев.

Тут возникает, по меньшей мере, три вопроса.

Первый. Почему документ государственной важности, имеющий гриф "совершенно секретно", о чём говорит его номер 2409сс, хранится не в Государственном секретном архиве, а в Институте марксизма-ленинизма?

Второй. Почему спустя 48 лет после принятия этого постановления надо получать разрешение на его публикацию (обычный срок запрета, принятый во всех государствах, - 30 лет) и притом не у его разработчика - правительственного органа, - а у одного из институтов ЦК КПСС?

Третий. Правомерно ли подвергать людей наказанию, не ознакомив их с документом, которым это наказание определено?

Что касается Постановлений ГОКО №1123сс и №1281сс, то в них речь идёт "о рациональном использовании немцев... в возрасте от 17 до 50 лет" и об их "мобилизации в количестве до 120 тыс. в рабочие колонны на всё время войны" и т. д.

Вы только вникните в эти чудовищные формулировки: "...о рациональном использовании...", как будто речь идёт о природных месторождениях; "о мобилизации в количестве до 120 тыс." - даже без слова "человек", которых исчисляют не числом, а количеством каких-то единиц!

Так вот, этим Постановлением №2409 такими же бесправными, как и немцы, признаны все живущие в СССР румыны, венгры, итальянцы и финны - и это тоже под строгим секретом.

26 марта 1991 г. вышло Постановление "Об отмене постановлений бывшего Государственного Комитета Обороны СССР и решений правительства СССР в отношении советских народов, подвергшихся репрессиям и насильственному переселению", и в апреле были сняты грифы секретности с этих документов. Уже в середине апреля мне удалось получить в неофициальном порядке у М. П. Вышинского весь перечень постановлений, состоящий из 34 позиций, и копии всех этих постановлений. Каждый раз, когда по какому-либо поводу я возвращаюсь к их чтению, остатки волос на голове встают дыбом.

Не могу удержаться, чтобы не привести выдержки из ещё одного Постановления ГОКО за №1828 от 29 мая 1942 года. В нём говорится: "В дополнение к ранее проведённому из гг. Краснодара, Новороссийска, Туапсе, Анапы и районов Таманского полуострова иностранных подданных и лиц, признанных социально опасными, провести в двухнедельный срок в том же порядке выселение этой категории лиц из городов и населённых пунктов Краснодарского края... (перечисляется 17 пунктов) и Ростовской области (перечисляется 5 пунктов)" и далее: "Выселению в административном порядке подлежат кроме лиц, признанных социально опасными, так же лица немецкой и румынской национальности, крымские татары и иностранно-подданные (греки)". Постановление подписано лично Сталиным.

Так что вопрос о выселении крымских татар из Крыма был решён задолго до освобождения Крыма и вне всякой зависимости от поведения татар во время войны. Возможно, правы те, которые считают, что Крым всё равно освободили бы от татар, не будь даже войны. Недостатка в "мастерах" находить повод к любой античеловеческой акции у Кремля никогда не было.

Однако я сильно отклонился от основной мысли своего рассказа, и пора к нему вернуться. Я не думал, что посещение армянской церкви вызовет так много воспоминаний, и, медленными шагами удаляясь от неё, приводил свои чувства в порядок. Дальше решил нигде подолгу не задерживаться и двигаться к автобусной остановке, немного изменив маршрут, которым воспользовался в прошлый раз.

Быстрым шагом дошёл до самого заметного места на Аутской, откуда круто вниз уходила Боткинская. Справа от меня - вход в хорошо ухоженный, огромный, по ялтинским масштабам, участок с великолепным зданием из серого камня чуть в глубине участка. У входа могучий красавец-кедр с его раскидистыми, мощными ветвями. Здесь до революции располагалась мужская гимназия, в тридцатые годы большую часть здания занимал Сельскохозяйственный техникум южных культур, несколько комнат на первом этаже было отдано старшим классам татарской школы, в которой один год проучился и я, пока нашей школе не выделили другое здание, значительно дальше по той же Аутской. Красивые чугунные узорчатые ворота и калитка привлекали внимание, и я, войдя на территорию, направился к знакомому зданию, просто из любопытства. Поднявшись по широким ступенькам к входной двери, я смог прочитать на металлической плите, прикреплённой к стене, надпись о том, что здесь располагается Всесоюзный Научно-исследовательский институт виноградарства и виноделия "Магарач" - ВНИИВиВ. Входить в здание я не стал, а простояв несколько минут на площадке, повернулся назад. По левую руку на возвышенном месте шагах в двухстах стояло ещё одно здание, которое служило для нас физкультурным залом. Между двумя зданиями время от времени курсировали в одиночку или парами люди, в которых нетрудно было узнать сотрудников этого заведения. И здания, и территория содержались, как мне показалось, в хорошем состоянии. Приятно было, что в Ялте появился такой научный институт, благодаря которому одна из ведущих отраслей Крыма, начинавшая приходить в упадок, обретёт второе дыхание и получит новое развитие. Но куда подевался техникум? Я не думаю, что его ликвидировали - скорее всего его переселили в какое-то другое место. В такой отрасли, как виноделие, специалисты со средним образованием составляют, по моим представлениям, основной костяк производства.

В "Магараче", как мне стало известно гораздо позже, эдак лет через двадцать, работали специалисты с мировым именем, внесшие существенный вклад в искусство выращивания винограда и создание новых сортов, устойчивых против болезней. Трагической оказалась судьба одного из них, профессора П. Я. Голодриги, возглавлявшего отдел селекции. Когда после печально известной антиалкогольной кампании, развёрнутой главным идеологом Компартии Е. К. Лигачёвым, в конце восьмидесятых годов начали повсеместно безжалостно уничтожать огромные плантации виноградников, в том числе лучших селекционных сортов, Голодрига, не сумев убедить никого из наших государственных деятелей в том, чтобы прекратить этот вандализм, и не в силах пережить, как бессмысленно разрушают дело всей его жизни, покончил с собой.

Свой путь после "Магарача" я продолжил вверх по Аутской. Через несколько сотен шагов показалось справа неширокое ответвление, ведущее круто вверх - это вход на территорию туберкулёзного санатория "Сельбиляр" ("Кипарисы"). Сотни раз я хаживал по этой дорожке, провожая Люсю домой. Её отец работал бухгалтером в этом санатории, и они жили в небольшой двухкомнатной квартире в одном из домиков на этой территории, рядом с опытным участком виноградника, принадлежавшего Сельхозтехникуму. Прохаживаться по знакомым закоулочкам некогда, хотя хотелось бы.

Иду дальше вверх по Аутской. Вот ещё одно памятное место - совсем небольшая площадочка, к которой стекается несколько очень узеньких улочек. Здесь, когда бы я ни проходил мимо, распространялся такой аромат свежевыпеченного хлеба, что, даже будучи вполне сытым, хотелось отломить корочку душистого, воздушного белого круглого хлебца и немедленно её съесть. Дело в том, что в небольшом домике, выходящем своим фасадом к этой площадке, выпекал хлеб необычайно искусный пекарь - дядя Костя, грек по национальности. Такого вкусного хлеба никто в Ялте не выпекал, и его изделия раскупались немедленно. До сих пор воспоминания об этом греческом районе Ялты у меня ассоциируются именно с запахом свежего хлеба. Но сейчас не чувствовалось ни хлебного запаха, ни присутствия греков.

Дальше по пути - здание медицинского техникума, затем незаметный мостик через речку, которую скорее можно назвать канавкой, и опять подъём. Вот моя татарская школа. Вход закрыт, никаких табличек нет. Как раз перед входом остановилась пожилая женщина, чтобы перевести дух. Я решил у неё спросить, что находится в том здании, кому оно принадлежит.

- До недавнего времени здесь было кулинарное училище или кулинарные курсы, точно не скажу, - отвечала она, - а вот с весны что-то копают во дворе, стучат, пилят. Так что не знаю, чем они там занимаются.

- А не знаете, что здесь было до войны? - спросил я.

- Как же не знать, здесь была татарская школа, в войну она не работала, а потом татар выслали и школу закрыли.

Я поблагодарил её, обошёл школу и соседнюю постройку, которая служила общежитием для учеников, живущих в близлежащих деревнях, и стал спускаться по очень неровным скользким каменным ступенькам, отполированным до блеска. Через полчаса я был уже на автобусной станции.

Когда возвратился в санаторий, никаких признаков того, чтобы за мной приходили или искали меня, не обнаружил. С одной стороны, это было хорошо, но с другой - это означало, что ещё какое-то время надо жить в неизвестности и в ожидании неприятностей.

Последние дни в "Золотом пляже"

Между тем и срок путёвки стремительно подходил к концу. Выяснилось, что первой уезжает Валя, ей осталось всего четыре дня, ещё через два дня уедет Яков Семёнович со своим другом, и ещё через два дня настанет моя очередь. Но насладиться ласковыми объятиями бархатного сезона удалось всего два дня. Задул резкий, холодный ветер, поверхность воды покрылась мелкими "барашками", а цвет моря приобрёл холодный ультрамариновый оттенок. Пляжи опустели, отдыхающие прижались к своим палатам, вместо вечерних прогулок мы выбирали места поуютнее в вестибюлях то одного, то другого корпуса санатория. Постепенно мысли переключились к дому, к работе, к привычным заботам и ожидающим нас будничным делам. Ко дню отъезда Вали стало совсем холодно. Когда собрались её провожать, мы, трое мужчин, не сговариваясь, надели на себя самые тёплые вещи, которые оказались в нашем южном гардеробе, и спустились в вестибюль. Через некоторое время показалась и она с небольшим чемоданом и сумочкой в руках. Одета она была в лёгкое шёлковое платье с открытой шеей, и поверх платья на ней был очень лёгкий короткий шерстяной жакетик, тоже открытый у шеи. Мне, как самому молодому среди провожающих, достался чемодан, а Яков Семёнович взял Валю под руку, и вся компания двинулась к автобусу. Не успели мы пройти и полсотни шагов, как Яков Семёнович с укоризной покачал головой и остановился:

- Валя, ведь у вас зуб на зуб не попадает, вы дрожите как осиновый лист! Почему вы оделись так легко? - и, обратившись ко мне, скомандовал, - ну-ка откройте её чемодан, мы сейчас достанем что-нибудь потеплее.

Валя очень смутилась и дрожащим голоском, будто в чём-то сильно провинилась, произнесла:

- Яков Семёнович, это наверное, от волнения, - и, чуть запнувшись, добавила, - кроме того, я ничего тёплого с собой не взяла, там у меня ничего тёплого нет.

Ничего не говоря, Яков Семёнович оставил нас и бегом кинулся к корпусу. Через короткое время он вернулся, неся в руках один из своих очень тёплых свитеров. Несмотря на пронизывающий ветер, Валя ни за что не хотела брать этот свитер. Яков Семёнович со словами:

- Нет, матушка, мы не можем допустить, чтобы вы отсюда уехали больной, - и при нашей дружной рукотворной помощи надел-таки на неё свитер, сломив её не очень отчаянное сопротивление.

Большой любительнице покрутиться перед зеркалом, Вале пришлось на сей раз ограничиться нашими похвальными отзывами о её внешности в этом наряде.

- Как же вы могли уехать, не взяв с собой ничего тёплого? - допрашивал её Яков Семёнович.

- Никто же не думал, что в это время на юге может быть так холодно, - оправдывалась Валя.

- Но вы же едете в Москву, а там в конце августа - начале сентября бывает всякое, - не отставал Яков Семёнович.

- Меня же в Москве встречают родители. Вот они удивятся, увидев меня в таком виде! - отвечала уже повеселевшая девушка, но тут же озабоченным голосом добавила, - а как же я вам верну ваш свитер, Яков Семёнович!

- Я буду очень рад, если вы оставите его себе, на память обо мне. Но если захотите непременно вернуть, - мой адрес и телефон у вас есть, милости прошу к себе в гости, можете отправить и бандеролькой по почте. Пусть всё это вас не беспокоит, Валя, - заключил Яков Семёнович, - лишь бы вы не простудились в пути.

Действительно, вчера вечером мы все обменялись своими телефонами и адресами, как это часто водится при подобных знакомствах, хорошо понимая, что по приезде домой чаще всего эта информация остаётся неиспользованной.

У автобуса, отвозившего целую группу отдыхающих прямо до Симферопольского железнодорожного вокзала, уже толпился народ. Вид у Вали, несмотря на то, что она уже согрелась, был очень грустный, и мы старались её развеселить. Пока ожидали водителя, вдруг Якову Семёновичу пришла в голову ещё одна идея, и он, посоветовавшись со своим другом, объявил:

- Мы тут решили, что Рефат Фазылович должен проводить Валю до Ялты. Прошу Вас, уважаемый Рефат Фазылович, исполнить нашу последнюю волю.

- Я согласна, - довольно бодрым голоском без промедления ответила Валя.

Я мысленно поругал себя за то, что сам не смог додуматься до такой простой вещи, и в несколько театральной манере произнёс:

- Разрешите вас поблагодарить за столь высокую честь, оказанную мне. Ваша последняя воля непременно будет исполнена самым достойным образом! - И жестоко ошибся, как показали события ближайших нескольких минут.

Тут водитель открыл двери автобуса, и все стали шумно рассаживаться по своему усмотрению. Я помог Вале занять удобное место у окна с правой стороны по ходу движения, чтобы удобнее видеть море, внёс чемодан и сел рядом. Затем отдал ей веточку туи, которую с утра сорвал с куста, и спросил, помнит ли она, куда надо смотреть при крутых поворотах. Валя кивнула головой и в свою очередь задала мне вопрос, который для меня оказался совершенно неожиданным:

- Рефат Фазылович, вы сможете встретить меня в Москве, если я приеду отдать свитер Якову Семёновичу? Только отвечайте честно!

- Конечно, встречу, Валя.

- Честно?

- Абсолютно честно!

- Я вам верю, - успела сказать Валя, - и тут в салон вошла женщина, выполнявшая роль то ли кондуктора, то ли диспетчера, и стала проверять билеты.

Меня, безбилетника, она тут же попросила выйти, не дав даже сказать слова. Я стал объяснять ей, что поеду только до Ялты, конечно, не бесплатно, и просил разрешить остаться, но женщина попалась с характером, и я кроме слов "Выходите сейчас же!" ничего большего не смог от неё добиться. Наблюдавший эту сцену снаружи Яков Семёнович тоже вошёл в салон, и мы вдвоём стали её просить разрешить мне доехать до Ялты, даже уплатив полную стоимость билета до Симферополя, но женщина уже вошла в раж, почувствовала себя вершителем судеб человеческих и никакими аргументами нельзя было её переубедить.

- А вы кто такой? - обратилась она к Якову Семёновичу, выражая своим видом полное презрение, - что вы вмешиваетесь, когда вас об этом не просят? Попрошу выйти из салона. А ещё такой интеллигентный на вид человек!

Она уже перешла на самый что ни на есть базарный тон разговора. В это самое время, услышав громкие разговоры, в салон вошёл водитель и, узнав причину задержки с отправлением, совершенно неожиданно для нас согласился довести меня до Ялты:

- Да пусть едет, места же свободные есть, - сказал он, - и не надо никаких денег, - и, обращаясь ко мне, добавил, - я вас и так довезу, садитесь.

Эти слова подействовали на женщину как красная тряпка на быка, и с лицом, перекошенным от злобы, она выпалила, глядя на водителя:

- Не ты командуешь билетами и пассажирами, твоё дело - рулить. Если не хочешь лишиться места, не вмешивайся не в своё дело, садись и рули.

Видя бесполезность продолжения разговора, мы с Яковом Семёновичем поцеловали Валю в щёчки, пожали похолодевшие руки и вышли из салона. У бедной девочки даже слёзы навернулись на глаза. Вот таким получилось прощание с Валей, знакомство с которой так украсило наше пребывание в "Золотом пляже".

Во время этой сцены ни один из пассажиров не вымолвил ни слова. Что это означало - одобрение действий хамовитой женщины или боязнь навлечь её гнев и на себя? Почему у нас не принято в подобных случаях относиться друг к другу по-доброму, по-человечески, с позиции уважения интересов личности, а надо непременно показать свою власть, да ещё в таких грубых формах, оскорбляющих человеческое достоинство? Это что - неисправимое наследие диктатуры пролетариата или одна из особенностей национального характера? Я не случайно говорю о национальном характере, потому что ни в Узбекистане, ни в Азербайджане, ни в Грузии вы не встретитесь с подобным беспричинно злобным отношением людей друг к другу.

Прошло всего два дня, и ко времени отъезда Якова Семёновича погода опять прояснилась, стало тепло и приветливо, по вечерам на кустах загорелись светлячки, затрещали-засвистели цикады. В Ялту я больше не поехал, в оставшиеся до отъезда дни много купался, загорал, навёрстывая упущенное, по вечерам рьяно сражался в пинг-понг, записывал кое-какие впечатления, отправил многим родственникам письма. К концу отдыха даже забыл, что мною могли заинтересоваться в связи с "севастопольским делом" так называемые компетентные органы, но меня никто не потревожил. Кстати, что за вздорное выражение "компетентные органы"? Это, видимо, наше, чисто советское изобретение. А остальные государственные органы - они, значит, некомпетентные? Там, может быть, работают олухи царя небесного?

Наступил последний день пребывания в Крыму. Заканчивается двадцатичетырёхдневное свидание после восемнадцатилетней разлуки с родиной. Трудно расставаться, не зная, когда ещё доведётся сюда вернуться, но оставаться, пожалуй, ещё тяжелей. С ума можно сойти от переживаний и безысходности, которая здесь ощущалась особенно остро, постоянно напоминая о пропасти, образовавшейся между прошлой и настоящей жизнью Крыма. Будучи, образно говоря, плотью от плоти сыном этой земли, я чувствовал себя человеком, случайно забредшим в чужие пределы. Окружённый родной природой, я ощутил себя её частичкой, но в этой обновленной среде людей, обновленной по образу мышления, поведению, характеру взаимоотношений и многим другим признакам, я был здесь чужим. Если бы вдруг мне очень повезло и меня пригласили сюда жить и работать, я бы не смог здесь остаться. Находясь на родине, я бы умирал от тоски по ней и от жалости к ней; окружённый людьми, я бы умирал от одиночества - таков оказался сведённый до одной фразы результат увиденного и пережитого за время короткого пребывания в Крыму. Но я буду всегда стремиться при любой возможности приезжать сюда, чтобы ещё и ещё раз обойти все знакомые и незнакомые уголки; погрузившись в воспоминания, чему-то улыбнуться и о чём-то пожалеть; помечтать и строить планы, может быть, несбыточные; и самое главное, напоминать тебе, мой Крым, о твоих сыновьях и дочерях, находящихся вдалеке от тебя, но ни на минуту не забывающих тебя. Через какие бы страдания ни пришлось пройти, какой бы долгой ни оказалась разлука, твой народ вернётся к тебе, оплодотворит твои земли своим благородным трудом, возведёт красивые дома и школы, вырастит новые сады и виноградники, восстановит разрушенные источники, вернёт тебе свои песни и танцы, ты услышишь родную речь и порадуешься успехами своих детей. Хотелось бы, чтобы и я успел вложить свою небольшую долю в эти дела.

Автобус поднимает нас всё выше и выше, вот уже проезжаем Массандру, ещё немного - и Ялта исчезнет из виду. Прощай, Ялта! Нет, не "прощай", а "до свидания", до следующего нашего свидания. Я обязательно к тебе приеду и, надеюсь, ещё не раз. Не забывай меня, ведь частичка моего сердца всегда оставалась с тобой!

2 часть.

В конструкторском бюро Королёва

C работой, кажется, повезло

Пытаясь обозреть свою жизнь, восстановить в памяти какие-то значительные события в ней, вспомнить окружавших тебя людей, убеждаешься в том, что многое в жизни определялось работой, с которой оказался связанным вольно или невольно в течение большей части жизни. Конечно, бывают случаи, когда человек вынужден многократно менять и место, и характер работы, когда работу приходится рассматривать только как необходимое условие физического существования, выживания в биологическом смысле этого слова, и не более того. В таком критическом положении оказалось в результате выселения из Крыма абсолютное большинство моих соотечественников, и по этой причине их активный творческий потенциал, способности и талант в течение многих лет так и остались нереализованными. Это и невосполнимая потеря для общества, и большая личная трагедия каждого.

Мне с работой повезло, как ни с чем другим. Я говорю "повезло", потому что другого, более подходящего слова нет. О везении или невезении можно говорить, если что-то от тебя зависит не очень сильно или вовсе не зависит, а всё определяется волею случая. Вообще в нашей жизни многое является делом случая, а не результатом сознательных, целенаправленных собственных действий или усилий, хотя роль последних, конечно же, отрицать нельзя. Свой пример убеждает меня в этом. В самом деле: на факультет боеприпасов, который окончил в МВТУ им. Баумана, я попал отнюдь не по своей воле, а лишь потому, что на факультет "Точной механики и оптики" не приняли из-за отсутствия мест в общежитии для иногородних. Так, во всяком случае, прозвучало объяснение причин отказа. Я же убежден в том, что в 1939-м году руководству института позарез нужно было обеспечить полным набором студентов открывшиеся два года назад факультеты "боеприпасов" и "артиллерийский", пользующиеся не очень большой популярностью у молодёжи. Полученная специальность, таким образом, оказалась делом случая. Вторая случайность - распределение на работу по окончании вуза. Я страстно хотел попасть в Ростсельмаш - Ростовский завод сельскохозяйственного машиностроения по двум причинам: уйти подальше от московского сырого и холодного для меня климата и быть поближе к Крыму. Этот завод за годы войны почти полностью перестроился на военную продукцию и стал разрабатывать и выпускать авиационные бомбы. Считал, что имею достаточную теоретическую подготовку по этой части, тем более, что весьма успешно выполнил и защитил дипломный проект по противолодочной авиационной бомбе. Но и тут "решили" за меня. Мне было предложено выбрать одно их трех мест: завод взрывателей в городе Нерехта Ярославской области, один из военных заводов в Свердловской области или артиллерийский завод в Подмосковье на станции Подлипки. Я от досады чуть не взвыл и ответил, что мне совершенно безразлично, куда направят на работу, если не считаются с моим желанием. Присутствовавший на этом распределении представитель отдела кадров Наркомата боеприпасов[2] заявил, что он меня "берёт" для работы в Подлипках. Поскольку я перед этим фактически согласился с любым решением, возражать уже не пришлось. Сделка состоялась. Надо сказать, что процедура определения будущего места работы выпускников вузов была хорошо отлажена и имела выраженный добровольно-принудительный характер. Не имея крыши над головой и ни гроша в кармане, многие молодые специалисты вынуждены были без больших раздумий давать согласие почти на любое сделанное предложение, и мой пример не был исключением. В этом было что-то напоминающее торговлю людьми; только в отличие от былых времён здесь смотрели не на зубы и здоровую мускулатуру, а на анкету и листок успеваемости за годы учёбы. Вспоминая "ущербность" своих анкетных данных, я до сих пор не могу понять, как случилось, что мне дозволили довести учёбу до конца на этом факультете со сплошной секретностью дисциплин на последних курсах? Почему "не отсеяли" при назначении на работу на предприятие оборонной промышленности? Каким образом я оказался в числе тех, кого чуть позже отправили в Германию для освоения трофейной техники?

Беды, связанные с пунктом 5 моей анкеты (национальность) свалились только спустя несколько лет, в начале пятидесятых годов, но об этом я расскажу позже, как и о том, какую роль сыграл в моей судьбе Сергей Павлович Королёв.

Итак, жизнь переходит в другое качество: студенческая жизнь закончилась, начинается инженерная деятельность, о которой так давно мечтал. Но будет ли она удачной, сбудутся ли надежды на интересную творческую работу или буду работать мастером в цеху, "тянуть" план, ругаться с рабочими и начальством? Уже в студенческие годы я убедился в том, что меня мало привлекает производственно-технологический процесс, то есть работа на завершающем этапе изготовления продукции. Такие курсы, как технология металлов, штамповка, станки и инструменты, сварка и т.п. меня интересовали очень мало. Я дружил с дисциплинами, в которых было меньше эмпирики и кувалды, а больше теории. Математика, физика, прикладная и теоретическая механика, сопротивление материалов, внутренняя и внешняя баллистика, гидравлика и термодинамика, различные курсы проектирования - вот что мне по-настоящему нравилось. Конструирование и работа с чертежами меня несколько раздражала, но я понимал, что, вряд ли удастся избежать работы, по крайней мере, на первых порах, на технологическом или конструкторском поприще, и был внутренне к этому готов.

Говоря откровенно, студенческая жизнь изрядно надоела. И не только постоянным недоеданием, нехваткой денег, а и тем, что над тобой висит то курсовая работа или проект, то зачет по какому-либо предмету, то лабораторные работы, не говоря уже о семинарах и коллоквиумах по "науке всех наук" - марксизму-ленинизму с обязательным конспектированием первоисточников и написанием реферативных работ. Хотелось, наконец, обрести размеренную жизнь, когда на производстве, как мне казалось, работаешь "от" и "до", а остальное время в полном твоём распоряжении, и не висит над головой "дамоклов меч" постоянно и жёстко контролируемой успеваемости.

Кстати, раз уж пришлось упомянуть "науку всех наук", каковой была объявлена марксистско-ленинская революционная теория, к месту будет сказать о ней ещё несколько слов. Даже старшее поколение уже стало забывать о "прелестях" того времени, а молодое, не вкусившее всей тяжести идеологического пресса, и вовсе не представляет себе, до какой степени оболванивания доводили людей. Мне пришлось пройти через все стадии построения "самого справедливого в мире коммунистического общества" с присущими каждой стадии лозунгами, теориями и делами. Не заглядывая в глубокое прошлое, представим себе только обстановку за последнее десятилетие перед крахом СССР. Вся страна опутана паутиной органов единственной в ней партии - КПСС - Коммунистической партии Советского Союза. В каждой школе, каждом совхозе, каждом цеху и даже совсем небольших учреждениях - своя партийная организация, которая обладала практически неограниченными полномочиями, несмотря на провозглашённый принцип единоначалия в производстве. Утверждение плана работы, премирование отличившихся, назначение на должность, направление на учёбу с целью повышения квалификации, прием на работу или увольнение, наложение дисциплинарного взыскания или принятие решения о моральном поощрении не могли быть проведены без участия и одобрения партийной организации. При назначении на руководящую должность в первую очередь принималась во внимание не квалификация и профессиональные качества, а прежде всего партийная принадлежность. Редко удавалось беспартийному занять более или менее высокое положение - для этого надо было быть на две головы выше партийного соперника, обладать незаурядными способностями. Загранкомандировки для беспартийных вовсе исключались. По всей стране ежемесячно устанавливался единый политдень - обычно понедельник, когда после рабочего дня миллионы людей собирались на политзанятия для того, чтобы отчитаться в своих успехах в изучении политики и философии Коммунистической партии. В каждом высшем и среднем учебном заведении была своя кафедра марксизма-ленинизма, укомплектованная соответствующим профессорско-преподавательским составом, со своим прекрасно оборудованным читальным залом и библиотекой. Состав кафедры в крупных вузах исчислялся несколькими сотнями преподавателей, так как за время обучения каждому студенту многотысячного вуза отводилось до 500 часов аудиторных занятий на этот цикл. В ряде случаев профилирующим дисциплинам отводилось меньше часов. Помимо занятий со студентами эти преподаватели писали и защищали диссертации, получали учёные степени и звания, выпускали массу научной, учебной и популярной литературы. В большинстве городов работали свои вечерние университеты марксизма-ленинизма, в которых обучались работники практически всех учреждений и предприятий. Я сам трижды обучался в подобном университете, имею три диплома об окончании разных его факультетов. В то время членом партии я не был, но был обязан пройти такое обучение как начальник крупного отдела, "руководство которым мне было доверено партией", как говорили тогда. В крупных партийных организациях были свои секторы по идеологической работе; в каждом селе, небольшом городе или районе большого города были свои парткомы, горкомы, райкомы со своими отделами по идеологической работе, укомплектованные необходимым количеством инструкторов, пропагандистов и т.д. Время от времени каждый партийный работник направлялся в столицы Союза или Республики на постоянно действующие семинары для повышения квалификации с полным содержанием во время пребывания в месте обучения. Члены партии с большим стажем, а тем более партийные работники имели значительные преимущества при выходе на пенсию: повышенный размер пенсионного содержания, льготы по оплате жилья, ежегодные бесплатные путевки в санатории, ежегодный бесплатный проезд до любой точки СССР, прикрепление к спецполиклиникам и некоторые другие льготы. Я здесь не говорю о высших партийных функционерах, к которым прикреплялись до конца жизни персональные автомобили, предоставлялись бесплатные дачи и другие блага, а говорю о миллионной армии партработников низшего звена, обеспечивавших идеологическое настроение общества, его единомыслие и "беспредельную преданность делу партии, веру в светлое будущее". Ладно бы если всё это обеспечивалось за счёт бюджета самой партии, но средства шли из бюджета государства. Это означало, что заметная доля заработанного остальной частью общества шла на создание лучшей жизни для партийного авангарда.

Как назвать эту огромную армию людей, насчитывавшей не один миллион человек? Бездельниками, тунеядцами, иждивенцами, прихлебателями? Ведь они действительно ничего полезного не производили, а наоборот - отнимали у общества много времени, требовали привлечения для своего труда многих материальных и иных ценностей, а результатом было привитие людям тупого преклонения перед коммунистической идеологией, фальсификация философии и истории как истинных научных достижений человечества, внедрение шаблона в инструмент мышления, вреднейшее влияние на развитие личности. Но, с другой стороны, эта великая армия "честно" трудилась, в поте лица зарабатывая свой хлеб. Часть из её состава искренне верила в необходимость того, что составляло смысл её деятельности. Благодаря этой деятельности мы должны были все теснее и теснее сплачиваться вокруг Центрального комитета партии, её ленинского руководства. Мне часто приходила в голову мысль о том, что такой непрерывный процесс сплачивания рано или поздно задушит то ядро, вокруг которого происходит этот процесс, когда сжатие достигнет некоторой критической величины. В моем представлении это ассоциировалось с процессом образования "черных дыр" во Вселенной, когда звезда, исчерпав свою внутреннюю энергию, коллапсирует в так называемую "гравитационную дыру", из которой даже квант света не может вырваться ввиду сверхвысокой гравитации. Погибая, звезда тянет за собой и все окружающее пространство, находящееся в сфере своего влияния.

Где же теперь вся эта огромная армия людей, обеспечивавших идеологическую сплоченность народа? В какой сфере эти люди работают сейчас, какую пользу они приносят? Как мне представляется, освобождение общества от идеологических институтов должно было бы привести к тройному эффекту. Во-первых, не надо кормить, одевать и снабжать средствами производства эту армию ничего не производящих людей. Во-вторых, в новых условиях эти люди должны были бы включиться в сферу производительного труда и сами участвовать в создании материальных ценностей. И, в-третьих, все остальное население, освобожденное от идеологического ярма, могло бы больше времени посвятить на лучшее устройство своей жизни, на всякого рода полезные дела. Однако этого эффекта совсем не заметно. Причина, видимо, в том, что большая часть этого идеологического корпуса не пошла в производящие отрасли народного хозяйства, а приспособившись к новым условиям, влилась в непомерно раздутый чиновничий аппарат и в коммерческие или даже криминальные структуры. Вакуум в идеологической сфере бурно стал заполняться церковью, иногда в довольно уродливых формах, но население от этого не стало ни более духовно богатым, ни более благородным. Церковь стала скорее модой, чем дорогой к вере и к Богу.

Однако вернемся к весенним апрельским дням 1946-го года, когда я вместе с несколькими своими сокурсниками, получив диплом об окончании института и направление на работу, впервые отправился к месту, в котором суждено будет остаться до конца жизни. Электричка с Ярославского вокзала Москвы довольно быстро доставила нас до станции с несколько лирическим названием Подлипки, и ещё минут через пятнадцать или двадцать мы уже оказались в отделе кадров предприятия.

Весна в том году выдалась ранняя, и погода стояла отменная, совсем не располагающая к серьёзным делам. В этот солнечный день за городом и дышалось легче, чем в столице. Все мы были в хорошем настроении, и первые впечатления о месте нашей будущей работы были самыми благоприятными.

Как оказалось, мы попали на артиллерийский завод, который в годы войны был эвакуирован на Урал, и вот за последний год многие работники возвратились на прежнее место жительства, а сам завод со своим оборудованием остался на востоке. Конкретная тематика предприятия ещё не была вполне определена, но якобы готовилось решение о его перепрофилировании на ракетную отрасль. Артиллерия и ракетная техника - вещи весьма разнородные по специфике как организации производственного процесса, так и проектно-конструкторской части. В те годы наша промышленность, кроме так называемых "Катюш", никакими другими ракетными системами не занималась, их просто ещё не было так же, как и опытных специалистов по этой только-только зарождающейся отрасли техники.

Нас, молодых инженеров, разбросали наугад по нескольким условным подразделениям, руководители которых сами не знали, чем нас занять. В секретном архиве было всего 20-30 томов технической документации на различного рода технологические процессы и описания принципов работы каких-то второстепенных приборов, которыми неизвестно что комплектовалось. Через неделю или две я получил до смешного серьезное задание: спроектировать взрыватель неконтактного действия, работающий на эффекте Допплера, который бы срабатывал при прохождении от цели на минимальном расстоянии. Не больше и не меньше! Таких взрывателей, насколько я был осведомлен, в то время вообще не было на вооружении. Следовательно, надо было сделать довольно значительный шаг вперед в нашей технике с моими хилыми силами ещё не оперившегося птенца. Но у молодости, как известно, энергии и амбиций хватает, поэтому задание меня не очень смутило. Меня смутило то, что попытки конкретизировать задание ни к чему не привели. Не было известно, на каком снаряде - артиллерийском или реактивном - такой взрыватель должен устанавливаться. Не было известно, каковы, примерно, скорости сближения с целью, диапазоны расстояний, на которые должен рассчитываться взрыватель. На все вопросы следовал один ответ: "Вы сами разработайте технические условия, сами их обоснуйте, а затем будем согласовывать с возможным заказчиком". В общем, стало ясно, что мой руководитель, хотя он и выдал задание, ещё меньше представляет себе работу, чем я сам. Вскоре мне дали в помощь молодого выпускника Ленинградского военно-механического института, и я оказался перед ним в роли такого же несостоятельного руководителя, как и мой руководитель передо мной. Всё же мало-помалу какой-то задел у нас стал появляться, мы наметили два или три принципиальных варианта, привлекая все известные нам идеи в этом направлении.

Не прошло и двух месяцев с начала работы, как вдруг нам объявили, что через несколько дней надо отправляться в длительную командировку в Германию по изучению и сбору трофейной техники там на месте. При наличии всяческих причин, препятствующих такой командировке, можно было отказаться от поездки. Что же делать? С одной стороны, это было и интересно, и, возможно, давало какие-то совсем нелишние материальные выгоды. С другой стороны, очень беспокоил нерешённый жилищный вопрос и положение жены и дочери. Жена в это время продолжала учёбу в Технологическом институте легкой промышленности (проще - в Пищевом институте), наша двухлетняя дочь находилась на попечении моей тёщи в г.Сталино (сейчас он называется Донецк). Мы с женой жили временно в общежитии Бауманского института, которое должны были освободить к началу нового учебного года. К этому времени всем семейным молодым специалистам обещали дать комнаты в Подлипках, но в эти обещания верилось с трудом. В каком положении окажется моя жена, если к этому времени жилья здесь не дадут, а из московского общежития выкинут? Ни родственников, ни близких друзей, имеющих свое жильё, в ближайшей окрестности у нас не было. Несмотря на неопределенность обстановки, на семейном совете из двух человек было принято трудное решение: от командировки не отказываться. Так я в самом начале лета 1946-го года вместе со значительной группой специалистов оказался в Германии и прожил там чуть больше полугода. Этот период жизни стоит отдельного, самостоятельного рассказа, здесь же лишь упомяну о том, что там состоялось моё знакомство с будущим главным конструктором, будущим академиком Сергеем Павловичем Королёвым, ближайшими его сподвижниками, членами будущего Совета главных конструкторов. Там же определилась узкая конкретная область моей деятельности: баллистика и проектирование ракет.

Вернулись мы из Германии в канун Нового года в специальном железнодорожном эшелоне, в состав которого входили вагоны с оборудованием, документацией, вывозимым имуществом, небольшим количеством таких, как мы, пассажиров. Путь был тяжелым. Вагоны совершенно не отапливались, а мороз доходил до 15-20 градусов, и мы промерзали до мозга костей, особенно по ночам. При проезде через территорию Польши один раз ночью наш эшелон обстреляли, но всё обошлось благополучно. Целые сутки мы простояли в Бресте, где перепрессовывали колеса на всех вагонах на другую, российскую колею. Как известно, российская колея несколько шире общеевропейской. В своё время из стратегических соображений Россия и в этом вопросе решила пойти "своим путём", хотя государство управлялось людьми, совсем не похожими на "вождей", появившихся позже.

Вот наконец я дома, хотя слово "дом" пока мне представляется весьма в смутном, неопределённом свете. Я знал, что жену в сентябре "выставляли" из общежития Бауманского института на улицу, но всеми правдами и неправдами она сумела там продержаться до декабря, когда наконец в Подлипках почти был достроен небольшой двухэтажный шлакобетонный дом на 25-30 комнат с коридорной системой для нас, молодых специалистов. Мне не было точно известно, удалось ли жене уже поселиться в этом доме или она все ещё находится в состоянии невесомости между небом и землёй, точнее между Москвой и Подлипками.

Приближался полдень, когда эшелон подогнали по подъездным путям к воротам завода. К нашему несчастью, был выходной день, и на заводе никакого начальства, кроме охраны, не оказалось. О нашем возвращении она что-то знала, но конкретных указаний на этот счет не получала от руководства. Оставлять эшелон до следующего дня за воротами нельзя было, но и впускать на территорию без санкции директора или его заместителя по режиму охрана опасалась. Пока искали кого-то из них, утрясали всякие формальности, прошло ещё некоторое время. Пропустить прибывших людей в вагонах на территорию завода начальство отказалось, так как не все прибывшие были работниками этого предприятия, да и ни у кого из нас не было на руках пропусков, по которым можно было бы выйти обратно, да ещё с вещами. Моё личное положение усугублялось ещё и тем, что помимо нескольких своих чемоданов со мной находилось ещё три места - один чемодан и два мешка, - которыми меня снабдил мой непосредственный начальник из расчётно-теоретического бюро подполковник Тюлин Георгий Александрович. Чемодан я должен был доставить его родственникам, проживавшим в Москве, в мешках же находились научно-технические отчёты, техническая документация, специальная литература, часть из которой имела гриф "секретно" или "для служебного пользования", однако по каким-то причинам она не была отправлена секретной почтой, а оказалось при мне на не очень законном или, точнее, на совсем незаконном основании. После длительных переговоров нам объявили, что все мы должны покинуть вагоны, свои вещи можем забрать с собой или оставить. Как их затем вынести с территории режимного предприятия, будет решаться завтра или послезавтра. Поколебавшись какое-то время, я решил взять с собой только один чемодан с личными вещами, а остальной багаж, в том числе и с секретной документацией, оставить в вагоне, надеясь на то, что к эшелону поставят охрану, хотя это и будет на территории завода.

Мне не терпелось оказаться у "своего" дома, увидеть жену, узнать все новости, отогреться после нескольких суток беспрерывного промерзания. С другой стороны, обдумывал, как мне быть, если дом ещё не заселён, никого в доме не застану, а друзьями, имеющими в Подлипках свое жильё, ещё не обзавёлся. Вероятно, придётся ехать в московское общежитие и там искать жену. Если и там её не найду, попытаюсь упросить коменданта общежития по старой памяти разрешить переночевать на какой-нибудь свободной койке, и поиски продолжить уже с завтрашнего утра.

Вот с какими мыслями я вошел в подъезд только что выстроенного дома и постучал в первую же попавшуюся дверь. "Да вот её комната, рядом с моей", - ответила незнакомая женщина на мой вопрос. С замиранием сердца я постучал в собственную дверь и услышал голос: "Войдите!". Мы оба обомлели, будто не ожидали этой встречи. Она возилась у керогаза в этой почти пустой комнате, собираясь что-то приготовить. После первых объятий, поцелуев, приветствий, взаимного "осмотра" начались расспросы, ответы, обсуждения "текущего семейного момента" и составления планов на ближайшее будущее. Жена выглядела уставшей и озабоченной. Неустроенность с жильём, недоедание, холодная квартира, учёба на последнем курсе института, наступившая зимняя экзаменационная сессия, тоска по маленькой дочери, да мало ли что ещё грызло её. Теперь самое трудное было уже позади, вдвоём будет гораздо легче, я ей помогу с учёбой, возьму на себя часть забот по нашему нехитрому хозяйству. Но когда я вытащил из чемодана приобретённую в Лейпциге для неё шубку из прекрасно выделанного, окрашенного в коричневый цвет кроличьего меха, она вся расцвела и не могла сдержать радости, хотя на эмоции всегда была весьма скупа. Мы примерили шубку и остались очень довольны и фасоном, и размером, и качеством, будто шубка была сделана точно под неё. Мягкая, тёплая, лёгкая, красивая, хотя и впервые в жизни покупал такую вещь, она оказалась очень удачной. Через много лет, когда подросла наша дочка, шубку, перешитую в полушубок, носила она, затем ещё через несколько лет её донашивала уже наша внучка. Значит не зря выложил за неё немецкому портному-скорняку кучу марок и сигарет, выбирая из всего, что было у него дома, самую красивую и дорогую!

Пока происходило это радостное событие, я успел рассмотреть наше жилище. В одном углу комнаты я увидел два чемодана и несколько узлов с нашим небогатым скарбом, вывезенным, очевидно, из общежития; на полу у стены лежал матрац. Ни кровати, ни топчана, ни кушетки у нас не было. У другой стенки на дощечках, положенных на кирпичи и образующих как бы полку, размещалось несколько стаканов, тарелок, ложек, вилок, ножей, а также одна сковородка и одна кастрюлька. В детской ванночке из оцинкованного железа, которую нам подарили сокурсники, когда родилась дочь, была небольшая кучка картошки, несколько луковиц, пакеты с сахаром, крупой, бутылка с подсолнечным маслом и ещё кое-что. Ванночка выполняла роль шкафа для продуктов и холодильника. Холодильников в то время ещё ни у кого не было. Сейчас трудно себе представить, как удавалось обходиться без холодильника тем, кто жил не в отдельном доме с погребом, а в обычных городских квартирах, да ещё на юге. Стола и стульев в нашей комнате также не было, была лишь одна табуретка, служившая то столом, то сиденьем для одного человека. В этой комнатке размером 12 квадратных метров была выложена из кирпича печь квадратного сечения высотой около полутора метров с железными конфорками сверху и топкой на одной из стенок. Ввиду отсутствия дров она пока почти бездействовала. За всё время только два или три раза жена её истапливала остатками строительного мусора и кое-где попадавшимися древесными отходами. Основным источником тепла, к тому же дающим возможность готовить пищу, был упомянутый уже керогаз. Сегодня многие не помнят это "чудо" тех времен, конкурировавший с примусом. Главным его преимуществом было тихое горение без характерного для примуса шума, но и запаха керосина и его паров от него было побольше. Керосина везде было много, и стоил он совсем недорого, так что энергетическая проблема, хоть и без желаемого комфорта, но на каком-то минимальном уровне решалась. Вскоре нам удалось приобрести и привезти дрова, и мы могли уже позволить себе по вечерам топить печку. Для меня, успевшего привыкнуть за последние полгода к немецкому комфорту, новая обстановка показалась, мягко говоря, не очень уютной. Но это было мелочью по сравнению с радостью оказаться с женой, да ещё, шутка ли сказать, в своей первой в жизни комнате. Что ещё нужно для счастья?

За нашим домом в городе быстро закрепилось название "розовый коттедж" не только из-за того, что он был окрашен снаружи в розовый цвет, но и подразумевая под этим цветом нечто мечтательное. Летом, воспользовавшись тем, что наша комната была на первом этаже, я снял несколько досок и вырыл под домом небольшой погреб для хранения картошки. Этим же летом мы получили неплохой урожай картошки, которую посадили на поле прямо через дорогу от дома, хотя был риск, что наши посадки ликвидируются до созревания урожая, поскольку на этом месте готовилось сооружение заводского аэродрома.

В "розовом коттедже" мы прожили чуть больше года, когда получили возможность поселиться в финском домике, построенном немецкими военнопленными из материалов, получаемых по репарациям из Финляндии. В течение ряда лет наш "розовый коттедж" служил своего рода перевалочным пунктом для вновь поступающих на работу молодых специалистов. Когда туда провели центральное отопление, там обосновалась городская милиция, затем дом передали детской музыкальной школе, а под конец в нем нашли пристанище несколько мелких городских контор и камнетёсная мастерская, которая в основном занималась изготовлением надгробных плит. В начале восьмидесятых годов дом был снесён.

Знакомство с С. П. Королёвым

Ближайшие дни после приезда принесли немало нервотрёпок, сразу же напомнив о том, что мы вернулись в свою страну, в которой правит не логика и разум, а бюрократические установки, требующие тупых исполнителей. Когда на следующий день, преодолев неизбежные формальности, мы оказались на территории завода у нашего вагона, чтобы забрать свои вещи, вдруг возникли трудности. Начальник секретного отдела (конечно, он был неофициальным сотрудником органов НКВД), увидев в купе запечатанные мешки с документацией, категорически отказался принять их. Причина заключалась в том, что привёз эти материалы не специально приставленный к ним человек, так называемый фельдъегерь, а рядовой сотрудник. "Как ты смел взяться за это дело, ведь у тебя даже оружия, наверное, нет?" - спрашивал он то ли меня, то ли себя. Этот маленький человечек, заложив руки за спину и глядя на меня снизу вверх свирепо выпученными глазами, нервно ходил взад и вперёд, изображая из себя высочайшую власть, которой дано казнить или помиловать. А впрочем, может быть, оно так и было? Что ему стоило завести на меня какое-нибудь надуманное дело, благо, и повод был как будто подходящим. Разговаривал он со мной, конечно, только на "ты", хотя мы и виделись впервые в жизни. Подобное обращение не было призывом к равенству и дружеским отношениям, а подчеркивало разницу в должностном положении, место собеседника под родным небом. Этим приёмом чаще всего пользовались никчемные, бездарные люди, каким-то образом дорвавшиеся до должности хоть какого-то начальника и горящие неистребимым желанием во что бы то ни стало проявить своё превосходство над другими. "Хорошие" анкетные данные, партбилет в кармане, несколько доносов на друзей и товарищей - вот необходимый набор качеств, чтобы чувствовать себя до наглости уверенным и правым во всем.

Товарищ Ж. - так назовём его по первой букве настоящей фамилии - был одет почти по-военному, что имело целью, видимо, чётче обозначить свою близость к карающему клану нашего общества. Гимнастёрка из хорошей шерстяной ткани с излишне широким воротничком была опоясана широким офицерским ремнём с блестящей латунной пряжкой. Брюки галифе цвета хаки с непомерно выдающимися по бокам карманами делали его маленькую фигуру почти карикатурной. Белоснежные бурки с кожаными отворотами, которые были надеты на ноги, при ходьбе слегка поскрипывали. Невольно подумалось: "А-ля Сталин местного масштаба, только не хватает усов и трубки". Во время разговора он распалял себя всё сильнее и сильнее, придумывая по ходу дела, как бы меня унизить почувствительнее. От разговора в таких тонах я просто растерялся и молча наблюдал за ним, не зная, что предпринять. За всю жизнь мне ни разу не приходилось встречаться с подобным обращением. Странно, что ни малейшего страха я не испытывал, мне было только противно слушать этого истеричного человечка. В паузах между словоизвержениями он смотрел на меня, ожидая каких-то возражений, а скорее всего, оправданий. Наконец, после очередной тирады, он не выдержал моего молчания и крикнул, брызгая слюной:

- Ну, что ты молчишь? Или не понимаешь, что наделал?

- Ничего страшного, по-моему, не произошло, документы доставлены в целости и сохранности. Поэтому или вы их принимаете, или я их отнесу домой и буду ждать возвращения подполковника Тюлина.

На секунду он даже лишился, как мне показалось, дара речи от таких моих слов, затем продолжил наш разговор с ещё большим остервенением:

- Что ты сказал? Как ты смеешь ставить мне ультиматумы? Ты что, с ума сошел - держать дома секретные документы?

- Товарищ Ж., вы же сами сказали, что их не примете, а оставлять всё это в вагоне, который завтра может очутиться за воротами завода, я не могу. Поэтому лучше мне мешки с документами забрать домой.

- Вот это не удастся тебе сделать. Я запрещу вынести за территорию даже твой личный багаж. Кто здесь выдаёт разрешение на вынос? Ты забываешь, с кем разговариваешь!

Честно говоря, тут я немного испугался. Дело в том, что в одном из моих чемоданов тоже находилось несколько технических отчётов ("берихтов", как мы их называли, от немецкого слова bericht - отчёт), которые не поместились в два мешка. "А вдруг начнут проверять содержимое чемоданов?" - мелькнуло в голове. Тогда бы мне суровой кары не избежать. Вдруг и очень кстати я вспомнил о письме, которое, по поручению Тюлина, должен был передать Королёву, причём часть содержания этого письма я знал, поскольку Георгий Александрович перед тем, как запечатать его, прочитал эту часть вслух. В ней говорилось о том, что, не дожидаясь отправки всего архива, счёл целесообразным, ради экономии целого месяца во времени, ряд расчётно-теоретических материалов направить немедленно, и содержалась просьба сразу же ознакомить с ними соответствующие группы специалистов, которые в Германию не выезжали. Надо сказать, что пока мы находились в Германии, в Москве были приняты необходимые организационные решения по созданию в Подлипках крупного Научно-исследовательского института по ракетной технике на базе того предприятия, в котором я уже работал. Институт назывался НИИ-88, в его состав входило несколько научных подразделений, три основных проектно-конструкторских отдела, несколько испытательных отделов и лабораторий и опытный завод. Начальником одного из отделов, который должен бы заниматься разработкой баллистических ракет дальнего действия, был назначен Сергей Павлович Королёв, бывший в Германии заместителем начальника и главным инженером института "Нордхаузен", одним из подразделений которого было упомянуто ранее расчётно-теоретическое бюро.

В возникшей конфликтной ситуации я почувствовал, что надо предъявить какой-то сильный аргумент, чтобы найти выход из положения, так как с формальной точки зрения я, видимо, был неправ. Надо было в ход пускать письмо. Поэтому после некоторого замешательства я говорю:

- Относительно этих материалов у меня есть письмо к Королёву. Я хотел бы, с вашего разрешения, передать ему письмо, и тогда, может быть, мы нашли бы какое-то правильное решение.

- Какое ещё письмо, и что оно может изменить? Нарушение режима секретности есть нарушение, и виновные должны понести наказание. Дай мне это письмо.

- Вы меня извините, но я не могу его вам отдать - оно адресовано лично Сергею Павловичу.

- Я сам поговорю с Сергеем Павловичем и передам ему письмо, дай его сюда.

- Товарищ Ж., вы меня ставите в неудобное положение. Кроме письма, у меня есть и ряд устных просьб, которые я должен передать.

- Ну, хорошо, иди, но только помни, наказания тебе всё равно не избежать. Мы с тобой ещё встретимся! - пригрозил он, - найдёшь меня в моём кабинете, там и продолжим.

С этими словами он круто повернулся и быстро вышел из вагона, подёргивая на ходу то одним, то другим плечом, а я почти бегом отправился искать Королёва.

Королёва я несколько раз видел в Бляйхероде, где располагался Главный штаб института РАБЕ. Он приходил и в здание бывшей Сберегательной кассы (Sparkasse), в котором располагалось наше расчётно-теоретическое бюро, знакомился с нашей работой. Как-то я был даже на одном из совещаний, которое он вёл, но ни разу не разговаривал с ним один на один. Там, в Германии, я и не задумывался над тем, что Королёв может оказаться после возвращения домой моим начальником. Идя к нему, я был уверен, что он меня и не помнит, и, зная, что он любит краткость и лаконичность, на ходу придумывал, как объяснить в двух словах ситуацию. На моё счастье, он оказался на месте, но был занят разговором со своим заместителем. Я подождал какое-то время и сразу же вошёл, как только он освободился. Поздоровался. Он медленно, улыбаясь, подошёл, подал мне руку и сказал:

- А, старый знакомый! Очень рад, очень рад. Ты, если память мне не изменяет, из Шпаркассы, от Тюлина?

- Да, Сергей Павлович, вы не ошибаетесь. Только вчера приехал с нашим спецпоездом, привёз два мешка с документацией и письмо вам от Георгия Александровича.

- Давай, давай, почитаем, что он нам пишет. Что они там так медленно собираются? Ведь все работы там уже закончились, пора быть всем здесь, дел очень много, - говорил он, распечатывая письмо.

Я был приятно удивлен такому теплому приёму. По германским встречам у меня сложилось впечатление о нём как о человеке суровом, жёстком, придирчивом. Сейчас передо мной стоял совсем другой человек: весёлый, дружелюбный, энергичный, очень располагающий к себе. Пока он раскрывал конверт и пробегал глазами по строкам письма, я успел повнимательнее всмотреться в него. Это был человек на вид лет сорока-сорока пяти, невысокого роста, где-то между 165 и 170 см, плотного сложения, не худой, но и без признаков излишних накоплений. Коротко постриженная голова с тёмными, с проседью у висков волосами и сильно заметными залысинами несколько была наклонена вперед и как бы вдавлена в плечи. Небольшие тёмно-карие глаза, довольно глубоко сидящие под широким и высоким лбом, смотрели спокойно, но в то же время в их взгляде было что-то сверлящее, проникающее. Тонкий, небольшой с лёгким орлиным загибом нос и слегка выпяченная нижняя губа придавали лицу вид сурового и волевого человека.

Прочитав письмо, Сергей Павлович несколько раз прошелся по небольшому кабинету, что-то обдумывая. Ходил он мягко, небольшими шагами, слегка подаваясь всем корпусом вперед. Я заметил, что кончики чёрных, слегка сношенных туфель чуть загибались вверх. Одет он был в коричневый костюм, под которым была белая в полоску рубашка с галстуком. Мне подумалось, что в Германии в военной форме подполковника, а затем полковника с артиллерийскими погонами он выглядел изящнее.

Все мы склонны отдавать предпочтение какой-нибудь одежде и не жаловать другую. Так и Сергей Павлович, в течение всей последующей жизни очень редко появлялся на работе при галстуке. Он обычно носил под пиджаком мягкие трикотажные шерстяные рубашки, реже - тонкие свитера, и только летом в жаркие дни, особенно на полигоне, - рубашки-безрукавки. При галстуке он бывал только на официальных приемах.

Положив письмо на стол, он подошёл ко мне и, протянув руку для прощания, сказал:

- Ну, работы у нас невпроворот, время не ждет. Большое тебе спасибо за письмо и за документацию. Если будет нужна какая-то помощь, заходи, не стесняйся. А сейчас будь здоров. Кстати, ты чем занимался у Тюлина?

- Баллистикой, Сергей Павлович.

- Это очень хорошо. Здесь будешь продолжать заниматься тем же. Запомни: всякое проектирование начинается с баллистики и ею же заканчивается. Ну, успехов тебе.

Чуть потоптавшись на месте, я решил продолжить разговор.

- Сергей Павлович, тут вышла одна заминка. Дело в том, что мешки с документацией пока ещё находятся в вагоне.

- Так неси их скорее сюда. Или, подожди, я сейчас позвоню в первый отдел, ты с ними пройдёшь и передашь им мешки.

Тут в очень мягкой форме я рассказал о возникшем препятствии и своих затруднениях и добавил, что очень не хотелось бы подводить Тюлина.

- Ну, ты не волнуйся, мы этот вопрос решим сейчас.

Он набрал нужный номер телефона, и я сразу же понял, что он разговаривает с Ж..

- Добрый день, Георгий Петрович, это говорит Королёв. Я к вам с большой просьбой. Тут мне передали письмо из Бляйхероде от Тюлина. Он пишет, что отправил два мешка документов, которые мы очень ждали. Они сейчас в вагоне, нельзя ли их поскорее разобрать и пустить в работу?

С той стороны, видимо, последовали возражения со ссылкой на нарушения.

- Подождите, подождите, Георгий Петрович, это ведь разные вещи. Тут был у меня этот инженер. Как, говорите, его фамилия? Аппазов? Я даже не спросил фамилию. Он только передал мне письмо и ушёл (опять небольшая пауза). Ну, конечно, Георгий Петрович, если он виноват, мы его накажем. Но, мне думается, что если кто и виноват, то это Тюлин. Давайте подождём его возвращения, тогда и вернёмся к этому делу. (Пауза, во время которой Сергей Павлович, прикрыв трубку рукой, прошептал: "Ну и бестия!") Ну, конечно, Георгий Петрович, вы правы. Пока он не наш работник, но только пока. Вы же хорошо знаете, почти все они придут к вам, демобилизация идёт полным ходом. Что делать математику с университетским образованием в армии? (опять пауза). Послушайте, Георгий Петрович, зачем торопиться докладывать по каждому мелкому вопросу наверх, у них и без того дел навалом. Давайте так договоримся: всю ответственность за эту операцию я беру на себя. Можно подготовить акт о нестандартной форме приема документов, поставить на учёт и выдавать по спискам. Как это делается, вы знаете лучше меня. В конце концов, это же всего лишь трофейные материалы немецкой разработки, в основном теоретического характера, ничего там секретного нет. (Довольно большая пауза, во время которой все сильнее проявлялись признаки крайнего раздражения.) Конечно, Георгий Петрович, я целиком полагаюсь на вас, все акты я готов немедленно подписать. Если считаете нужным, давайте утвердим их у директора, могу дать ему личные объяснения. Только этого молодого инженера, э-э-э ... я не запомнил его фамилию... да, спасибо, Аппазов, давайте его пока оставим в покое, ограничимся словесным предупреждением. Я думаю, нехорошо начинать ему работу с выговоров (опять некоторая пауза, во время которой Сергей Павлович хитро подмигнул мне одним глазом и улыбнулся, мол, дело, кажется, сделано). Ну, добро, Георгий Петрович, вы ведь человек мудрый, я надеюсь, мы и дальше будем находить общий язык, ведь наше дело непростое. Спасибо вам, жду вас с актом, всего доброго.

И, обратившись ко мне, добавил:

- Ну, я сделал всё, что мог. А о Тюлине не беспокойся, он его не достанет. Иди, только не подавай виду, что ты слышал наш разговор. Ты мне только принёс письмо, договорились?

- Спасибо, Сергей Павлович, до свидания.

Так, примерно, прошла первая встреча с Королёвым, которая, несмотря на небольшую значимость дела, запомнилась во многих деталях. Он тогда ещё не обладал никакими громкими званиями и титулами, не был окружен ореолом знаменитого главного конструктора. Я даже не знал, что он был одним из тех энтузиастов ракетного дела, многим из которых пришлось расплачиваться за свою деятельность как врагам народа.

"На имена репрессированных накладывалось "табу", о них не знали, не говорили. Их книги и журнальные статьи уничтожались, изымались, запрещались, создавался "особый фонд" с выдачей по особому разрешению уполномоченного по режиму, который был сотрудником органов госбезопасности", - так описывает Борис Евсеевич Черток, один из ближайших соратников Королёва, судьбу многих деятелей авиационной и ракетной техники в своей книге "Ракеты и люди", вышедшей в издательстве "Машиностроение" в 1994 году.

Не знал я во время этой беседы, что у Королёва позади были шесть с лишним лет режима советского "зека" - Бутырка, пересыльные тюрьмы, Колыма, опять Бутырка, "шарашки" в Москве, Омске, Казани...[3]. Королёв при этой встрече был для меня обыкновенным, ничем не примечательным, малознакомым человеком, которого назначили начальником нашего отдела. Знал я только то, что он не был кадровым военным офицером, а подобно многим другим специалистам, командированным в Германию для освоения трофейной техники, был одет в военную форму лишь временно. Если бы наша группа приехала в Германию на месяц или два раньше, мы тоже были бы "обращены" в офицеров, но ко времени нашей командировки от этого "маскарада" уже отказались, и мы остались "цивильными", как тогда называли, то есть гражданскими советскими инженерами.

С первых минут нашего разговора Сергей Павлович обратился ко мне на "ты". Но это "ты" было совсем другим, чем "ты" товарища Ж. Королёв этим "ты" как бы давал понять, что мы - единомышленники, он как бы брал на себя обязательства старшего в семье человека, приглашал быть с ним откровенным и, как позже убедились все работающие с ним, готов был каждого из нас защитить от беды и неприятностей как своих близких родственников.

Выйдя от Сергея Павловича, я тут же помчался к Ж. - его кабинет был в другом корпусе - и притворился давно ожидающим его. Всю остальную часть процедуры нет смысла описывать подробно - она была проведена им с подчеркнутым апломбом и со всякими мелкими уколами и издевательскими репликами. Пришлось скрепя сердце терпеть. Через какое-то время всё это забылось напрочь: ни мне, ни Тюлину, оставшемуся в военном ведомстве, никаких обвинений предъявлено не было.

Прошло несколько месяцев, заполненных напряжённейшей работой. Чувствовалось, что Королёв умеет задавать темп и сам себя не щадит. Каждый день по вечерам в его кабинете допоздна горел свет, а в рабочее время это ощущалось по многим другим признакам, в том числе, и по нашей загруженности, несмотря на постоянно увеличивающуюся численность наших подразделений. Наш отдел расширялся главным образом за счёт молодёжи, но приходили и люди, имеющие за плечами значительный опыт работы. К сожалению, никто из них не являлся специалистом в области ракетной техники, каковой у нас практически ещё и не было, а груз традиций, приобретённый ими в других отраслях, чаще мешал, чем помогал Сергею Павловичу в его стремлении создать организацию нового типа, исходя из масштабов дела и его новизны. Вскоре рядом со мной появились такие же молодые ребята, как и я сам: из университета - механики и математики, инженеры из Бауманского, авиационного, из Ленинградского военно-механического институтов, несколько человек, демобилизованных из армии.

Несмотря на огромную занятость организационной работой, Сергей Павлович иногда находил время прохаживаться между рядами кульманов, беседуя с рядовыми конструкторами, проектантами. Чувствовалось, что у него самого "чешутся" руки, чтобы сесть за чертежную доску, взять в руки логарифмическую линейку и забыть о внешнем мире. Иногда он с завистью смотрел на работу обыкновенных инженеров и техников.

В один из таких моментов ему на глаза попался я. Подошел, поинтересовался, чем я конкретно занимаюсь, спросил о жилищных условиях, вспомнил о мешках с документами.

- Ну как, больше неприятностей у тебя не было с Ж.?

- Нет, Сергей Павлович, всё обошлось.

- Слушай, вот мы с тобой уже несколько раз встречаемся, а я не знаю, как тебя зовут, даже фамилию забыл, извини меня.

- Моя фамилия Аппазов.

- Аппазов... Аппазов, - произнес он несколько раз, растягивая слова и напрягая память, - что-то я таких фамилий не встречал. А по имени, отчеству?

- Рефат Фазылович.

- По национальности ты татарин?

- Да, Сергей Павлович, я из Крыма.

- Ах вот как. Крымский татарин. Где же твои родители, родственники?

- Все в Средней Азии.

- Как же ты там не оказался?

- Я с 1939 года учился в Бауманском институте, всю войну был здесь, в Крыму не пришлось бывать больше.

Этот разговор для меня был тяжким, однако видно было, что это не простое любопытство, так как в его глазах, в тоне разговора сквозило сочувствие.

- Ничего, Рефат Фазылович, жизнь непростая штука, она приносит много сюрпризов и не всегда приятных, приходится переносить многое. Пройдём время, и всё станет на свои места. Понимаю, что тебе тяжело. Терпи.

Много позже, когда я узнал теперь известные подробности его собственной непростой жизни, я понял, почему он с таким вниманием отнёсся к моей трагедии. Он многое понимал, в том числе и наше общее бессилие против зла и произвола. Понимал также и то, что такие вопросы обсуждению не подлежат. Постояв немного в возникшей неловкости, он вдруг, чуть улыбнувшись, продолжил разговор:

- Пойдем-ка со мной, у меня тоже с Крымом многое связано.

По пути в его кабинет он стал расспрашивать, откуда я, где жил в Крыму, где окончил школу, кто мои родители, есть ли братья, сёстры. Мы вошли в его кабинет, и он пригласил меня сесть в одно из широких кресел, а сам занял другое такое же кресло. Узнав, что я большую часть жизни прожил в Гурзуфе и Ялте, он задумчиво резюмировал:

- Да, благодатные, красивейшие места.

Прикрыл глаза, чуть заметно покачал головой несколько раз и медленно, очень медленно спросил:

- А на Каче ты был?

- Нет, Сергей Павлович, не был, но много слышал о Качинской долине как об одном из удивительных мест в Крыму.

- Жаль, жаль, ты много потерял. А в Коктебеле, я надеюсь, был, на Кара-даге был?

По правде говоря, я там тоже не бывал, но не желая огорчать Сергея Павловича, находящегося в состоянии каких-то очень приятных воспоминаний, солгал:

- Да, конечно, эти места я знаю.

Он как-то сразу оживился и с какой-то мечтательной грустью, глядя куда-то вдаль, сказал:

- Знаешь, лучшей частью моей жизни я обязан этим местам. Полёты на планёрах, внизу весь Крым, горы, леса, долины, море... сказочные красоты, опьяняющий воздух... Друзья, товарищи, соревнования... Была там одна женщина, ух, какая женщина! Там можно работать от зари до зари, а усталости не чувствуешь. Я бы хотел ещё хоть раз вернуться в то время, в те места и почувствовать себя в этом бесшумном, удивительном, ни с чем не сравнимом полёте.

В таком растроганном состоянии я видел Сергея Павловича один только единственный раз, когда он не мог сдержать нахлынувших чувств.

- Сергей Павлович, вы, конечно, ещё не один раз сумеете побывать в тех местах, когда жизнь наладится.

- Твоими бы устами, да мёд бы пить, дорогой Рефат Фазылович! Я верно произнёс твое имя?

- Абсолютно точно.

Молча помечтав ещё несколько секунд, он неожиданно сменил тему.

- Ты помнишь, в Крыму было такое кушанье - рахат-лукум?

- Конечно, помню. Это такие сладкие кубики из твердого желе, обсыпанные сахарной пудрой.

- Правильно говоришь. Я очень любил этот рахат-лукум. Никакого другого сладкого, кроме рахат-лукума, я там не ел. Так вот, Рефат Фазылович, к чему это я вспомнил. Если я вдруг не смогу вспомнить твоё имя, назову тебя Рахат Лукумович - ты не обидишься на меня?

Очень довольный своей шуткой, он дружелюбно улыбался, опустив уголки губ книзу.

- Я не обидчив, Сергей Павлович. И, кроме того, это для нас обоих будет хоть каким-то воспоминанием о Крыме.

- Так и договорились. Иди, работай, а то мы заболтались. И не унывай, все беды рано или поздно уйдут. Впереди нас ждут очень большие дела.

Иногда, видимо, бывает в жизни так, что под влиянием каких-то совершенно необъяснимых причин, мы внезапно можем раскрыться, поделиться своими сокровенными желаниями, запретными воспоминаниями, невысказанными мыслями с людьми, вовсе не являющимися близкими друзьями или родственниками. Затем мы опять закупориваемся в свою непроницаемую оболочку, пока не прорвётся вдруг эта оболочка в другом месте, в другое время, чтобы сбросить накопившееся внутреннее давление и принести очередное успокоение. Такое несколько раз и со мною происходило. Что касается Сергея Павловича, то только ещё однажды он так сильно расслабился и рассказал про самые трудные времена в своей биографии, но не мне одному: с нами в машине ехал один молодой майор по фамилии Прохоров. Это было где-то в 1955-1956 годы.

Эти первые встречи с Королёвым дали возможность понять, по крайней мере, три вещи: своих людей он готов защищать; у него есть чувство сострадания; и, наконец, с ним на этом предприятии считаются. Может быть, я не сразу сделал эти выводы на сознательном уровне, будучи озабочен сиюминутными обстоятельствами, однако они, безусловно, закрепились на уровне подсознательном, ибо все последующие годы эти его качества в моих глазах оставались несомненными и неизменными, дополняясь лишь новыми подтверждениями. Своим "правом" называть меня этим новым им сымпровизированным именем он пользовался в очень редких случаях и, как правило, в отсутствие посторонних свидетелей, как бы подчёркивая нашу общую "тайну", и только тогда, когда были причины находиться в прекрасном расположении духа. "Ну, как идут дела, Рахат Лукумович?" - спрашивал он иногда при случайной встрече где-нибудь в коридоре, озираясь по сторонам и хитро подмигивая. Или: "Ну, Рахат Лукумович, ты мне никакого больше сюрприза не подготовил?" - намекая на какие-нибудь трудноразрешимые технические или организационные вопросы, с которыми приходилось к нему время от времени обращаться. Память у него была отличная, в том числе на имена, лица, события, не говоря уже о том, что касалось нашей техники, в чём я неоднократно убеждался на множестве примеров.

На основании описанных эпизодов моих первых общений с Сергеем Павловичем может создаться впечатление о каких-то особых отношениях, сложившихся между нами. В действительности никаким особым вниманием я не пользовался, никогда не входил в круг близких к нему лиц и не претендовал на это. Моему характеру подходил принцип: "Чем дальше от начальства, тем спокойнее", и я не старался по поводу и без повода попадаться на глаза главному конструктору, хотя это, может быть, и снижало мой рейтинг. Однако работа все же заставляла иметь с ним довольно частые и регулярные встречи то на больших совещаниях, то в небольшом кругу, то один на один. Работу с Королёвым я и по сей день рассматриваю как очень большое везение, позволившее мне оказаться в эпицентре одного из самых увлекательных направлений науки и техники середины двадцатого века и быть причастным ко многим событиям, удивившим и восхитившим в свое время весь мир.

О Королёве за более чем тридцать лет, прошедшие со времени его смерти, написаны целые тома исследователями истории развития ракетно-космической техники, его биографами, соратниками, просто сотрудниками его Конструкторского бюро[4]. В этом плане вряд ли я смогу что-либо добавить к сказанному, и не в этом смысл моих записок. Стремясь рассказать о своей работе - а она была у меня одна на всю жизнь - я независимо от своей воли, своих намерений скатываюсь к воспоминаниям о Королёве. Это, видимо, происходит по двум причинам. Во-первых, говорить о технических подробностях работы, характеристиках создаваемых ракет и космических систем, научных проблемах, возникающих на этом пути, в данных записках, как мне кажется, было бы неуместным. Во-вторых, влияние Королёва на всех работавших с ним было столь велико, что отдельно рассказывать о своей работе, оставляя его в стороне, просто невозможно. Поэтому само собой получается так, что, рассказывая об отдельных эпизодах своей жизни, связанных с работой, я невольно касаюсь своих отношений с Королёвым и как бы предлагаю взглянуть на него моими глазами, собирая характерные для него черты поведения в разных ситуациях, в разное время, с разными людьми. Может быть, это поможет хоть чем-то дополнить уже известные, устоявшиеся оценки личности этого неординарного человека.

Итак, первые контакты с Сергеем Павловичем (далее иногда буду его называть просто С.П., как это было принято почти повсеместно) состоялись, и это не казалось мне очень важным событием в жизни, хотя какое-то впечатление они на меня, безусловно, произвели, иначе не запомнились бы на долгие годы многие детали тех первых встреч.

Своя квартира

Работа и жизнь вошли в какую-то закономерную колею. В нашем "розовом коттедже" получили комнаты несколько моих товарищей по институту, с некоторыми жильцами мы быстро познакомились, так что было с кем проводить свободное время за чашкой чая, играя в домино, лото, а чаще всего в карты. Нашей любимой игрой стал "Покер", в которой мы начали познавать все новые тонкости. Маленькая зарплата, скудное питание, карточная система распределения и другие трудности не мешали нам радоваться небольшим хозяйственным приобретениям к нашей пустой квартире, малейшим успехам в чем-либо и бескорыстной дружбе с несколькими такими же, как мы, молодыми семьями. Мы были уверены, что вред, нанесённый войной, в недалеком будущем будет поправлен, жизнь будет улучшаться, и с какой-то отчаянной храбростью подписывались на очередные государственные займы, которые отбирали до 20-30 процентов и без того малого заработка.

Во второй половине 1947-го года стало известно, что через 6-8 месяцев под жильё будет сдан целый посёлок из финских домиков, построенных немецкими военнопленными, и что семейные молодые специалисты могут претендовать на это жильё. К концу года уже просочились сведения о "счастливчиках", попавших в утверждённый список. Среди них был и я. Получение такого жилья позволило бы перевезти сюда дочку и тёщу, которые находились, как уже писал, в Сталино, и нам было бы спокойнее, как бы материально ни было тяжело. Мы с женой несколько раз ходили к этим домикам, присматриваясь к ним, как к вершине мечтаний, и пытались угадать, который из них окажется нашим. Где-то в середине февраля 1948-го года поползли зловещие слухи о том, что некоторые из этих домиков захвачены незаконными жильцами и, поскольку у этих людей жилья не было, выселить их не удастся. Встревоженные таким ходом событий, мы собрали небольшую группу будущих жителей этих домиков и обратились к заместителю начальника СКБ - Специального конструкторского бюро, в состав которого входил и наш Королёвский третий отдел. Петр Николаевич Байковский - так звали этого заместителя - сказал, что распределение уже проведено, у него этот список имеется, но партком и завком тянут с утверждением и заселением, создавая конфликтную ситуацию. Он подтвердил, что действительно уже несколько домиков заняты самовольно и такая же угроза нависает над другими. Он, как нам показалось, даже обрадовался нашему приходу, ознакомил нас с планом посёлка, каждому показал расположение предназначенного ему дома и сказал: "Если дома захватывают незаконные жильцы, почему их не могут захватить законные? В случае неприятностей, ссылайтесь на меня, скажите, что вам разрешил вселиться Байковский". Нам только этого и надо было. Ободрённые успехом переговоров, мы решили провести "операцию" ближайшей же ночью, не откладывая ни на один день, опасаясь, что днём нам могут помешать представители властей. Кроме того, мы узнали, что двое законных хозяев уже вселились без излишнего шума в свои дома несколько дней тому назад. Один из них нас поучал: "Когда утром придёт к вам начальник жилищного управления с угрозами по поводу ваших незаконных действий, в дом его не пускайте. Возьмите топор в руки и предложите ему не приближаться к вам во избежание несчастья. Скажите, чтобы он шёл в партком, завком, к Байковскому и ещё кое-куда - в зависимости от вашего народного словарного запаса. И в течение нескольких дней ни одного часа не оставляйте дом пустым. Он человек трусливый, ничего вам не сделает, погрозит, погрозит и уйдёт".

Как только наступила ночь, четверо мужчин, взяв необходимый инструмент, отправились к своим домам, чтобы врезать или навесить на дверях замки. На улице был страшный холод, в воздухе искрилась в лунном свете какая-то снежная пыль, под валенками скрипел плотный снег. Мы со стороны, вероятно, походили на злоумышленников, идущих на какое-то страшное дело. В посёлке было спокойно, сторожей или какой-либо охраны мы не заметили, и каждый сначала робко, а затем под действием мороза все смелей стал делать свое дело. Самое трудное заключалось в том, что двери были заколочены огромными гвоздями. С помощью топоров, ломиков, гвоздодёров и клещей с большим трудом удалось вскрыть их. А навесить амбарные висячие замки на солидных кольцах, которыми мы все запаслись, было уже значительно легче. Нам, видимо, было невдомёк, что сорвать хорошим ломиком наши замки с кольцами было гораздо легче, если кому вздумается, чем взломать пробитую гвоздями дверь. Однако от своей работы мы получили и большое удовлетворение, и какое-то моральное облегчение.

На следующий день рано утром мы с женой погрузили на детские санки вязанку дров, пару табуреток, кипу газет, тряпки, ведро, кулёк картошки, кое-что из посуды и отправились осваивать свой дом. Он нам показался необычайно просторным. Из входной двери попадали прямо в кухню, через которую можно было войти в комнату. На кухне была выложена невысокая кирпичная печка для приготовления пищи. Комната представляла собой помещение с высокой, голландского типа печью посередине, с помощью которой образовалось нечто вроде ниши или небольшой второй комнатки без дверей и окон. Эту нишу предполагалось, видимо, использовать как спальню. Из комнаты площадью в 15 квадратных метров на южную сторону выходило широкое окно, через которое вся комната заполнялась ярким светом морозного февральского солнца. Стены комнаты были покрыты тонким разрисованным картоном наподобие обоев, а на кухне деревянные стены оставались чистыми. Хорошо поструганные и плотно пригнанные доски на полу и потолке не были покрашены и издавали приятный запах свежего хвойного леса. Дом был предназначен для двух хозяев, и, войдя в него с другого торца, можно было обнаружить точно такую же квартиру, но мы пока не знали, кто будет нашим соседом через стенку. К каждой квартире был придан земельный участок размером в 6-7 соток, с небольшим шлакобетонным сарайчиком и дощатым туалетом. Воду надо было брать из колонки на улице, подступы к которой весьма затрудняла ледяная горка вокруг неё, образовавшаяся из-за постоянно текущей воды во избежание замерзания. К привезённым нами дровам присоединили раздобытые где-то неподалёку остатки строительного мусора, несколько мешков опилок и стружек, какие-то деревянные колья и растопили печку, сначала на кухне, а затем и в комнате. Согрели воду для мытья окон и полов, сварили картошки для поддержания физических сил, и дом стал понемногу приобретать жилой вид под натиском тепла и запахов. На верхнюю часть окон сразу же прикрепили газетные полосы в виде занавесок, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, что здесь уже живут, дом обитаем. На наше счастье, печи горели хорошо, тяга была отличной и надо было только научиться управлять задвижками, чтобы не упускать лишнее тепло на улицу, но и не угореть, да и предстояло где-то запастись дровами, которых требовалось, судя по первому нашему опыту, много, даже очень много. Не успели мы ещё освоиться, как явился тот самый представитель жилищного управления, который назвался комендантом, и потребовал либо представить ордер на вселение, либо немедленно освободить дом. "В противном случае, - сказал он, - я вынужден буду выдворить вас с помощью милиции". Дальнейший разговор происходил по уже подготовленному сценарию. Держа топор в руке, я ему в угрожающих тонах посоветовал не приближаться к двери дома. "Меня с женой и ребенком выкинули из общежития, и нам некуда деваться", - сказал я. Он ответил, что не допустит самовольных захватов и сейчас приведёт милицию. В ответ я ему предложил сначала пойти к Байковскому и ознакомиться со списком на вселение, а затем уже привлекать милицию. Тут он стал жаловаться на то, что, если дело так пойдёт, то вскоре все дома окажутся захваченными до выдачи ордеров. В общем, через несколько минут мы расстались довольно мирно, и я понял, что никаких силовых акций не последует.

После приобретения второго жилья мы с женой некоторое время находились в состоянии неопределенного равновесия, блуждая между двумя квартирами. Чтобы окончательно переехать, нужны были две вещи: ордер на квартиру и дрова. Постепенно на тех же детских саночках мы перевезли не только свои вещи, но и небольшое количество дров, которые были на прежней квартире. Затем с одним из наиболее отчаянных своих друзей я несколько раз по ночам ходил в лес, который находился совсем рядом, чтобы притащить пару-тройку небольших деревьев. Это занятие я почему-то не считал воровством, хотя, по существу, оно и было таковым. Мы, вероятно, вовремя осознали опасность подобного промысла и не стали злоупотреблять. Наши действия, конечно же, были вызваны не желанием присвоить государственное добро, стремлением получить эти проклятые дрова без оплаты, а безысходностью. Нельзя было в то время просто прийти на дровяной склад и приобрести дрова, оплатив их стоимость и доставку. На всё требовалось разрешение, которое добывалось нелегко. Надо было подать в завком (заводской комитет профсоюзов) заявление, которое визировалось руководством жилищного управления, с указанием занимаемой площади и типа помещения, требующего индивидуального отопления. С этим заявлением вы шли к начальнику склада, который давал указание выписать соответствующий наряд (при наличии дров). Далее - в бухгалтерию, где вам выписывали документ для оплаты. После того, как вы принесёте из кассы квитанцию об оплате, вам возвращали наряд на получение дров. Параллельно с этим надо было в транспортном цехе заказать грузовую машину, что требовало таких же, если не ещё больших усилий, и оформить соответствующие документы. "Левых" машин в то время не было. После всех этих мытарств чаще всего либо машина не подходила в назначенный день, либо дров уже не оказывалось. Если же ужасно повезёт, вам на складе указывали на груду беспорядочно разбросанных трёхметровых сырых, обледеневших брёвен и разрешали набрать положенную кубатуру. А у нас прописки по новому адресу не было, так как волокита с выдачей ордеров затягивалась до неопределённого времени, и, следовательно, никаких законных прав на приобретение этих злополучных дров у нас не было.

Я описываю этот незначительный эпизод из прошлой жизни, чтобы на небольшом примере показать одну из особенностей распределительной системы, обеспечивавшей подобными методами принципы "справедливости" в нашем обществе. Молодое поколение об этом времени почти ничего не знает, а люди, которым сейчас за шестьдесят, зачастую предпочитают помнить только дешевую колбасу, за которой часами простаивали в очередях, и готовы ради неё опять "отдаться" коммунистам, напрочь позабыв все совершенные ими преступления, и не только в одной стране, а буквально во всех уголках мира. Впрочем, эта тема совершенно другого разговора.

Как бы там ни было, мы довольно быстро приспособились к новым условиям жизни, перезнакомились с ближайшими соседями и начали готовиться к первой весне, чтобы земля не пропадала даром. В связи с этим вспоминается один почти анекдотический случай.

Один из соседей, несколько чудаковатый человек лет на 10-12 старше меня, с которым мы частенько шагали через заснеженное поле, отделявшее наш поселок от основной части города, поделился со мной некоторыми своими "соображениями".

- Скоро весна, - говорил Д.И., - надо будет что-то посадить на участке, а удобрений мы не достанем. Я, Рефат Фазылович, придумал, как решить эту проблему, советую и вам. Присмотритесь к моему участку - он размечен по снегу ровными линиями на клеточки, наподобие шахматной доски. Для чего я это сделал? Мы с женой каждый раз, когда появится необходимость сходить по нужде, не отправляемся в туалет, а систематически, клетку за клеткой, заполняем своим "добром" площадь будущего огорода. Таким образом мы рассчитываем до мая равномерно обработать до двух соток. На первый сезон этого вполне достаточно. Как вы на это смотрите? - спросил он, очень довольный своей идеей и тем, что так бескорыстно поделился своим открытием.

- Но ведь соседи увидят, неудобно этим заниматься средь белого дня у всех на глазах! - пытался я возразить. Но мои сомнения тут же были опровергнуты:

- Рефат Фазылович, при определённой настойчивости можно приспособить свой организм к тому, чтобы позывы появлялись только поздно вечером, когда никто вас не увидит за этим делом. Мы с женой этого уже добились. В конце концов, какая разница, где сидеть: в туалете с щелями или на открытом воздухе?

Тема была исчерпана, и мне оставалось только пожелать ему успехов в его "больших" делах.

Этого человека занимала ещё одна проблема, сомнениями в решении которой он поделился со мной.

- Вот посмотрите, Рефат Фазылович, - говорил он, - мы с вами каждый день пересекаем это снежное поле туда и обратно. А каково направление нашей тропинки? Видите, как она вихляет то направо, то налево без всяких на то причин. Разве нельзя было бы её выпрямить и шагать по тропинке прямой, как стрела? Вот я и придумал: как только выпадет свежий снег, встать раньше всех, пока никто своими следами не испортил дорожку, и пройтись строго по прямой линии. А все следующие пойдут по моим следам и образуется в результате совершенно прямая тропинка.

- Ну и как? - поинтересовался я после проведенного им эксперимента.

- Знаете, Рефат Фазылович, ничего не могу понять. Я становлюсь у нашего края поля, намечаю ориентир на противоположном конце и иду прямо на него, стараясь не отклоняться в сторону. А когда дойду до конца и поворачиваюсь назад, дорожка опять оказывается зигзагообразной, правда, не в такой сильной степени, но всё же. В чём дело, как вы думаете?

- Может быть вы, Д.И., накануне хлебнули лишнего? - чуть поддразнил я его, зная, что он человек совсем непьющий.

Было у него и множество других идей, обсуждение которых происходило, как правило, по утрам по пути на работу. Однажды ему удалось склонить Сергея Павловича на проработку довольно авантюрной идеи по замене дорогостоящих дюралевых тонкостенных баков на ракетах на баки из... бетона. Абсурдность идеи была очевидна, и тем не менее какое-то полезное время и ресурсы на это были потрачены. Видимо, С.П. шел иногда на такие вещи сознательно только ради поощрения в принципе свежих идей, а не из-за того, что верил в перспективность каждой из них. Влияли на подобные решения и опасения прослыть "зажимщиком" рацпредложений, исходящих от рядовых работников. Ведь все находилось под строгим партийным контролем, а С.П. не был ещё тем С.П., которым стал позже; в эти годы даже членом партии он не был.

Тяжелым грузом лежали на его плечах годы заключения и ссылки. Были ли гарантии, что они не могут повториться? В эти первые годы возобновления своей работы в относительно нормальных условиях ему приходилось взвешивать каждый свой шаг, каждое слово, каждое действие, которые, бесспорно, контролировались, отслеживались, передавались куда надо специально приставленными на то людьми, заносились в пухлые досье и тщательно анализировались. Я совершенно убежден в том, что некоторых своих сотрудников он подозревал в подобной деятельности. Были наверняка и такие, о сотрудничестве которых с органами он знал точно. Несколько позже того времени, о котором сейчас ведем речь, начал работать заместителем начальника отдела научно-технической информации некто К., известный как один из доносчиков, по чьей милости С.П. в 1938 году был арестован. Когда, желая предостеречь С.П. от возможных неприятностей в будущем, посоветовали ему избавиться от такого близкого соседства, Сергей Павлович, говорят, ответил, что он предпочитает, когда враги находятся рядом. Вспоминаю ещё один эпизод. При одном из душевных разговоров С.П. поинтересовался, как я провожу свободное время, чем увлекаюсь, с кем дружу. Эту тему он, примерно, резюмировал так: "Не заводи близких друзей среди тех, с кем работаешь". Но разве это возможно? Не знаю, насколько он был прав, но определённый резон в его словах, несомненно, был.

Первые шаги

Весь 1947 год был посвящён воспроизводству немецкой ракеты ФАУ-2 (V-2), нашего основного военного трофея, в наших условиях. Мне досталась вся баллистическая документация. Пришлось срочно восполнять недостающие теоретические знания, скрупулёзно разбираться в привезённых из Германии расчётных и проектных материалах, по ходу дела шефствовать над вновь поступающими молодыми инженерами и техниками. К осени были уже назначены первые опытные пуски собранных в нашем производстве ракет с полигона, строящегося у села Капустин Яр в Астраханской области, недалеко от русла реки Ахтуба. Надо было, не имея ни малейшего опыта, подготовить так называемые "Таблицы стрельбы", в которых должны содержаться все установочные данные для настройки бортовых приборов управления для наземного обслуживания ракеты, траекторные данные для различных служб и расчётов и т.д. Я, определённо, с этой работой сам бы не справился. Ранней весной пришёл к нам работать демобилизованный из армии в звании старшего лейтенанта инженерно-авиационных войск молодой человек по имени Святослав Сергеевич Лавров. Я был поверхностно знаком с ним ещё в Германии. Он вёл довольно уединённый образ жизни, не входя в какие-либо компании, да и занимался он больше вопросами, связанными с приборами управления и слежения за полетом, а не баллистикой как таковой. Он был на 2 года моложе меня, но за его плечами уже была Военно-воздушная академия им. Можайского, куда он попал после третьего курса Ленинградского государственного университета, и год или два фронтовой службы в авиационных частях. Уже работая у Королёва, он заочно окончил Московский университет и сделал блестящую карьеру учёного в области динамики полёта и математических основ использования электронно-вычислительной техники. Этот довольно хилый на внешний вид молодой человек, обладая колоссальным научным потенциалом, стал одним из основоположников современной ракетно-космической баллистики, одним из ведущих специалистов в области алгоритмических языков. Доктор технических наук, профессор, член-корреспондент АН СССР, он впоследствии в течение ряда лет возглавлял Институт теоретической астрономии в Ленинграде и заведовал кафедрой Алгоритмических языков на математическом факультете Ленинградского университета. В начале восьмидесятых годов его именем была названа одна из малых планет Солнечной системы. Судьба осчастливила меня, подарив такого близкого товарища по работе, как Святослав Сергеевич Лавров, с которым мы бок о бок трудились в течение двадцати лет, до кончины С. П. Королёва, когда после замены руководства в нашем Конструкторском бюро он перешел на работу в Вычислительный центр Академии наук.

Наше сотрудничество не замыкалось на производственном процессе, а имело учебно-академическое продолжение. В 1952 году в Артиллерийской академии им. Дзержинского была издана в качестве учебного пособия секретная книга под названием "Баллистика управляемых ракет дальнего действия", авторами которой были С. С. Лавров, Р. Ф. Аппазов и В. П. Мишин. Насколько мне известно, это была первая книга по дальним ракетам, когда-либо издававшаяся в Советском Союзе. Третий автор, Василий Павлович Мишин, был в то время первым заместителем С. П. Королёва, а впоследствии, после его смерти, - Главным конструктором и проработал на этой должности около восьми лет. В. П. Мишин получил степень доктора технических наук, профессора, был избран академиком АН СССР; им была организована кафедра Летательных аппаратов в Московском Авиационном институте, на которой с первых дней её создания я проработал по совместительству 38 лет. В 1956 году с упомянутой книги удалось добиться снятия грифа секретности и переиздания в той же Академии. В 1966 году переработанный вариант книги был издан в издательстве "Наука" как монография под тем же названием, посвящённая памяти академика С. П. Королёва. Книга послужила основанием и при написании другой моей книги: "Проектирование траекторий носителей и спутников Земли", изданной в 1988 году. Перед изданием, по моей просьбе, её тщательно просмотрел С. С. Лавров, и я при окончательной редакции учёл все его замечания и предложения.

Мне кажется, что, кроме пристрастия к науке, других увлечений у Лаврова не было. Чрезвычайно одарённый человек, он был к тому же необычайно трудолюбив, аккуратен и настойчив в достижении цели. Лаконичный и малообщительный с незнакомыми людьми, Святослав Сергеевич высказывал чудеса терпения и доброжелательности в общении с ближайшими коллегами по работе, не жалея времени и не претендуя на благодарности и признание своих заслуг. Бывало, бьешься днями над разрешением какой-нибудь очередной трудноподдающейся задачи и начинаешь уже отчаиваться, а обратиться к нему не позволяет самолюбие. Подойдет как бы нечаянно, совсем по другому делу, и, увидев груду исписанных листков, спросит, чем это я занимаюсь. Я показываю ему свои выкладки, рассказываю свой подход к решению и делюсь с ним своими затруднениями. Он садится рядом со мной, близко к углу стола, берет несколько чистых листков бумаги и кладёт их на самый краешек стола, будто другого свободного места на нем нет. Чуть задумавшись, медленно, растягивая слова, очень тихим голосом говорит: "Наверное, Рефатик, можно попробовать сделать так", и далее следует безупречная математическая формулировка чисто технической прикладной задачи, постепенное разворачивание тонкостей в её содержании, описание алгоритма решения с помощью формул и уравнений, поиск удобных методов вычислений. Аккуратно, довольно убористым почерком, начав страницу в верхнем левом углу, доводит свои записи до конца страницы и то же проделывает со второй, третьей, пока наконец не доведёт решение до наиболее приемлемого вида. Если где-то ошибётся или пойдёт не по рациональному пути, зачеркнёт эту запись одной линией так же аккуратно, не спеша, либо возьмет в скобки и продолжит выкладки дальше. Всё это он проделывал так, будто подобную задачу решал уже не один раз, а сейчас только повторяет этот вывод, готовясь к лекции или сообщению на каком-нибудь семинаре. И в заключение говорит: "Ты посмотри, Рефатик, внимательно, может быть, я где-нибудь ошибся или ты найдешь более короткий путь, я тоже ещё подумаю". Но мне почему-то не удавалось находить ошибки в его записях.

Всю жизнь Святослав Сергеевич называл меня "Рефатик" и только на официальных совещаниях обращался по имени, отчеству. Я его называл "Свет", а в его отсутствии вся наша баллистическая команда именовала его не иначе, как "Светик", и только для самых молодых сотрудников он был "Свет Сергеичем". Имя Святослав воспринималось мною не иначе, как имя, связанное с русскими князьями, бесконечными битвами, военными подвигами и поражениями и т.д. Другое дело "Свет" - это что-то светлое, тёплое, радостное, приятное...

В последние годы наши встречи случались всё реже и реже, тем более, что он живет в Санкт-Петербурге. Когда мы ездили к нему с поздравлениями по поводу его шестидесятилетия, затем в 1989 году встречались в Москве в связи со сбором воспоминаний о Сергее Павловиче Королёве, мы по-прежнему друг к другу не могли обращаться иначе, как "Свет" и "Рефатик" даже при том многолюдии, которое нас окружало. Наша взаимная симпатия не ускользала от внимания С.П., тем более, что он в нас, по-видимому, находил некоторое внешнее сходство: оба мы были чрезвычайно кудрявы и близоруки, что заставляло нас всегда быть при очках. Частенько он по-доброму подшучивал над нами: "Ну, а вы что скажете, заучившиеся очкарики, по этому поводу?" или "Как вы это объясните, кудрявые очкарики?" Однажды С.П. своей секретарше сказал: "Антонина Алексеевна, найдите мне поскорей этих кудрявых близнецов", и она сразу поняла, о ком идет речь. Нас к руководству часто приглашали парой, так как Лавров больше занимался идеологической частью проблем, а я - технической стороной. Признавая в Лаврове безусловного лидера, я всеми силами стремился к поддержанию и укреплению его авторитета, хотя он в этом, может быть, и не нуждался. Забегая несколько вперед, скажу, что к 1961 году под руководством Лаврова оказался самый большой отдел в нашем КБ с весьма разнообразной расчетно-теоретической тематикой, включавшей вопросы баллистики боевых ракет и космических аппаратов, динамики движения и управления, моделирующие установки, нагрузки, действующие на ракеты и аппараты, и стремительно расширяющуюся лабораторию электронно-вычислительных машин. В это время я был одним из двух его заместителей. Лавров всё больше отдалялся от нашей основной тематики, не в силах преодолеть свою возрастающую пылкую страсть к новой вычислительной технике, ясно осознавая последствия этой научно-технической революции нашего века. Он ушёл из нашего отдела, образовав на базе лаборатории новый отдел, который впоследствии превратился в вычислительный центр всего предприятия и завода, одного из самых мощных во всей отрасли. Я же под натиском С.П. и Лаврова вынужден был, вопреки своему желанию, принять отдел, покинутый Лавровым. Но всё это было гораздо позже описываемых дней 1947 года.

С приходом Лаврова в наш отдел работа как бы приобрела новое качество: мы начали не только совершенствовать позаимствованные у немцев расчётные методы, но и приступили к своим теоретическим разработкам. Что касается самих расчетов, то их понадобилось великое множество. В те годы баллистические расчёты в артиллерии так же, как и астрономические, относились к самым трудоемким, поскольку нужная точность достигалась только с помощью численных методов интегрирования систем дифференциальных уравнений высоких порядков. Для проведения вычислений не годился из-за своей малой точности такой чуть ли не единственный инструмент, как логарифмическая линейка, так выручавшая инженеров почти всех специальностей. Самым "совершенным" вычислительным средством в Советском Союзе считались ручные арифмометры "Феликс" (ну и название придумали!), рукоятки которых крутились с противным скрежетом и заедали на каждом шагу, а движки, с помощью которых устанавливались числа, передвигались с заметными усилиями, из-за чего через некоторое время на пальцах считающего образовывались сначала водянки, а затем твердые мозоли. Да и скорость вычислений была такой, что для расчета одной только траектории требовались месяцы. Их же нам надо было рассчитать десятки, сотни. На этой жалкой технике нечего было и думать о ракетах и космосе. В фашистской Германии уже более десяти лет назад появились электрические счетные машинки - полуавтоматы и автоматы, которые использовались немецкими специалистами в баллистических и других трудоемких расчетах. На этих машинках я научился считать ещё будучи там и, конечно, всю эту технику, которая попала в наши руки, мы привезли с собой. Она позволяла в десятки раз ускорить расчеты, и тем самым позволяла браться за решение все более сложных задач. Мы набрали довольно большой штат расчетчиц, состоящий из окончивших средние технические учебные заведения и выпускниц десятых классов средних школ. Работали они в большинстве случаев неплохо, но были среди них и своеобразные гроссмейстеры своего дела. Очень большим недостатком электрических счетных машинок был довольно большой шум, производимый ими при работе. Уже в начале пятидесятых годов, чтобы как-то приглушить этот грохот, стены комнат расчетчиц стали обивать тканями, и это приносило заметное облегчение.

Быстро проходили месяцы, отпущенные до начала первых пусков ракет, собранных из немецких агрегатов на нашем производстве. Мы тщательно готовились к этому важному событию, предвкушая не столько большой успех, сколько острые ощущения и невиданное зрелище, первыми свидетелями которого в нашей стране нам предстояло стать.

Довольно большая группа немецких специалистов, которая в конце 1946 года была вывезена из Германии в Советский Союз, после нескольких месяцев совместной работы была отправлена на один из уединенных островов на озере Селигер под названием Гордомля, недалеко от города Осташков. Они работали независимо от нас над проектом более совершенной ракеты, однако, когда подошло время первых натурных пусков ракеты ФАУ-2, наиболее опытных из них решено было взять на полигон. Группа немецких специалистов, вывезенная из Германии, состояла из более чем 150 человек, а с семьями она насчитывала около 500 человек. Среди них было 13 профессоров, 32 доктора-инженера, 85 дипломированных инженеров, 21 инженер-практик. Хотя немцы и работали на острове за колючей проволокой и доступ к ним был строго охраняем и ограничен, им разрешалось выезжать в определённые дни в районный центр Осташков и даже в Москву. Среди них самым близким, если можно так выразиться, мне человеком был доктор Вольдемар Вольф, бывший руководитель отдела баллистики фирмы "Крупп", с которым мы хорошо поработали в Германии. Это был открытый, добрый, увлечённый своим делом человек средних лет, у которого от нас секретов не было. Уже в Союзе два его сына хорошо изучили русский язык и окончили Московский государственный университет. Несколько хуже я знал доктора Вернера Альбринга - специалиста по аэродинамике, бывшего заместителя директора института аэродинамики в Ганновере, и доктора Ганса Хоха - специалиста по автоматическому управлению, блестящего инженера и учёного, впервые осуществившего идею моделирования полета ракеты в лабораторных условиях. Альбринг был в общении высокомерен и суховат. Хох очень молод, энергичен, полон идей, доброжелателен. Ярый антифашист, позже он даже вступил в компартию. К сожалению, его жизнь рано оборвалась: он умер в Москве в начале пятидесятых годов, кажется, от воспаления легких. Немецких специалистов продержали в Союзе до 1951-53 годов, и они тремя этапами, начиная с декабря 1951 года, были возвращены на родину.

Я иногда задаю себе вопрос: был ли какой-то смысл в их столь долгом задержании у нас? Они работали в полной изоляции от нас, не имея возможности официально участвовать в проводимых нами разработках. Немцы выпустили несколько эскизных и технических проектов более совершенных ракет. Их проекты рассматривались на технических советах, по ним принимались какие-то необязывающие решения, затем проекты дорабатывались, им обещали реализовать их, но ни финансов, ни производственных мощностей им не предоставляли. Вскоре они осознали, что их попросту заставляют заниматься переливанием из пустого в порожнее. Это даже привело к нескольким конфликтным ситуациям. Немцы старались хорошо выполнить свою работу, и подобное игнорирование их деятельности обижало, чувствительно било по самолюбию. Может быть, какие-то проектные или конструкторские идеи, предлагаемые ими, были использованы в наших проектах? К сожалению, ничего определенного об этом сказать не могу. Могу только сказать, что мы, баллистики, варились в собственном соку. И все же смысл в их пребывании здесь по логике вещей, очевидно, заключался в том, чтобы в максимальной степени выжать из них какие-то плодотворные идеи, которые бы помогли нам ускорить создание ракет с более высокими тактико-техническими характеристиками. Если дальше развивать эту мысль, мы неизбежно столкнемся с очень больным вопросом о приоритете и первенстве. Не имея возможности заняться данным вопросом детально и со всей ответственностью, мы оставим его без дальнейшего внимания и вернёмся к событиям осени 1947 года.

Я приехал на полигон не с первой группой, а со второй или с третьей в специальном железнодорожном составе, называемом спецпоезд. Он был c немецкой тщательностью оборудован всем необходимым для того, чтобы автономно производить все работы по подготовке и пуску ракеты. Были в нем жилые вагоны с купе на два человека, баня, столовая, прачечная, буфет, лазарет, помещения для отдыха, не считая ряда лабораторий, мастерских, измерительной техники, склада запасных частей, комнат для совещаний, кабинетов для руководства и т.д. К моменту нашего приезда в голой степи было построено несколько самых элементарных бараков для жилья, без всяких удобств, если не считать обыкновенных железных печурок-времянок, с помощью которых поддерживалась хоть какая-то положительная температура. Недалеко возвышалась железобетонная конструкция стенда для вертикальных огневых испытаний ракеты, ангар-барак для предстартовой подготовки ракет в горизонтальном положении, бетонная площадка для запуска ракеты, готовился бункер.

Осень выдалась холодная и слякотная, поэтому мы постоянно мерзли, ходили испачканные жидкой грязью, а зачастую и мокрые. Нам всем выдали стеганые ватники, но от них во время дождя проку было мало. Первым, кого я увидел, когда сошел с поезда, был доктор Вольф, представлявший собой комичное зрелище. В ватных штанах и телогрейке, на носу шикарные роговые очки (он был сильно близорук), на голове шляпа с бантиком из шёлкового шнурка, на ногах ботинки с привязанными к ним галошами, которые он с трудом поочерёдно вытаскивал из размокшей земли. Он очень обрадовался встрече и тут же стал пояснять, как бы оправдываясь, что галоши обязательно надо привязывать, иначе рискуешь остаться без них.

Наша баллистическая группа обосновалась в одном из вагонов спецпоезда, в котором мы оборудовали места для расчетчиц, работающих на электрических счетных машинках, туда же поставили несколько компараторов - приборов, на которых предстояло расшифровывать результаты фототеодолитных съемок полета ракет. Каждый из нас, видимо, чувствовал себя немного первопроходцем, да и довольно экзотические условия давали ощущение необычайности происходящего.

С тех пор прошло много-много лет, точнее, чуть больше полувека, и среди воспоминаний одним из самых ярких представляются впечатления от первого запуска двигателя ракеты ФАУ-2 в стендовых условиях. К назначенному времени явно не успевали из-за разных неполадок, поэтому несколько раз объявляли задержки то на 5 минут, то на 30. Недалеко от стенда в земле были вырыты специальные "щели", откуда и предстояло наблюдать. Мы устали от ожидания, замерзли, проголодались, к тому же постепенно нас окружила кромешная тьма. Наконец после очередного воя сирены, известившего готовность к запуску, мы заняли свои места в щелях, не особенно надеясь на успех. Вдруг что-то бабахнуло, как выстрел из пушки, появился мощный поток яркого огня и тут же оглушительный, ни с чем ни сравнимый жуткий грохот. До нас долетели небольшие комья земли, и скорее не дошло, а донеслось тепло этого огня, даже не тепло, а жар. Казалось, дрожит вся земля от этой мощи, перестаёшь ощущать своё собственное тело, ничего не чувствуешь, кроме огня и грохота. Но удивительным было то, что хотелось, чтобы это продолжалось; хотелось находиться в этом завораживающем кошмаре ещё какое-то время в ожидании чего-то неведомого. Ни одна клеточка организма не оставалась равнодушной к тому, что происходило. Вдруг все так же внезапно прекратилось, как и началось. На несколько мгновений наступила жуткая тишина, которая тут же была нарушена шумными криками восторга, поздравлениями.

После этого посвящения искусству создания "грома и молнии" были десятки, если не сотни, натурных пусков различных ракет, включая такие, как Н-1 - ракета-носитель для осуществления пилотируемых полетов на Луну, "Энергия-Буран" - ракета для челночных полётов по маршруту Земля-Орбита Земли-Земля. Тяга двигателей последних ракет-носителей измерялась тремя-четырьмя тысячами тонн, на фоне которой тяга той первой ракеты в 25 тонн кажется просто игрушечной. Каждый пуск крупной ракеты-носителя уникален, неповторим, он завораживает. И все же сила первых впечатлений несравнима ни с чем.

Лётные испытания прошли более или менее успешно, если принять во внимание, что это были самые первые испытания ракет подобного типа, да ещё собранные из привезенных из Германии частей. Из одиннадцати запущенных ракет пять дошли до цели. Много переживаний и хлопот доставила одна ракета, резко отклонившаяся в полёте влево от трассы. По первым впечатлениям, она "пошла" в сторону города Саратова. К счастью, до Саратова расстояние было больше, чем предельная дальность ракеты в 270 км., и ракета до него просто не могла долететь. Наши специалисты самостоятельными силами не смогли установить причин такого поведения ракеты и привлекли к анализу немцев. К их чести, они во главе с упомянутым уже доктором Г.Хохом и известным специалистом по гироскопии доктором К.Магнусом быстро разобрались с этим явлением, определили "виновника" ненормальности - вибрационные помехи, рассчитали и изготовили фильтр, отсекающий возможности попадания этих колебаний в приборы системы управления. По приказу Наркома вооружения Устинова каждому из немецких специалистов - участников этой группы анализа - была вручена огромная по тем временам премия - по 15 тысяч рублей. Для сравнения отмечу, что зарплата инженера составляла 980 рублей. Кроме того, на всю группу была отпущена двадцатилитровая канистра спирта, справиться с которой, конечно же, помогли все.

Трудности с отработкой ракеты объяснялись, в основном, почти полным отсутствием измерительных средств, подобных нынешним радиотелеметрическим. Фототеодолит мог помочь определить саму траекторию и ещё какие-то внешние проявления неисправностей. Очень небольшую информацию приносили донесения "группы визуальных наблюдений", в которую входил и я. Командного бункера для управления запуском ракеты, как на всех последующих этапах работ, ещё не было, и все пуски производились по командам из немецкой бронемашины - штатной принадлежности немецких боевых стартовых позиций под названием "Панцерваген". Поскольку вблизи стартовой площадки не было вообще никаких помещений, все возникающие вопросы обсуждались либо стоя на пусковой площадке, либо в более серьезных случаях, в так называемом "банкобусе". Слово это возникло как элемент народного творчества и состоит из соединения двух корневых слов: банк - в смысле коллективного обсуждения, и автобус, каковым являлся полуразрушенный корпус бывшего небольшого автобуса. В особенно холодные, ветреные дни было счастьем проникнуть в этот "банкобус" на очередное совещание руководства, чтобы хоть немного согреться, а заодно и поучаствовать в горячих спорах.

Вот в каких условиях начиналось у нас становление современной ракетно-космической техники. Впрочем, о космосе в те дни мало кто ещё думал, разве что Королёв. Как бы трудно всем ни пришлось, первые шаги были сделаны, может быть, самые важные и тяжёлые, но работать было интересно, очень интересно.

В последующие годы полигон в Капустином Яру (сокращённо Кап-Яр) получил быстрое развитие. Основной рабочей зоной был район так называемой технической позиции, расположенный от самого Кап-Яра на удалении порядка 30-ти километров. Здесь были построены гостиницы, столовая, два небольших магазина, разбит небольшой сквер для прогулок. Главным сооружением был монтажно-испытательный корпус - МИК, в котором ракеты оснащали всем необходимым, проходили горизонтальные испытания, готовились в сухом виде к пуску. Затем вывозились на стартовые площадки, которых было несколько. Там ракеты устанавливались в вертикальное положение, заправлялись всеми компонентами топлива, проходили предстартовые испытания и затем запускались. Полигон был собственностью военного ведомства, разработчики ракет были здесь как бы командированными гостями. Всю работу должны были проводить офицеры и солдаты войсковой части по инструкциям и под наблюдением представителей промышленности. Однако в действительности, особенно на первых порах, никто с таким распределением не считался, так как у самих разработчиков не было достаточного опыта и знаний, чтобы с самого начала всё предусмотреть. Часто возникали неисправности - так называемые "бобы", над устранением которых и объяснением причин их появления работали смешанные группы.

Войсковая часть разрасталась по мере появления новых разработок, и не только нашего предприятия. Бывший небольшой городок Капустин Яр превратился в большой современный город со всей полагающейся инфраструктурой. Город был соединен с техническими позициями узкоколейной железнодорожной веткой. Был построен кислородный завод для выработки жидкого кислорода для ракет, метеостанция, другие службы, свойственные крупным войсковым частям, включая большое здание штаба. При штабе был организован расчётно-теоретический отдел, который впоследствии перерос в мощный вычислительный центр.

В течение более чем десяти лет не проходило года, чтобы несколько месяцев работы не пришлось бы на полигон. К счастью, место для полигона оказалось выбранным довольно удачно. В междуречье Волги и Ахтубы, в незаливаемой пойме Волги было множество озёр и мелких речушек, которые стали излюбленным местом отдыха многих из нас, вынужденых многие месяцы находиться здесь вдалеке от своих семей. Зимой прекрасно удавался подлёдный лов рыбы, а летом - кто с бреднем, кто со спиннингом, а кто с обычной удочкой ловил свою удачу, и не без успеха. Правда, в этих местах было много змей и всяких ядовитых насекомых вроде скорпионов, фаланг, но крупных несчастий, связанных с ними, не припоминаю. Однажды я был немало перепуган. Сидя у низкого берега Солянки, небольшой речушки, я ловил на удочку рыбу, которую насаживал на кукан, опущенный в воду. Когда в очередной раз вытащил из воды эту верёвочку с рыбой, чтобы насадить на неё только что пойманную, я вздрогнул от неожиданности: на кукане висела змея, проглотившая наполовину одну из насаженных на неё рыбок. Ощущение было пренеприятное. Другой раз, шагая по узкой тропинке, проложенной между высохшими высокими кустами ивняка, я чуть не наступил на пару спарившихся гадюк. Перешагнуть было опасно, но и обойти оказалось делом непростым, но все обошлось благополучно.

Однако гораздо больше осталось приятных воспоминаний, связанных с этим периодом. Я помню весеннюю степь, покрытую свежей, ещё не угнетенной жаркими солнечными лучами растительностью светло-зеленого цвета с чуть сероватым оттенком и с одурманивающим запахом полыни. Чуть позже вдруг появлялись отдельные обширные участки, сплошь покрытые цветущими дикими тюльпанами то жёлтого, то красного, то розового или бледно-лилового цветов. Если удавалось к майским праздникам вернуться домой, каждый старался увезти с собой букет этой дикой красоты. Однако попытки выкопать луковицы не приводили к успеху: они уходили в твердую, как камень, землю слишком глубоко. За лето трава на ровных незащищенных местах выжигалась солнцем начисто, и степь казалась вымершей. Поближе к воде местное население культивировало бахчевые культуры, участки под которыми перемежались с небольшими, кое-как засаженными садами. Сады производили безрадостное впечатление из-за острого недостатка влаги и всё же в летний зной служили во время отдыха хорошей защитой. С середины июня начинался комарино-мошкариный сезон, который продолжался месяц или полтора. Год на год не приходился, но бывали времена, когда мириады этих жадных кровососущих проникали безжалостно во все щели человеческого тела, не отступая ни на шаг даже перед угрозой массовой казни. Среди них попадался и какой-то особый вид очень мелкой мошкары, похожей на москит, укус которой приводил к образованию твердой, болезненной припухлости на теле, не проходившей неделями, доставляя большие неудобства. Но зато, начиная с августа, наступала своеобразная золотая пора. Мошкара и комарье почти исчезали, природа, казалось, замирала в каком-то томлении, все ещё изнывая от жары, но вечера становились чуть прохладней, за ночь удавалось отдохнуть без особой борьбы с духотой и насекомыми, пик дискомфорта постепенно отступал. В эту пору рыба становилась сытой, ленивой и вялой, но на уху всегда удавалось наловить какой-нибудь мелочи. Зато какие арбузы и помидоры попадались, и всё бесплатно или почти бесплатно - иди и выбирай по своему умению или интуиции. Не обходилось без самодеятельных поэтов и песенников, которые сочинят то хлёсткую эпиграмму, то лирический стишок, то какую-нибудь нехитрую песенку. Вот припев одной весьма популярной песенки:

"Ахтуба мутная, песок и пляж,

Здесь жизнь суровая чарует нас,

И небо звёздное, степная гладь,

Кап-Яр я пыльный буду вспоминать".

Штрихи к портрету Королёва

Полигону очень повезло с начальником - им был назначен генерал-полковник Василий Иванович Вознюк, опытный боевой генерал, энергичный, заботливый, прогрессивный человек с сильным характером, который с самого начала заставил с ним считаться, в том числе и Королёва. Надо сказать, что Сергей Павлович совершенно не терпел над собой ничьей власти. Эта черта характера, как свидетельствуют многие источники, начала проявляться ещё в юношеские годы и была источником многих возникающих проблем. Вот и здесь, на полигоне, Сергей Павлович с самого начала решительно взял в свои руки весь процесс подготовки и испытаний ракеты, стремясь даже кое-где подмять под себя и только начинающие вставать на ноги некоторые важные службы полигона. К счастью, процесс установления сфер влияния, приводивший временами к острым диалогам, не доходил до крайностей. Может быть, этому способствовало и пристальное внимание ко всему происходящему со стороны высоких и самых высоких инстанций. Достаточно сказать, что один из членов Государственной комиссии по проведению первых ракетных испытаний был И. А. Серов, заместитель Берии, председателем комиссии был назначен маршал артиллерии Яковлев, а его заместителем - Нарком вооружения Д. Ф. Устинов. Не ошибусь, если предположу, что Королёв как одно из главных действующих лиц, на которого была сделана ставка, находился под неусыпным контролем известных органов не только в начале этой космической эпопеи, но и многие последующие годы. Властолюбие Королёва, которое в некоторых случаях носило даже болезненный характер, не было связано, как мне кажется, с желанием возвеличивания своей личности, в этом властолюбии не наблюдалось даже малейших признаков параноического состояния. Власть не была самоцелью для него, а была как бы необходимым условием достижения цели наиболее рациональным и быстрым способом. В том, что он умеет лучше других выбирать эти кратчайшие пути, он не сомневался или, скажем так, почти не сомневался. Ни одно сомнение, если оно возникало, не оставлял без внимания. В ряде случаев он подбирал для себя наиболее знающих оппонентов не для споров до хрипоты и бесполезных баталий, а для детального выяснения позиций оппонента, установления причин несовпадения взглядов, поисков возможных ошибок или неточностей в своих рассуждениях. Он умел, когда хотел, находить тот уровень общения, при котором собеседник переставал ощущать давление начальника, не робел, не стеснялся и включался в обсуждение почти как равный с равным. По моим наблюдениям, Сергей Павлович и сам никогда не тушевался перед любыми авторитетами, умея найти ту грань, которая исключала возможность вышестоящему "товарищу" видеть в нем подчиненного, а тем более в чем-то провинившегося. Он был, безусловно, наделен немалым артистическим талантом, который использовал очень умело, иногда и для нагнетания атмосферы, чтобы дать почувствовать виновному всю тяжесть содеянного. Я сам несколько раз был им жестоко "избит", или, как у нас говорили, получал "арбуза", после чего становилось очень не по себе от того, что так подвёл человека, у которого и без меня дел по горло. Во время таких разговоров на весьма повышенных тонах мне приходилось переживать за его здоровье, наблюдая серьезные эмоциональные стрессы. Чего греха таить, временами я его просто боялся, как боится нашкодивший школьник своего учителя, а потому ожидание очередного "арбуза" было не самым лучшим времяпровождением.

Кстати, применение слова "арбуз" для обозначения подобного мероприятия, оказывается, имеет свою историю. Однажды сторож, охранявший сад, поймал двух воришек и приволок их к своему хозяину, который назначил наказание: втолкнуть украденные плоды им в чрево, но только не естественным путём, через рот, а с обратного конца. Раздели первого и приступили к процедуре заталкивания украденных им слив, а тот громко смеется.

- Что же ты хохочешь, дурак, разве тебе не больно? - спрашивают.

- Больно-то, оно больно, - говорит наказываемый, - но ещё больше смешно.

- От чего же тебе так смешно?

- Так ведь Васька же украл арбуз!

Вот и мы стали измерять свои наказания "арбузами", их величиной и количеством. Между коллегами часто можно было слышать такой разговор:

- Ну, что? Получил арбуза? - спрашивал кто-нибудь сочувственно, если видел выходящего от Королёва в плохом настроении.

- Да.

- Большого?

- Нет, не очень. Терпимо.

Всё ясно без лишних слов.

Однажды в конце пятидесятых годов, когда я был начальником довольно крупного расчетно-теоретического подразделения, мы какую-то работу не успели выполнить к назначенному сроку. Королёв меня вызвал и выдал такого "арбуза", подобно которому я, кажется, никогда не пробовал. Тут были обвинения и в халатности, и в мальчишестве, и в безответственности.

- Вы все сопляки бэзответственные, - говорил он, произнося, как это делают в Украине, твёрдое "э" после "б". Чем вы только думаете? Такое бэзобразие я у себя не потерплю. Что за бэспечность, что за мальчишество? Вы что, не понимаете, чем это грозит? - продолжал он, всё повышая и повышая голос. Я уже знал, что если он со мной перешел на "вы", дело добром не кончится. Попытки где-то прервать его и попытаться объяснить причины срыва тут же пресекались.

- Молчите, я слышать не хочу ваших объяснений. Так мы с вами не сможем работать. Я вас снимаю с должности, Рефат Фазылович. C завтрашнего дня пойдете работать в цех мастером, поучитесь там, как надо работать.

Он в ярости шагал передо мной взад и вперед, бросая грозные взгляды исподлобья. Иногда останавливался совсем близко и своими темно-карими глазами, точно рентгеном, пронизывал мои мозги. Я себя чувствовал очень гадко. А он продолжал:

- Если вы не можете выполнять ответственную работу, идите работать в мукомольную промышленность, а в ракетной технике таким не место!

Надо сказать, что и до этого, и после этого случая я в разных ситуациях несколько раз слышал от него такие критические оценки относительно мукомольной промышленности. Чем она так сильно провинилась перед Сергеем Павловичем, я так и не узнал. Затем он резко нажал на кнопку звонка к секретарю и приказал:

- Немедленно вызвать ко мне Байкова, где бы он ни был!

Александр Фёдорович Байков был начальником Первого отдела - так назывался отдел, в котором сосредоточена вся секретная переписка, при нем же находилось всё машинописное бюро. Вскоре явился, запыхавшись, Александр Фёдорович и по-военному доложил:

- Я вас слушаю, Сергей Павлович!

Он, как и все "секретчики", был бывшим работником органов госбезопасности, уволенный в запас, в чем иногда в подпитии признавался, больше хвастаясь, чем сожалея об этом.

- Вот что, Александр Фёдорович, возьмите бумагу, запишите, немедленно отпечатайте на бланке главного конструктора и несите сюда. Пишите. Приказ. За срыв важного задания начальника сектора Аппазова Р.Ф. снять с должности и направить для работы в цех номер такой-то (согласуйте потом с директором завода и отделом кадров) мастером. Всё. Идите и выполняйте. Если у парткома и завкома будут вопросы, пусть обращаются ко мне лично. А вы, Рефат Фазылович, садитесь вот сюда и ждите.

С этими словами он круто повернулся и, пройдя кабинет для заседаний, в котором происходил разговор, скрылся в своем маленьком рабочем кабинете, оставив в него дверь открытой. Не прошло и десяти минут, как начальник Первого отдела вернулся, шумно глотая воздух, с отпечатанным приказом в дрожащих руках. Руки дрожали, конечно же, не от волнения за мою судьбу, хотя он ко мне и относился с симпатией, а как следствие хронического злоупотребления алкоголем. Однако дело он свое знал, отдел его работал неплохо, а подобным недостатком страдал, увы, не он один. Ничего не говоря, с помощью жестов он спросил у меня, где главный. Я ему таким же способом указал на соседнюю комнату. Заглянув в дверь малого кабинета. Байков сказал:

- Сергей Павлович, приказ готов, оставить вам или будете сейчас подписывать?

- Подождите там, я сейчас выйду.

Александр Фёдорович сел рядом со мной и, не выпуская из рук приказа, подержал его некоторое время перед моими глазами. Что там читать, я и так знал его содержание. Вошел С.П., взял приказ и сказал:

- Александр Фёдорович, вы свободны. Если понадобитесь, я вас ещё вызову, будьте на месте.

- Есть, Сергей Павлович! - и ушел, аккуратно и без шума закрыв за собой дверь.

С.П. сел за свой стол, внимательно прочитал приказ, подписал его своим стремительным росчерком и, подозвав меня, строгим, официальным голосом сказал:

- Прочитайте и распишитесь на втором экземпляре. Не забудьте проставить дату.

Ничего не говоря, я расписался, вернул ему бумагу и попросил разрешения уйти.

- Идите, - услышал в ответ, - больше нам не о чем разговаривать.

Когда я, весь поникший и опустошенный, вышел из кабинета и направился к выходу из приемной в коридор, вдруг услышал в динамике резкий голос Королёва:

- Антонина Алексеевна, верните Аппазова!

Ничего не соображая и не понимая, к чему ещё готовиться, я вошел опять в кабинет и остановился у двери. Сергей Павлович, ничего не говоря, характерным жестом подозвал к себе и ещё раз протянул мне этот злополучный приказ.

- Ты хорошо прочитал, что здесь написано?

Я сказал только "Да", а сам думаю, с чего он вдруг опять перешел на "ты"?

- Теперь давай это сюда, - и с этими словами он несколькими энергичными движениями разорвал бумагу на несколько частей и бросил в корзину. Затем скривил губы и сказал:

- Чтобы это было в последний раз, ты меня понял? Иди!

Несмотря на благополучную концовку этой встречи, я ушел очень расстроенный и встревоженный. Расстроился, потому что не понял, за что он на меня так свирепо "наехал" из-за, в общем-то, не очень крупной промашки. Встревоженный - потому что мне не понравилось его состояние. Если человека так выводят из себя подобные довольно обычные в нашей работе неполадки, значит, не всё в порядке с нервной системой. К тому же я хорошо знал, что у него давно пошаливает сердце.

Впервые об этом узнал от него же самого несколько лет тому назад вот при каких обстоятельствах. Уже много лет я серьезно увлекался волейболом, всё свободное время проводил то на летних площадках нашего городского стадиона, то в зале техникума, играя до потемнения в глазах, без всякой разумной меры. У нас была довольно хорошая команда, которая постепенно стала основной командой нашего города, представляющей городское спортобщество "Зенит", а затем "Вымпел" во всех областных соревнованиях. На наши игры собиралось довольно много болельщиков, которые многих из нас знали по именам. Не хуже был и состав женской команды, составленной в основном из сотрудниц нашего Конструкторского бюро. Взаимная поддержка очень помогала обеим командам в трудные минуты. В основном составе женской команды играла и Нина Ивановна (а для нас - просто Нина) - жена Сергея Павловича. Нина была стройной, красивой женщиной, знающей себе цену. Она была лет на 15 моложе своего мужа, который её искренне любил и не скрывал этого. Одевалась Нина достаточно скромно, но с большим вкусом, что вызывало чувство зависти у многих знающих её женщин, в том числе и некоторых из нашей волейбольной дружины. Будучи специалистом по английскому языку, она работала переводчицей в отделе научно-технической информации, где и попалась впервые на глаза Сергею Павловичу. Когда они уже были женаты, иногда Сергей Павлович приходил к стадиону встречать Нину. Однажды, когда мы с Ниной после волейбольных баталий шли со стадиона, нас встретил Сергей Павлович.

- Ну что, наигрались? - спросил он обоих.

Выслушав наши впечатления об игре, он то ли с сожалением, то ли с грустью сказал:

- Да... кому волейбол, а кому валидол.

В это время ему было где-то между сорока пятью и пятьюдесятью, но уже, видимо, сердце серьёзно давало о себе знать. А ведь он в молодости обладал отличным здоровьем, летал на самолётах, планёрах. Советские лагеря не прошли даром: в расцвете сил, не успев реализовать и десятой части своих замыслов, он уже должен был считаться со своими болезнями, о которых предпочитал никогда (если не считать этого единственного случая) не распространяться.

Заданный главным конструктором темп временами трудно было выдержать, он очень торопился, совсем не щадил себя и не давал покоя никому. Он был одержимым человеком и хотел, чтобы этой одержимостью были заражены все; с трудом переносил отвлечения своих сотрудников на что-то иное, кроме ракетной техники. Мы частенько задерживались на работе допоздна, и, после официального окончания рабочего дня, перед началом "второй смены" устраивали какие-нибудь азартные игрища. Наиболее распространённым был обычный доминошный "козёл", пользовались большим успехом шахматы и шашки, а также пинг-понг. Однажды часов в восемь вечера С.П., войдя в один из залов, застал группу азартно играющих в домино, окруженную кольцом болельщиков. Я сидел за своим рабочим столом несколько поодаль от места происшествия и видел, как Королёв тихим шагом подошел к игровому столу, раздвинул кольцо болельщиков, сгреб двумя ладонями какое-то количество костей и в установившейся гробовой тишине со словами: "Бэзобразие!" в ярости швырнул кости за открытое окно.

В домино играть я не любил, зато пристрастился к пинг-понгу. Четыре соединенных вместе больших буковых конструкторских стола вполне заменяли игровое поле, было и несколько столов, сделанных из толстой фанеры. Оставаясь по вечерам поиграть в пинг-понг, мы старались привлечь к игре кого-либо из заместителей Королёва, которым он в присутствии рядовых работников не стал бы делать замечаний. В таких случаях дело ограничивалось угрожающим взглядом и скривлением губ, после чего он бессловесно покидал играющих, всем своим видом показывая крайнюю степень отвращения ко всему происходящему. Никакие распоряжения и приказы, запрещающие в рабочих помещениях устраивать какие-либо игры, не могли искоренить это "зло". Через несколько месяцев потихоньку-полегоньку всё восстанавливалось в прежнем виде.

Несостоявшаяся аспирантура

За напряженной работой и новыми увлекательными идеями время летело быстро. Для решения всё усложняющихся чисто технических задач стала заметно ощущаться нехватка имеющихся теоретических знаний. Ведь, по существу, на чистом месте создавалась новая, очень сложная отрасль, требующая не только приложения доселе неизвестных идей, но и теоретических методов, на которых бы основывались принимаемые решения. Я остро чувствовал необходимость пополнения своих знаний, прежде всего в области математики, теоретической и небесной механики, особенно динамики, теории управления и регулирования, теории вероятностей и некоторых других. Начал думать о том, чтобы поступить на заочное отделение механико-математического факультета Московского государственного университета им. Ломоносова. Но если даже примут сразу на третий курс, это ведь ещё три года учёбы со всеми зачётами, экзаменами, контрольными работами и т.д. И нет никаких гарантий, что эти самые зачёты и экзамены не сорвутся из-за командировок на полигон во время лётных испытаний ракет или других крайне неотложных дел. Тогда три года могут растянуться на все пять.

Королёв очень любил иметь под рукой самых авторитетных теоретиков, но одновременно терпеть не мог, когда они отвлекались на что-то другое, кроме своей основной работы. Но он также хорошо понимал, что сами по себе учёные с нужным для ракетной техники профилем знаний не появятся, их надо готовить, создавать какие-то условия, стимулирующие людей взять на себя дополнительную нагрузку. Сергей Павлович считал, что наиболее быстрым путем является организация заочной аспирантуры, но НИИ-88 был ещё слишком молодым коллективом, без собственной научной базы и традиций, не имеющими в своем составе заметного количества маститых учёных, пользующихся уважением и высоким авторитетом. Всё это пришло много позже. Как я полагаю, свои учёные нужны были Королёву не только для того, чтобы собственными силами справиться с любыми задачами, но и для того, чтобы внедрять своих людей в союзную учёную элиту, привлечь эту элиту в нашу технику, заразив её возможностями использования, в перспективе, ракетно-космической техники для постановки и решения фундаментальных научных задач в различных областях научных исследований. Ракетно-космическая техника должна быть не только "иждивенцем", находящимся на содержании государства, а может и должна сама инициировать новые направления исследований и приносить такие результаты, которые недостижимы без неё - в этом Королёв был абсолютно убеждён. Об этом свидетельствуют многие документы, составленные им лично и отправленные в различные высокие инстанции - от Президиума Академии Наук до правительства и Политбюро. Развитие событий в последующие годы показали всю глубину предвидения Сергея Павловича Королёва.

Чтобы как-то выиграть время в этой обстановке, удалось официально оформить организацию группы соискателей, которым предоставлялась возможность сдачи экзаменов по программе кандидатского минимума и какая-то помощь в защите диссертации в тех организациях или учебных заведениях, в которых имелись Учёные Советы соответствующего профиля. Я тоже записался в группу соискателей, благо, для этого ничего, собственно, и не требовалось - ни анкет, ни экзаменов, ни собеседований, ни рекомендаций, а только личное заявление. Вскоре были организованы курсы для подготовки к сдаче обязательных экзаменов в объёме кандидатского минимума по двум предметам: марксистско-ленинской философии и одному из иностранных языков: английскому или немецкому. Над выбором языка пришлось задуматься. Дело в том, что в институте я изучал английский, мне в нём нравилась простота из-за практического отсутствия склонений по родам и падежам и спряжений глаголов. Логичность же построения множества временных глагольных категорий придавала языку какую-то математическую закономерность. Однако после третьего курса института, на котором закончилось "изучение" языка, прошло уже много лет, и я его изрядно забыл. По немецкому языку у меня был сравнительно недавний полугодовой опыт непосредственного общения с немцами в Германии, но я очень плохо представлял себе грамматику языка. Да и после сокрушительной для Германии войны вряд ли немецкий мог пользоваться в ближайшее десятилетие большим успехом как в технике, так и в общении в более широком смысле слова. После небольших колебаний выбор пал на английский.

В течение примерно полугода многие из нас достаточно серьезно подходили к учёбе и сделали заметные успехи, и мы считали, что через полгода можно вполне быть готовыми для сдачи экзаменов, как вдруг было объявлено о прекращении подготовки соискателей через эти самые курсы и открытии при нашем НИИ заочной аспирантуры. Но для поступления в неё требовалось сдать вступительные экзамены по трём курсам: истории партии и основам марксизма-ленинизма, языку и специальности. Наше обучение в группе соискателей не прошло даром, оно нам сэкономило время для подготовки. Через полгода после приказа об объявлении набора в аспирантуру состоялся прием вступительных экзаменов специальной комиссией, в состав которой входили один или два преподавателя-специалиста по данному предмету и в обязательном порядке по одному члену от отдела кадров, парткома, завкома и комитета комсомола предприятия. Абсурдно? Да. Но такова была система поддержки одних и "притормаживания" других в зависимости от целого ряда качеств, как то: партийной принадлежности, общественной работы, анкетных данных, биографии, каких-то других заслуг. Труднее всего было подготовиться к экзаменам по специальности, поскольку её как таковой не существовало. Программа была столь расплывчатой и всеобъемлющей, что тебя могли спросить о чём угодно, в зависимости от узкой специализации экзаменующего и его пристрастий. Для меня всё прошло более чем благополучно: по всем предметам получил пятёрки, и у меня не было никаких сомнений относительно зачисления в аспирантуру. Я стал подыскивать себе научного руководителя и подбирать тему будущей диссертационной работы. Открывающаяся перспектива радовала, окрыляла, призывала к собранности и мобилизации всех внутренних сил. Через несколько недель вышел приказ директора НИИ-88 о зачислении в аспирантуру наиболее успешно сдавших вступительные экзамены. В Приложении к приказу содержались оценки, полученные претендентами по всем предметам. Из всех сдавших экзамены в аспирантуру было принято 17 человек, в том числе несколько человек, имевших по одной или по две тройки. К своему удивлению, своей фамилии ни в приказе, ни в приложении я не нашел. Не нашел я также ни одной фамилии, при которой стояли бы пятёрки по всем предметам. Пишу это не для того, чтобы показать, каким способным парнем я был. Скорее всего, мне на экзаменах повезло больше, чем некоторым другим, более достойным, чем я, но зачисление проводилось именно по полученным оценкам. Некоторые из моих друзей подходили ко мне с недоумёнными вопросами: почему же меня нет в списках? Я и сам поначалу решил, что произошла какая-то ошибка, которую удастся немедленно исправить, и тут же отправился в отдел кадров. Меня принял человек, ответственный за подготовку кадров и, в том числе, за набор в аспирантуру. Я с ним почти не был знаком, но, увидев меня, он тут же первый заговорил:

- Вы, вероятно, ко мне по поводу зачисления в аспирантуру?

- Да, если это в вашем ведении. Думаю, что произошла какая-то ошибка.

- Да нет, товарищ Аппазов, к моему сожалению, ошибки никакой нет. Вас не пропустила мандатная комиссия, и поэтому вас в списках нет.

- Как же так? Ведь я всё сдал на пятёрки!

- Сожалею, но мандатная комиссия рассматривает не только полученные оценки, но и ряд других сторон. Насколько я понимаю, это связано с анкетными данными. Хочу сказать, что я занимаюсь только технической стороной дела и лишь исполняю принятые решения. Если хотите разъяснений, то обратитесь к товарищу Ивашникову. Он как заместитель директора по кадрам является и председателем мандатной комиссии. Больше я вам ничем помочь не могу.

Тогда не были в ходу такие слова, как "геноцид", "апартеид", "права человека", да и мало кто знал их истинный смысл. А если они и мелькали кое-где, в основном, в газетах, то относились исключительно к колониальным странам в Африке, Азии или к американским неграм и индейцам. Да даже если бы я знал все тонкости этих понятий, что бы я мог сделать в этот момент, в данном частном случае? Ведь в подобной ситуации находились тысячи людей в нашей стране, кто по национальному признаку, кто за то, что был в плену или угнан в Германию, кто за иное мировоззрение. Наш разговор практически был исчерпан, и все же я задал ему ещё один бессмысленный вопрос:

- Ну, хорошо, меня не зачислили, как и некоторых других. Но в Приложении к приказу указаны все сдававшие экзамены с перечислением полученных оценок, почему же моей фамилии и там нет?

- Знаете, товарищ Аппазов, если вы хотите на чём-то настаивать, идите к товарищу Ивашникову.

Я чувствовал, что несмотря на довольно официальный тон разговора, он сочувствовал мне, ему передо мной неудобно, возможно, он жалеет меня, но не может позволить себе иного отношения. Сгоряча тут же решил поговорить с Ивашниковым, чтобы и ему высказать какие-то слова, но, подумав с минуту, плюнул на эту затею и пошел прочь. Я представил себе этого "энкавэдэшного" подполковника с его холодным, леденящим душу пустым взглядом, его манеру рассматривать человека как живую вещь, подумал о его возможностях уничтожить человека одним росчерком пера, и решил, что лучше находиться от него подальше. Этот человек был неприятен не только мне с моими "некондиционными" анкетными данными, но и многим другим, вполне вписывающимся в существующую систему. На своем месте Ивашников проработал после этого ещё три или четыре года, когда его сменил штатский человек, остававшийся на своем посту очень долго, лет эдак двадцать или двадцать пять.

Я очень сильно переживал случившееся, во мне произошёл какой-то моральный надлом, хотя к подобному ходу событий надо было бы давно привыкнуть. Однако мало-помалу ко мне опять вернулась мысль об аспирантуре, о диссертации, и лишь спустя два года я решил повторить попытку поступить в аспирантуру. Результат оказался поразительно схожим: опять все пятёрки, опять не попал в приказ, но уже без напрасных попыток с моей стороны узнать причину отказа.

Этим временем мои товарищи успешно сдавали экзамены по кандидатскому минимуму, обзавелись руководителями, темами, в общем, успешно продвигались вперед. Я решил, что этот путь для меня закрыт прочно и навсегда. Не стоит себя больше травить. Так прошли ещё два года. Они прошли не впустую. Я многому научился и уже учил других. В повседневной работе накопил значительный теоретический задел, мог бы где-то в другом месте сдать кандидатский минимум, написать диссертацию. Но стоит ли? Если не принимают в аспирантуру, разве позволят выйти на защиту диссертации? И даже если защитишь по какому-то случайному недосмотру органов, разве утвердят в ВАК[5]? Учеба в аспирантуре казалась мне какой-то гарантией благополучного преодоления иных возможных препятствий, и поэтому после мучительных и долгих колебаний решился в третий, уже последний раз, попытать счастья, тем более, что теперь уже у нас не было товарища Ивашникова. Опять написал заявление, стал готовиться к вступительным экзаменам с тем, чтобы сразу же после них, не откладывая надолго, сдать и кандидатский минимум.

В один прекрасный день секретарь начальника нашего отдела передала мне, что звонили из отдела кадров, просили, чтобы я зашел к заместителю директора по кадрам. Этот вызов мог означать всё, что угодно, так как за последний год я чувствовал, как что-то надвигается на меня, поэтому перед предстоящим разговором я внутренне собрался так, чтобы без паники встретить любое решение. Когда я пришёл к товарищу Паукову, который сменил на этом посту Ивашникова, он без всяких церемоний усадил меня на диван в своем кабинете, сам сел рядом и сказал:

- Хочу тебе сказать, Рефат Фазылович, одну очень неприятную вещь.

- Я догадываюсь, Георгий Михайлович, и готов ко всему.

Георгий Михайлович, человек моего возраста или чуть постарше, старался вести себя, особенно с людьми, от которых он не зависел, как-то по-панибратски, по-простецки, вызывая к открытости. Несколько грубоватая манера поведения не вызывала неприятных ощущений, наоборот, подкупало то, что с ним всегда можно было говорить прямым текстом, без всяких намёков и иносказаний.

- Вот что, Рефат Фазылович, возьми ты своё заявление о поступлении в аспирантуру обратно, всё равно ничего не получится.

- Почему вы так считаете? - на всякий случай спросил я.

- Ты сам знаешь, я не смогу тебя пропустить через мандатную комиссию. Зачем тебе мучиться, терять силы и время на сдачу экзаменов без всякого результата? Ты пойми, я говорю для твоего же блага, хотя и неприятно это говорить.

Это было не самое худшее, к чему я приготовился, но, видимо, не смог скрыть даже в этом случае своего подавленного состояния. Он это заметил и в ответ на мое молчание продолжил:

- Брось ты эти переживания, не всем же учёными быть, проживёшь и так. Ну, как, договорились?

- Спасибо, Георгий Михайлович, и на том. Лучше честный разговор, чем всякие там подножки, как было раньше. Ну, я пойду, если это всё.

- Это всё. Только условие: не говори о нашем разговоре никому - это мой тебе совет.

На том я и ушёл, и с этого момента у меня никогда больше не возникала мысль ни об аспирантуре, ни о защите диссертации. Что касается ученых степеней и званий, которые были присвоены, то это уже произошло без каких бы то ни было целенаправленных усилий с моей стороны. В 1958 году после таких громких достижений, как запуск первой ракеты средней дальности с ядерным боевым зарядом, запуск первой межконтинентальной баллистической ракеты, выведение на орбиту Земли первого спутника, партия и правительство решили, помимо других наград, которыми были поощрены многие работники нашего и смежных предприятий, присвоить группе специалистов учёные степени докторов и кандидатов наук без защиты ими диссертаций. Инициатором этого мероприятия, насколько мне известно, выступил Королёв, энергично поддержанный академиком М. В. Келдышем. В число таких специалистов попал и я. В это время я уже преподавал в Авиационном институте, читая лекции по Теории полета ракет. К этой работе меня привлёк Василий Павлович Мишин, первый заместитель С. П. Королёва, который возглавил вновь создаваемую кафедру по нашей специальности. Вскоре там получил ученое звание доцента. В течение ряда лет написал целую серию учебных пособий для студентов, аспирантов, несколько методических работ по выполнению курсовых и дипломных работ, был научным руководителем многих аспирантов и соискателей, тринадцать из которых защитили кандидатские диссертации, а двое - докторские. Кафедра выступила с инициативой о присуждении мне ученого звания профессора, Ученый Совет института поддержал эту инициативу, и после года работы в должности профессора Высшая Аттестационная Комиссия утвердила меня в этом звании. Но всё это было потом, когда несколько изменились "и времена, и нравы".

Тревожные времена

Теперь я должен возвратиться к концу сороковых - началу пятидесятых годов и рассказать о некоторых событиях, которые могли полностью изменить мою жизнь, а, может быть, и того хуже. После первых двух-трёх лет довольно спокойной работы я начал ощущать, как вокруг меня начала образовываться какая-то стена, отгораживающая меня от основных работ, ведущихся в нашем КБ. К этому времени почти всем работам стал присваиваться гриф "совершенно секретно", появились также работы, имеющие гриф "совершенно секретно, особой важности". Это особенно относилось к основным проектным данным разрабатываемых изделий и к их баллистическим характеристикам. Ведь в баллистической документации, как ни в какой другой, сосредотачиваются в собранном воедино виде все важнейшие сведения о ракете - такие, как массовые характеристики, данные по двигателям и компонентам топлива, габариты ракеты, все траекторные данные, включая минимальную и максимальную дальность полета, аэродинамические характеристики, характеристики рассеивания, масса так называемого полезного груза, координаты стартовых позиций и цели и ряд других. Поэтому почти всем работникам проектных подразделений были оформлены допуски к работам, имеющим гриф "совершенно секретно", а тем, которым приходилось пользоваться совокупностью характеристик ракет - допуски к работам "совершенно секретно особой важности". Я, пожалуй, оставался единственным обладателем допуска только к материалам с грифом "секретно". Между тем, будучи руководителем группы баллистиков, я обязан был выдавать своим сотрудникам задания, работать с документацией, контролировать выполнение работ, согласовывать выпускаемые материалы с материалами всех других расчётно-теоретических и проектных подразделений и т.д. Все эти функции я не был в состоянии выполнять, не имея полной информации и доступа ко всей документации. Создалась совершенно нелепая ситуация, когда руководитель обладал меньшими возможностями, чем сотрудники. Надо мной стоял Лавров, у которого были, кроме нашей группы, заботы с другими группами, да и мало что зависело от него в решении возникшей трудности. Однако работа шла довольно успешно благодаря тому, что нашли некоторые обходные пути. Все необходимые материалы в архиве брали мои подчинённые, и мы работали сообща. Следовательно, моей подписи нигде в архиве не оставалось, а работники секретной части делали вид, что никаких нарушений не происходит - с формальной точки зрения все правила соблюдались. Разумеется, всё происходящее для меня лично было очень неприятно, мне давали понять, что я являюсь "второсортным" человеком. Был и один унизительный момент, который сильно заставлял страдать самолюбие: я не имел право ставить подпись под разрабатываемыми с моим участием и под моим руководством материалами. Получалось так, что авторство принадлежало и моим сотрудникам, и моим начальникам - только не мне. Между тем основным автором текстов, техническим руководителем баллистических разделов проектов, материалов к лётным испытаниям был именно я. Помимо ущемлённого самолюбия и нарушения норм элементарной порядочности, меня беспокоили и некоторые моменты в перспективе. Дело было в том, что теоретические части таких материалов обычно включались в список трудов аспиранта или соискателя при предъявлении им диссертационной работы, эти материалы приравнивались к печатным работам, так как открытые публикации по ним запрещались. Я уже несколько лет в этом плане работал как бы вхолостую, ничего не производя. Поскольку аспирантура постоянно передо мной маячила как вожделенная морковка на палке перед носом ослика, я нервозно воспринимал происходящее. К Сергею Павловичу по этому поводу я ни разу не обращался, считая, что он в курсе всего, что делается, и, если ничего в моем положении не изменяется, значит, это не в его силах. Он ведь не единожды видел, подписывая тома проектов или других технических материалов, что моей подписи под ними нет. К подобным вещам он был чрезвычайно внимателен, поскольку отсутствие подписи как бы формально снимает ответственность с исполнителя, а потом поди разберись. А безответственность он очень не любил. Я очень хорошо запомнил, как однажды С. П. выпустил то ли распоряжение, то ли приказ о том, чтобы подписи на документах были разборчивы и соответствовали фамилии подписывающего, а не учинялись бы в виде неразборчивых каракулей. В это время С.П. уже не был начальником отдела, а был начальником КБ-1 (Конструкторского бюро №1), состоявшего уже из нескольких отделов. Начальником же проектного отдела, в составе которого была и моя группа, был Константин Давыдович Бушуев, который много позже, в 1973-75 годах, во время совместной работы с американцами над программой Аполлон-Союз был руководителем проекта с Советской стороны. К нему один или два раза я обращался за помощью в получении нужных материалов и с претензиями по поводу ненормального своего положения, сильно затрудняющего работу. Бушуев был очень осторожным человеком во всём, обладающим к тому же великолепными дипломатическими способностями, несколько суховатым в общении, но достаточно мягким и терпимым. Он ответил, что разделяет полностью мои претензии, но от него мало что зависит. "Надо ждать, - сказал он, - и надеяться на благополучный исход". Я думаю, что даже работавшие в "шарашке" имели больший разрешённый доступ к материалам, чем я, а о праве подписи и говорить не о чём. Надо было всё делать, и делать хорошо, но терпеть подобные унижения и молчать. Любые резкие шаги в сложившейся ситуации могли привести к непредсказуемым последствиям. Самое минимальное - это увольнение с работы и выселение из ведомственного жилья без права работать по специальности. А как максимальное можно упечь куда угодно, предъявив самые нелепые обвинения, что и делалось постоянно над разными людьми, в разных местах, под разными предлогами. Ведь состряпать какой-нибудь подлог ничего не стоило - опыт и возможности для этого были почти беспредельные. Может быть, надо было самому бросить работу и уйти, не дожидаясь больших неприятностей, и где-нибудь пристроиться, лишь бы выжить? Однако этому, видимо, мешали два обстоятельства: первое - очень сильно был привязан к своей работе, без неё не представлял свою жизнь; и второе - характерная для меня нерешительность. Постоянная тревога и ожидание неизвестного изматывали.

Вскоре произошло событие, которое вселило в душу ещё большее смятение. Как-то, возвратясь, как часто это бывало, домой достаточно поздно, я застал жену в очень расстроенных чувствах. Она рассказала, что часов в семь вечера явились к нам домой два работника органов, предъявили удостоверения и спросили обо мне. Поскольку она ответила, что я прихожу гораздо позже, они изъявили желание подождать моего возвращения. Так и не дождавшись, они ушли часов в десять вечера и велели мне явиться к ним с утра по оставленному ими адресу. Всякому ясно, что такие визиты не наносятся ради вежливости. Стало понятно, что завтрашний день ничего хорошего нам не сулит. О чём можно думать, о чём можно говорить в ожидании завтрашней неопределённости, особенно, если известно, что эта неопределённость окрашена в ярко выраженный чёрный цвет? Если случится самое плохое, и после предстоящего свидания я не вернусь, жене надо немедленно устраиваться на работу, желательно в наше предприятие, чтобы за ней сохранилась квартира; дочку устроить в садик; сообщить в Сыр-Дарью о случившемся маме и сестре. Но возьмут ли её на работу к нам при репрессированном муже? Как наиболее вероятный вариант иметь в виду переезд в Сталино (Донецк) к матери жены, у которой там есть свой дом и кое-какие знакомства. Если завтра не вернусь, послезавтра позвонить на работу Лаврову, чтобы тот поставил в известность Сергея Павловича. Беречь дочку и себя, сохранить наш небольшой семейный фотоархив...

Больше всего меня волновало не то, что будет со мной и с женой, а судьба нашей дочери, которая могла в таком малом возрасте оказаться без отца. С утра кое-как позавтракали, положили в портфель пару белья, мыло с мочалкой, зубную щетку с порошком, полотенце, бритвенный набор, несколько конвертов с бумагой, ручку, карандаш, пару бутербродов и попрощались. Поцеловал спящую дочку, может быть, в последний раз, и вышел из дому. Нам обоим казалось, что мы уже больше не увидимся, во всяком случае - в ближайшее время, но маленькая надежда где-то в душе теплилась - человек ведь всегда надеется.

Было тихое солнечное приветливое утро. Ранние цветы в нашем дворе уже отцвели, летние ещё только начинали образовывать бутоны, воздух был легким и каким-то по-особому вкусным. Очень не хотелось в такой вот день оказаться где-то взаперти, не имея возможности быть там и с кем ты хочешь, делать то, что хочешь. "Неужели это конец нормальной жизни, - думалось мне, - что же ждет нас всех впереди?" Бросив последний взор на наше крыльцо, на ступеньках которого стояла с печальной улыбкой жена, я шагнул за калитку. Я совершенно не заметил, как механически прошел двадцать минут пути до электрички, сел в неё, проехал одну остановку и вышел в Мытищах. Быстро разыскал по оставленному адресу "нужное" учреждение и вошёл в какой-то полутёмный коридорчик. Пока я оглядывался, не зная, куда дальше идти, ко мне подошёл неизвестно откуда вдруг появившийся человек и спросил, кто я и кого мне надо. Мы прошли мимо каких-то дверей, повернули направо и вошли в угловую комнату. В комнате было два стола, поставленных у противоположных стен, при каждом по два стула и ещё три или четыре стула у третьей стены. Ещё я заметил высокий железный шкаф и тумбочку с графином воды и стаканом на ней. Единственное небольшое окно было сильно затенено ветками растущего недалеко дерева или кустарника, и поэтому комната напоминала полуподвальное помещение. "Подождите здесь", - сказал мой провожатый и оставил меня одного. Ждать пришлось довольно долго - около получаса или даже больше, когда, наконец, дверь отворилась и вошли двое в штатской одежде. Без всяких слов один из них сел за один стол, другой - за второй. Тот, который был справа от меня, пальцем показал на стул у своего стола, что должно было означать: "Садитесь сюда" - и, раскрыв небольшую папку желтого цвета, извлек из неё несколько листов бумаги с какими-то записями. Другой положил перед собой стопку чистых листов, взял ручку и приготовился писать. Не сказав ни единого слова ни о цели нашего разговора, ни о вчерашнем посещении моей квартиры, тот, что был, по-видимому, рангом повыше, начал: "Фамилия?", "Имя, отчество?", "Год рождения?", "Место рождения?" и т.д. Он ни разу не назвал меня ни "гражданином", ни тем более, "товарищем". После очередного вопроса я попытался было выяснить, в связи с чем мы ведем эту беседу, на что получил весьма недвусмысленный ответ: "Здесь спрашиваем мы, а вы только отвечаете". Дальше пошли более серьезные вопросы, заставившие рассказать обо всей жизни от самого рождения. Кто были родители, кто были их родители, где жили, чем занимались, когда и где умерли. Пришлось перечислить и всех родственников, включая двоюродных братьев и сестёр. Особое внимание обращалось их жизни во время оккупации Крыма немцами, о чём практически ничего не знал. Моя неосведомлённость воспринималась как утаивание известных мне вещей, и к этой теме возвращались многократно, ставя вопросы в разной плоскости, устраивая своеобразные ловушки, в которые я бы обязательно попался, если бы был неискренен. Очень поразили меня вопросы, касающиеся времени пребывания в Москве во время учебы в институте. Нелепость некоторых вопросов просто ставила меня в тупик. Например: "Чем вы докажете, что окончили МВТУ?" Когда я ответил, что у меня есть диплом, мне сказали, что диплом ничего не доказывает. Я предположил, что в институте в архиве должны были сохраниться все документы, касающиеся моих шести лет обучения. Наконец, прописка в общежитии в Лефортово. "Но этим человеком могли быть и не вы", - последовало возражение. Тогда я сослался на людей, которые все годы со мной учились, и сейчас с некоторыми из них мы работаем вместе. "Кто конкретно?" Я назвал два или три человека. "Среди них есть члены партии?" Их не оказалось. "А были среди сокурсников члены партии, которые вас знали?" Среди нас была только одна девушка - член партии - Тася Назарова, староста нашей группы, я и назвал её. "Дайте нам её адрес и место работы". Я, естественно, понятия не имел, где она теперь находится. Резюме было такое: "Вот видите, вы не можете привести ни одного доказательства". Во время этой "беседы" время от времени просили подробно описать того или иного человека или какое-либо конкретное место, учреждение, дом. Когда, казалось бы, уже больше не о чем разговаривать, все начинало повторяться с какими-то странностями. Теперь уже не спрашивали, а сами утверждали что-то и требовали моего подтверждения. Происходило, примерно, следующее. Листая свои бумаги и выискивая там что-то, допрашивающий вдруг говорил:

- Так, так..., значит, вы родились в 1923 году?

- Нет, я родился в 1920 году.

- Как же так? А у меня записан другой год с ваших слов.

- Да не мог я этого сказать, вы, вероятно, ошиблись.

Пошуршав своими бумагами и опять что-то высмотрев там, спрашивает:

- В той самой деревне, где вы родились, кто жил из ваших родственников?

- Я ведь вам рассказывал, что родился я не в деревне, а в городе Симферополе.

- А в каком районе Крыма находится ваша деревня?

- Я не знаю, о какой деревне вы говорите. Я никогда не жил ни в какой деревне.

- Вы что-то путаете. То вы говорите одно, то другое. Так дело не пойдет. Давайте, начистоту, иначе мы не разойдемся.

Я раздражаюсь, но сдерживаюсь, как только могу, и говорю:

- Вы посмотрите, пожалуйста, на то, что записывал ваш помощник с моих слов, и тогда убедитесь, что вы ошибаетесь.

Опять сверившись с чем-то, он продолжает дурацкий разговор:

- Когда вы получили последний раз письмо от своих родителей?

- Точно не помню, но что-то месяца полтора или два тому назад.

- Они вам писали из Намангана или Андижана?

- Они мне писали из Сыр-Дарьи. Насколько я знаю, они ни в Андижане, ни в Намангане вообще не бывали. Вы же знаете, что им никуда выезжать нельзя.

- Что-то у вас не ладится с географией. Сыр-Дарья - это река. Они что, живут в реке?

- Нет, Сыр-Дарья это не только река, но и небольшой городок, районный центр, и я уже вам говорил в начале нашего разговора, что мать и сестра живут там.

- А отец где живет, в Намангане или Андижане?

- Отец давно умер, и об этом я тоже вам говорил.

В таком стиле разговор продолжался ещё час или полтора. То он переврёт моё отчество, то имя матери или сестры, то придумает мне какого-то несуществующего дядю или брата. Вроде бы человек неглупый, не пьяный, не выживший из ума старик, а постоянно несёт какую-то чушь. Когда же всё это кончится и чем кончится?

За всё это время то ведущий со мной разговор, то записывающий несколько раз выходили из комнаты, иногда на довольно продолжительное время. Дважды входили разные другие лица, которые эпизодически подключались к разговору, задавая уточняющие, детализирующие вопросы по разным обстоятельствам моей жизни. Выяснили, кто из руководства предприятия меня хорошо знает, как часто общаюсь с С. П. Королёвым и В. П. Мишиным, с кем из членов партии я хорошо знаком на приятельском уровне, спрашивали о моих сотрудниках и непосредственных руководителях, о наших взаимоотношениях. Мне приходилось быть достаточно осторожным, чтобы кому-либо не навредить, я был начеку, чтобы не раскрыть что-то из секретов, касающихся работы. Надо сказать, что ни одного вопроса по тематике, характеру работы, направлению исследований задано не было. После всего этого положили передо мной с десяток листов чистой бумаги и велели описать со всеми подробностями всю свою жизнь, написать все, что я знаю о своих родственниках, включая двоюродных братьев и сестер, братьев и сестер моих родителей. У меня уже голова кружилась от всего этого, и я попросил разрешения минут пятнадцать отдохнуть и пожевать принесенные с собой бутерброды, на что получил милостивое согласие. Мои записи затем тщательно прочитывались, кое-где дополнялись моей же рукой по их подсказке. Потом мне сказали: "Мы вас сейчас отпустим, дадим справку, которую вы предъявите на работе, чтобы вам не зачли прогул, а вы дадите нам расписку о неразглашении нашего разговора. И чтобы никому ни слова, вы меня хорошо поняли? Вы в ближайшее время никуда не собираетесь уезжать? Рекомендую не выезжать, мы еще с вами не всё закончили".

Вот так завершилась моя встреча с представителями органов, и я вышел из этого проклятого учреждения где-то часов в пять после полудня. Невозможно передать, что я почувствовал, оказавшись опять "на свободе", хотя она и была для всех нас относительной. Я смотрел на пыльную улицу, на людей, проходивших мимо, на щебечущих птичек такими глазами, будто впервые это вижу. Как хорошо, что опять небо и солнце над головой, что скоро опять увижу жену и дочку, что буду спать дома, завтра пойду на работу... Голова кружилась от воздуха, от ходьбы, от того, что вижу, слышу, от ощущения почвы под ногами. Когда я добрался до дома, дочка, как всегда, бросилась мне на шею, ничего не подозревая, а жена молча села на ступеньки крыльца и со слезами на глазах наблюдала за нами.

Проходили дни, недели, месяцы, а меня больше никто не тревожил. Напряжение ожидания постепенно начало спадать, и только временами я вздрагивал, вспоминая тот кошмарный день и боясь, как бы он не повторился. Мало-помалу мои трудности на службе с допусками к работам повышенной секретности стали разрешаться. Сначала получил официальный доступ к материалам с грифом "совершенно секретно", а года через полтора или два - "совершенно секретно, особой важности". Тему на этом можно было бы закрыть, если бы она не получила много лет спустя совершенно неожиданное продолжение, прояснившее некоторые недоумённые вопросы.

В начале восьмидесятых годов я случайно встретил на улице человека, который в пятидесятые годы был у нас начальником секретной части, так называемого первого отдела. Он еле передвигался, тяжело опираясь на палку, и вообще весь его вид говорил о том, что он сильно болен. Оба обрадовались встрече и после взаимных жалоб на здоровье начали вспоминать былые дни, людей, с которыми работали, отдельные моменты из жизни нашего КБ. Конечно, вспомнили и Сергея Павловича. Вдруг Иван Петрович мне говорит:

- А помнишь, как Сергей Павлович из-за тебя пострадал?

- Да бог с тобой, Иван Петрович, я его никогда и ни в чём не подводил.

- Ты-то не подводил, может быть, но он пострадал: он из-за тебя выговор схлопотал.

- Как же это могло случиться? - спросил я, не очень доверяя его словам.

- Теперь уже можно об этом говорить, тем более, что С. П. уже давно нет. А было вот что. Ты ведь тогда висел на волоске, и он по поводу тебя обратился с письмом прямо к Берии. Прошло какое-то время, и при очередной проверке секретного делопроизводства комиссия обнаружила это письмо. Ну, и получил он тогда выговор за это дело.

- Я об этом впервые слышу, Иван Петрович. И даже сейчас не понимаю, за что, собственно говоря, его могли наказать, даже если он к кому-то обратился?

- С такими вопросами даже главный конструктор не имел права обращаться непосредственно туда, - и он показал пальцем куда-то в небо, - это было не в его компетенции. Такие вопросы решались только через органы министерского уровня. Нам тоже тогда досталось. Было еще несколько человек, за которых хлопотал С. П., но я о них не хочу говорить.

Для меня всё это было полным откровением, и, не зная, как к его сообщению отнестись, отделался дежурным вопросом:

- Неужели это верно?

- Стану я тебе врать! Я думал, что ты обо всём знаешь.

- Откуда же я мог об этом знать?

- Ну, С. П., например, мог тебе сказать.

- Нет, Иван Петрович, он мне об этих делах никогда ничего не говорил.

Поговорив еще о чем-то, мы расстались, но, думая о тех тревожных для меня временах, я начал вспоминать всякие детали, на которые раньше не обращал должного внимания. Вдруг мне ясно вспомнился один короткий разговор с Сергеем Павловичем, буквально на ходу. Спросив, как обычно, чем сейчас занят, как идут дела, он совсем вроде бы не к месту сказал: "Ну, рад за тебя. Только меня не подведи, я за тебя поручился". Вот, собственно, и всё, что он сказал. Чего греха таить, он иногда любил поднимать значимость вопроса на несколько порядков по разным причинам. Вот и тогда я подумал, что это сказано ради пущей важности. "Конечно, - подумал я, - главный конструктор несёт ответственность за работу каждого из нас и хочет, чтобы и мы его не подводили". И вот теперь, соединяя давно сказанные слова с новой для меня информацией, я начал понимать истинный смысл брошенных на ходу тех нескольких слов: "...я за тебя поручился".

После разговора с Иваном Петровичем прошло еще несколько лет, и как-то на кафедре в Авиационном институте Василий Павлович Мишин, заведующий кафедрой, показывая мне свои записки из истории одного из неосуществлённых проектов, начатых ещё при жизни Королёва, стал вдруг говорить о некоторых более деликатных вопросах. Речь шла об обстоятельствах, при которых, проработав более семи лет в должности главного конструктора после смерти Королёва, он был снят с должности, и вместо него был назначен один из его главных недругов академик Валентин Петрович Глушко, крупный специалист по ракетным двигателям. История их взаимоотношений стоит отдельного большого рассказа, который, может быть, когда-нибудь напишут дотошные исследователи. Так вот, заметную роль в отставке Василия Павловича сыграли четыре его заместителя, написавшие коллективное письмо в Политбюро о неудовлетворительном руководстве нашим предприятием со стороны Мишина. Этих своих бывших заместителей он называл не иначе, как "писатели", вкладывая в это слово оттенок крайнего презрения. Оценивая их поведение как предательство, Мишин сказал, имея в виду Б. Е. Чертока:

- А ведь я подписывал письмо, чтобы его спасти, когда вас должны были убрать.

- Кого должны были убрать? - спросил я, не поняв сразу, о чём идёт речь.

- Тогда речь шла о четырёх сотрудниках: Черток, ты, Левантовский и... забыл его фамилию. Он работал начальником одной из проектных групп, затем, когда организовали КБ в Днепропетровске, он уехал туда, работал, кажется, начальником отдела. Ты должен его помнить.

- Кормилицын? - вспомнил я, порывшись в памяти.

- Да, да, четвертым был как раз он.

"При чём здесь Кормилицын, - подумал я про себя, - у него ведь с пятым пунктом всё в порядке. Значит, был какой-то другой грех: либо имел родственников за границей, либо кто-то из близких был репрессирован, либо ещё что-то". Пока я думал, он ещё кое-что вспомнил и продолжил:

- Тогда я подписал поручительство и за тебя.

- А разве не Сергей Павлович?

- Его бумагу вернули обратно, не приняли. Потребовали, чтобы вместе с ним подписался кто-то из руководителей - членов партии со стажем. Он ведь не был тогда членом партии, вот мы вдвоём и подписались.

- Спасибо, Василий Павлович, я об этом узнаю впервые.

- Ну, это дела давно прошедших лет. Ты хоть можешь поблагодарить за добро, а Черток за это мне свинью подложил. Вот так-то, Рефат Фазылович.

Затем мы перешли к обсуждению его статьи, которая, на мой взгляд, достаточно объективно отражала причины нашей неудачи по подготовке пилотируемых полётов к Луне. А сам я думал о том, что в снятии его с должности виноват был больше всего он сам, любимец и преемник Королёва. При Мишине атмосфера в КБ и вокруг КБ, особенно со стороны ближайших смежных организаций и их руководителей разительно изменилась не в нашу пользу. Этими словами я бы вовсе не хотел перечеркнуть многие положительные качества, за которые уважал и продолжаю уважать Василия Павловича. Он много сделал хорошего, в том числе как генератор ряда идей, реализованных в ракетной технике, как организатор кафедры и факультета, просто как человек. Однако, как говорится, богу - богово, а кесарю - кесарево.

Всё, говорят, познаётся в сравнении. И в таком сравнении, не углубляясь в причины неудач или успехов нашего КБ, прежде всего, хочется сказать, что ракетно-космической технике как новой отрасли человеческой деятельности очень повезло, что первые двадцать лет её становления и развития у руля оказался такой общепризнанный лидер, как Сергей Павлович Королёв с его гением, одержимостью, умом и, главное, мудростью.

Через несколько лет после только что рассказанного случая мне вдруг предложили поучаствовать в съёмках одного фильма, посвящённого жизни Королёва. По мысли создателей фильма, он не должен был отражать творческую деятельность Королёва, а целиком посвящён ряду жизненных обстоятельств, через которые ему пришлось пройти, включая тюрьмы, ссылку. Предполагалось также раскрыть черты его характера как человека через воспоминания знавших его людей, которые бы рассказали о своих встречах и впечатлениях. Меня попросили рассказать о том, какую роль сыграл в моей судьбе Сергей Павлович, когда надо мной нависла опасность. Я согласился.

В условленное время мы собрались в кабинете Б. Е. Чертока: режиссёр, оператор и "актёры". Нас, "актёров", оказалось трое: заместитель главного конструктора Борис Евсеевич Черток, я и Евгений Александрович Фролов, бывший ведущий конструктор по пилотируемым кораблям. Заранее распределили роли: кто о чём должен говорить. Никакой предварительной репетиции и дублей не было, снимали как экспромт, давая возможность импровизировать. Сначала Черток рассказал о роли Королёва и методах его руководства, привёл какие-то эпизоды, раскрывающие человеческие качества. Затем ведущий обратился ко мне: "Говорят, Рефат Фазылович, большое участие Сергей Павлович принял в вашей судьбе, расскажите, пожалуйста, об этом". Я как можно короче постарался рассказать то, о чём поведал несколькими страницами раньше. В это время в разговор вступил Фролов, что не было предусмотрено предварительным сценарием, и сказал, что он являлся свидетелем кое-чего. Он рассказал, как однажды, когда вечером они сидели с Королёвым над какими-то бумагами в маленьком рабочем кабинете, вдруг позвонили по "кремлёвке" (так называется засекреченная правительственная телефонная связь с очень ограниченным числом абонентов) и начался какой-то необычный разговор явно не по технике. В этом разговоре он услышал, как Королёв повторил четыре фамилии: Черток, Аппазов, Левантовский, Кормилицын. "Прислушиваясь к разговору, - говорил Фролов, - я не понимал, с кем и о чём говорит Сергей Павлович. Но когда он произнёс: "Вот что, Лаврентий Павлович...", я мигом всё понял и выскочил из кабинета, как пуля, поняв неуместность своего присутствия при этом "тонком" разговоре, - сказал Евгений Александрович, - так что я могу засвидетельствовать, что тогда точно обсуждался вопрос об Аппазове, но не только о нём".

Так я узнал ещё от одного человека о достоверности событий многолетней давности. Фильм, в который был включён описанный эпизод с нашим участием, назывался "Совершенно секретно", его несколько раз показывали по телевидению в дни, связанные с какими-либо памятными датами: 12 апреля - день космонавтики, когда Гагарин облетел Землю (1961 год), 4 октября - день запуска первого искусственного спутника Земли (1957 год), 30 декабря - день рождения Королёва (1906 год), 14 января - день смерти Королёва (1966 год).

Первая ракета с ядерным боевым зарядом

У многих из тех, кто работал в ракетно-космической отрасли, память хранит ряд событий, ставших своеобразными вехами, которыми обозначены крупные технические достижения. Без ложной скромности можно сказать, что их было достаточно много, и известны они не только специалистам, но и всем, кто мало-мальски интересуется происходящими в мире событиями. Видимо, люди ещё не были морально подготовлены к ним, и поэтому многие сообщения воспринимались как нечто граничащее с фантастикой. В августе 1957 года было объявлено об успешном пуске первой межконтинентальной баллистической ракеты, способной нести боевой заряд, 4 октября того же года сенсационно прозвучало сообщение о запуске первого искусственного спутника Земли, и все запомнили внешний облик этого восьмидесятикилограммового шарика с четырьмя длинными усами-антеннами и его сигналы "бип-бип-бип", передаваемые с орбиты. 12 апреля 1961 года - первый полет человека по маршруту Земля-Орбита-Земля. 18 марта 1965 года - выход человека в открытое космическое пространство. Запоминающимися вехами были, конечно, и фотографирование обратной стороны Луны (она всегда повернута к Земле одним и тем же своим боком), и доставка вымпела на Луну, и первая мягкая посадка на её поверхность, и полёты автоматических станций к Марсу, Венере. А от воспоминаний о полётах американских астронавтов к Луне, предпринятых в течение 1969-72 годов, даже сейчас дух захватывает. Перечисление это можно было бы продолжить. В каждое из этих событий вложена частичка души, сердца и таланта многих участников, известных и неизвестных, не говоря о бессонных ночах, бесконечных переживаниях в критических ситуациях, наконец, об огромном труде, вложенном в каждую новую разработку, в каждый пуск. Если хорошо порыться в памяти, можно вспомнить множество интереснейших подробностей - от анекдотических и курьёзных до драматических и даже трагических - постоянно сопровождавших нас в работе. Но всё не опишешь, даже если и вспомнишь.

Однако в своих воспоминаниях мимо одной работы, участником которой мне довелось быть, пройти не удастся, так как колоссальная ответственность, которая легла на мои плечи в сочетании с эмоциональным состоянием не позволяют потускнеть моим переживаниям, сколько бы лет не прошло с той поры. Хочу повести речь о малоизвестном событии, не только не удостоившемся широкого "победоносного" оповещения, а напротив, проведённом в своё время со всеми возможными мерами скрытности - о первом в мире натурном испытании баллистической ракеты средней дальности с боевым ядерным зарядом.

Идея объединения ядерного заряда с самым неуязвимым средством доставки - ракетой - была венцом сотрудничества И. В. Курчатова - руководителя создания атомной бомбы в СССР и С. П. Королёва. Начало этих работ относится к 1953 году, когда на базе только что отработанной и сданной на вооружение ракеты Р5, несущей боевую головную часть с обычным тротиловым зарядом на дальность до 1200 км, решено было создать ракету Р5-М, доставляющую на такую же дальность ядерный заряд. После довольно трудных работ с "атомщиками" по согласованию всех возможных проблем, возникающих на этом никем ещё не пройденном пути, была изготовлена серия ракет, оснащенных макетом атомного заряда с соответствующей автоматикой, и проведены так называемые лётно-конструкторские испытания (ЛКИ). Такие испытания понадобились не только из-за изменения характера и состава так называемой полезной нагрузки (боевой головной части), но и из-за изменений в системе управления ракеты: решено было создать ракету с полностью автономной системой управления в отличие от ракеты Р5, на которой использовалась комбинированная система управления, состоящая из сочетания автономной системы с радиотехнической, что делало её полёт в известной части зависящей от команд с земли.

После ЛКИ, прошедших удовлетворительно, начались зачётные испытания, по результатам которых должен был решаться вопрос о принятии ракеты на вооружение. На зачётных испытаниях предстояло одну из ракет оснастить не макетом, а действующим атомным зарядом, который бы сработал на местности в натуральном виде. При решении поставленной задачи возникло очень много трудностей, которые в сумме можно было сформулировать как обеспечение безусловной безопасности пуска не только в условиях нормального полёта, но и в случае непредвиденных обстоятельств. На плечи баллистиков легла практически неразрешимая при технических возможностях тех лет задача обеспечения траекторного контроля в сиюсекундном режиме полёта с тем, чтобы не допустить падения ракеты за пределами довольно узкой разрешенной полосы вдоль трассы полёта. Аварийная ракета должна была быть подорвана по радиокоманде с земли ещё при работающем двигателе задолго до ее падения. Узость полосы приводила к двойному риску: с одной стороны, была опасность погубить нормально летящую ракету, с другой - выпустить аварийную ракету за пределы отведённой зоны. О системах, "умеющих" решать автоматически подобную задачу, можно было только мечтать. Следовательно, надо было рассчитывать только на возможности человека, работающего в спарке с каким-либо измерительным средством. Большого выбора тут тоже не было: единственным средством, позволяющим следить за полётом ракеты в пространстве, являлся фототеодолит, который вручную наводился на ракету двумя операторами и производил четыре снимка за каждую секунду. Затем снимки обрабатывались в фотолаборатории, далее с помощью специальных приборов-компараторов с них снимались показания, которые затем подвергались математической обработке. И только тогда можно было достоверно определить траекторию ракеты. Нам же надо было с помощью такого довольно примитивного средства решить очень ответственную и сложную задачу в темпе быстротечного полёта за считанные секунды. После детального ознакомления с дополнительными возможностями фототеодолита, уймы проведённых расчётов и их анализа было принято следующее решение: установить в трёх километрах позади точки старта строго в плоскости движения ракеты фототеодолит и направить оптическую ось его трубы строго в этой же плоскости. Заблокировать возможность перемещения труб в перпендикулярной плоскости, то есть в боковых направлениях, предоставив возможность наведения на летящую ракету только с помощью рукоятки перемещения в вертикальной плоскости. Тогда "уход" ракеты в боковом направлении можно будет определять по горизонтальным отметкам, имеющимся в трубе теодолита. Обычно теодолитом управляют два оператора-наводчика, каждый в своей плоскости, чтобы ракету удерживать постоянно в центре поля зрения, в так называемом перекрестии. По нашей схеме должен был активно работать только один оператор, отвечающий за наведение в вертикальной плоскости. У другого окуляра должен находиться наблюдающий за боковыми перемещениями ракеты, на основании которых он по каким-то критериям должен был определять, является ли движение ракеты нормальным или ненормальным. Он же, и только он, мог решить задачу о необходимости подрыва ракеты. Однако решение подобной задачи оказалось делом весьма непростым. Из наших расчетов следовало, что одного только знания углового отклонения ракеты от плоскости прицеливания (того, что было видно в теодолит) было недостаточно, необходимо ещё знать и угловую скорость, чего, естественно, никакая труба сама по себе не могла дать. Но самая большая неприятность была в том, что область допустимых значений углового положения и угловой скорости не была постоянной, а изменялась со временем. Следовательно, для решения задачи требовалось: во-первых, фиксировать в поле зрения угловые отклонения ракеты от установленной вертикальной плоскости; во-вторых, вычислять в уме угловые скорости, ориентируясь на ближайшие два значения угловых отклонений, то есть, говоря математическим языком, дифференцировать; в-третьих, держать в уме определённую заранее заготовленную таблицу допустимых областей углов и угловых скоростей, изменяющихся по времени полёта; в-четвёртых, сопоставлять в темпе полета реально наблюдаемые значения углов и угловых скоростей с допустимыми; и, в-пятых, при неблагоприятном исходе этого сопоставления дать команду на подрыв ракеты.

Все описываемые подробности покажутся читателю, скорее всего, и неинтересными, и непонятными, но без них потеряется и вся суть того, что происходило. Прямо скажем, не очень сложная задача для современного компьютера (в то время даже такого слова мы ещё не знали!) оказалась весьма сложной для человека, прилипшего одним глазом к окуляру теодолита и не имеющего никаких технических средств да и времени для производства нужных вычислений. Но, к сожалению, других решений просто не было в нашем распоряжении, хотя мы и представляли себе все отрицательные свойства системы, замыкающейся на одном человеке с присущими ему субъективными моментами, возможными ошибками, воздействием окружающей обстановки и т. д.

Сергей Павлович был очень внимателен ко всему, что было связано с подготовкой к предстоящему пуску. И на работе в КБ, и на полигоне в Кап-Яре неоднократно вникал во все подробности нашей работы, требовал объяснений во всех деталях - будь то расчётные дела, организация работ, согласование документации и др. Специально для этого пуска была подготовлена заново вся баллистическая документация, составлена инструкция для операторов пункта АПР - аварийного подрыва ракеты, всё согласовано со специалистами войсковой части, службами поиска головной части, членами Государственной комиссии по испытаниям ракеты.

И вот, наступил день пуска - это было 2 февраля 1956 года. Я его хорошо запомнил, потому что дочке в этот день исполнялось двенадцать лет. День старта мог быть и перенесён, если погодные условия не позволили бы вести уверенное наблюдение с пункта АПР. Но прогноз синоптиков оказался точным: небо ясное, небольшой морозец способствовал поддержанию бодрого боевого настроения. До часовой готовности все мы находились на старте и принимали, как обычно, участие в предстартовых операциях, однако тут был установлен особый режим. Стартовая площадка была оцеплена толстыми канатами (чего раньше никогда не делали), образовавшими квадрат со стороной, примерно, 40-50 метров. Все участники имели красные нарукавные повязки и жетоны с номерами. Пропуск на площадку осуществлялся только по вызову по громкой связи с разрешения начальника стартовой команды или технического руководителя. Жетонная система - нечто вроде табельной доски, давала возможность контролировать местонахождение каждого человека. Обстановка была более напряженной, чем во время подготовки обычных ракет, почти не было заметно посторонних разговоров и лишних хождений вокруг да около. Сергей Павлович, как всегда, подзывал привычным движением то одного, то другого, давал указания, задавал последние вопросы, спрашивал, не появились ли какие-то сомнения, просил немедленно докладывать о малейших замеченных неполадках. На предстартовом заседании Государственной комиссии руководители всех служб полигона и систем ракеты доложили о полной готовности, и было принято решение о пуске ракеты.

За час до старта наш расчёт АПР - аварийного подрыва ракеты - отбыл на своё рабочее место, но перед этим состоялось одно очень узкое совещание, состоящее всего из трёх человек, участникам которого сообщили слово-пароль, при произнесении которого должна была подрываться ракета. Таким словом оказалось "Айвенго". Почему именно это слово, кто его выбрал и какое отношение к предстоящей работе имел этот средневековый рыцарь - я так и не узнал. Скорей всего, это была фантазия самого Сергея Павловича, либо его заместителя по испытаниям Леонида Александровича Воскресенского, человека с весьма неординарным мышлением. Перед нашим отбытием на пункт АПР Сергей Павлович еще раз подозвал меня и сказал: "После конца работы немедленно ко мне, я буду на стартовой площадке".

При объявлении пятнадцатиминутной готовности до старта был совершён "ритуальный обряд" - все справили нужду - и заняли свои рабочие места: офицер войсковой части, ответственный за работу теодолита, ещё раз проинструктировал опытнейшего солдата-оператора, которому предстояло "вести" ракету в перекрестии с помощью рукоятки наведения в вертикальной плоскости; ведущий конструктор ракеты И.П.Румянцев (по прозвищу "Пончик" из-за пышных своих форм), кому предстояло отсчитывать пятисекундные интервалы, проверил свой секундомер. Я занял своё место у второго окуляра и проверил себя на знание таблицы допустимых параметров движения. Четвёртый номер расчёта (к большому моему сожалению, я не помню точно, кто это был) занял своё место у телефона и проверил связь с бункером. Схема приведения в действие системы АПР была такова. При появлении опасных отклонений я произносил слово-пароль, телефонист тут же повторял его в трубку, соединявшую наш пункт с бункером, а в бункере Л. А. Воскресенский нажимал на кнопку, передающую эту команду по линии радиосвязи на летящую ракету.

Не знаю, как остальные, но я чувствовал очень сильное волнение, видимо, осознавая свою особую роль в предстоящей операции. Скажу откровенно, мне было страшновато. Из других номеров нашего расчёта волнение было заметно только у офицера, отвечающего за работу теодолита. Солдат ничего определённого не знал о значимости этой работы и никакого дискомфорта не испытывал.

И вот ракета пошла. Угловая скорость качнулась сначала влево, затем, пройдя через нуль, пошла вправо, и опять влево, приобретя вполне осязаемые значения, но до критических ещё был довольно солидный запас. Вдруг я почувствовал, как начали запотевать очки (непредусмотренная инструкцией нештатная ситуация!), и испугался, как бы я не потерял ракету, но оторваться от окуляра было бы ещё хуже. Запоминать углы и производить вычисление угловых скоростей было несложно, я бы мог это делать и при более узких интервалах времени. Как медленно текло время! Судя по движению яркого огонька, в который превратилась постепенно ракета, она чувствовала себя нормально. Сотая секунда полёта. "Ещё целых двадцать секунд, проносится в голове, - хотя бы благополучно дотянуть до конца". По моим расчётам, идём, примерно, с двойным запасом. Но что такое запас, когда имеешь дело с ракетой, процессы на которой порой развиваются в доли секунды? "Сто пятнадцать", - слышу голос секундометриста и думаю: "Скоро конец". "Сто двадцать", - и вот долгожданное мгновение - двигатель выключен, огонёк в поле зрения теодолита погас. Можно дышать, двигаться, разговаривать. Оторвавшись от теодолита, первым делом протер очки. Мы пожали друг другу руки, поздравили с успехом и стали ждать транспорт, который бы доставил нас до старта. Тут тоже была небольшая проблема. Дело в том, что на два пункта - телеметрический и АПР - был выделен только один "Доджик" - так назывался прошлый аналог нынешнего "Джипа".

Вскоре с тремя телеметристами на борту "Доджик" прибыл к нам, мы сели в него и поехали на стартовую площадку. Там уже С.П. ждал нас с докладами. Как только мы прибыли на место, он отвёл меня чуть в сторону от большого своего окружения и спросил, как далеко от цели могла отклониться головная часть. Я ответил, что всё должно быть в пределах эллипса рассеивания, так как никаких ненормальностей в полёте заметно не было. Сказал ему также, что, по наблюдениям телеметристов, выключение двигателя произошло по команде от интегратора, что придаёт дополнительную уверенность. Впоследствии оказалось, что ракета достигла цели, и заряд сработал близко от левого дальнего конца эллипса рассеивания. С. П. поделился имеющейся у него неофициальной информацией: по данным Самвела Григорьевича Кочерянца (главный представитель атомщиков, главный конструктор автоматики ядерного заряда), заряд сработал нормально. Это было определено не по докладам с конечного пункта, которые ещё не поступили, а по ионизации атмосферы на нашем старте. Я и не представлял, что имелись такие возможности.

Так завершилась эта уникальная операция тогда, в феврале 1956 года. О первом в мире запуске ракеты с ядерным боевым зарядом долгие годы нигде не упоминалось, даже участники стали о нём забывать. Но запреты стали постепенно сниматься, тайны начали раскрываться, и за последние 6-8 лет о нём уже несколько раз упоминалось в различных публикациях и открытых докладах. Одно интересное признание сделано в книге Б. Е. Чертока "Ракеты и люди". Там говорится, что после этого пуска главный конструктор радиотехнической системы управления М. С. Рязанский в узком кругу мрачно пошутил: "А вы не боитесь, что нас всех когда-нибудь будут судить как военных преступников?" Читателю небезынтересно будет узнать, что мощность взрыва составляла около 80 килотонн (в приведении к тротиловому эквиваленту), что вчетверо превышает мощность первой атомной бомбы, взорванной над Хиросимой, а место взрыва находилось на границе Аральских Каракумов и солончаков Челкар - Тенгиз, примерно, в 200 км севернее города Аральска.

Как это ни печально, судьба многих открытий такова, что они используются человечеством не ради блага и создания лучших условий жизни, а ради разрушения, ради нанесения другой его части как можно более чувствительного ущерба, вплоть до её физического уничтожения. Так было с порохом, который стали использовать не для полезных подрывных работ, а как заряд для огнестрельного оружия. Как только появился первый самолёт, его тут же оснастили авиабомбами. Подводные лодки стали использоваться почти исключительно в военных целях, в очень редких случаях выполняя с их помощью иные работы - от научных исследований до народнохозяйственных. Не успели добраться до энергии атомного ядра, как тут же соорудили атомную бомбу, а не электростанцию, и сейчас трудно себе представить, чтобы когда-нибудь ликвидировали бы до конца всё, что накоплено в ядерных арсеналах. Примерно то же происходило и с ракетами. Ученые мечтали о полётах на другие планеты с помощью ракет, но они же первые шаги посвятили военному их применению, поскольку ни одно правительство не стало бы оплачивать многомиллионные проекты только ради достижения благих научных или других полезных целей. Видимо, агрессивность по отношению друг к другу в человеческом обществе является одной из фундаментальных и неотъемлемых характеристик, и в этом вряд ли что-то может измениться. Эта агрессивность с веками возрастает. Даже там, где нет никакой серьезной угрозы, выдумывают, измышляют эту угрозу, убеждают своих единоверцев, соплеменников в наличии угрозы и доводят дело до военных столкновений то более, то менее крупного масштаба. Зло побеждает добро всё чаще и убедительнее, несмотря на то, что нас в детстве учили обратному. К чему всё это приведёт в конечном итоге - ведает один Бог.

Судьба распорядилась так, чтобы и я внёс свою крохотную лепту в общее дело создания разрушительных средств. Можно об этом сожалеть, можно отнестись равнодушно и не вспоминать больше. Но суть дела от этого не меняется. Человечество движется тем путем, конечный пункт которого предсказать вряд ли возможно. Может быть, это и хорошо?

О некоторых "закрытых" истинах

Я уже писал, что были периоды, когда по несколько месяцев в году приходилось проводить на полигоне. В общепринятом понимании слово "полигон" обозначает ограниченный участок суши или моря, предназначенный для проведения испытаний оружия, боевых средств и специальной техники и для подготовки войск. Наши ракетные полигоны, созданные первоначально именно для подобной цели, имея в виду отработку боевых ракет с последующей сдачей их на вооружение, в дальнейшем приобрели совершенно иные функции. С появлением космических аппаратов, кораблей и станций полигоны стали штатным местом (а не только испытательным) их подготовки и запуска, уподобившись в каком-то смысле аэропортам, вокзалам или морским портам, оставляя за собой и функции испытательных полигонов в прежнем понимании.

Личный мой рекорд длительности пребывания на полигоне составил 8 месяцев и пришёлся он на 1954 год. Какими бы тяжелыми ни были эти годы, воспоминаний о них осталось больше хороших, чем неприятных, хотя все неприятности недоделок, недоработок, ошибок, допущенных в процессе проектирования и изготовления, проявлялись именно на полигоне, на конечном этапе отработки конструкции. Здесь происходили крупные разборки не только между разными фирмами-разработчиками, но и между ведомствами и, особенно, между заказчиком, то есть между военным ведомством, и промышленностью. В этих жарких сражениях рождалась истина, но и не обходилось без "похорон".

В первое десятилетие ракетно-космической эпохи у нас существовал только один полигон - в Капустином Яру, затем, начиная с 1957 года, центр тяжести постепенно начал перемещаться на новый полигон, ставший позднее известным под названием "Байконур", а в шестидесятые годы был создан ещё один полигон недалеко от г. Плесецк, в Архангельской области. Значительно позже он стал как бы вторым Байконуром, хотя заменить его полностью он не в состоянии и по сей день. О его существовании до поры до времени старались вообще не упоминать даже среди своих людей, считая одним из объектов весьма секретного назначения. Вполне оправдывая засекреченность работ, проводимых в годы строительства и развертывания всех этих полигонов, до сих пор не могу понять игру в секретность в более поздние годы, которая ставила нас неоднократно в глупейшее положение. Чтобы пояснить эту мысль, нам придётся обратиться к событиям тридцати - сорокалетней давности.

Впервые слово "Байконур" появилось в нашей печати, если мне память не изменяет, в 1961-1962 годах, после полёта Юрия Гагарина, и появилось оно в результате долгих и мучительных раздумий людей, озабоченных тем, чтобы скрыть истинное местонахождение стартовой позиции ракеты "Восток" с орбитальным кораблём первого космонавта. Необходимость же в опубликовании этих сведений возникла в связи с началом регистрации Международной Федерацией рекордов, достигнутых в пилотируемых космических полётах. Уклонится от сообщения было равносильно отказу от официального международного признания приоритета и от регистрации рекордов, хотя во время переговоров о правилах регистрации рекордов с нашей стороны предпринимались отчаянные попытки, чтобы уйти от представления некоторых нужных сведений. Не углубляясь в техническое существо вопроса, отмечу лишь, что для расчета количества пройденных в полете километров пути и времени нахождения в полеёте такие сведения, как "начало пути", "конец пути" с соответствующими им временами совершенно необходимы. Вот тогда и объявили, что пуск проводился со стартового комплекса, расположенного в Байконуре, и с тех пор наш полигон стал называться "Космодром Байконур". В действительности, полигон был построен совсем не в Байконуре, а у небольшой станции Тюратам Кзыл-Ординской области, расположенной примерно на полпути между крупными железнодорожными станциями Ново-Казалинском и Джусалы, на расстоянии 80-85 км как от той, так и от другой. Настоящий Байконур находится в Джезказганской области, на северо-востоке от Тюратама, на удалении 320-330 км от него. Подобная дезинформация могла бы иметь смысл, если бы отсутствовали у другой стороны средства по проверке её достоверности. Однако разведка точно знала, где располагается настоящий полигон, а где - Байконур. О координатах настоящего космодрома неоднократно сообщалось в открытых американских информационных бюллетенях, которые до нас доходили уже с грифом "секретно" или "для служебного пользования". Так от кого же так неуклюже скрывали эти сведения? От нас же самих?

В шестидесятые годы уже вовсю стали бороздить просторы околоземного космоса разведывательные спутники. Скрыть от их "взора" тот или другой полигон или другое какое-либо крупное сооружение типа космической радиолокационной станции, наземного пункта управления или строительство очередной шахты для ракеты стратегического назначения уже не было никакой возможности. Координаты любых наземных пунктов стали определяться с помощью спутников-разведчиков лучше, точнее, чем при помощи наземных топографических привязок. В подобной ситуации попытки сокрытия или подмены истинных координат вымышленными выглядели просто смешными и ставили специалистов, мягко говоря, в неловкое положение при переговорах с зарубежными коллегами. Эта неловкость проявилась особенно чувствительно в начале 70-х годов, когда начались работы по подготовке совместного полёта с американской стороной по проекту "Аполлон-Союз". В проекте предусматривалось, что с нашей стороны должен быть выведен на орбиту корабль "Союз", а с американской стороны - станция "Аполлон". Затем "Аполлон" приближается к "Союзу" и стыкуется с ним, экипажи обмениваются визитами, корабли расстыковываются, и каждый из них возвращается на "свою" землю на своём спускаемом аппарате. Для выполнения всей задуманной операции требовалось провести тщательную подготовку по всем направлениям работ, унифицировать ряд конструктивных элементов, обеспечить полную совместимость всех систем, обменяться многими данными, относящимися к баллистическим характеристикам объектов, измерительным средствам, их точностным характеристикам, расположению измерительных пунктов на всей поверхности Земного шара и т. д. и т. п. Возникла дурацкая ситуация: с одной стороны, без всего этого нельзя обойтись, с другой стороны, при существующих ограничениях и запретах этого делать нельзя. Бог знает, сколько мучений пришлось перетерпеть на этом пути, в каких только, прямо скажем, унизительных ситуациях не оказывались наши специалисты! Вот где мы в полной мере убедились в справедливости изречений о том, что коммунисты сами себе создают трудности, а затем сами же героически их преодолевают.

Многих наших специалистов удивляла поразительная доброжелательность и открытость американских коллег, которые охотно откликались на любую просьбу и без всякой волокиты, тут же, не советуясь ни с кем, выдавали любую информацию, даже не имеющую прямого отношения к данной проблеме. Почти все американцы с удовольствием приглашали наших специалистов к себе в гости, знакомили со своими семьями, приглашали покататься на яхтах, отдохнуть в неформальной обстановке. Нашим трудно было постоянно отказываться от таких предложений, но и принять их было делом непростым, так как все находились под бдительной опекой так называемых компетентных органов, которые всячески оберегали наших людей от излишних контактов.

Не меньшие неудобства испытывали наши люди, когда принимающей стороной оказывались мы, то есть когда встречи проходили в Москве. Приглашать американцев в свои квартиры категорически запрещалось, чтобы они, не дай бог, не увидели, в каких условиях мы живём. Поэтому наши вынуждены были придумывать какие-то оправдательные причины: в квартире идёт ремонт; дома больная мать или болеют дети; семья находится в состоянии переезда в другую квартиру и т. д.

Однажды директору программы "Аполлон-Союз" с советской стороны, одному из заместителей главного конструктора, члену-корреспонденту АН СССР (фамилию не буду называть) разрешили принять своего американского коллегу, тоже директора этой программы, у себя на квартире. Семью временно из квартиры удалили, в подъезде и на лестничных маршах, на лифтовых площадках навели лоск. Эту квартиру наш директор представил своему гостю как свою "холостяцкую" квартиру и принял гостя один. В день встречи на каждом пролёте лестничного марша не спеша передвигались вниз и вверх одетые в штатское сотрудники органов под видом жильцов этого подъезда. В общем, операция завершилась благополучно.

К контактам с американцами было допущено довольно значительное число работников нашего КБ, которые то выезжали в Соединенные Штаты, то встречались с американцами в Москве. Большинство из них выступало под видом сотрудников Академии Наук или Центра управления полётами (ЦУП). Никто из них не мог пригласить своего американского коллегу на своё рабочее место, как это делали американцы в Хьюстоне, поскольку в Академии Наук у наших сотрудников, естественно, своих рабочих мест не было. Поначалу удавалось американцев кое-как обманывать, затем они всё поняли и не пытались ставить наших людей в глупое положение.

При отборе кандидатов на контакты с американцами учитывались, в порядке важности, следующие данные: партийность, семейное положение (наличие семьи и детей), отсутствие изъянов в анкетных данных (включая пункт 5 - национальность), квалификация, здоровье. Неудивительно, что как только появились признаки надвигающегося сотрудничества с американцами, на нашем предприятии резко повысилась активность со стороны инженерного персонала по вступлению в партию. Закоренелые противники методов партийного руководства массами вдруг резко изменили своё отношение к "организующей и руководящей силе" нашего общества и, расталкивая локтями друг друга, ринулись в её ряды. Именно расталкивая, так как в описываемые годы была введена своеобразная квота для представителей интеллигенции, желающих вступить в партию. Это было связано с усиливающейся тенденцией убывания в рядах партии представителей её авангарда - рабочего класса. Между несколькими инженерами-друзьями разворачивалась конкурентная борьба за право оказаться в очереди первым. Стремление увидеть свет и получить какие-то материальные выгоды от предстоящих поездок, да ещё в перспективе заиметь дополнительные шансы по повышению в должности заставляло людей пересмотреть своё отношение к членству в партии. В одном только моём отделе, занимавшем по числу членов партии (в процентном отношении ко всем работающим) одно из последних мест на предприятии, число членов партии к моменту завершения программы "Аполлон-Союз" (1975 год) увеличилось более чем вдвое. Естественно, весь процесс отбора претендентов на встречи с американской стороной и участие в программе "Аполлон - Союз" попал под контроль партийной организации. Это называлось проведением партийной кадровой политики.

Но вернёмся к полигонной жизни. Работа на полигоне - это особый вид деятельности, совсем не похожий на ту работу, которую каждый из нас выполнял у себя на предприятии. Здесь собираются самые опытные специалисты многих предприятий, объединённые общей задачей подготовки и пуска одного из самых сложных и капризных созданий - ракеты. Чтобы обсудить любую проблему с любым человеком - независимо от чина и должности, места работы, ведомственной принадлежности - не нужны ни телефон, ни поездки в другой город, ни согласования со своим начальником. Все находятся рядом, и все заняты одним и тем же делом, постоянно, и день и ночь. Здесь как нигде проявляются все человеческие качества людей, их слабости и сильные стороны. Кто-то здесь обретает верного друга, кто-то, наоборот, теряет его. Поездки на полигон, по крайней мере в начальную пору, воспринимались как своеобразное поощрение: во-первых, каждому хотелось быть среди первых, кому удастся увидеть своими глазами результаты почти фантастических проектов; во-вторых, это всегда означало доверие как специалисту высокой квалификации.

На полигон почти всегда отправлялись на самолётах, чтобы сберечь время. Если время лёта до Капустина Яра на самолётах ЛИ-2 составляло около четырех часов, то до Байконура путешествие растягивалось до 11-12 часов. Скорость 300-350 километров в час, высота полёта 3-4 км, фюзеляж не герметизирован и не отапливаем, сидячие места - ледяные дюралевые лавочки вдоль фюзеляжа. Если к холоду, царившему внутри, добавить разрежённую атмосферу и беспрерывную болтанку, можно будет в какой-то степени представить себе уровень комфорта и состояние пассажиров в этих полётах. Иногда удавалось устроиться на ИЛ-12, на котором условия были значительно лучше. При полёте в Байконур и обратно всегда производили одну промежуточную посадку в небольшом аэродроме города Уральск. Эта посадка лишний раз напрягала барабанные перепонки наших ушей, не привыкших к резким изменениям внешнего давления (лётчики почему-то снижались очень быстро). Зато в этом самом аэродромчике был небольшой ресторанчик с отличной кухней и неожиданно приятным обслуживанием. Здесь подавали бесподобные беляши, прекрасный бифштекс с большим количеством жареного лука, отлично готовили лангет из свежайшего мяса. После вкусной горячей пищи, подкреплённой стопкой-другой по вашему вкусу, вторая часть пути преодолевалась несколько легче. И всё же после такого перелёта не так-то быстро можно было прийти в себя. Но бывали и такие случаи, когда всю ночь находились в воздухе, а на утро, по прилёту на новое место, не успев ни устроиться с жильем, ни умыться, с ходу направлялись на заседание Государственной комиссии или технического руководства для очередного срочного разбирательства с какой-либо нештатной ситуацией. А таких нештатных ситуаций было множество - от мелких и быстро устранимых до весьма сложных и, прямо скажем, катастрофических.

К счастью, за всю полувековую историю ракетно-космической техники подлинных катастроф было всего несколько, хотя, судя по имеющим хождение слухам в народе, о многих случаях гибели космонавтов якобы открыто не сообщалось, а то, что сообщалось - это капля в море. Некоторые из подобных слухов, родившихся и распространяемых в разные годы, я хорошо помню. Так, упорно толковали о том, что одного (или даже нескольких) космонавтов, выведенных на орбиту, по каким-то причинам не удалось возвратить на землю. Одни говорили, что они умирали медленной смертью на орбите, не имея пищи, воды, воздуха и тепла, другие говорили, что эти космические корабли были взорваны на орбите, чтобы предотвратить мучительный процесс умирания. В другое время поползли слухи о множестве случаев гибели космонавтов при взрыве ракеты-носителя на участке выведения на орбиту. Много версий было высказано о судьбе и гибели Юрия Гагарина. То его "упекали" в психбольницу за непочтительное отношение к Брежневу, то он захватывался "пришельцами" из других миров и увозился на НЛО, то он погибал при втором своем старте и т. д. Нужно признать, что почва для появления и распространения подобных слухов была создана у нас самая благоприятная из-за порочной репутации наших средств массовой информации, объединённых под эгидой ТАСС[6] и строго следовавших указаниям органов Госбезопасности. Люди хорошо понимали, что у нас многие события истолковываются вопреки их истинному смыслу; факты, могущие нанести ущерб нашему престижу в какой бы то ни было области, умалчиваются; малейшие достижения (даже если их вовсе нет, но они нужны позарез) преподносятся в гиперболизированном виде. Конечно, при подобной политике могли быть скрыты от общественности и трагические события, связанные с жизнью и работой космонавтов, тем более, что никаких, насколько я помню, официальных ТАССовских опровержений этих слухов и домыслов не появлялось. Только изредка в каких-либо интервью или популярных статьях затрагивалась эта тема.

Мне по долгу службы постоянно приходилось быть в эпицентре событий, связанных с любыми аномалиями в полётах, поскольку без баллистической экспертизы нельзя было сделать ни одного мало-мальски грамотного заключения. Не берусь ответить на вопрос "почему?", но со стопроцентной достоверностью могу подтвердить, что ни одного случая утаивания гибели космонавтов в нашей практике не было. Обо всех трёх известных случаях сообщалось практически немедленно, а публикуемые затем сообщения о расследовании причин трагедии достаточно точно отражали техническое существо проведённого анализа.

Может быть, для читателя будет небезынтересно вкратце воскресить в памяти эти три события, а затем я расскажу о нескольких драматических ситуациях, в которых оказались космонавты и о которых ничего не сообщалось в печати. Первая трагедия произошла 24 апреля 1967 года. При возвращении на Землю на новом корабле "Союз-1" после выполнения суточного полёта погиб космонавт В. М. Комаров. Причиной гибели стала недопустимо высокая скорость встречи спускаемого аппарата с Землёй вследствие нераскрытия основного парашюта. Здесь было нарушено одно из основных правил, введённых С. П. Королёвым и жёстко им отслеживаемых: перед пуском человека должна быть подтверждена надёжность нового корабля на трёх беспилотных пусках. Так было перед пуском первого корабля "Восток" с Гагариным на борту, так было и перед пуском корабля "Восход" с тремя космонавтами: В. М. Комаровым, К. П. Феоктистовым и Б. Б. Егоровым в сентябре 1964 года. Затем последовал ещё один пилотируемый полёт корабля "Восход-2" в марте 1965 года, в котором П.И. Беляев и А. А. Леонов решали задачу первого выхода человека в открытый космос. В это время приступили к созданию кораблей нового класса "Союз" с более универсальными функциями, позволяющими им сближаться и стыковаться в космосе. До лётных испытаний этих кораблей Сергей Павлович не дожил: он умер в январе 1966 года. Испытав в полёте только один корабль "Союз" в беспилотном варианте, решились на пуск пилотируемого корабля. На то, видимо, были свои причины: после последнего полёта наших космонавтов прошло уже два года, за это время американцы успели совершить целых десять пилотируемых полётов на кораблях "Джемини", на которых отрабатывали и манёвры на орбите, и стыковку с беспилотным объектом. С отработкой нового корабля "Союз" мы катастрофически запаздывали, но по заведённой порочной традиции очень надо было "порадовать родину" новыми успехами в космонавтике, да и для утверждения имиджа преемника Королёва важно было показать, что всё это время наше КБ не стояло на месте, и мы выходим в космос с новой, весьма перспективной разработкой. И дата старта была выбрана не случайной, а в канун первомайских праздников в год пятидесятилетия Великой Октябрьской социалистической революции. Вот и "порадовали" родину. Трудно описать то шоковое состояние, которое всех нас охватило, когда мы получили первые секретные сообщения с места падения разбитого спускаемого аппарата, внутри которого полыхал пожар. Допущенную чисто конструкторскую ошибку в проектировании негерметичного парашютного отсека легко устранили, и после этого ни одного отказа в последующих полётах по этой причине уже не было.

Вторая трагедия произошла 30 июня 1971 года, когда на корабле "Союз-11" после двадцатитрёхсуточного полета на орбите в составе пилотируемой орбитальной станции "Салют" возвращались на землю космонавты Г. Т. Добровольский, В. Н. Волков и В. И. Пацаев. В результате нарушения герметичности кабины из-за нештатного срабатывания клапана, соединяющего внешнюю среду с внутренним отсеком, резко упало давление в кабине практически до нуля, и незащищённые гермокостюмами космонавты оказались как бы в безвоздушном пространстве. По поводу гибели сразу трёх космонавтов по всей стране был объявлен траур. Выводы Комиссии по расследованию причин аварии были подробно освещены в печати.

Третий (второй по счёту, если следовать хронологической последовательности) трагический случай произошёл с первым космонавтом Юрием Гагариным в 1968 году при выполнении им тренировочного полёта на самолёте вместе с инструктором Серёгиным. Гибель Гагарина не имеет прямого отношения к космическим полётам, и мы не можем отнести эту трагедию к разряду ракетно-космических.

Других случаев гибели космонавтов при выполнении ими космических полётов у нас не было (были у американцев, но сейчас речь не о них). Мне остаётся ещё раз подтвердить, что все распространяемые время от времени слухи относятся к разряду досужих вымыслов и не имеют под собой ни малейших оснований.

Вместе с тем в нашей практике было несколько критических ситуаций, в которых оказывались космонавты, однако о них не сообщалось вовсе или сообщалось в очень невразумительной форме. Я часто задаюсь вопросом: в чём причины такой приверженности ко лжи или к сокрытию истины? Путь в неизведанное чреват неожиданностями, почти всегда сопровождается повышенным риском и опасностью. Не зря же после каждого полёта космонавта награждали Золотой звездой Героя Советского Союза! Если подходить к освещению событий в космонавтике с этих общепонятных позиций, то было бы гораздо разумнее (само собой разумеется, и во много крат честнее) рассказывать обо всех происшествиях и неудачах правдиво, не вешая, как теперь принято говорить, лапшу на уши, надеясь на этом заработать дешёвый капитал. Ведь сообщали же американцы загодя на весь мир и о предстоящих пусках, и о своих неудачах и ошибках, и о ведущихся новых разработках. Наконец-то, по прошествии многих лет, постепенно мы тоже начали "раскрываться" и осваивать правила честной игры. В условиях выхода на международное сотрудничество в космосе иначе поступить было бы просто невозможно. Открытость несёт с собой и значительный психологический эффект: люди понимают, что полёты в космос это отнюдь не путь, усыпанный розами и ведущий только к успехам, и искренне сопереживают по поводу неудач и возникающих нештатных ситуаций.

Вспоминаю возвращение Беляева и Леонова после суточного полета, в котором был осуществлен выход в открытый космос. Мы их тогда чуть не потеряли, так как место приземления спускаемого аппарата сильно отклонилось от расчётной точки и оказалось в труднодоступной заснеженной тайге. Парашют завис на высоченных деревьях, но аппарат, к счастью, уцелел. Поиск и эвакуация заняли достаточно много времени, в течение которого все сидели, как на иголках, боясь плохих вестей. Экипажу пришлось воспользоваться НАЗом (неприкосновенным аварийным запасом), чтобы не замерзнуть и продержаться до прибытия только через сутки специальной группой поиска и спасения, которой удалось с большим трудом добраться до места трагедии на лыжах. Не будь значительной доли элементов везения - трагедии не миновать.

Следующее серьёзное испытание нас ожидало в январе 1969 года. Тогда с разницей в одни сутки стартовали корабли "Союз-4" с В. А. Шаталовым на борту и "Союз-5" с тремя космонавтами: Б. В. Волыновым, А. С. Елисеевым и Е. В. Хруновым. На орбите была проведена первая в истории успешная стыковка двух пилотируемых кораблей, после которой Елисеев и Хрунов перешли в "Союз-4" и спускались вместе с Шаталовым. На следующие сутки спускался Волынов. Спуск проходил в сугубо нештатных условиях. После выдачи тормозного импульса на спуск отделение приборного отсека от спускаемого аппарата в нормальном режиме не произошло и вследствие этого вход в атмосферу проходил в аварийном режиме. Когда, наконец, в экстремальных условиях отделение всё же состоялось, спускаемый аппарат оказался ориентированным, грубо говоря, задом на перёд, подставляя воздушному потоку свою незащищенную сторону. Помимо воздействия нерасчётных нагрузок на конструкцию, некоторые силовые элементы нагрелись докрасна, о чём в страшном смятении кричал по радио космонавт Волынов, не в силах изменить что-либо. Всё увеличивающаяся перегрузка отрывала его от кресла вместо того, чтобы прижимать к нему, и он отлично понимал, что надвигается катастрофа. Ещё несколько секунд движения в таком положении - и не было бы ни аппарата, ни космонавта - всё бы сгорело, как сгорают метеориты, влетающие в атмосферу Земли с космической скоростью. Мне кажется, что шансов на такой исход было гораздо больше, чем на благоприятный. Скажу честно, в тот момент я мысленно простился с Волыновым и не думал, что увижу его живым. Но свершилось чудо: в критический момент аппарат перевернулся, занял более или менее правильное положение и сумел добраться с грехом пополам до земли. Волынов перенёс очень сильный психологический шок и долго не мог прийти в себя. Только спустя семь с лишним лет, в июне 1976 года он совершил второй полёт на корабле "Союз-21" к станции "Салют-5", который прошел вполне благополучно.

За всеми публикациями о космических полётах проследить невозможно, поэтому у меня нет уверенности в том, что описываемый случай до сих пор оставался без внимания. Но, само собой разумеется, что сразу после полёта ни в официальных сообщениях, ни в других материалах и намёка не было на возникшую смертельно опасную ситуацию. Слава богу, пронесло.

После этого без серьёзных осложнений прошли все пилотируемые полёты вплоть до 1975 года. В апреле 1975 года на корабле "Союз-18" стартовали В. Г. Лазарев и О. Г. Макаров, которые должны были состыковаться с находящейся на орбите станцией "Салют-4" и заменить экипаж. Это был один из первых пилотируемых полётов после вступления в должность генерального конструктора В. П. Глушко, который заменил В. П. Мишина, занимавшего этот пост после смерти С. П. Королёва в течение почти восьми лет. Я был как раз на полигоне и во время пуска находился в бункере в основном командном его помещении, в котором находился и наш новый генеральный конструктор, наблюдавший за стартом. Перед стартом всегда в бункере воцаряется полная тишина. Слишком привычные, но кажущиеся каждый раз новыми, слова: "Ключ на старт... протяжка... зажигание... промежуточная... главная... контакт подъёма..." Ракета стартовала спокойно, полёт проходил нормально, с телеметрического пункта поступали обычные сообщения: "Тангаж, рыскание, вращение - в пределах нормы... параметры двигателя в норме..." С борта космонавты сообщали: "На борту всё в порядке, перегрузки медленно растут..." Через две минуты полёта: "Есть разделение один". Ещё через десяток секунд: "Есть отделение обтекателя". Волнение, которое охватывает в первые минуты полёта, начало проходить. Вот уже ракета пять минут в полёте, скоро пройдет отделение второй ступени. Слышим голос телеметриста: "Есть отделение два. Все параметры в норме. Тангаж, рысканье, вращение в норме..." И вдруг с борта неуверенный, но очень тревожный доклад: "Не слышим работу двигателя третьей ступени... Что-то случилось..." Все напряглись в ожидании. Ещё никто ничего не успел сообразить, как следующее донесение: "Отделение объекта от носителя... отделение объекта... аварийное отделение объекта!"

Все в каком-то оцепенении, смотрят друг на друга растерянными глазами и молчат. Кто-то очнулся первым и кричит: "Телеметрия, борт, подтвердите ваши доклады". Через несколько томительных секунд поступают подтверждения факта аварийного отделения объекта. Все понимают, что объект на орбиту не вышел и не выйдет, и теперь всех интересует вопрос, где же и как он приземлится? С борта слышим разговор космонавтов между собой, смысл которого, если отбросить нецензурную часть, сводится к тому, что объект может упасть на территорию Китая. Тут же эта мысль подхватывается в бункере: "Что же делать, если в Китай?" С Китаем в те годы отношения были такие, что хуже некуда. Даже при самом благоприятном исходе полёта оттуда уже так просто не вывезешь ни аппарат, ни космонавтов. Кто-то рядом громко произносит: "Надо немедленно подключить МИД, обратиться к правительству". С борта слышим очень возбуждённый, слегка картавый голос Макарова: "Дайте прогноз - куда садимся?" Всё это происходит за считанные две-три минуты. Тут я вспоминаю, что у меня с собой вся баллистическая документация, в которой есть и карты, и аварийные трассы, и многое другое. Да и без них баллистическую обстановку я хорошо себе представляю. Соображаю, что если двигатель третьей ступени выключился, проработав совсем недолго, то падение аппарата должно произойти недалеко от места падения отделившейся второй ступени. Это недалеко от г. Усть-Каменогорска, где-то на границе между Казахстаном и Горно-Алтайской областью. С согласованием и отчуждением этого района как базы приема падающих частей ракеты нам пришлось повозиться в своё время очень основательно, выходя на Министерство обороны и правительство Казахстана. Тут же почему-то вспоминаю разрушенную по нашей вине плотину в этом районе, которую пришлось восстанавливать и платить за причинённый ущерб. Для верности открываю карту с изображением трассы полёта, на которой отмечены характерные пункты, соответствующие различным временам аварии на участке выведения, и убеждаюсь в правильности своих представлений. Буквально в двух шагах от меня сидит весь бледный, потерявший обычную для себя уверенность наш генеральный конструктор Глушко. Не успел я обратиться к нему, как он своим очень тихим голосом, обводя всех присутствующих каким-то обречённым взглядом, сказал: "Кто может что-либо сообщить о том, куда они прилетят?" - "Вот наши материалы, Валентин Петрович, - говорю я, - по ним можно хорошо сориентироваться, но нужно знать точное время выключения двигателя" - "Срочно запросите борт и телеметристов о точном времени", - даёт он указание всем, так как он ещё плохо ориентируется в людях и распределении обязанностей. Мы все понимаем, что пока дойдут к нам нужные данные, времени может уйти достаточно много, а объект удаляется от нас с каждой секундой на 3,5 километра. Показываю Валентину Петровичу и всем остальным собравшимся вокруг нас карту и предлагаю сообщить космонавтам, что Китай им не грозит, будем на нашей территории, скорее всего, на восточной границе Казахстана. У всех первый вздох некоторого облегчения, и по радио летит наше сообщение. Следующий шаг - сообразить, что им грозит в полёте и на месте приземления. Само название города - Усть-Каменогорск - уже выразительно намекает на то, что там за местность: камни и горы. А рядом Горный Алтай - там горы и скалы, глубокие ущелья и бурные реки. В общем, хорошего мало. Судорожно листаю свою документацию, чтобы найти таблицы и графики по аварийным режимам спуска, в первую очередь, по перегрузкам. Нашёл, стоп! Авариям в конце второй - начале третьей ступени полёта соответствуют самые тяжёлые режимы спуска: максимальная перегрузка на траектории может достигать двадцати трёх единиц. Это означает, что космонавта будет "вдавливать" в кресло сила, превышающая обычную земную тяжесть в 23 раза! Это ужасно много, на пределе человеческих возможностей. При таких перегрузках человек теряет сознание, могут пострадать глаза, некоторые внутренние органы. Обсчитывая все эти ситуации, я никогда не думал, что мы когда-нибудь реально с ними встретимся. Но раздумывать некогда, надо ребят подготовить. Тут же показываю Валентину Петровичу эти результаты и даю очень сжатые объяснения. На борт летит следующее сообщение с предупреждением об ожидаемой перегрузке порядка двадцати единиц. Экипажу проверить крепление к креслам, приготовиться. Максимальная перегрузка будет кратковременной, не более 10 секунд. Пожалуй, это было последним сообщением. Дальше нам оставалось только ждать исхода этого неудачного полёта. Весь поисково-спасательный комплекс, обычно состоящий из самолётов, вертолётов, врачей, служб эвакуации и т. д. был поставлен на ноги. Местные органы госбезопасности, внутренних дел были немедленно оповещены, даны указания организовать поиск и всю необходимую помощь.

Развитие дальнейших событий я опущу и перейду к конечным результатам. Всё закончилось более или менее благополучно, без каких-либо тяжелых последствий. Во время спуска оба космонавта в течение непродолжительного времени теряли сознание, но довольно быстро вышли из этого состояния. Максимальная перенесённая перегрузка оказалась чуть выше 21 единицы. По рассказам спасателей, прибывших к месту приземления аппарата, на небольшом расстоянии начинался длинный крутой спуск, падение на который грозил бы весьма неприятными последствиями вплоть до самого страшного исхода. Когда все неприятности остались позади, оба космонавта, я думаю, имели основание посчитать этот день за день второго своего рождения. Для них обоих это был второй космический полет - первый состоялся в сентябре 1973 года на корабле "Союз-12". В дальнейшем О. Г. Макаров участвовал ещё в двух полётах: в январе 1978 года и ноябре-декабре 1980 года. Поскольку Макаров сам был одним из проектантов пилотируемых кораблей, мы с ним часто общались по работе, и я мог убедиться в том, что тот аварийный полёт не отразился ни на его работоспособности, ни на каких-либо других качествах.

Несмотря на то, что после каждой неудачи, крупной или мелкой, проводится тщательный анализ её причин, разрабатываются и внедряются более совершенные технологии, методы управления и контроля, добиться стопроцентной надёжности этой сложной техники не удается. Иногда кажется, что разыгрывается какая-то лотерея, в которой имеется некоторое, правда, очень малое количество несчастливых билетов. Кто и когда вытянет очередной несчастливый билет - дело случая. Вот такой билет после Лазарева с Макаровым вытянули Рукавишников с Ивановым.

В апреле 1979 года стартовал корабль "Союз-33" с четвёртым международным советско-болгарским экипажем - Н. Н. Рукавишниковым и Г. Ивановым с задачей стыковки с орбитальной станцией "Салют-6". Можно напомнить, что до этого полёта в составе международных экипажей были чех В. Ремек, поляк М. Гермашевский и немец З. Йен. Кстати сказать, до полёта Г. Иванов имел другую фамилию - Какалов, но наши сочли её для русского уха очень неблагозвучной, и будущему космонавту пришлось принять фамилию матери. После вполне благополучного выхода на орбиту начались операции по маневрированию на орбите, чтобы осуществить так называемое дальнее сближение со станцией "Салют-6". Первые манёвры по формированию более высокой орбиты прошли нормально. Не успел двигатель включиться в третий раз, как произошло его аварийное выключение. Между тем этот двигатель конструкции главного конструктора А. М. Исаева считался одним из самых надёжных в мире. Драматизм ситуации заключался не в том, что сорвётся стыковка из-за невозможности провести сближение со станцией (хотя этот момент был очень неприятным), а в том, что для торможения скорости на орбите при возвращении на землю использовалась та же двигательная установка. Следовательно, если она неработоспособна, то космонавтам грозит бессрочная космическая вахта до полного исчерпания ресурсов корабля с неизбежным трагическим исходом. В ЦУПе (Центре управления полётами) началась напряженнейшая работа по анализу причин выключения двигателя и поиску путей выхода из создавшейся ситуации. К счастью, в составе двигательной установки был предусмотрен дублирующий двигатель, но он не был вполне автономным, независимым от основного двигателя, а у них имелись и общие конструктивные элементы. Если источник неисправности находился в них, то дело должно было обернуться неизбежной катастрофой. Анализ телеметрической информации с борта не принёс полной ясности, оставались большие сомнения в работоспособности двигательной установки. Я безотлучно находился в ЦУПе, участвовал во всех заседаниях аварийной комиссии, технического руководства, государственной комиссии по испытаниям пилотируемых кораблей и поэтому хорошо помню и обстановку, и поведение людей в эти критические двое суток. Прежде всего хотелось бы отдать дань мужеству экипажа и, в первую очередь, Рукавишникова, прекрасно понимавшего ситуацию, в которую они попали. В проводимых с ним консультациях по эфиру не было заметно в его голосе и тени волнения. Обстоятельный, неторопливый разговор с ним на витках орбиты, проходивших над нашей территорией, напоминал беседу при обсуждении каких-то новых проектов или идей где-то за рабочим столом. Сам я находился в состоянии сильного смятения перед лицом нависшей угрозы, но поведение ребят на орбите достойно было самого высокого восхищения. С самого начала возникшей аварийной ситуации было очевидным, что попытки по сближению и стыковке придётся прекратить и все усилия надо будет направить на спуск. Повторное включение отказавшего основного двигателя могло быть чревато худшими осложнениями, и поэтому принятое решение было практически безальтернативным: произвести спуск на дублирующем двигателе, если он работоспособен. Надеялись и на то, что если двигатель не сможет проработать полное время, заданное ему для обеспечения спуска в штатный район приземления, может быть, всё же удастся спуститься хоть в какой-либо район Земли, лишь бы не остаться на орбите без шансов на возврат.

Баллистики закончили все свои расчёты, по командной радиолинии на борт передали все установочные данные, продублировали их голосом, чтобы не вкралась случайная ошибка, и стали ждать на следующем витке включения двигателя. Самое страшное было бы, если бы двигатель после включения тут же отключился. Но вот, после напряжённого ожидания появляются первые сведения о том, что двигатель включился в расчётной точке орбиты и работал устойчиво в течение заданного времени. Ожидаем входа в атмосферу. Через некоторое время, когда корабль вошел в зону прямой связи с нашими пунктами наблюдения, слышим доклад экипажа о ходе полёта. Голос Рукавишникова такой же спокойный, деловой, без всяких эмоций. У всех как гора с плеч. Но до финиша ещё 20-25 минут, в течение которых будет значительный перерыв связи при движении аппарата в раскалённой плазме...

В общем, космонавты вернулись на Землю целы и невредимы, если оставить в стороне изрядно потрёпанные нервы. При послеполётном анализе выяснилось, что работа двигателя проходила с серьёзными отклонениями, под конец двигатель начал "скисать" и еле дотянул до расчётной команды на выключение. Самопроизвольное выключение по любой причине до расчётного момента могло бы обернуться большими неприятностями, но, к счастью, этого не случилось - бог миловал, как говорится.

До этого полёта я почти не встречался с Рукавишниковым, хотя этот полёт был уже третьим для него. Позже довелось узнать его лучше, однажды мы даже дня три жили в одном номере на полигоне. Он остался в моей памяти как умный, немногословный, широко эрудированный, очень простой и скромный молодой человек. Ничего геройского в нём не было заметно, хотя поведение его в том драматическом полёте, я убежден, было по-настоящему геройским.

Прошло ещё несколько лет без серьёзных происшествий, если не считать множества мелких неполадок. И вот в сентябре 1983 года на старте очередной пилотируемый корабль - модифицированный "Союз-Т" с космонавтами В. Г. Титовым и Г. М. Стрекаловым на борту. Вся подготовка ракеты прошла нормально, наступил торжественный момент старта. После включения двигателей огонь обычно охватывает на короткое время всю ракету, а затем огонь как бы всасывается огромным котлованом, над которым повисает ракета, и она, освободившись от удерживающих её железных оков, сначала медленно, а затем всё быстрее устремляется вверх. В ожидании этого момента в бункере воцарилась абсолютная тишина, ответственный за пуск прильнул к перископу, ухватившись обеими руками за торчащие по обеим сторонам рукоятки. Прошел сигнал минутной готовности, и когда до включения двигателей оставалось всего несколько десятков секунд, вдруг раздался крик: "Ракета горит, пожар!". И тут же: "Даю САС!". Это означало, что выдана команда на включение системы аварийного спасения. Во мгновение ока многомощная твердотопливная двигательная установка оторвала кабину с космонавтами от аварийного носителя, подняла её на высоту в несколько километров и увела в сторону на безопасное расстояние от носителя. Безусловно, это было для космонавтов большим психологическим шоком, не говоря об испытанных ими значительных перегрузках (правда, в течение всего нескольких секунд) в процессе активного увода от аварийной ракеты. Однако всё закончилось благополучно, без каких-либо последствий, если не считать повреждений, полученных стартовым комплексом.

Я попытался вкратце описать все опасные случаи, имевшие место в истории нашей космонавтики. Допускаю, что в каких-то мелких, незначительных деталях память мне могла изменить, но за достоверность событий в главном ручаюсь, как говорится, стопроцентно, как и за то, что других крупных неприятностей, угрожавших жизни космонавтов, не было.

Для полноты картины было бы неправильным умолчать о двух крупнейших катастрофах, постигших ракетчиков и унёсших несколько десятков жизней, но не имевших ни малейшего отношения к пилотируемым полётам. Какие-то слухи о них, конечно же, в той или другой интерпретации доходили в разные концы страны.

Первая и самая крупная катастрофа произошла 24 октября 1960 года при подготовке межконтинентальной баллистической ракеты Р-16 разработки Днепропетровского КБ "Южное" к пуску. Грубые ошибки при проверке и подготовке электрических цепей привели к запуску второй ступени ракеты прямо на пусковом столе, к разрушению первой ступени, заправленной токсичными, очень ядовитыми самовоспламеняющимися компонентами топлива, которые в течение буквально нескольких секунд растеклись на сотни метров, догоняя убегавших людей. В этом кошмарном пожарище кто сгорел мгновенно, кто умер в страшных муках. Всего погибло 126 человек, более 50 человек получили тяжёлые ранения, ожоги и отравления. В числе погибших был и Главный маршал артиллерии, главнокомандующий ракетными войсками стратегического назначения М.И. Неделин, Главный конструктор системы управления Б. М. Коноплёв, несколько заместителей главного конструктора ракеты М. К. Янгеля, многие офицеры, солдаты, специалисты от промышленности. Как водится, от общества всё это было скрыто. В официальном правительственном сообщении говорилось только о гибели маршала Неделина в авиационной катастрофе. О некоторых жутких подробностях этой трагедии рассказывал мне Н. Ф. Герасюта, очевидец всего происходящего, покинувший стартовую площадку всего за 10-15 минут до аварии. Герасюта возглавлял расчётно-теоретическое направление работ в КБ Янгеля, был одним из его заместителей. Меня связывала с ним очень прочная дружба, возникшая со времён нашего знакомства в Германии в 1946 году и продолжавшаяся до самой его смерти в начале восьмидесятых годов.

Другая крупная катастрофа произошла в марте 1984 года на космодроме Плесецк во время подготовки к пуску одной из модификаций ракеты, известной под названием "Восход", которая собиралась вывезти на орбиту груз в интересах Министерства обороны. Хотя в отличие от ракеты Р-16 данный носитель заправлялся нетоксичными компонентами топлива (кислород плюс керосин), которые к тому же не являются самовоспламеняющейся парой, авария на стартовом сооружении при значительном числе обслуживающего персонала унесла 57 жизней. И об этом случае, конечно, нигде не сообщалось.

Описание всех этих событий, естественно, никаких положительных эмоций не доставляет, а напротив, возвращает к переживаниям тех трудных дней. Но какой-то компенсацией является удовлетворение от того, что хотя бы сколько-нибудь людей узнают истину, неизвестно почему от них так тщательно скрытую в своё время и умалчиваемую в ряде случаев и сегодня. Ракетно-космическая техника, как и любое другое новое дело, манящее блестящими перспективами и проникновением в очередные тайны природы, не могла обойтись без жертв, не только материальных, но и людских - такова, если хотите, логика жизни, логика любого развития. Об этом можно сожалеть, работающим на переднем крае стараться избегать роковых ошибок, но полностью исключить вероятность их появления невозможно. И так будет всегда, особенно в делах, связанных с повышенным риском.

Несколько эпизодов из жизни

Боюсь, как бы из описанного выше не сложилось впечатление, будто с полигоном связаны одни лишь мрачные воспоминания. В действительности каждый удачный пуск, а таких пусков подавляющее большинство (в статистическом плане не менее 95%) - это большой эмоциональной подъем, хороший повод для снятия накопившегося напряжения. И надо сказать, значительная часть как представителей промышленности, так и военного ведомства не упускали случая "отметить" очередное событие. Тут не помогали ни объявляемые время от времени "сухие законы" по торговле спиртными напитками, ни строжайшие меры по ужесточению выдачи спирта на технические нужды, ни наказания особо отличившихся. Как и во всяком деле, тут были по этой части свои "крупные специалисты", учинявшие время от времени надолго запоминающиеся "фейерверки", как образно прозвали подобные события, далеко выходящие за всякие рамки приличия. По моим наблюдениям, степень приверженности к алкоголю определялась конкретной специализацией. Первое место занимали двигателисты, за ними - испытатели. Что касается специалистов по расчётно-теоретическим дисциплинам, таких, как аэродинамика, баллистика, динамика, прочность и т. д., то они замыкали этот список. Это, может быть, объяснялось не в последнюю очередь наименьшими возможностями доставания спирта, не имея под своей опекой узлы, агрегаты или процессы, требующие применения вожделённого продукта. В результате они довольствовались ролью приглашённых в ту или другую компанию. Подобная зависимость иногда раздражала, и даже при явном отсутствии тяги к выпивке хотелось быть в положении не хуже других.

Как известно, голь на выдумки хитра. Помню, баллистиками было придумано несколько способов получения спирта, которые в случае необходимости легко можно было обратить в шутку, пользуясь хорошим расположением к нам технического руководства испытаниями. Однажды по случаю крупного успеха (какого именно - сейчас не помню) была составлена заявка на спирт, необходимый "...для протирки оптических осей кинотеодолитов", из расчета 150 граммов на ось, а осей по две штуки на каждом из трёх теодолитов. Поскольку все были в состоянии эйфории после большой удачи, наша заявка прошла без всяких каких-либо возражений, и мы стали обладателями 900 граммов чистого спирта. А ведь оптическая ось - это некоторая теоретическая линия, проходящая вдоль трубы теодолита. Попробуй её протереть! Все были в восторге не столько от дармового спирта, сколько от самой выдумки.

В другой раз решили пошутить ещё основательнее, и после шумной дискуссии в узком кругу составили заявку на протирку осей систем координат: восемь систем координат, по три оси в каждой, из расчета по 100 граммов на ось, итого 2400 граммов спирта. И вот с этой заявкой я явился к техническому руководителю, заранее понимая, что затея обречена на провал и готовый всё обернуть в шутку. Между нами произошла примерно такая беседа.

- А ты зачем пришёл? - спросил он, увидев меня.

- Да вот, с небольшой заявкой на спирт.

- А зачем он тебе понадобился? - удивился он, желая дать понять, что в моей епархии нет соответствующей материальной части.

- Затем же, что и всем, - отвечал я без тени сомнения и подал ему бумажку.

Бегло прочитав её, он таким взглядом одарил меня, что я почувствовал приближение скандала.

- Ты что, меня за дурака принимаешь?

- Да вовсе нет, скорей вы нас за дураков держите. Ну скажи, неужели мы не заслуживаем хотя бы разового поощрения, которым постоянно пользуется большинство служб? Моим людям просто обидно. Эта записка, конечно, шутка, но давай как-нибудь договоримся, чтобы не было вопиющей дискриминации.

Когда стало ясно, что я веду честную игру, он сдался:

- Ладно, в этой суматохе никто не станет допытываться, я подпишу, только укажи здесь индексы двух-трех гироприборов, оси которых используются в ваших мало кому понятных системах координат. А в дальнейшем что-нибудь придумаем. Я же понимаю, что вы тоже живые люди.

На том и закончился этот разговор, и через несколько часов мы уже имели возможность пригласить наших смежников из некоторых теоретических институтов Академии Наук на "чаепитие".

Надо сказать, что Сергей Павлович сам не пил и терпеть не мог пьяные компании. Помню только несколько случаев, когда он с каким-то особым удовольствием, маленькими глоточками, точно дегустируя, выпивал несколько рюмочек коньяка. Когда он чувствовал, что событие, по поводу которого начался процесс "расслабления", стоит того и процесс остановить не удастся, он под каким-либо предлогом предпочитал покинуть теплую компанию. За двадцать лет мне ни разу не довелось видеть его под хмельными парами. Впрочем, в двух случаях я помню его чуть порозовевшим и повеселевшим от выпитого.

В первом случае дело обстояло следующим образом. 4-го октября 1959 года был запущен космический аппарат "Луна-3" с главной задачей - сфотографировать обратную сторону Луны и передать снимки по каналам фототелевизионной связи на Землю. Богу было угодно так устроить нашу Солнечную систему, что Луна всегда обращена к Земле одной и той же стороной, и никому, ни в один телескоп не удавалось увидеть обратную её сторону. Оказывается, один всемирно известный французский винодел (имя его я не помню) как-то дал обещание подарить 100 ящиков лучших своих вин тому, кто первым заглянет на обратную сторону Луны. И вот, к изумлению всего мира и того самого винодела, событие это состоялось, все средства массовой информации опубликовали в своих печатных органах переданные на Землю уникальные фотографии, их показывали неоднократно по телевидению. Настало, таким образом, время выполнять данное обещание. Но оказалось, что не так-то просто это сделать. Все попытки узнать имя и координаты виновника торжества или хотя бы его адрес и название его фирмы были обречены на неудачу: имя Королёва, как и название и местонахождение возглавляемого им предприятия, были надёжно закрыты и оглашению не подлежали. После безуспешных попыток найти автора сенсационного открытия свой подарок француз вынужден был направить по весьма расплывчатому адресу Академии Наук СССР, прекрасно понимая, что "Луна-3" - это не детище Академии Наук, хотя последняя, конечно же, какое-то отношение имела к этому достижению. С равным успехом можно было бы адресовать свой подарок правительству и ЦК КПСС. Как проходило в Академии Наук распределение этого дара, я не знаю. Говорят, что понемногу досталось и некоторым подразделениям Академии Наук, и нашему Министерству[7], но и Королёв со своим КБ не остались в стороне: нам было отпущено энное количество французских напитков высшей марки. Я оказался в числе приглашённых Королёвым на эту незабываемую дегустацию. Прямо у нас в КБ, в своих довольно обширных апартаментах Сергей Павлович организовал большой стол, на который собрал, если память мне не изменяет, человек 50-60, а может, и чуть больше. Было выставлено в достаточно обильном количестве несколько сортов напитков: шампанское, коньяк и розовое почти сухое вино. Начали с шампанского, и оно мне совсем не понравилось. В гораздо более поздние годы мне довелось попробовать в Крыму мускатное шампанское из Нового Света - вот это был божественный напиток! Коньяк был хорош, но я небольшой любитель крепких напитков, поэтому особого усердия не проявил. А вот розовое вино было вне всяких похвал. Более приятного вина я до сих пор нигде не пробовал. Сергей Павлович тоже отдал должное творению французских специалистов и был как никогда весел и приветлив. Сероватые щёки разгорелись, тёмные, чуть прищуренные глаза заблестели добрым блеском, со всеми чокался и для каждого находил какие-то слова поощрения, всех благодарил за труд. Не обходилось и без громких слов о престиже Родины, труде на благо Родины и т. д. В эти часы и минуты я видел счастливого человека, полного энергии и неведомых нам замыслов.

Вечер продолжался до тех пор, пока все ёмкости не опустели. Это был один из тех немногих случаев в моей жизни, когда я изрядно охмелел, не соразмерив количество выпитого розового вина со своими возможностями, и нисколько об этом не жалею. Не часто случаются такие удачи, как впервые полученные фотографии небесного светила и впервые опробованные элитные напитки от самого элитного их производителя.

Коль скоро речь зашла об облёте Луны с фотографированием обратной её стороны, уместно сказать несколько слов о том, в каких условиях всё это готовилось. Те, кто знает, на каком уровне находилась фототелевизионная техника почти сорок лет тому назад, да ещё расстояния, с которыми имели дело (свыше 400 тыс. км), могут себе представить трудности, вставшие перед специалистами. И спутник-то первый взлетел только два года назад. Как надо было работать, чтобы за этот короткий срок уже умчаться за Луну и раскрыть её тайны, спрятанные от нашего взора со времени сотворения мира! Трудности, с которыми встретились мы, баллистики, тоже были довольно велики. Я не буду утомлять читателя описанием теоретических трудностей на этом пути, а скажу о чисто технических трудностях. Взаимное движение Земли и Луны таково, что нельзя лететь на неё в любую произвольно заданную дату. Таких дат всего 2-3 в течение месяца. Для каждой подходящей даты надо найти единственную траекторию, удовлетворяющую целому ряду условий: энергетической оптимальности, условиям видимости и связи с Землёй, освещённости лунной поверхности при фотографировании, условиям пролёта у Земли после облёта Луны и т. д. Из тысяч траекторий надо выделить одну единственную, удовлетворяющую всем условиям. Без быстродействующих электронно-вычислительных машин такую задачу решить старыми методами было бы просто невозможно. Хорошо, что к этому времени уже такая техника появилась, и баллистики одними из первых (вместе с атомщиками) "оседлали" её, одновременно превратившись и в её рабов. В те годы в Москве было всего две или три хороших (по масштабам тех времен) машины: одна - типа "Стрела", другая называлась БЭСМ - быстродействующая электронно-вычислительная машина. Последняя размешалась на Ленинском проспекте в здании, которое сейчас известно как здание Вычислительного центра Академии Наук. Королёв договорился, чтобы под наши задачи еженедельно нам выделялось определённое количество часов для работы на ней. Машина обладала жутким по тем временам быстродействием - 8 тыс. операций в секунду! Она состояла из множества двухметровой высоты шкафов, начиненных электронными блоками и установленных в нескольких огромных залах. В помещении стоял жуткий холод, устраивались даже искусственные сквозняки, чтобы машина не грелась, поскольку при повышении температуры до нормальной она выходила из строя. Всё программирование велось в машинных кодах, а сами программы записывались с помощью перфорированных отверстий на узенькие, в полтора сантиметра шириной бумажные ленты, которые наматывались на металлические колёсики диаметром 25-30 см. Чтобы найти нужное место на ней, приходилось разматывать многометровые ленты, катая эти колёсики прямо на полу. Время для счёта давалось только по ночам. И вот, счастливчики, которым достались час или полтора времени работы на машинке, нагружали в свои авоськи (так раньше назывались плетёные в сетку сумки из хлопчатобумажного шнура) программную продукцию, тетради с записями своих математических алгоритмов, бутерброды, термосы с чаем или кофе, тёплую одежду и одной из последних электричек отправлялись из Подлипок в Москву на свидание с машиной. Машина сильно капризничала, и часто время, выделенное вам, пропадало без пользы. А бывало и так, что в программе обнаруживались ошибки, и пока их находили и исправляли, отведённое время уже заканчивалось. Оставшуюся часть ночи кто дремал, приютившись где-нибудь подальше от сквозняка, кто читал, кто помогал товарищу. Утром, после открытия метро, возвращались домой. Довольно часто приходилось сначала заезжать на предприятие, чтобы передать полученные результаты для дальнейшей работы, а затем идти отсыпаться, но иногда, в срочных случаях, приходилось обходиться и вовсе без сна. Залатав обнаруженные дефекты в программе, через день или два надо было снова отправляться на ночную работу. Такая система, конечно, сильно изматывала людей, подрывала здоровье.

Одна наша сотрудница, довольно суеверная женщина, считала, что машина чувствует человека. Перед тем, как начать на ней работать, она гладила пульт машины, протирала тряпочкой клавиатуру, приговаривая нежные слова: "Здравствуй, БЭСМочка! Как ты себя чувствуешь? Ты славная, ты умница, ты мне поможешь, правда? Ты готова со мной работать?"

Наша работа на БЭСМ продолжалась много лет, пока на предприятии не появилась своя первая машина. После ряда наших обращений к заместителям Королёва, а затем и к самому Королёву, удалось несколько облегчить положение считающих на БЭСМ: мы получили возможность заказывать дежурную машину, которая вечером отвозила в Вычислительный центр, а утром привозила обратно.

Вот в такой обстановке в те годы проводились баллистические расчёты. Особенно напряженно проходила подготовка материалов по полётам в сторону Луны, Марса и Венеры, когда всё очень жестко связано с датой запуска и каждая новая дата требует проведения полного комплекта расчетов. И как обидно видеть, как очередная ракета "загибается" на траектории или откладывается её пуск по какой-либо причине. Значит, опять всё сначала, опять колоссальное напряжение, опять ожидание удачи, которой может не быть.

По моим наблюдениям, Королёв был человеком довольно суеверным. После подряд следующих двух ошибок, неудач он мрачно прогнозировал: "Ну что ж, третьей нам не миновать, Бог троицу любит". Не терпел на стартовой позиции женщин, считая, что их присутствие приносит неудачу. Я пару раз был свидетелем того, как он отчитывал своих помощников, ответственных за порядок на стартовой позиции: "Что за бэзобразие у вас здесь творится? Я категорически запрещаю находиться на старте женщинам. Немедленно убрать их отсюда, чтобы духа их здесь не было. Увижу еще одну юбку - пеняйте на себя!" Невзирая на такие угрозы, однажды опять ему на глаза попалась женщина, и он тут же обрушил всю свою ярость на своего заместителя по испытаниям. Дав Королёву разрядиться, Леонид Александрович Воскресенский совершенно спокойно возразил ему: "Понимаешь, Серёжа, лучше неё никто в общей электрической схеме не разбирается. Мы тут запутались и пришлось вызвать её". Сергей Павлович презрительно поджал губы: "Это вам не делает чести. Как разберётесь, отправьте её подальше отсюда".

Интересно отметить, что из пяти-шести заместителей Сергея Павловича к нему мог обращаться на "ты" и называть его просто Сергеем или даже Серёжей только его заместитель по испытаниям Воскресенский, хотя некоторые были и старше его по возрасту, и знали Сергея Павловича не меньшее время. И нельзя сказать, что их связывала какая-то личная или семейная дружба. Мне кажется, что у Сергея Павловича вообще очень близких друзей не было. Он как-то умел устанавливать границы, переходить которые, по-моему, мало кто рисковал.

Мне приходилось видеть Королёва в самых разных ситуациях, с разными людьми, в том числе занимающими самое высокое положение. Ему как-то удавалось во всех случаях не поддаваться давлению авторитета, не тушеваться, не заискивать, а держаться со всеми на равной ноге.

Вспоминаю второй случай, когда Королёва видел слегка выпившим. Дело происходило в годы наивысшего расцвета Н. С. Хрущёва, когда он решил посетить предприятие Королёва. Визит был обставлен с соответствующей помпой, митингом в одном из цехов завода, беседой с представителями рабочего класса, рассказом руководства о текущих и перспективных делах и т. д. А завершился он грандиозной выпивкой в единственном более или менее подходящем заведении нашего города, известном как "Фабрика-кухня". Рядом с Хрущёвым сидел Ворошилов, над которым он под видом товарищеской шутки постоянно потешался. Ворошилов то ли в силу старческого маразма, то ли опасаясь гнева генсека, всё переносил с какой-то жалкой покорностью. Большой любитель по части выпивки, Хрущёв разливал водку и сам пил раз за разом без больших пауз, произнося какие-то слова то в виде тостов, то просто каких-либо пришедших на ум соображений, и старался никому не дать возможности отлынивать. Как ни велико было давление, Королёв и тут оставался верен себе, только по чуточку отпивая из полной рюмки, в то время, как некоторые из присутствующих явно перебрали.

Техника и политика

Королёв был очень дальновидным человеком, в котором превосходное аналитическое мышление сочеталось со способностью к объективной оценке обстановки, дополненной редкой интуицией. Поэтому думаю, что столь высоким вниманием к нему и к нашему КБ Королёв был не только польщен, но в большей степени озабочен. Основания к тому были весьма серьёзные: Никита Сергеевич начал оказывать мощную поддержку В. Н. Челомею, главному конструктору одного из КБ Авиационной промышленности, чтобы создать противовес Королёву с целью лишить его складывающейся монополии в стремительно развивающейся ракетно-космической отрасли. Королёва это чрезвычайно раздражало, но противостоять действиям Хрущёва он был не в силах. К тому же Хрущёв действовал не с грубой прямолинейностью, так свойственной ему, а со своеобразной ласковой хитростью, стремясь в буквальном смысле слова заставить Королёва поддержать свою идею. Прямо скажем, иезуитский приёмчик! Хрущёв показывает, что он ценит и поддерживает Королёва, но и тот должен поддержать его (даже ценой спиливания ветки, на которой сидит). Однажды Королёв с некоторой долей гордости, но и не без иронической грусти рассказал после очередного заседания в небольшом кругу, как в первый же день нового года вдруг к нему домой позвонил Хрущёв, поздравил с Новым годом и поинтересовался, чем он занимается. "Дорожки у дома чистим от снега", - отвечал Сергей Павлович. Хрущёв предложил бросить это дело и приехать к нему на дачу - надо, дескать, в спокойной обстановке обсудить кое-какие дела. Сергей Павлович хотел отговориться (ведь так редко случаются вот такие беззаботные, тихие дни!): "Никита Сергеевич, ведь новогодний день, у меня нет поблизости машины, пока вызову, пока приедут за мной". "Не беспокойтесь, - сказал Хрущёв, - вы быстренько собирайтесь с супругой, я пошлю свою машину, через 30-40 минут она будет у вас".

Кто хоть чуточку дышал воздухом того времени, легко поймёт, что подобное приглашение могло таить в себе как проявление полнейшего расположения и безоговорочной поддержки, так и опасность вовлечения в какую-нибудь очередную авантюрную кампанию. В данном случае стремление Хрущёва иметь мощный противовес Королёву было бы неправильно расценивать как авантюру, но нашему КБ и Королёву это обошлось дорого. Большие средства, на которые рассчитывал Королёв, форсируя Лунную программу, были перекинуты на переориентацию предприятия Челомея на чисто ракетно-космическую тематику. Наша Лунная программа, и без того испытывавшая многие трудности чисто технического плана, теперь оказалась зажатой и с финансированием.

В конце 50-х - начале 60-х годов у нас было начато проектирование очень крупной ракеты-носителя Н-1, способной вывести на орбиту груз массой 70 тонн. Дальнейшие проработки показали возможность её использования для осуществления экспедиции на Луну, однако при этом потребовалась коренная её переработка для доведения полезного груза на орбите до 95 тонн. К этому времени своей кульминации достигла и взаимная неприязнь между Королёвым и главным конструктором двигателей Валентином Петровичем Глушко, зародившаяся ещё в первые же годы их совместной работы в начале тридцатых годов. Глушко при всех его качествах выдающегося специалиста по ракетным двигателям и крупного организатора был чрезвычайно амбициозным человеком. Он болезненно переживал сложившееся положение, при котором во главе Совета Главных конструкторов стал Королёв как руководитель головного предприятия по ракетным комплексам. Всегда аккуратный, подтянутый, своим аристократическим видом он производил незабываемое впечатление на окружающих, особенно на тех, кто с ним нечасто общался. Его лицо редко выражало какие-либо эмоции, в общении с окружающими почти всегда был надменно-высокомерен. Я думаю, ни у кого не появлялось желания провести с ним несколько лишних минут. За 42 года, в течение которых мне неоднократно доводилось бывать вместе и наблюдать за Валентином Петровичем в различных ситуациях, в том числе и с глазу на глаз, я вряд ли припомню, чтобы он по-хорошему рассмеялся или улыбнулся два или три раза. Говорил очень тихим голосом, будто экономя и боясь лишиться его раньше времени. В его на редкость холодных, немигающих глазах ничего нельзя было разглядеть.

Я не могу точно определить, что послужило причиной окончательного разрыва между Королёвым и Глушко: то ли их многолетнее соперничество за лидерство, то ли принципиальные расхождения в некоторых важных технических вопросах. Скорее всего - и то, и другое. Но то, что это крайне отрицательно сказалось на всех последующих работах в области ракетно-космической техники, можно утверждать с полной определённостью. Тут не могу не сказать несколько слов о сути упомянутых технических расхождений, хотя понимаю, что для многих эта часть моего повествования покажется малоинтересной. В таком случае без всякого ущерба можно продолжить чтение, опустив страничку-другую.

Сергей Павлович со своими заместителями-единомышленниками был ярым сторонником применения на ракетах экологически чистых компонентов топлива. Как известно, немцы на своих первых ракетах ФАУ-2 применили в качестве горючего этиловый спирт, а в качестве окислителя - жидкий кислород. На первых наших ракетах были применены эти же компоненты топлива. Затем, при ведущей роли Глушко, освоили другую, более энергоёмкую и так же экологически чистую пару - керосин с жидким кислородом. На очереди была пара "жидкий водород с жидким кислородом". Жидкий водород и жидкий кислород при обыкновенной температуре и давлении бурно кипят[8]. Такие компоненты в технике называют низкокипящими (или криогенными), а саму область техники, ими занимающуюся, - криогенной техникой. Их трудно хранить в течение длительного времени; при заправке и подаче через насосы в двигатели возникают специфические трудности; вследствие быстрого испарения необходимо либо постоянно подпитывать баки ракеты, либо применять какие-либо дополнительные меры (высокая степень термоизоляции, повышение давления в баках и т. д.). Все подобные меры отрицательно сказываются на боеготовности боевых ракет (то есть времени, необходимом для подготовки ракет к пуску), хранение ракеты в заправленном виде практически исключается. Американские специалисты проблему боеготовности решили применением твёрдотопливных (в обиходе "пороховых", хотя это, конечно, не порох, а коллоидные или смесевые твёрдые топлива) ракет. У нас же не была освоена технология изготовления крупногабаритных зарядов из твёрдого топлива и основная ставка была сделана на жидкие высококипящие компоненты топлива, то есть такие, которые закипают при относительно высоких температурах, а при нормальных земных температурах находятся в обычном жидком состоянии. Под руководством Глушко были разработаны двигатели, использующие в качестве горючего так называемый НДМГ[9], а в качестве окислителя - азотнокислые окислители. Главный конструктор КБ "Южное" в Днепропетровске М. К. Янгель и Главный конструктор В. Н. Челомей в Москве и сделали ставку при разработке своих ракет именно на эти двигатели. Выиграв в чём-то, отказавшись от криогенных компонентов, они приобрели взамен страшно ядовитое топливо, опасное не только для людей, но и для всего живого на Земле. Если применение этих экологически опасных компонентов на боевых ракетах ещё как-то можно было оправдать, то с использованием их в ракетах-носителях космических объектов, не требующих постоянного поддержания высокой боеготовности, трудно было согласиться, тем более, что по своим энергетическим характеристикам эти компоненты уступали хорошо освоенной паре "керосин плюс кислород", а тем более "водород плюс кислород".

В самый разгар проектирования ракеты Н-1 Глушко стал категорически настаивать на паре НДМГ плюс азотная кислота. Но возникло еще одно принципиальное разногласие. Первоначально предполагалось, что на ракете будет установлено шесть двигателей с невиданной доселе тягой по 600 тонн каждый. Однако нереально жесткие сроки, установленные по вводу в эксплуатацию ракеты, а также весьма урезанное финансирование заставляли усомниться в возможности доведения таких грандиозных двигателей до нужной степени надёжности в заданные сроки. После тщательных дополнительных теоретических и проектно-конструкторских исследований нашим КБ было предложено перейти к схеме с 24 двигателями с тягой по 150 тонн каждый. И с этим предложением Глушко тоже не согласился. Поскольку он был в стране единственным конструктором большеразмерных двигателей, Королёв был поставлен указанными двумя ультимативными требованиями в почти безвыходное, я бы даже сказал унизительное положение. Главному конструктору сложнейшего ракетно-космического комплекса диктуют явно неприемлемые условия, загоняя его в угол. Королёв был взбешён, метался, как загнанный в клетку зверь. Была ли у него возможность силовым способом, через Центральный комитет партии, через правительство заставить Глушко подчиниться - не знаю. Даже если бы такая возможность имелась, захотел бы Королёв воспользовался ею, имея в виду предстоящую многолетнюю работу в условиях непримиримых противоречий? И было ли у него моральное право на такой шаг? Видимо, эти или подобные вопросы сильно мучили его. Он стал раздражаться чаще, чем обычно, реже шутить и улыбаться, лицо как-то посерело, иногда не мог скрыть признаков недомогания.

Решение больного вопроса пришло, как часто бывает в таких случаях, как-то сбоку, не изнутри уже сложившейся кооперации в кругу своих конструкторов, а извне. Как раз в те годы Хрущёв, сильно опьянённый успехами и воистину беспредельными возможностями ракетной техники, выдвинул очередную волюнтаристическую концепцию, в соответствии с которой для военной авиации не оставалось в будущей войне сколько-нибудь крупных задач, а посему начали резко сокращаться заказы государства на соответствующую технику. Многие авиационные предприятия, испытывая серьёзную нужду в финансах, начали искать работу в других отраслях. Один из лучших конструкторов авиационных двигателей Николай Дмитриевич Кузнецов, возглавлявший конструкторское бюро и завод в г. Куйбышеве (ныне Самара), предложил свои услуги в решении нашей задачи. Так ещё один кусок авиационной промышленности начал работать на ракетную технику. Чем это завершилось - расскажу чуть позже.

Но меня постоянно гложет мысль о том, что в том конфликте между Королёвым и Глушко не были использованы все возможности для выхода из тупика. Неужели два корифея не смогли бы сделать по одному шагу друг другу навстречу ради успеха общего дела? Неужели не нашлось ни одного влиятельного деятеля, который бы взял на себя роль посредника-примирителя? Я убеждён в том, что Королёв должен был уступить в вопросе о так называемой размерности двигателей, то есть согласиться на двигатели с тягой 600 тонн, а Глушко обязан был принять условия Королёва по компонентам топлива. Конечно, такое гипотетическое примирение могло состояться только в том случае, если каждый из них исходил из одной только технической целесообразности предстоящего дела. Если же Глушко перед собой ставил изначальную цель - дискредитировать Королёва, провалить задачу создания Н-1, то ясно, что общего языка найти бы не удалось ни при каких условиях. Ещё раз хотел бы оговорить, что я ни в каком случае не претендую на истину в первой инстанции, так как по своему положению в иерархической структуре КБ и по специфике своей работы я не был в числе самых близких и осведомлённых людей. Но это не запрещает мне высказывать свои соображения такими, какими я их представлял себе тогда и какими представляю сейчас, много лет спустя.

В описываемый период Хрущёв, как я уже отмечал, предпринимал заметные усилия для укрепления и возвышения Челомея. Вполне возможно, что он имел намерение сделать его первым по значимости главным конструктором. Челомей уже назывался не главным конструктором, как Янгель или Королёв, а генеральным конструктором, под его началом находились два мощнейших КБ со своими производствами - одно в Реутово под Москвой, другое в Москве, в Филях. Специализация была самой широкой: от ампульных ракет стратегического назначения до ракеты-носителя, выводящего на орбиту Земли полезный груз массой до 20 тонн, позже названной "Протоном". Одновременно проектировались космические объекты самого различного назначения: от маневрирующих автоматов до обитаемой станции с боевыми задачами и даже пилотируемых кораблей для облёта Луны. С помощью ряда закулисных приёмов было проведено избрание Челомея в академики, несмотря на сильное противодействие академического корпуса. Как рассказывали весьма осведомлённые люди, тут не обошлось без привлечения авторитета и влияния Королёва и некоторых других учёных, которые при данных обстоятельствах вынуждены были действовать не всегда в согласии со своими взглядами и внутренними убеждениями. Подобное поведение таких весьма принципиальных и уважаемых людей сегодня может вызвать не только недоумение, но и небезосновательное порицание. Но прежде чем это сделать, вспомним, каким непоследовательным оказался очередной российский правитель: после всех разоблачительных речей и мер по ликвидации культа личности Сталина и методов, применяемых его ближайшим окружением, и нескольких лет, посвящённых исправлению ошибок прошлого, махровым цветом расцвёл новый культ личности, замешанный на бескультурии, некомпетентности и волюнтаризме. Попытки уйти от поддержки единолично принимаемых им решений могли привести к самым печальным последствиям, в особенности для лиц, подобных Королёву, имевших за плечами следы нестираемых "грехов". Королёв не имел права рисковать делом, которому посвятил свою жизнь, и служил ему беззаветно и фанатично. Он очень торопился, может быть, чувствуя, что ему отпущено не так уж много времени для осуществления главных своих проектов. Противостоять возвышению Челомея было опасно, и надо было, скрипя зубами, выдавливать из себя подобие одобрительной улыбки.

Чем же было вызвано такое расположение Хрущёва именно к Челомею? Почему он так старался приподнять его над остальными весьма талантливыми конструкторами ракетного дела, которые стояли у истоков этой техники и имели бесспорные заслуги и в историческом плане, и в решении задач сегодняшнего дня? Ведь не секрет, что именно Королёву и его школе была обязана страна передовыми позициями в создании ракет как тактического, так и стратегического назначения, равно как и в открытии эры космических полётов.

Один из побудительных мотивов подобных действий Хрущёва лежит прямо на поверхности: сын Никиты Сергеевича Сергей Никитич старательными усилиями Челомея оказался после окончания Московского Энергетического института в реутовском КБ Челомея. Молодой инженер проделал стремительную карьеру за весьма короткий срок, перешагивая очередные ступеньки в должностном положении. Очень скоро он стал самым молодым среди заместителей Челомея, был удостоен Государственной премии (или Ленинской?) и увенчан Золотой Звездой Героя социалистического труда. Я неоднократно встречался с начальником отдела, в котором работал Сергей Хрущёв, поскольку наши отделы были родственными по тематике, и нам приходилось совместно решать некоторые задачи, связанные с запуском их объектов на наших ракетах-носителях. Сергей, по отзывам работавших с ним людей, был способным инженером, имел хорошую теоретическую подготовку, не стремился в корыстных целях использовать своё особое положение в коллективе, был человеком достаточно скромным и доступным. И не он, по всей видимости, был "виноват" в своём быстром продвижении, а его продвигали и делали это весьма настойчиво. Чем не главный (или генеральный) конструктор следующего поколения? Он мог занять место того же Челомея в случае чего (или без всякого случая), занять место руководителя одного из двух КБ того же Челомея, им могли заменить кого-либо из проштрафившихся, устаревших или просто неугодных главных конструкторов других предприятий. Ведь своя рука - владыка, и при ней карманное (до поры, до времени, как показали последующие события) Политбюро, которое и занималось подобными назначениями. Занимали же аналогичные должности сыновья Суслова и Берии, брат Микояна и многие другие родственники небольшой кучки жителей "коммунистического рая"! Здесь я излагаю только свою версию оценки происходящих в то время событий, поэтому вполне допускаю, что они не свободны от элементов субъективизма. Челомей нужен был Хрущёву так же, как Хрущёв Челомею.

В качестве другой причины особой расположенности Хрущёва к Челомею выдвигались родственные отношения, якобы связывающие их жён. Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть эту версию, имевшую хождение в течение очень длительного времени. То, что родственные отношения во многом играли определяющую роль при решении кадровых вопросов, являлось как бы узаконенной нормой и воспринималось хотя и не очень доброжелательно, но достаточно спокойно.

Из этого же ряда назначений можно вспомнить назначение в те годы главным редактором газеты "Известия" Аджубея, зятя Хрущёва. Надо отдать должное этому очень талантливому журналисту, который, безусловно, достоин был подобной должности и не будучи зятем. Но таланты скольких людей оставались и остаются невостребованными, если они не сумели оказаться в нужное время в знакомстве, дружбе или родственной связи с кем-то из сильных мира сего! С приходом Аджубея газета стала интересной, достаточно смелой для своего времени, появились приложения к ней, аудитория её читателей резко возросла, газета как бы приобрела новый облик. Что касается Сергея Хрущёва, то после отстранения Н. С. Хрущёва от верховной власти у Челомея, видимо, не оказалось достаточных аргументов и стимулов, чтобы продолжить прежнюю игру. А после смерти Челомея в каждом из его КБ появились свои главные конструкторы и административные руководители, и Сергея Никитича среди них не оказалось.

Я часто задаю себе вопрос: что же нам дала эпоха Хрущёва (имея в виду не ракетную технику, а более глобальные проблемы)? Можно ли кипучую деятельность этого неординарного человека оценивать в целом как положительную?

Если оставить в стороне всё то, что он творил вместе со Сталиным, и начать с чистого листа, то первые годы его правления можно назвать лучшими годами со времени революции и установления коммунистического режима. За одно только разоблачение преступлений Сталина и избавление людей от ежедневного, еженощного страха быть посаженными за решётку, отправленными в ГУЛАГ или в неведомый мир неизвестно за какие грехи, этот человек заслуживал бы памятника при жизни. Он начал беспрецедентное по своим масштабам жилищное строительство (хотя бы "хрущёвок"), чтобы покончить с бараками и коммуналками. Был ещё ряд хороших дел более мелкого масштаба, например, строительство кольцевой автомобильной дороги вокруг Москвы, реконструкция ряда важнейших авто- и железнодорожных магистралей, возведение Останкинской телевизионной башни и некоторые другие. В то же время за ним много удивительных по своему невежеству решений, не только бесполезных, но даже вредных, а иногда и опасных.

Кто, как не он, спровоцировал очередную гонку вооружений, хвастаясь ещё не созданным оружием (я имею в виду так называемую глобальную ракету, способную поражать территорию Соединённых Штатов как с севера, так и с юга, через океан, где отсутствовала система противоракетной обороны)? Кто является автором Кубинского кризиса, чуть не приведшего к мировой ядерной войне? Кто грозился показать мировому империализму "кузькину мать", стуча снятым с ноги башмаком по столу в ООН? По чьей вине ряд направлений естественных наук на много лет отстали от мирового уровня? Ведь именно с его одобрения и при его поддержке клеймили позором вейсманистов-морганистов, отрицая генную теорию наследственности как противоречащую марксистско-ленинской революционной теории, когда под предводительством Т. Д. Лысенко громили лаборатории и уничтожали труды передовых учёных, на них организовывали настоящую травлю. Читавшие "Белые одежды" Дудинцева, я уверен, хорошо запомнили многие страшные эпизоды из жизни учёных-селекционеров того времени. Тогда же забили до смерти едва начинавшую развиваться кибернетическую науку.

Однажды, в те самые годы, при очередном посещении Отделения прикладной математики Математического института им. Стеклова я увидел объявление о научном диспуте на тему: "Кибернетика - это наука или лженаука?" и остался послушать. Никогда не забуду, как кучка злобных и хамовитых бездарей, мало что понимавших в математике и кибернетике, но хорошо освоивших идеологические догмы партии, громила маститых, всеми уважаемых учёных при поддержке представителей вышестоящих партийных и компетентных (как мы привыкли слышать) органов. Научным диспутом тут и не пахло: всё было заранее подготовлено, чтобы "заклеймить позором... не дать развиться в наших рядах... истребить в зародыше..." и т. д. Пагубные последствия этой политики продолжали сказываться и много лет спустя. В конце восьмидесятых годов, когда одного видного японского учёного спросили, на сколько лет отстала от мирового уровня советская вычислительная техника, он ответил очень коротко: "Навсегда!"

Какие ещё "выдающиеся" деяния Хрущёва мы запомнили? Засеивание кукурузой всей страны вплоть до приполярных областей. Квадратно-гнездовой способ посадки картофеля на всех колхозно-совхозных полях, разгоны, учинённые художникам, писателям, композиторам. Хорошо ещё, что он, следуя примеру Сталина, не вторгся в область языкознания - быть бы ещё одной большей беде. И ещё одно "творение", которому суждена вековая жизнь: Кремлёвский дворец съездов. Никто не посмел Хрущёва отговорить от блажи возвести это совершенно чужеродное для всего Кремлёвского ансамбля сооружение. На более мелких "вывихах" не имеет смысла останавливаться.

Теперь можно было бы подвести грубо приближённо своеобразную черту под "дебетом" и "кредитом": чего было больше в делах Хрущёва - положительного или отрицательного. Боюсь, что, если мы попытаемся на примере Хрущёва проверить справедливость одного из всемирных законов, звучащего в устах М. В. Ломоносова в виде: "Где сколько-то чего-то убудет, столько же чего-то в другом месте прибудет" - результат окажется не в пользу закона.

Возвращаясь к треугольнику Королёв - Хрущёв - Челомей, я бы хотел отвергнуть тезис о намерениях Королёва монополизировать под своим началом всю ракетно-космическую промышленность. Наоборот, с самого начала своей деятельности как главного конструктора ракет дальнего действия он стремился к расширению географии этой отрасли, передавая разрабатываемые образцы техники для налаживания серийного производства и дальнейшего усовершенствования под начала других главных конструкторов. Он как никто понимал невозможность удержания двух арбузов под одной рукой и не стремился к этому, но зато хотел, чтобы тот арбуз, который несёт он, Королёв, был каждый раз только что сорванным, спелым и красивым. Для него очень важна была идейная сторона дела, претворение в жизнь всё новых замыслов и безусловное первенство, лидерство именно в этом. В такой его позиции меня убеждают не только мои собственные умозаключения, а конкретные дела давно минувших дней. Только наладили производство первой нашей ракеты Р-1 (советский аналог немецкой ФАУ-2), спроектировали, отработали и сдали на вооружение ракету Р-2 с дальностью до 600 км, как тут же новейший завод, построенный в Днепропетровске для выпуска автомобилей, перепрофилировали под серийный завод для наших ракет, туда Королёв направил большую группу опытных специалистов, которые и возглавили новое производство. Там же начали серийный выпуск новой нашей ракеты Р-5 на дальность 1200 км и её модификации Р-5М, несущей атомный заряд, и этим самым Королёв освободил себе руки для очередных дел.

Примерно в это же время у нас появилась ещё одна ракета под названием Р-11, которая могла стартовать с подвижных установок, и её модификация Р-11ФМ для оснащения подводных лодок. Ясно было, что это - только начальный этап развития нового вида вооружения, и дело имеет очень серьёзные и далёкие перспективы. В г. Златоусте был построен завод, а при заводе организовано Конструкторское бюро. Туда тоже было направлено несколько сотрудников КБ Королёва, составивших основное ядро будущего мощного предприятия, во главе которого стал ведущий конструктор этих ракет в нашем КБ Виктор Петрович Макеев, совсем молодой тогда инженер. Передав ему это направление работ, Королёв освободил себя для подпирающих нас новых разработок.

Когда залетала "семёрка" - первая межконтинентальная баллистическая ракета, позже ставшая носителем на долгие годы для многих космических объектов, в том числе и для пилотируемых кораблей (единственный до сих пор носитель для пилотируемых кораблей), в одном из бывших авиационных заводов ("Прогресс") в г. Куйбышеве (Самара) было организовано серийное производство, там же, при заводе, создано Конструкторское бюро для дальнейшего ведения всех проектных и конструкторских работ, связанных с модификациями этого носителя. Главным конструктором был назначен один из руководителей секторов нашего КБ Дмитрий Ильич Козлов. Позже он занялся разработкой серии спутников в основном военного назначения (разведывательные спутники), известные в нашей официальной печати под общим названием спутников серии "Космос".

Следующей новой разработкой КБ Королёва стали автоматические спутники космической связи типа "Молния". Радиосвязь, телевидение, навигация, глобальные наблюдения Земли из космоса в интересах различных ведомств - вот основные направления этого спектра работ. Когда были получены первые результаты и намечены перспективы на ближайшие годы, было организовано новое КБ при одном из заводов недалеко от г. Красноярска. Главным конструктором туда был направлен один из ведущих конструкторов КБ Королёва Михаил Фёдорович Решетнёв со всем заделом накопившихся идей и проектно-конструкторских решений.

Следующая задача коснулась направления, связанного с автоматическими аппаратами, исследующими далёкий космос - Луну, Марс, Венеру. Со всей проектно-конструкторской документацией, готовой и полуготовой материальной частью и багажом целой серии удачных и не очень удачных пусков один из начальников отделов КБ Королёва Георгий Николаевич Бабакин был направлен в КБ им. Лавочкина Главным конструктором для организации и продолжения работ по дальнему космосу. Предприятие сугубо авиационного профиля было полностью переориентировано на решение задач научно-космического плана. Стремление полностью освободиться от военной, точнее, боевой тематики и посвятить все свои возможности только решению научных задач, связанных с космосом, явно просматривалось во всём поведении Сергея Павловича в последние годы.

Лебединой песней строительства боевых ракет стали работы по созданию двух ракет, названых Р-9 и РТ-2. Р-9 - ракета на криогенных компонентах топлива с дальностью до 12-13 тыс. км, с очень высокими точностными характеристиками и с высокой степенью боеготовности, стартующая из шахты. Благодаря специальным мерам потери жидкого кислорода при длительном хранении были сведены до вполне приемлемых величин. После принятия на вооружение ракеты Р-9 она долгие годы находилась на боевом дежурстве. Ракета РТ-2 - первая твёрдотопливная ракета межконтинентального класса, созданная в Советском Союзе и также принятая на вооружение. Вся проектно-конструкторская и технологическая документация по ней была передана на разные предприятия, ставшие преемниками нашего КБ по соответствующим направлениям работ. Позже на этих и других предприятиях были созданы твёрдотопливные ракеты с гораздо более совершенными характеристиками, но первенство по созданию боевых ракет стратегического назначения на твёрдом топливе принадлежало Королёву и его команде.

Кажется, я привёл достаточно много примеров, иллюстрирующих отсутствие у Королёва стремления стать монополистом в нашем деле, а напротив, стремящегося по каждому из крупных направлений создать мощные коллективы, способные самостоятельно развивать и вести их. Что касается первенства, приоритета, то тут он действительно не хотел упускать из своих рук ни малейшего шанса.

Был ли Королёв честолюбив? Безусловно и несомненно. Но это честолюбие не выпирало из него как примат желаний над рассудком. Он был лидером от рождения, от природы, и не представлял себя в роли ведомого, не переносил, когда кто-то им командовал. Первенство в любом деле приносило ему очень большое моральное удовлетворение, но он никогда не старался приписать успехи только себе, и вообще я не помню случая, чтобы он как-то подчёркивал свою особую роль, когда отмечалось успешное завершение того или другого крупного проекта. Однако, я уверен, его самолюбие очень страдало от того, что его настоящее имя скрывалось за семью печатями, ни в каких официальных сообщениях оно не упоминалось, и даже его редкие статьи в газетах печатались под псевдонимом "профессор К. Сергеев". В двух-трёх случаях я явно почувствовал, как Сергей Павлович переживает свою "закрытость" от людей, от мира сего. Помню случай, когда один из его заместителей стал сильно нажимать на него, требуя ускорить решение вопроса, связанного с привлечением дополнительных финансовых средств и некоторых подразделений Академии Наук к одной из наших научных программ, Сергей Павлович, будучи озабочен многими не менее важными проблемами, в довольно резкой форме произнёс: "У нас же есть теперь отец первого спутника Земли, вот и идите к нему со своими претензиями. Посмотрим, как он решит ваши дела".

Он имел в виду академика Седова Леонида Ивановича, известного учёного в области механики, аэрогазодинамики и особенно гидродинамики, а также теории подобия и моделирования. Когда я услышал слова Сергея Павловича, мне живо представился образ этого человека, который ярко запечатлелся в памяти ещё со студенческих лет. Уже будучи дипломником, я работал тогда над проектом авиабомбы против подводных лодок. В поисках теоретического и экспериментального материала, по рекомендации своего консультанта, я обратился к профессору Седову, который организовал и оснастил самую современную по тем временам гидродинамическую лабораторию в ЦАГИ[10]. Это был в полном смысле слова красавец-мужчина, обаятельный, элегантный, улыбчивый, доброжелательный. Тогда он почему-то провёл меня, какого-то безвестного студентишку, в большой зал и показал свой только недавно построенный гидродинамический бассейн, и было видно, как он им гордится. По интересующему меня вопросу он дал несколько советов и порекомендовал некоторые материалы из научных журналов, которыми я так и не сумел тогда воспользоваться. Вот каким я запомнил Л. И. Седова, в адрес которого Сергей Павлович бросил не очень лестные слова. Чем же заслужил академик Седов подобный упрёк? Случилось так, что ещё за два года до запуска первого спутника, в 1955 году, академик Седов, представляя в Копенгагене на 6-м Конгрессе Международной Астронавтической федерации советскую науку, сделал сенсационное заявление о том, что в самом недалёком времени в Советском Союзе будет осуществлён запуск спутника Земли, раньше, чем это сделают американцы, и что наши спутники превзойдут по весу американские. Как мог на такое решиться Седов - можно строить только догадки. Ведь в те годы всё, что делалось в этой области, держалось в строжайшем секрете, тем более сведения о перспективных разработках. Без особого разрешения или даже поручения ЦК КПСС вряд ли возможно было сделать такое заявление, не желая подвергнуть себя огромному риску. Несколько легче ответить на другой вопрос: а какое, собственно, отношение имел академик Седов к проблеме первого спутника? Можно смело сказать - никакого. Седов не занимался ни одной из практических или теоретических проблем, связанных с запуском спутника. Только поэтому он и мог оказаться на астронавтическом конгрессе, тогда как истинным творцам новой техники путь на международные форумы был плотно перекрыт. Представлять советских учёных на конгрессе у Седова были и какие-то формальные основания: он числился председателем некой бутафорной организации под очень длинным и совершенно безответственным названием "Междуведомственная комиссия по координации работ в области организации и осуществления межпланетных сообщений". Не правда ли, в этом есть что-то очень напоминающее фантастическую "Аэлиту" А. Толстого? В составе этой Междуведомственной комиссии не было ни одного из тех учёных или конструкторов, которые реально занимались проблемами ракетно-космической техники. Никто из них не мог иметь никаких контактов с зарубежными специалистами. Седов же, показав свою осведомлённость и, более того, причастность (хотя она и была лишь мнимой) к делам, связанным с подготовкой к запуску спутника Земли, стал восприниматься зарубежным научным миром как ключевая фигура в советской программе освоения космоса. Когда же спустя два года сбылись его слова, произнесённые на Копенгагенском конгрессе, его и окрестили "отцом первого спутника". Надо заметить, что Седов в последующем не давал повода к тому, чтобы приписать себе незаслуженную славу, но и ни разу публично не опроверг распространяемые домыслы о его ведущей роли в этой программе. Все эти слухи окончательно рассеялись только после смерти Королёва.

Если бы попытались описать все случаи самого откровенного "затирания" имени Королёва, могло бы получиться сочинение изрядного объёма даже при том, что по сегодняшний день многое ещё остаётся неизвестным. Однако, коль скоро пришлось коснуться этого щекотливого вопроса, было бы уместным вспомнить ещё три характерных эпизода.

Известно, что после успешного завершения полёта Гагарина Шведская Академия Наук предложила наградить создателя первого пилотируемого корабля Нобелевской премией и обратилась по этому поводу с запросом в Академию Наук СССР. Последовал ответ Хрущёва в том духе, что автором является весь Советский Союз, весь советский народ. Более глупого и наглого ответа вряд ли можно было бы придумать. Между тем за это достижение самому Хрущёву и одному из тогдашних секретарей ЦК КПСС Фролу Романовичу Козлову были присуждены звания Героев Социалистического Труда, естественно, с вручением медалей "Золотая Звезда Героя". Вот так Королёв остался без Нобелевской премии. Каково было человеку это терпеть? И ради чего?

Думается, что не самые приятные минуты испытал Сергей Павлович и во время церемонии встречи Гагарина в Москве. Кто постарше, помнит, вероятно, как показывало телевидение в тот день ликующую столицу. Десятки, а может быть и сотни тысяч людей запрудили все улицы и площади. Гагарин во Внуковском аэропорту докладывает Хрущёву об успешном выполнении задания партии и правительства. Гагарин и Хрущёв едут на открытом лимузине через весь город к Кремлю. Везде флажки с портретами Гагарина и Хрущёва, море цветов и улыбок. Затем незабываемый митинг на Красной площади и чествование первого героя космоса. А где же Королёв, вдохновитель и создатель всего этого, вынесший на своих плечах непомерный груз ответственности, преодолевший многие и многие преграды на небывало тернистом пути? При встрече Гагарина в аэропорту он оставался на втором плане, а затем не смог добраться до Красной площади. Вместо этого поехал к себе домой и с женой наблюдал всю картину по телевизору. Справедливо это?

Ни в коем случае не желая умалить значение подвига Гагарина и его личные заслуги, хотел бы в то же время заметить, что успех этого полёта от него никак не зависел, или, скажем точнее, зависел в очень малой степени. Всё решала техника, разум, заложенный в эту технику, умение безукоризненно подготовить её к предстоящему полёту. После полёта в ближайшие несколько лет Гагарин с триумфом пронёсся по всем странам и континентам, получил множество поздравлений и наград, стал любимцем всей планеты. Многие люди понимали, что Гагарин является лишь символом одного из величайших достижений науки и техники двадцатого века, но было бы так же величайшей справедливостью, если этот символ запечатлелся в памяти человечества и с самого начала не в виде образа одного человека, а двух.

Случались курьёзы и менее значительного масштаба. Так, ровно через год после полёта Гагарина, когда 12 апреля уже был объявлен Днём космонавтики, в Кремлёвском дворце съездов состоялся большой торжественный вечер, посвящённый этому событию. На него был приглашён и Королёв с женой. В таких случаях в президиум приглашались, кроме высокопоставленных руководителей партии и правительства, так же и виновники торжества. Но ни Королёв, ни кто-либо из его сподвижников в президиум приглашения не получили. Более того, когда Сергей Павлович, войдя в зал, попытался занять место в первых рядах, поближе к сцене, вежливые молодые люди из КГБ объяснили ему, что эти места предназначены только для тех, кто имеет непосредственное отношение к космосу и что ему надо занять место подальше. Нужны ли комментарии?

И пару слов ещё об одном весьма характерном случае. Знавшим Королёва хорошо известно его трепетное отношение к Луне. Он очень хотел застолбить свой приоритет в научном и практическом начале освоения этой нашей вечной спутницы. Кое-что в этом направлении уже было сделано: пролёт мимо Луны, прямое попадание в Луну с донесением до её поверхности вымпела с гербом СССР, фотографирование обратной стороны Луны и присвоение ряду образований на её поверхности имён знаменитых учёных, открытие об отсутствии магнитного поля Луны и некоторые другие достижения. Но до сих пор не удавалась мягкая посадка с доставкой на её поверхность научных приборов, фототелевизионных устройств и иного полезного оборудования. Раз за разом мы терпели досадные неудачи, хотя победа, казалось, совсем рядом. Сергей Павлович тяжело переживал эти неудачи, но каждый раз убеждал всех, что следующий пуск обязательно будет успешным, так как все слабые места уже выявлены, всё доработано и доведено до максимальной степени надёжности и больше просто нечему отказывать. Он полон был надежд и нетерпения. Но не суждено было ему дожить до мягкой посадки и удовлетворить своё честолюбие ещё одним крупным достижением. Это событие произошло ровно через 20 дней после смерти Сергея Павловича - 3 февраля 1969 года. Лунный космический аппарат "Луна-9" мягко сел на поверхность Луны в районе Океана Бурь и передал непосредственно с места посадки первые панорамные съёмки её ландшафта. К этому моменту имя Королёва после его смерти уже было рассекречено и облетело весь мир. Учитывая это обстоятельство, а также огромный вклад, внесённый Королёвым в последнее достижение, президент Академии Наук М. В. Келдыш, руководитель предприятия, в котором был изготовлен данный экземпляр космического аппарата, Г. Н. Бабакин, заместитель Королёва Б.Е.Черток через председателя Государственной комиссии по испытаниям "Лунников" Г. А. Тюлина обратились в Центральный Комитет партии с предложением посвятить этот полёт памяти Главного конструктора академика Королёва. Из сообщения ТАСС об успешном завершении полёта Лунного космического аппарата за номером 9 люди узнали о другом: оказывается, коллективы всех предприятий, участвовавших в создании, осуществлении запуска и управлении этим аппаратом, посвятили своё достижение открывающемуся в марте 1966 года XXIII съезду КПСС. Я могу дать клятвенное заверение в том, что коллектив нашего предприятия, в котором до последнего дня жизни работал Сергей Павлович Королёв, такого решения не принимал и с подобным предложением не обращался. Абсурдная ситуация? Безусловно. Но такова была воля "руководящей и направляющей силы советского общества".

Как раз в это же время выходила из печати в первом несекретном варианте книга "Баллистика управляемых ракет дальнего действия", написанная мною, С. С. Лавровым и В. П. Мишиным около 15 лет тому назад, году в 1949-50-м. Лавров - первый начальник отдела баллистики в КБ Королёва, Мишин - бессменный первый заместитель Королёва, занявший его место после смерти. В последний момент нам удалось договориться с редакцией и включить перед предисловием слова "Посвящается памяти академика Сергея Павловича Королёва". На сей раз нашу волю, слава богу, никто не оспорил. Кстати сказать, книга оказалась весьма удачной, она использовалась многие годы специалистами в работе и учебном процессе в вузах, а в 1996 году, когда Академией Наук Российской Федерации была учреждена научная премия имени Ф. А. Цандера, первая премия была присуждена авторам упомянутой монографии.

После первой мягкой посадки были разрешены выступления некоторых учёных, появились в газетах статьи, а главным событием стала пресс-конференция, проведённая в Доме Учёных. Я на этой конференции был и отметил следующее. В президиуме появился президент Академии Наук М. В. Келдыш, известный специалист по звёздной и планетной космогонии профессор А. И. Лебединский, известный астроном академик А. А. Михайлов, директор Математического института им. Стеклова академик И. М. Виноградов, то есть те учёные, кому предстояло воспользоваться результатами, полученными при этом полёте. И ни одного человека из создателей аппарата. И что показалось особенно недостойным - имя Королёва не упоминалось ни разу - ни при описании программы полёта, ни самой лунной станции, ни ракеты-носителя, доставившей аппарат на поверхность Луны. Не мог академик Келдыш, ближайший соратник Королёва по линии Академии Наук, Главный теоретик космонавтики, как стали его называть, так просто, из-за своей учёной рассеянности упустить из виду имя главного конструктора ракетно-космических систем и не сказать нескольких слов в знак признания его заслуг в становлении и развитии космонавтики вообще и данного достижения в частности. Оставим этот досадный эпизод на совести устроителей пресс-конференции, ибо каких-то смягчающих, оправдательных мотивов трудно найти.

Запомнившиеся встречи

Описывая свои воспоминания, постоянно ловлю себя на том, что то и дело отвлекаюсь от хронологической последовательности событий. Видимо, рукою водит не столько календарь, сколько какие-то другие законы. Вот и сейчас хочется вернуться к нескольким интересным встречам, которые состоялись в разные годы не без участия Сергея Павловича Королёва.

Где-то в конце пятидесятых годов я пришёл к нему с очередным "баллистическим протоколом", который требовал его утверждения. Так назывался документ, в котором указывались, с одной стороны, цели пуска, основные характеристики ракеты-носителя и космического объекта, наиболее важные траекторные параметры и некоторые другие данные. С другой стороны, этим документом увязывалось взаимодействие ряда средств, подключённых к обеспечению пуска и подчинённых разным ведомствам. Можно сказать, что "баллистический протокол" был последним, итоговым документом, подтверждающим взаимные обязательства участников и их готовность к предстоящему пуску. В то время ещё не было такого подразделения, как служба управления полётом, тем более не было ещё ЦУПа - Центра управления полётами. Управление осуществлялось главным конструктором и привлечёнными им специалистами, которые всегда находились рядом. В таком "порядке" было много недостатков, но самым существенным был, пожалуй, следующий. Подготовка ракеты и пуск проводились на космодроме Байконур, а управлять надо было из Москвы, чуть позже - из Евпаторийского командно-измерительного комплекса. И вот после пуска, пока команда главных конструкторов во главе с Королёвым летела из Байконура в Москву, управление объектом несколько повисало в воздухе. В эти часы все молились Богу, чтобы не произошло ничего неожиданного, требующего срочного внепланового вмешательства по командной радиолинии самых ответственных лиц.

Баллистический протокол обычно утверждали, кроме нескольких главных конструкторов различных систем ракеты, командир войсковой части, в составе которой находился главный оперативный баллистический центр, председатель Государственной комиссии, Главкомы Ракетных войск, Военно-воздушных, Военно-морских сил, Президент Академии Наук, некоторые министры, а в случае запуска объектов сугубо военного назначения (например, в целях космической разведки), то и начальник Генерального штаба. Мне приходилось бывать у всех этих высоких начальников со своим протоколом, чтобы в случае возникновения каких-то вопросов дать необходимые разъяснения. Легче всего было получить подписи у главных конструкторов, поскольку они сами были непосредственными участниками создания ракет, их подготовки к пуску, и прекрасно владели предметом, да и меня все они хорошо знали. Доступ к ним был достаточно простым. Хуже обстояло дело с большими военачальниками, с которыми я не имел возможности связаться непосредственно и договориться о времени встречи.

Тем из офицеров, которые участвовали в подготовке "баллистического протокола", ещё труднее было добраться до своего самого большого начальника, так как для этого надо было пройти несколько ступенек по инстанциям, строго соблюдая иерархическую подчинённость, в противном случае можно было лишиться и расположения непосредственного начальника, и даже должности. Хорошо представляя обстановку в военных ведомствах, Сергей Павлович, чтобы выиграть время, сам предлагал помощь. При мне звонил по кремлёвскому телефону нескольким таким начальникам и просил принять своего сотрудника, то есть меня, как можно быстрее. Такое его участие для нас было бесценной помощью, это экономило уйму времени и энергии.

Из всех своих посещений таких высокопоставленных товарищей на меня неизгладимое впечатление произвело первое посещение Главкома военно-морских сил адмирала флота С. Г. Горшкова. Когда я приехал в сопровождении фельдъегеря, имея при себе запечатанный пакет с грифом "совершенно секретно", и обратился в бюро пропусков, мне сказали, что пропуск не нужен и к адмиралу меня проведёт офицер, которым оказался капитан первого ранга, ожидавший тут же, в вестибюле. Мы прошли через несколько постов без всяких задержек. Я успел только отметить безукоризненную выправку постовых и офицеров, одетых все как один в морскую форму. Здесь во всём чувствовалась более высокая не только воинская, но и общая культура сравнительно с аналогичными ведомствами артиллеристов или военно-воздушных сил. В приёмной, куда мы вошли, пройдя широким коридором мимо нескольких дверей, нас приветствовал дежурный офицер. Он сказал, что командующий свободен и ждёт нас.

Когда мы вошли в кабинет Главкома, я даже несколько растерялся - настолько поразили меня размеры этой комнаты. Точнее сказать, эта была не комната, а целая зала, где можно было бы проводить танцевальные турниры или званые балы. Пол был почти целиком покрыт огромного размера ковром. В дальнем конце стоял рабочий стол с приставленным к нему небольшим столиком для посетителей и удобными небольшими креслами. У противоположной стены прямо перед нашей дверью была ещё одна дверь, которая, видимо, вела в малый рабочий кабинет и другие подсобные комнаты (так, примерно, было и у Сергея Павловича). Справа от нас во всю длину стены было несколько очень больших окон с красивыми, не до конца раскрытыми шторами. Левая стена почти сплошь была закрыта матерчатыми шторами, которые, как нетрудно было догадаться, прикрывали плакаты, схемы, карты, таблицы и прочие наглядные материалы от любопытных глаз. Высоко на стене за спиной адмирала висел портрет одного из знаменитых русских флотоводцев прошлых времён (к своему стыду, я их не очень-то различаю), а у противоположной стены - довольно больших размеров картина, изображавшая одну из известных морских баталий прошлого или позапрошлого века. Справа от нас близко к углу на полу стоял большой глобус диаметром около полутора метров (точно такой же был и у нас), вращающийся на подшипниках, а рядом с ним - морской секстант на специальном штативе. Всё это я увидел не сразу, а рассмотрел несколько позже, когда Главком углубился в чтение "баллистического протокола".

Как только мы вошли в кабинет, его хозяин встал из-за стола и пошёл нам навстречу. Обычно такого ранга начальники сидят и ждут, изображая из себя страшно занятого человека, пока к ним подойдёт вошедший. Такое внимание было приятно мне, хотя я отлично понимал, что оно обращено не ко мне лично. Оно было знаком уважения к Сергею Павловичу и кроме того вполне соответствовало флотским традициям. Впоследствии я неоднократно убеждался в справедливости этого своего первого наблюдения.

Адмирал поздоровался со мной за руку, а стоявшему рядом навытяжку офицеру сказал, что тот пока свободен. Стоя перед ним с запечатанным пакетом в руках, я вдруг сообразил, что допустил оплошность: ведь мне надо было бы сначала пройти в секретную часть, там вскрыть пакет и прийти к Главкому не с пакетом, а с его содержимым. Причиной тому была, конечно, та стремительность сопровождающего меня офицера, из-за которой я вовремя не успел правильно сориентироваться. "Ну, - думаю, - сейчас достанется мне на орехи" и, обращая внимание на запечатанный конверт, говорю, что надо бы в секретной части вскрыть пакет. "Вам никуда не надо ходить, сейчас всё устроим", - говорит адмирал без всякого раздражения, нажимает кнопку на столе и даёт соответствующее распоряжение дежурному офицеру. "Он здесь, товарищ адмирал, - отвечает дежурный, - ждёт вашего вызова". В ту же секунду входит то ли начальник, то ли работник секретной части, который устраняет возникшую трудность и, обращаясь ко мне, говорит: "Я буду ждать вас в приёмной".

Когда мы остались вдвоём, я хотел вкратце рассказать о содержании документа, обратив внимание на те места в нём, в которых затрагивались интересы Военно-морского флота и возлагаемые на него задачи на предстоящем пуске. Однако Главком пожелал сам прочитать документ и только просил давать разъяснения по тем местам, по которым у него возникнут вопросы. Время от времени он делал какие-то заметки в своём настольном блокноте и задал мне несколько вопросов, относящихся к техническим характеристикам ракетно-космической системы и общей организации управления полётом. Другие руководители подобного уровня обычно при ознакомлении с такими документами приглашают ответственных специалистов своего ведомства, участвовавших в разработке документа, и со своими вопросами больше обращаются к ним. В данном же случае никто из его сотрудников не был приглашён. Только прочитав весь протокол, он спросил, кто из специалистов его ведомства участвовал в составлении и согласовании протокола и, увидев на листе согласований фамилию одного из офицеров своего штаба, остался доволен. После этого, учинив свою утверждающую подпись на титульном листе, признался: "Я не представлял, что пуск связан с такими сложными завязками. Передайте Сергею Павловичу, что мы окажем ему любое содействие, которое в наших силах".

Читателю, видимо, не очень ясно из предыдущего рассказа, какое отношение мог иметь Военно-морской флот к запуску ракеты. Если быть кратким, то это - осуществление тех же функций, что и наземными измерительными пунктами слежения за полётом ракеты, то есть проведение телеметрических и траекторных измерений на участках трассы, проходящих над океанами, выдача ряда управляющих команд на борт, засечка координат падения частей ракеты при неудачных пусках, эвакуация непотопляемых отсеков при необходимости, спасение терпящего бедствие экипажа при аварийных пусках, определение точных координат падения боевых частей ракет при экспериментальных пусках и выполнение некоторых других функций. Обычно корабли размещались в зависимости от особенностей траектории в определённых точках Тихого, Индийского и Атлантического океанов. Иногда им приходилось спускаться до южных сороковых ревущих широт, и наши люди, работавшие на этих кораблях, делились впоследствии своими впечатлениями о пережитых там днях. Мне лично не пришлось ни разу испытать на себе прелести подобных путешествий - я был невыездным лицом. Помимо прочих неподходящих анкетных данных, я был к тому же всё ещё беспартийным.

Своё посещение Военно-морского ведомства я решил описать вовсе не для того, чтобы выделить какие-то особые качества главкома Горшкова сравнительно с другими крупными руководителями, а потому что сам дух, царивший там, произвёл на меня довольно сильное впечатление. Что касается самого адмирала Горшкова, который, безусловно, был одним из признанных организаторов Военно-морского флота, то его деятельность впоследствии была омрачена, на мой взгляд, не очень благопристойными делами. Я имею в виду ту крупную роль, которую он сыграл в возвеличивании событий, связанных с так называемой Малой Землёй во время Отечественной войны, и "выдающихся военных заслуг" Л. И. Брежнева, якобы имевших место в этой эпопее. Не зря в народе стал ходить ехидный анекдот о том, что Великая Отечественная война была лишь эпизодом в битве за Малую Землю.

Обращаясь ко многим событиям периода правления Брежнева, не перестаёшь удивляться всеядности и неразборчивости этого человека в средствах, лишь бы они приносили какое-либо очередное звание или награду, потешая его детское самолюбие. Только у нас возможно было присвоение человеку, окончившему мелиоративный техникум по специальности "землеустроитель" и не имевшему ни малейшего понятия о военном искусстве и военной науке, высшего воинского звания - маршал. А сколько было других маршалов, ни разу не нюхавших порох? Он же стал в очередной раз Героем Социалистического Труда за успехи советской космонавтики. А его книги "Малая Земля", "Возрождение", "Целина", "Воспоминания"? Ведь он в самом деле почти что верил в то, что написал их сам. Вот и адмирал Горшков не устоял перед тем, чтобы не подлить немного воды в эту общую мельницу, благо, черноморской воды вон сколько у берегов Новороссийска!

Среди многих известных людей, которых довелось мне видеть, слышать, далеко не все оставили о себе яркие впечатления. Трудно даже понять, почему память о ком-то не стирается в нашем сознании, сколько бы времени ни прошло, а о другом и слабого следа не остаётся. Видимо, есть среди нас люди, обладающие какими-то особыми свойствами, благодаря которым они выделяются из общей массы, не прилагая к тому никаких усилий. Это, конечно, дар божий.

Одним из таких людей, на мой взгляд, был академик Келдыш, директор Института прикладной математики, президент Академии Наук СССР. Я не знаю, когда, при каких обстоятельствах состоялось знакомство Сергея Павловича с Мстиславом Всеволодовичем, но их творческий союз определил очень многое в развитии ракетно-космической техники.

Впервые я увидел Келдыша в 1948 или 1949 году на защите одного из наших первых эскизных проектов дальней ракеты. Молодому академику, избранному три года назад, было всего 38 лет. Вскоре после этой защиты, по поручению Сергея Павловича, я отправился в Математический институт им. Стеклова для обсуждения совместного сотрудничества в области баллистики. Институт располагался в сравнительно небольшом здании на Ленинском проспекте (тогда он назывался Калужским шоссе). Я вошёл в полутёмный, слабо освещённый подъезд и направился к единственной лестнице, ведущей на второй этаж. Тут меня остановила пожилая женщина с наброшенным на плечи большим шерстяным платком, хотя на дворе было лето, и спросила, куда я иду. Я сказал, что иду в отделение прикладной математики, но это её не устроило, и последовал следующий вопрос:

- А к кому?

Я не знал точно, какую должность занимает Келдыш, и сказал наобум:

- К заведующему отделением.

- Такого я не знаю, - сказала она и после некоторого раздумья вновь спросила:

- А как его фамилия?

- Келдыш, - ответил я и добавил, - академик Келдыш.

Тут её сердитое лицо несколько просветлело, и она подытожила наш разговор:

- Так бы и сказали сразу, такой у нас есть. Сейчас выпишу к нему пропуск. Как ваша фамилия и имя, отчество?

После некоторых неудачных попыток ей, наконец, удалось правильно всё написать (при этом старушка никакого документа у меня не спросила), затем на пропуск поставила штамп и вручила его мне, подсказав даже номер комнаты. Поднимаясь по лестнице, я остановился у окна между этажами и посмотрел на пропуск. В строке "Куда" её рукой было написано: "К товарищу академику Келдышову". Это меня так позабавило, что напряжённость, которую я испытывал, как рукой сняло, и я без излишней робости направился в нужную мне комнату.

Академик сидел за столом, подперев лоб левой рукой. На нём был светло-серого цвета пиджак, ворот белой рубашки расстёгнут. Он как-то нехотя встал, поздоровался вялым рукопожатием, пригласил сесть и только тогда спросил, кто я и по какому делу. Говорил он очень тихо, заметно растягивая слова и поглаживая свои чёрные, с лёгкой проседью довольно длинные прямые волосы. Смуглое лицо с глубоко посаженными очень чёрными глазами под довольно густыми бровями выглядело уставшим. Когда я представился и рассказал о цели своего визита, он чуть оживился и сказал, что институт этой проблемой никогда раньше не занимался, но теперь надо будет заняться. Затем, несколько помедлив, добавил:

- Вам придётся иметь дело с одним из наших сотрудников Охоцимским Дмитрием Евгеньевичем. После нашего разговора с Сергеем Павловичем я его уже предупредил о вашем посещении. Расскажите ему как можно подробнее о проблеме в целом и какие задачи вас интересуют в первую очередь. Ведь вы занимаетесь только кругом баллистических ракет, если я вас правильно понял? - спросил он.

После моего утвердительного ответа он набрал по внутреннему телефону трёхзначный номер и попросил кого-то, чтобы Охоцимский зашёл к нему.

Довольно часто внешность человека, пока я его не знаю, почему-то у меня ассоциируется с его фамилией каким-то причудливым образом, хотя понимаю, что никаких оснований к тому нет. На этот раз мне представилось, что такую фамилию мог носить коренастый, высокого роста человек с рыжими волосами и небритыми щеками. Оголённые по локоть руки густо покрыты рыжей растительностью. По возрасту он должен быть заметно старше меня, по национальности скорее всего украинец и разговаривает он басом с сильным украинским акцентом. Пока мой неизвестный знакомый шёл к нам, Келдыш вновь обратился ко мне:

- Ведь баллистические задачи относятся к разряду одних из наиболее трудоёмких в вычислительном отношении задач, не так ли, уважаемый... эээ...

- Рефат Фазылович, - подсказал я ему.

- ... уважаемый Рефат Фазылович, - докончил он.

- В этом и состоит сейчас наша главная трудность, Мстислав Всеволодович, - ответил я, - для расчёта сотен траекторий в проектных задачах у нас не хватает ни сил, ни времени.

А сам подумал: "Надо же, ещё ничего не зная о моих намерениях, попал в самую точку".

В это время, предварительно постучав в дверь, вошёл, как нетрудно было догадаться, тот самый Охоцимский - полная противоположность моим ожиданиям. Это был среднего роста, худенький, очень бледный молодой человек с какими-то то ли виноватыми, то ли испуганными глазами.

- Вы меня вызывали, Мстислав Всеволодович? - спросил он очень тихим, высоким голоском.

Единственное, что в нём соответствовало моим представлениям, были волосы, которые оказались, действительно, рыжеватого цвета.

- Дмитрий Евгеньевич, - сказал Келдыш, - познакомьтесь, пожалуйста, с сотрудником Сергея Павловича Королёва и обсудите с ним содержание работ, которые мы могли бы взять на себя. Потом мне всё расскажете.

- Хорошо, Мстислав Всеволодович, - ответил Охоцимский, и мы, попрощавшись с Келдышем, вышли в коридор.

Тут Охоцимский извинился и сказал, что не может меня пригласить на своё рабочее место из-за внутренних пертурбаций.

- Давайте посидим здесь, - предложил он, указав на очень древний кожаный, изрядно запылённый диван, стоявший прямо в коридоре.

На диване сидеть было очень неудобно, так как перекосившиеся пружины мешали занять устойчивое положение. Вдоль стен коридора выстроились ряды пыльных шкафов со стеклянными дверцами, заполненных старыми журналами, бюллетенями, справочниками и другой специальной литературой. Стены, полы, потолки давно не видели ремонта. Откровенно говоря, не ожидал я, что храм науки может содержаться в таком плачевном состоянии. Гораздо позже, когда отделение прикладной математики, отделившись от Математического института им. Стеклова, превратилось в самостоятельный Институт прикладной математики со своим зданием, условия работы стали заметно лучше. Дело в конце концов не в этих условиях, а в качестве контингента сотрудников, которое здесь всегда соответствовало самым высоким критериям. Насколько мне известно, сам Келдыш отбирал из среды студентов и аспирантов будущих работников института, как говорили тогда, поштучно. Работы, выполненные в институте Келдыша, отличались чёткой постановкой задачи, ясным изложением, доступностью для широкого применения в инженерной практике.

Сотрудничество наше оказалось весьма плодотворным и несколько позже оно распространилось и на некоторые другие подразделения нашего Конструкторского бюро. Будущий академик Охоцимский стал одним из руководителей этого направления, при институте был организован один из баллистических центров, занимающихся и поныне баллистико-навигационным обеспечением ряда космических программ.

Отношения между Королёвым и Келдышем сложились с самого начала очень корректные и уважительные, и такими они поддерживались в течение всего периода их совместной работы. Я полагаю, что Келдыш одним из первых среди самых крупных учёных понял значение только-только нарождающейся новой техники и ту роль, которую ей надлежало сыграть в истории науки и техники, и решительно поддержал усилия Королёва, так нуждавшегося в опоре на большую науку. В дальнейшем мы все видели, как эта самая техника превратилась в свою очередь в опору для развития новых отраслей науки и дала толчок к появлению "второго дыхания" у многих её старых отраслей.

Могу со всей определённостью сказать, что в ракетно-космической технике не было ни одного сколько-нибудь крупного проекта, который бы принимался без обсуждения и согласования с академиком Келдышем. Он был в течение продолжительного времени председателем так называемого Лунного Совета, в функции которого входило координирование всех работ и программ, посвящённых исследованиям Луны. Именно в эти годы, если память мне не изменяет, с чьей-то лёгкой руки появилась рядом с фигурой таинственного "Главного конструктора" фигура "Главного теоретика космонавтики", под которой подразумевался именно академик Келдыш. Так и шагали рядом эти две загадочные фигуры, пока не скончался Сергей Павлович Королёв и Политбюро сочло возможным снять завесу таинственности.

Думаю, что Королёва и Келдыша сближали не только общие задачи, вытекающие из развития ракетно-космической техники и инициирования на этой базе новых научных исследований, но также чисто человеческая взаимная симпатия. Каждый испытывал глубокое уважение к другому как к равновеликой личности, стоящей во главе дела очень большой важности. Будучи человеком весьма эмоциональным, Королёв позволял себе иногда довольно резкие высказывания в адрес многих людей, невзирая на ранги и положение, но не помню ни одного случая, когда бы он допустил нечто подобное в отношении Келдыша. Я несколько раз был свидетелем того, как разгорячившегося Королёва Келдыш мягко урезонивал, показывая неуместность и бесплодность подобных методов убеждения оппонентов. В острых ситуациях Келдыш как никто другой умел себя сдерживать, показывая пример самообладания. Однако если кто-то заденет его за живое или кому-нибудь изменит чувство такта, он мог несколькими энергичными фразами так поставить его на место, что охота повторить нечто подобное, как мне кажется, пропадала если и не навсегда, то наверняка надолго.

Келдыш не был человеком бескомпромиссным, напротив, он умел искать и находить взаимоприемлемые решения, но в вопросах принципиальных был неуклонным, подтверждая свою точку зрения совершенно безотбойными логическими аргументами. Он не любил часто и долго говорить, никогда никого не перебивал, а чаще всего сидел в глубокой задумчивости с полузакрытыми или закрытыми глазами. Со стороны могло показаться, что он дремлет или думает совсем о другом. И когда вдруг своим мягким и тихим голосом вмешивался в ход дискуссии, становилось ясно, насколько глубоко и точно проникал он в суть проблемы. Особенно поражали меня его вопросы, ставившие в тупик самых подготовленных докладчиков.

В течение 13 лет Келдыш был президентом Академии Наук, в 1974 году с этого поста он ушёл по состоянию здоровья, а затем до конца жизни оставался членом Президиума Академии Наук. В 1978 году в возрасте 67 лет он скоропостижно скончался в своём гараже на даче под Москвой, по официальной версии, от сердечной недостаточности. Не исключено, что эта версия соответствует действительности, хотя высказывались и небезосновательные сомнения в её правдивости. Но это уже могло бы быть предметом совсем другого разговора.

Среди множества очень важных дел, которыми постоянно был занят Королёв, мне часто казался удивительным проявляемый им интерес к мелким, совершенно несущественным деталям какого-либо дела. Это касалось не только техники и цифр, но распространялось и на чисто поведенческие категории, которые могли вызвать тот или иной психологический эффект. Ему нравилось создавать заранее продуманные, а иногда импровизированные, почти театральные сцены, в которых главным действующим лицом чаще всего являлся он сам. Попытаюсь описать только два случая, в одном из которых я оказался невольным свидетелем, а в другом - исполнителем.

Первый случай происходил на космодроме Байконур. Сергей Павлович любил, освободившись от полигонной текучки, "отдохнуть", как он сам выражался, на волнующих его перспективных задачах. Он обычно заранее предупреждал о теме намечаемого разговора и назначал время встречи. Так было и на этот раз. Это не было отчётом о какой-то выполненной по его поручению работе, не было связано с подготовкой к обсуждению очередного проекта или особенностей предстоящего пуска. Прелесть подобных не очень частых бесед заключалась в свободном обмене мнениями, в ходе которого главный конструктор старался глубже вникнуть в специфические особенности тех или других специальных вопросов, а его собеседник обогащался идеями своего наставника.

Когда я вошёл в домик (он не жил в общей гостинице, а всегда занимал один и тот же деревянный домик, построенный по типу финских домиков), Сергей Павлович лежал на диване с какой-то книжкой в руках. Чуть приподнялся, отложил книжку на находящийся рядом стул, хотел присесть, но махнул рукой и сказал, что сегодня неважно себя чувствует.

- Ты не будешь возражать, если я буду разговаривать лёжа? - спросил он и, не дав возможности ответить, добавил: - Ну и хорошо. Возьми стул и подсаживайся поближе. Вон там, на столе, прихвати бумагу и карандаш.

Разговор касался тех ограничений, которые накладываются со стороны траекторий полёта к Луне на возможные даты старта, и связи между этими ограничениями и потребными энергетическими затратами, то есть сообщаемыми аппарату скоростями. Сергею Павловичу хотелось постичь закономерности механики этих сложных полётов, так как не очень любил те или иные утверждения принимать на веру. Да и чего греха таить, нравилось ему иногда блеснуть к месту знанием тонкостей перед какой-нибудь высокой аудиторией.

Наша интересная беседа вдруг была прервана появлением начальника секретной части экспедиции.

- Извините меня, Сергей Павлович, - бодро начал он, - я принёс вам список на премирование сотрудников за проведение срочных ночных работ согласно вашему указанию.

Сергей Павлович недовольно поморщился и присел на край дивана.

- Давайте ваш список.

Не успел он взглянуть на список, как тут же последовал вопрос:

- Почему нет визы технического руководителя?

- Я сейчас же после вас к нему подойду, Сергей Павлович.

- Вы что, порядков не знаете, Николай Иванович? - начал раздражаться Сергей Павлович. - Почему я должен вас учить таким элементарным вещам?

Не получив никакого ответа, он стал вчитываться в документ.

- Кто у вас занимается письмами? - с ещё большим раздражением спросил Сергей Павлович.

- Моисеева, Сергей Павлович, Анастасия Михайловна. Вы же её хорошо знаете.

- Я-то знаю, а вот вы, Николай Иванович, оказывается, не знаете своих сотрудников. Взгляните, что здесь написано, - и Сергей Павлович встал с дивана, подошёл вплотную к Николаю Ивановичу, поднёс бумагу прямо к его лицу и ткнул пальцем в какую-то строчку текста.

- Моисеева, - медленно прочитал Николай Иванович, - тут всё верно написано, Сергей Павлович, уже не совсем уверенно добавил он.

- Посмотрите же на инициалы, раскройте шире ваши глаза, - прикрикнул Сергей Павлович.

Увидев ошибку, Николай Иванович попытался оправдаться:

- Это машинистка второпях вместо А. М. простучала А. С., мы сейчас это исправим.

Но Сергей Павлович уже закипал:

- Послушайте, Николай Иванович, если документ приносите мне на подпись вы, вы и отвечайте за всё, что здесь написано. Пора бы это усвоить. Или вы только исполняете роль курьера между машинисткой и мною? Вы что, не понимаете, что это финансовый документ?

Николай Иванович растерялся, как-то сник и стоял, как напроказничавший мальчишка. Между тем Сергей Павлович продолжал распаляться всё больше. Было видно невооружённым глазом, что он ищет, к чему бы ещё придраться, и нашёл-таки ещё несколько мелких, ничего не значащих ошибок. Дальнейшее я бы не взялся описывать в деталях, поскольку и в словах, и в поведении было слишком много эмоций, которые я не в силах передать. Мне крайне неловко было находиться там и наблюдать за происходящим, но повернуться и уйти тоже не решался. После града довольно сильных выражений Сергей Павлович в ярости скомкал несчастную бумажку или разорвал её - точно не помню - и бросил в лицо побледневшему, как воск, Николаю Ивановичу. Обвинив его в безответственности, сказал, что снимает его с работы как никчёмного руководителя, и чтобы тот отправлялся завтра же по шпалам в Москву с этой неумеющей печатать машинисткой. Должен сказать, что многие из нас таким же способом неоднократно "отправлялись по шпалам" в Москву (только никто ни разу так и не тронулся с места).

Я стал опасаться, как бы с Сергеем Павловичем не случилось плохо, ведь всего несколько минут тому назад его что-то сильно мучило, и он лежал на диване практически больной. Грозно вскинув глаза снизу вверх, он напоследок охрипшим голосом произнёс:

- Долго вы ещё будете стоять передо мной с этой паршивой бумажкой? Отправляйтесь сейчас же к себе и переделайте всё, а я подумаю, кем вас заменить.

Чтобы как-то разрядить обстановку, как только мы остались вдвоём, я рискнул обратиться к Сергею Павловичу:

- Сергей Павлович, - сказал я, - зачем вы себя так расстраиваете из-за каких-то пустяков? Да ещё будучи не совсем здоровым. Вам нельзя так волноваться.

Сказал, а сам думаю: "Ну, сейчас и меня отправит туда же вслед. Лучше бы промолчал". Ничего не говоря, Сергей Павлович подошёл ко мне поближе, кивнул головой, подмигнул правым глазом и, чуть улыбнувшись, сказал:

- А что, Рефат Фазылович, здорово я ему поддал? Как ты думаешь, запомнит?

Я настолько опешил от такого перевоплощения, что даже не нашёлся сразу, что и ответить. Видя мою растерянность, Сергей Павлович ещё больше развеселился. Сначала тихо рассмеялся, а затем принялся так заразительно хохотать, что даже схватился за живот и не скрывал появившихся слёз. Признаться, я впервые видел его в таком раскованном состоянии. Вдоволь насмеявшись, он опять принял обычный деловой вид и сказал:

- Ну, давай делом заниматься. Ты понимаешь, люди есть люди. Многие из них, пока на них не цыкнешь, не хотят работать как следует, распускаются, особенно, когда почувствуют власть. Таких - хочешь не хочешь - обязательно надо приструнивать.

Медленно прошагав несколько раз туда-обратно по комнате, он продолжил:

- Я всё же прилягу, и давай продолжим наш разговор.

Должен признаться, эта сцена меня сильно смутила. Зачем так унижать человека, даже если он и виноват? Допустимо ли в присутствии третьих лиц разыгрывать подобные сцены? Или это делалось в назидание?

Так я узнал ещё одну черту в сложном характере нашего главного конструктора: он был неплохим артистом и умело пользовался этим своим талантом в необходимых случаях. После этого, какие бы разносы ни устраивал Сергей Павлович, он не казался уже мне таким грозным, как раньше. Но разгадать, играет он или в самом деле так серьёзно разошёлся, практически не удавалось.

Разыгрывать эффектные сцены он любил не только сам, но иногда подключал и своих сотрудников. Хорошо запомнился один случай, в котором главная роль досталась мне. Как-то он вызвал меня к себе и поручил выступить с небольшим сообщением на заключительном заседании, которое должно было состояться под председательством другого главного конструктора - В. Н. Челомея, основного нашего конкурента по военно-космической тематике. Суть вопроса состояла в обсуждении готовности к одному из экспериментальных пусков некоего спутника разработки КБ Челомея с использованием нашей ракеты-носителя. Сергей Павлович очень ревностно относился к устремлениям Челомея перехватить инициативу в "оседлании" космоса, тем более с привлечением для этой цели техники, созданной в КБ Королёва. Однако саботировать очередные постановления ЦК КПСС и Совета министров Королёв никак себе не мог позволить, и он вынужден был, скрипя зубами, их исполнять. На этот раз нам предстояло вывести на орбиту спутник, который, по версии Челомея, должен был открыть серию маневрирующих спутников. Между тем все специалисты считали, что ряд предыдущих наших спутников уже были маневрирующими, так как производили манёвры, связанные с обеспечением условий для спуска в заданный район Земли. Не вдаваясь в технические детали нашего разговора, отмечу, что мне было поручено в очень лаконичной форме доложить об основных параметрах начальной орбиты выведения и о готовности ракеты-носителя. Если последуют вопросы о технических характеристиках носителя, я должен был подробно ответить на них. Когда я уже направился к выходу из кабинета, Сергей Павлович вдруг остановил меня и попросил вернуться.

- На чём ты поедешь? - спросил он.

Дело в том, что Реутово, где было назначено совещание, находилось за пределами Москвы, недалеко от кольцевой дороги, и туда мы обычно добирались из Москвы на электричке или на собственной машине по кольцевой дороге. Для меня вопрос этот был не принципиальным, поскольку никаких секретных документов брать с собой не было необходимости, и я ответил, не задумываясь:

- Скорее всего, на своей машине, а может быть, на электричке.

- Так не пойдёт, - сказал Сергей Павлович, - сейчас мы это устроим, - и с этими словами нажал кнопку селектора к секретарю.

- Антонина Алексеевна, у нас ЗИМ на завтра свободен?

- Да, Сергей Павлович, пока свободен.

- Отдайте его на завтра Аппазову, время он вам сообщит.

И опять ко мне:

- Кого возьмешь с собой?

- Я поеду один, мне никто не понадобится.

- Это не годится. Надо, чтобы тебя сопровождал твой человек.

Спрашивать, зачем это нужно, не имело смысла.

- Хорошо, Сергей Павлович, я поеду с начальником сектора Безвербым.

- Так и договорились. Действуйте.

Не успел я дойти до двери, как Сергей Павлович опять вернул меня:

- Вот что, Рефат Фазылович, совещание назначено на одиннадцать часов ровно. Челомей - человек очень пунктуальный, но мы тоже не лыком шиты. Ты должен появиться у него ровно в одиннадцать ноль-ноль, лучше всего, когда начнут бить его очень точные напольные часы, ты меня понял? - спросил он, потирая от удовольствия руки.

- Я, конечно, приеду чуть пораньше, но когда народ из приёмной повалит в кабинет, мне оставаться в приёмной и ожидать боя часов, наверное, будет неудобно.

- Мы устроим ему маленькую хитрость. Слушай меня внимательно.

Чувствовалось, что идея с часами его завлекла, и он придумывал, как бы половчее всё это осуществить. Ничего мне не говоря, он опять связался с Антониной Алексеевной:

- А что у нас завтра делает ЗИС?

- Если вы его сами не займёте, он свободен.

- Отдайте Аппазову завтра вместо ЗИМа ЗИС, он поедет к Челомею.

Надо сказать, что пока за Сергеем Павловичем не закрепили "Чайку", он пользовался как своей основной служебной машиной этим ЗИСом - большой, удобной машиной на 7 мест, с автоматической выдвижной стеклянной перегородкой между салоном и местом водителя. В средней части салона находилось два или три откидных места, которые легко убирались в небольшие ниши. Когда Сергей Павлович возвращался из полигона (или космодрома), Нина Ивановна встречала его в аэропорту Внуково-3 на этой машине. Как правило, Сергей Павлович приглашал одного либо двух (реже трёх) человек к себе в машину, чтобы подвезти домой, сами они доезжали до своего домика недалеко от ВДНХ, и дальше машина направлялась в Подлипки. В числе этих пассажиров несколько раз находился и я.

После короткой паузы, во время которой он, видимо, выработал какой-то план, Сергей Павлович продолжил наш разговор:

- Ехать туда минут тридцать. Выезжай так, чтобы приехать на место минут за десять-пятнадцать до начала совещания, но на территорию не въезжайте, а остановитесь на площадке, которая находится метров за сто по левую сторону от дороги, не доезжая до ворот предприятия. Здесь остановитесь и подождите до без трёх-четырёх минут одиннадцать, затем подъезжайте к воротам. Вас на моей машине пропустят на территорию без всяких пропусков - об этом побеспокоюсь я. Подъезжайте к корпусу прямо перед воротами и входите в вестибюль. Там два лифта: один (левый) общий, для всех, а правый поднимает только на 6-ой этаж, где кабинет Челомея. Поднимаетесь, и тут же, рядом, вход в приёмную. Мол, так-то и так-то, вы прибыли на совещание от Королёва. Если у вас в запасе окажется хотя бы ещё минута, лучше потопчитесь в коридоре. Ты всё хорошо запомнил? - спросил Сергей Павлович после своего инструктажа, потирая руки и очень довольный придуманным сценарием.

- Да, Сергей Павлович, я всё понял, постараюсь исполнить в точности, - только и оставалось мне ответить.

- Ну, иди, готовься, потом мне расскажешь, - напутствовал он.

На следующий день операция была проведена почти в идеальном соответствии с задуманным планом. Когда мы вошли в кабинет Челомея, он был заполнен приглашёнными на совещание, Челомей стоял во главе своего стола и что-то говорил. Увидев нас, он прервал свою речь и с ехидной улыбочкой спросил:

- А вы, молодые люди, откуда будете?

Все повернули головы в нашу сторону в ожидании развития начатого диалога.

- Мы с докладом по ракете-носителю, от Королёва, - ответил я.

Обведя взглядом аудиторию и сделав широкий театральный жест рукой в сторону, Челомей продолжил:

- Как видите, все уже на своих местах. Сергей Павлович - человек очень пунктуальный, а вот его сотрудники, оказывается, не очень..., - не успел он докончить свою фразу, как те самые напольные часы, о которых говорил Сергей Павлович, вдруг зашипели и начали отбивать время. Челомей взглянул на них, посмотрел на свои ручные часы и с некоторым неудовольствием изрёк:

- Это, оказывается, мы чуть раньше начали нашу работу, а к товарищам от Сергея Павловича никаких претензий нет. Во всяком случае относительно аккуратности во времени, - и, обращаясь к нам, добавил, - Присаживайтесь, пожалуйста, если там есть свободные места, или проходите сюда поближе, и мы начнём.

Дальше всё проходило по обычному для подобных совещаний шаблону, если не считать очень длинную, хвастливую речь самого Челомея, смысл которой состоял в том, что намечаемый пуск должен занять по своей значимости такое же место в истории космонавтики, как и первый спутник Земли.

Обо всём этом я рассказал Сергею Павловичу в тот же день, как только мы вернулись к себе. Он остался очень доволен разыгранным спектаклем и почему-то посчитал, что этим самым мы утёрли нос Челомею. Видимо, у него были какие-то свои счёты в отношениях с Челомеем.

Мне доводилось ещё несколько раз видеть академика Челомея в разных ситуациях, и каждый раз он на меня производил какое-то неприятное впечатление своим выпирающим из него высокомерием. Он был умён, эрудирован, красноречив, внешне всегда выглядел очень приятно, одевался со вкусом, но не было в нём ни притягательности, ни обаяния. Приведу один очень характерный случай.

В 1970 году, по поручению тогдашнего главного конструктора нашего предприятия академика В. П. Мишина, я отправился на торжественное собрание по случаю 60-летия директора Вычислительного центра Академии Наук академика Анатолия Алексеевича Дородницына. Тогда принято было подобные мероприятия проводить в большом зале, с президиумом на сцене. Выступающих вызвали на трибуну для произнесения коротких поздравительных речей и вручения подарков. Когда слово для приветствия получил Челомей, он умудрился растянуть свою речь на целых 20 минут. О чём же он говорил? Сколько-то лет тому назад у него, Челомея, были серьёзные неприятности по работе. Одним из тех, кто помог ему в этой ситуации, был академик Дородницын. Когда работа была успешно завершена, он, Челомей, представил Дородницына в числе других к государственной награде и тогда Дородницын получил Орден Ленина. Он, Челомей, и сейчас готов сотрудничать с академиком Дородницыным и готов поручиться, что успех будет не меньшим. Подобной бестактности трудно было ожидать от воспитанного человека. Но пилюлю он подсластил: подарил юбиляру прекрасную собственноручно изготовленную шкатулку. Позже я узнал, что изготовление шкатулок было самым большим увлечением Челомея, и в этом деле он достиг блестящих результатов. Одну из таких шкатулок я имел возможность держать в руках и хорошо рассмотреть: она была подарена Всеволоду Ивановичу Феодосьеву, профессору МВТУ им. Баумана, очень известному учёному в области теории прочности и сопротивления материалов, автору многих монографий и учебников, по которым учились и по сей день учатся студенты многих технических вузов.

О нескольких конфликтных ситуациях

Описывать всё, что происходило в жизни, - занятие неблагодарное и малоинтересное. Но у каждого человека бывают какие-то особые моменты, которые прочно врезаются в память. Иногда это какие-то судьбоносные повороты, иногда совсем малозначащие эпизоды, неизвестно почему частенько о себе напоминающие.

По своей натуре я человек неконфликтный - скорее уступлю, чем полезу в драку, особенно, если заранее можно предвидеть бесполезность дискуссии. Но если меня захватила какая-то идея своей необычностью, изяществом, могу неожиданно для себя полностью оказаться в её власти, не в силах внять голосу разума. Такое, к счастью, случалось всего несколько раз в жизни. Однажды я чуть не сломал свою так удачно начавшую складываться служебную карьеру. Случилось это так.

Как и во всяком деле, кроме основной работы, приходилось заниматься различными второстепенными делами, даже не входящими в мои прямые обязанности. Иногда это были плановые работы соседних подразделений, от которых поступали просьбы о товарищеской помощи, иногда вовсе не запланированные, а ведущиеся в инициативном порядке любителями отличиться тем или другим изобретением или парадоксальным предложением. Экзотических идей было предостаточно, и порой трудно было определить, какая из них является практически перспективной, а какая - лишь привлекательной идеей в чисто теоретическом плане.

Ко мне несколько раз обращался с просьбой провести кое-какие баллистические расчёты один из специалистов по ракетным двигателям Харчёв Василий Иванович, человек серьёзный и пользовавшийся доверием, а может быть, и благосклонностью Сергея Павловича. Я ему не отказывал. Затем, по его же просьбе, провёл небольшие теоретические исследования более общего свойства по одной весьма заманчивой системе, в которой всю ракету без особой натяжки можно было бы назвать двигателем. Сама идея подобной ракеты принадлежала уже упоминавшемуся мною Ф. А. Цандеру, авторитет которого никем не подвергался сомнению, многие его теоретические работы в области межпланетных полётов и реактивных двигателей нашли применение в практических разработках.

Тут нельзя не коснуться, хотя бы самым поверхностным образом, технического существа вопроса. Ракета, как известно, разгоняет какой-либо груз, сообщая ему скорость, необходимую для достижения заданной цели, которая может быть определена в виде координат какой-либо точки на поверхности Земли, в виде орбиты спутника Земли, в виде орбиты перелёта на другую планету и т. д. Чем меньше масса конструкции самой разгоняющей ракеты, тем больший груз она в состоянии доставить на нужную траекторию. Разумеется, существуют определённые технически достижимые пределы по минимизации массы конструкции ракеты. Но, оказывается, есть очень заманчивый путь уменьшения этой массы. Дело в том, что по мере сгорания топлива в баках ракеты последние остаются частично пустыми, и ракета несёт, разгоняет части конструкции, которые стали ненужными, превратились в балласт. Если бы время от времени, а ещё лучше - непрерывно можно было бы освобождаться от этих "пустых" частей, мы бы сильно выиграли в выводимой ракетой полезной массе. Но как это сделать? Изобретателями предлагались разные варианты решения. Но наиболее соблазнительным оказалось решение, позволяющее сделать ещё один шаг в нужном направлении: не просто пассивно отбрасывать этот балласт, а сжигать его как топливо и выбрасывать через сопло двигателя, получая за счёт этого дополнительную реактивную силу. Внешние формы подобной ракеты не оставались бы неизменными, а деформировались во время полёта в процессе сжигания частей конструкции, ставших ненужными. Для краткости мы такую ракету стали называть "самопожирающей".

Моё увлечение идеей вышло далеко за пределы простого любопытства или дружеской помощи энтузиастам - я сам влился в ряды этих энтузиастов. Руководителю работ удалось создать довольно сплочённую группу, состоявшую главным образом из молодых специалистов, которая представляла из себя небольшое нелегальное конструкторское бюро внутри КБ Королёва. Вскоре дело дошло до организации самостоятельного подразделения для ведения работ по этой тематике, поскольку в рамках королёвской структуры можно было рассчитывать только на то, что она будет рассматриваться как научно-исследовательская работа второстепенного значения. Уже готовился приказ директора НИИ, одним из приложений к которому был список работников, переводимых из КБ Королёва в это новое подразделение. В этом списке значилась и моя фамилия, так как моё согласие заранее было оговорено с Харчёвым, который всех нас заверил, что никаких препятствий по переводу не будет, вопрос согласован с руководством. Я уже готовил планы первоочерёдных и перспективных работ, подбирал людей, которых надеялся взять к себе, глубже стал знакомиться с имеющейся литературой, как вдруг последовал вызов к Королёву. Как только вошёл к нему, понял по его суровому выражению лица и недоброму взгляду исподлобья, что разговор предстоит тяжёлый.

На моё приветствие:

- Здравствуйте, Сергей Павлович! - он ответил сухо и односложно:

- Садитесь.

Про себя я подумал: "Если он начинает разговор на "вы", ничего хорошего не жди". Сделав два-три шага взад-вперёд, он остановился передо мной и спросил:

- Значит, вы решили уйти с Харчёвым?

- Да, Сергей Павлович.

- Вы хорошо обдумали свой поступок? Потом жалеть не будете?

- Это ведь новое перспективное направление, всё новое меня всегда привлекало...

Он не дал мне договорить:

- А мы здесь, выходит, утиль-сырьё перебираем? Они там, видите ли, будут заниматься новыми направлениями! - Мои слова его очень сильно возмутили, и он перешёл почти на крик. - Мальчишки вы недоразвитые - и вы, и ваш Харчёв. Нашлись благодетели отечества! Да знаете ли вы, что потребуется не меньше двадцати лет, чтобы добиться хоть какого-то результата, а к тому времени такая ракета никому не будет нужна?

Ошибался Сергей Павлович. С тех пор прошло уже около пятидесяти лет, но что-то не слышно, чтобы появилось нечто похожее у нас или там, за бугром.

Тут внезапно вошёл Мишин, первый заместитель Сергея Павловича, человек весьма несдержанный не только в высказываниях, но и в действиях. Сходу угадав, о чём идёт речь, он заявил:

- Он хочет уйти с Харчёвым? Пусть уходит, Сергей Павлович, обойдёмся без него. Нам ренегаты не нужны. У него и имя-то подходящее - Рефат - ренегат.

Ответить в таком же тоне в тот момент у меня, скорее всего, не хватило смелости, да и не умею я хамить. Конечно, сдерживала также разница в возрасте и служебном положении. Ничего не говоря, я встал и пошёл к двери.

- Я вас ещё не отпускал, Рефат Фазылович, - сказал Сергей Павлович, - извольте выслушать меня до конца. В общем, так: своего согласия на ваш перевод я не давал и не дам. Никуда вы не уйдёте - это я вам гарантирую для вашего же блага. Вам надо заниматься серьёзными делами, а не фантазиями. А теперь идите и работайте.

Это была первая размолвка с Сергеем Павловичем.

Спустя несколько дней стало известно, что Харчёву удалось добиться перевода к нему всего состава специалистов по его списку, кроме двух человек - меня и ещё одного инженера - специалиста по аэрогазодинамике. Нынешнему читателю надо понять, что в то время человеку трудно было самому распорядиться своей судьбой, его желание мало что значило. К счастью, в данном случае принудительная мера сработала в мою пользу. Иногда думаю, а что было бы, если вдруг я оказался переведённым к Харчёву? Ведь ему в течение многих лет так и не удалось ничего добиться, не было достигнуто ни одного положительного результата. Сама идея казалась превосходной, блестящей, очень заманчивой, эффектной и сулящей большой успех, но её реализация натолкнулась на практически непреодолимые технические трудности. Мне остаётся только ещё раз вспомнить слова Расула Гамзатова о том, насколько обманчивой может оказаться внешняя красота арбуза и как погоня за красотой неоднократно подводила его в жизни. И добавим от себя: не только его одного.

При каждом воспоминании об этом эпизоде из своей жизни я благодарил Сергея Павловича за то, что он так мудро пресёк моё запальчивое увлечение делом, хотя и внешне красивым, но не имевшим серьёзной перспективы. Благодарен ему также за то, что за долгие годы совместной работы он ни разу вслух не вспомнил этого случая и не упрекнул меня за моё "предательское" поведение по отношению к нему. Что касается Мишина, то он целых полгода продолжал дуться на меня и несколько раз напоминал, что я поступил, как ренегат. Признаю, что в чём-то он был прав.

Конфликтных ситуаций, связанных с чисто научно-техническими проблемами, кадровыми или организационными вопросами, было множество, что считаю вполне естественным. В большинстве случаев последнее слово всегда оказывалось, конечно, за руководством, в частности, за Королёвым, который умел всех держать в определённых рамках, или, как говорится, на коротком поводке. Иногда этот поводок он отпускал, чтобы противоборствующим сторонам дать возможность сразиться и выяснить отношения, а сам затем разнимал их и выступал в роли беспристрастного судьи. Вообще, он был хорошим психологом, прекрасно разбирался в человеческих отношениях и умело использовал их для достижения нужной цели. Бывали случаи, когда он недооценивал пределы допустимого или просто, желая избавиться от каких-то мелочных вопросов, необдуманными, спонтанными действиями ставил человека, да и себя вместе с ним в тупик. Один подобный случай, который очень хорошо запомнился, произошёл и со мной.

Я уже рассказывал, как интенсивно использовались электромеханические вычислительные машинки, вывезенные нами из Германии, когда ещё в помине не было ни компьютеров, ни настольных калькуляторов, без которых сегодня не может обойтись ни школьник, ни бухгалтер, ни продавец. От чрезмерной, я бы даже сказал беспощадной эксплуатации машинки всё чаще выходили из строя, требовали ремонта, замены деталей. Хотя они и были изготовлены в Германии с тщательностью и аккуратностью, свойственной немцам, но эксплуатировались с русским варварством. Запасных частей к ним не было, и мастер, занимавшийся их ремонтом, не мог ничем помочь. Работы у нас всё прибавлялось, а исправных машинок оставалось всё меньше. К счастью, подобные машинки были не только у нас, их из Германии вывезли огромное количество, были они и на многих других предприятиях, которым в своё время повезло их захватить. Почуяв появившийся дефицит с запасными частями к машинкам, умельцы, живущие заработками на чёрном рынке, начали осваивать производство особо дефицитных деталей и продавать их из-под полы. Наш мастер установил места их продажи, но для покупки нужны были живые деньги, а не перечисления со счёта на счёт. Ну и, конечно же, никаких документов финансовой отчётности в случае покупки на деньги мы не могли бы предъявить бухгалтерии. За все эти дела больше всех голова болела у меня - большая часть машинок находилась именно в руках баллистиков. Мои попытки как-то решить вопрос через хозяйственных руководителей не увенчались успехом - никому не хотелось брать на себя груз ответственности за нелегальные дела. Между тем наше положение достигло критического состояния, и недалёк был день, когда все вычислительные работы могли полностью остановиться. У меня не оставалось иного пути, как обратиться с этим нелепым вопросом к самому Сергею Павловичу. Нелепым, потому что, честно говоря, не его ранга это было дело - добывать деньги на ремонт вычислительных машинок.

И вот однажды после какого-то технического совещания у него, на котором присутствовал и я, дождавшись, когда все выйдут, обратился к нему с просьбой выслушать меня по небольшому, но острому вопросу.

- Что ещё там у тебя случилось? - спросил он с некоторым раздражением и добавил: - Говори быстрее, у меня совсем нет времени.

Как можно короче я постарался изложить ему суть вопроса, но он не дал мне договорить:

- Хватит. Тебе не стыдно морочить мне голову этим дурацким вопросом? Ты что, первый день здесь работаешь? У меня есть заместители, у тебя есть начальник отдела - вот и действуйте вместе. Всё. Разговор окончен.

Не хотелось жаловаться на других начальников, которые неоднократно отфутболивали меня друг к другу.

- Но, Сергей Павлович, с ними вопрос я обсуждал, и мы не нашли решения, так как деньги должны быть как бы безотчётными.

- Ты что - хочешь замарать меня грязными делами? Ты сам понимаешь, что предлагаешь?

В его голосе звучало страшное возмущение. Я видел, что Сергей Павлович "закипает", но уйти без всякого результата не мог, хотя понимал, что очень рискую, продолжая разговор. Откровенно говоря, я не ожидал такой реакции. Я рассчитывал на то, что он поручит кому-нибудь из руководителей финансово-экономической службы найти решение или, в крайнем случае, возьмёт вопрос на заметку, чтобы рассмотреть в другое время. Получается, что никому нет никакого дела до того, как и на чём мы работаем. Если сам Сергей Павлович не хочет помочь, то дальше идти не к кому. Надо вопрос добивать.

- Сергей Павлович, если этот вопрос нерешаемый, то приготовьтесь к тому, что в самом скором времени все расчётные работы будут прекращены. И тогда вы ни у кого уже не сможете спросить, а кто же в этом виноват.

- Ты ещё мне угрожать будешь! - произнёс он, сверкнув глазами и направив на меня указательный палец, но, переждав несколько секунд, более спокойным тоном продолжил, - сколько тебе надо денег на это?

- Я этого не знаю, надо поговорить с нашим механиком.

Ничего не говоря, Сергей Павлович достал из внутреннего кармана пиджака портмоне, вытащил из него несколько крупных купюр и положил их на стол со словами:

- Вот тебе деньги, и давай кончим этот разговор.

Я прямо обомлел от неожиданности и несколько секунд не мог вымолвить ни слова. Когда сообразил смысл происходящего, мне стало очень обидно, и я смог только произнести:

- Не за этим я приходил к вам, Сергей Павлович, - и с этими словами круто повернулся и быстро вышел из кабинета.

Он меня не вернул; инцидент, казалось, был исчерпан. Я чувствовал себя оскорблённым и не представлял себе, как смогу восстановить своё прежнее отношение к нему. Прошло несколько дней. Вдруг звонит начальник планового отдела Антонина Павловна (она вела и некоторые финансовые дела) и говорит, что готова выделять необходимые деньги на закупку деталей для ремонта счётных машинок. Просит переговорить с механиком и назвать требуемую сумму. Эту сумму, разбив на части, выпишет как премиальные нескольким надёжным людям.

"Значит, - подумал я, - разговор с Сергеем Павловичем всё-таки дал свой результат".

Прошло ещё несколько дней, в течение которых ни разу не пришлось встретиться с Сергеем Павловичем. И вот, как-то я почти бегом несусь по коридору, а навстречу - сам. Когда поравнялись, я сам поздоровался на ходу:

- Здравствуйте, Сергей Павлович.

- Постой, ты куда бежишь? - последовал ответ.

- Бегу на ВЧ, вызывают с полигона.

ВЧ - это полусекретная телефонная связь, разговор по которой вёлся только из специально оборудованной кабинки.

- Ладно, беги, - разрешил он продолжить мне путь и, хитро подмигнув и чуть улыбнувшись, добавил, - вы там с Антониной Павловной уладили денежный вопрос?

- Да, всё в порядке, Сергей Павлович.

- Забудь о том разговоре, не бери в голову, сгоряча всё может случиться. А теперь беги к своему телефону.

Я кивнул головой в знак согласия и побежал дальше по нашему длинному коридору. Примирение состоялось.

Десять дней, обратившиеся в вечность

Зима 1965-66 годов выдалась суровая и многоснежная. Уже в ноябре, когда земля ещё была голой, ударили крепкие морозы, которые устойчиво, лишь с небольшими послаблениями, держались и в декабре, и в январе. В десятых числах января меня сильно прихватила ангина, и я несколько дней с высокой температурой и нарывами в горле находился на постельном режиме. 14 января почувствовал небольшое облегчение и обложился кое-какой литературой. Болеть неприятно, но, когда наступают дни постепенного выздоровления, я всегда старался получить от болезни какую-то компенсацию в виде неограниченного сна и наслаждения чтением художественной литературы, навёрстывая то, что не удавалось сделать в каждодневной напряжённой жизни. Вот и на этот раз, как только наступил этот момент, нашёл несколько толстых журналов, в которых печатались современные модные авторы, и принялся за чтение, прерывая его приёмом лекарств, полосканием горла и обильным чаепитием. Из всего, что мне попалось, выбрал повесть Чингиза Айтматова "Джамиля" и не пожалел.

Время уже перевалило за полдень, когда с работы позвонила жена. Когда она сказала: "Умер Сергей Павлович", - я даже не понял, о чём речь, и переспросил: "Какой Сергей Павлович?" "Наш, наш Сергей Павлович, Королёв!" От неожиданности я просто обомлел, и когда до сознания дошёл весь чудовищный смысл этого сообщения, засыпал её вопросами: "Ты откуда это узнала? Когда и где это случилось? Отчего он умер?" Люся ответила, что по всему КБ пронеслась только что эта печальная весть, умер сегодня в больнице, а больше никто ничего не знает. Тут же я позвонил в свой отдел и получил всему услышанному от жены подтверждение. Все были поражены этим внезапным известием, так как никто, включая и самых близких к нему людей, не ожидал подобного удара судьбы.

На следующий день я не мог оставаться в постели и побежал на работу. Большинство сотрудников КБ, как и я, даже не знали, что Королёв 5 января лёг в больницу на обследование с возможной последующей операцией. Его заместители рассчитывали, что он вернётся к исполнению своих обязанностей через одну-полторы недели, и никаких приказов по предприятию по поводу его временного отсутствия издано не было. Как во многих других случаях, в его отсутствие обязанности главного конструктора исполнял его бессменный первый заместитель В. П. Мишин. Ничто, казалось, не предвещало трагического исхода. Как выяснилось позже, и врачи не считали предстоящую операцию жизненно опасной, а относили её к категории хорошо освоенных и несложных. Поэтому эта смерть воспринималась всеми без исключения, как самая что ни на есть нелепая, нелогичная, не укладывающаяся ни в какие рамки.

Трудно было поверить, что больше нет Сергея Павловича, этого грозного и в то же время очень заботливого, недоступного и вместе с тем очень близкого многим из нас человека. В КБ царила атмосфера какой-то растерянности, подавленности, неуверенности. В первую очередь растерянность охватила ближайших помощников Королёва, из которых, как я думаю, никто не был в душе подготовлен к тому, чтобы занять его место. Но ещё хуже для них было бы оказаться под началом нового главного конструктора, назначенного со стороны.

Весь день никто не знал, когда, где будет похоронен Сергей Павлович. Трудно было гадать, похоронят ли его таким же безвестным героем, каким он прожил всю свою жизнь, или как-то приоткроют завесу секретности над таинственной фигурой главного конструктора, имя которого почему-то стеснялись произносить в нашей стране? Очень бывает обидно, когда заслуги человека замалчиваются при жизни, но, пожалуй, ещё обидней, если они останутся навсегда отрезанными от его имени и после смерти.

Я так и ушёл с работы, не получив ответа ни на один из вопросов. От одного из заместителей Королёва мне стало известно, что они подготовили текст Правительственного некролога и отправили его то ли в Министерство, то ли в ЦК партии, но какое решение будет принято там, наверху, никто из наших не знает.

В жизни нашего КБ наступил критический момент. Примерно то же самое происходит в семье, когда уходит из жизни глава семейства, на котором держалось всё. В такое время кажется, что всему наступает конец и никто не представляет себе, как жить дальше и что же ожидает семью. Надо сказать, что к этому времени Конструкторское бюро вместе с экспериментальным производством насчитывало в своём составе 20 тысяч человек. У Королёва, если память мне не изменяет, кроме первого заместителя по КБ и подчинённого ему директора завода было семь заместителей по специальностям: по проектированию ракет-носителей, проектированию космических аппаратов, конструкторским работам, системам управления, испытаниям, двигательным установкам и наземному оборудованию. Каждый из заместителей прекрасно знал своё дело, знания и способности каждого из них, свойства и особенности характера в полной мере и очень эффективно использовались Сергеем Павловичем. Но не было среди них ни одного, кого смело можно было бы назвать преемником Королёва, могущего заменить его по всей сумме качеств. Если в чём-то и можно было упрекнуть главного конструктора, то только в том, что не воспитал, не подготовил он человека, который мог бы в полной мере принять его огромное наследие. В эти свои оценки вкладываю не только впечатление тех первых дней или месяцев после постигшего нас несчастья, но и результаты более позднего анализа всего хода событий, последовавших за уходом из жизни Сергея Павловича.

Этические нормы поведения не позволяют, чтобы место умершего человека занял кто-то до его похорон, но во многих случаях, когда речь шла о высоких государственных постах, мы были свидетелями такой спешки, будто произойдёт страшная катастрофа, если это место останется свободным в течение не только нескольких недель, но даже дней. Должность главного конструктора нашего предприятия относилась, как говорили тогда, к номенклатуре ЦК КПСС, и только Политбюро решало окончательно вопрос о назначении его руководителя. У Сергея Павловича было много недругов и завистников в высших кругах, которые с трудом его терпели и только ждали случая, чтобы освободиться от него. С позиции этих людей замену ему надо было искать не среди ближайших его помощников, пропитанных королёвским духом, а где-то в другом месте. Эти вопросы, конечно, волновали нас и доверительно обсуждались в кругу самых близких друзей.

Так и прошёл в тревогах и догадках весь следующий день, не принесший никакой определённости, кроме того, что похороны назначены на 17 или 18 января. Вечером, придя домой, слушал радио и смотрел единственную программу телевидения до самой ночи, надеясь услышать хоть какое-либо официальное сообщение - ничего не было передано. Утром опять рано встал и, собираясь на работу, как всегда, включил радио. Вот тут и услышал Правительственное сообщение о смерти академика Королёва. Этим сообщением впервые перед всей страной раскрывалась личность Королёва. В нём говорилось о том, что он был выдающимся учёным в области ракетно-космической техники, создателем первых искусственных спутников Земли и космических кораблей, под его руководством были созданы пилотируемые космические корабли, на которых человек впервые в истории совершил полёты в космическое пространство. В этот день во всех центральных газетах был опубликован некролог за подписью Брежнева, членов Политбюро, президента Академии Наук Келдыша, ряда академиков, министров, военачальников. Было опубликовано так же официальное "Медицинское заключение о болезни и причине смерти товарища Королёва Сергея Павловича". Я не могу не привести его текст. "Тов. С. П. Королёв был болен саркомой прямой кишки. Кроме того у него имелись: атеросклеротический кардиосклероз, склероз мозговых артерий, эмфизема лёгких и нарушение обмена веществ. С. П. Королёву была произведена операция удаления опухоли с экстирпацией прямой и части сигмовидной кишки. Смерть тов. Королёва С. П. наступила от сердечной недостаточности (острая ишемия миокарда)". В газетах также сообщалось, что гроб с телом покойного будет установлен в Колонном зале Дома Союзов, доступ для прощания будет открыт 17 января с 12 до 20 часов. Похороны состоятся на Красной площади 18 января в 13 часов.

После того, как появилась определённость с похоронами, по чьей-то инициативе определили состав делегации от предприятия для участия в траурных мероприятиях, в которую был включён и я. На следующий день, 17 января, нас на двух автобусах привезли к Дому Союзов и пропустили внутрь без всякой задержки. На улице, по Пушкинской, выстроилась длиннющая многотысячная очередь, которая, как потом говорили очевидцы, достигала Пушкинской площади. Большинство из этих людей никогда не видели Королёва и даже не слышали его фамилии, но желание отдать последний долг легендарному Главному Конструктору, да и простое человеческое любопытство привели их сюда в этот очень морозный день.

Мы прошли мимо гроба, усыпанного живыми цветами, и в последний раз запечатлели в своей памяти черты лица, которые отныне можно будет видеть только на фотографиях, в телепередачах или засекреченных кинофильмах. Казалось, всё внутреннее пространство Колонного зала было заполнено венками, но их становилось всё больше и больше. Вся наша делегация осталась в помещении, и мы, разбившись на мелкие группы, рассредоточились в разных комнатах, коридорах, залах. Мимо нас проходили многие знакомые лица, которые высказывали слова соболезнования, как это бывает при похоронах близких родственников.

По завершении ритуала прощания мы возвратились домой. Тело Сергея Павловича ночью было кремировано, и утром урна с прахом была доставлена обратно в Колонный зал. Сюда же прибыли и мы.

Подобные церемониальные похороны, в которых всё было отлажено до последних мелочей, многие из нас наблюдали по телевидению, когда умирали самые высокопоставленные деятели партии и правительства, но я никогда не думал, что когда-нибудь и самому придётся в них участвовать. Бросалось в глаза то, что каждый член похоронной команды - от простого солдата до генерала - до автоматизма чётко исполняли одним только им известную последовательность движений, команд и т. д. Как нам сказали, да и без этого было видно, похороны Сергея Павловича проводились по высшему разряду. Из зала вынесли бесконечное количество венков, подушечки с прикреплёнными к ним наградами, урну с прахом, которую установили на пушечном лафете. Ближайшие родственники и руководители страны шли за лафетом, за ними шли все, кто находился в зале, в том числе и все мы. Под звуки траурного марша вся процессия двинулась к Красной площади. Пока дошли до места, я замёрз весьма основательно. Лафет с урной остановился перед Мавзолеем, на трибуну которого поднялись члены Политбюро и лица, коим предоставлено было право выступить с краткими речами, среди них - академик Келдыш, Юрий Гагарин...

В Кремлёвской стене уже была приготовлена ниша для урны с прахом. Спустившиеся с трибун отнесли урну в соответствующую клеточку и, установив её внутри, закрыли крышкой-плитой. Последовал артиллерийский салют, чётко чеканя шаг, прошагала мимо трибун под звуки марша рота кремлёвских курсантов, и на этом церемония завершилась.

Продрогшие физически и измождённые морально, мы, человек 10 или 12 среднего звена проектных отделов нашего КБ, решили немедля справить поминки в каком-нибудь ближайшем заведении, подходящем для этой цели. Я предложил всем отправиться в ресторан "Узбекистан", что на Неглинной, так как хорошо знал его кухню. Так и сделали. Для нас сдвинули три стола в один ряд, и мы изрядно расслабились, оттаяли, согрелись, многое вспомнили из непростой жизни Сергея Павловича и неоднократно помянули его добрыми словами, идущими у каждого из глубины души.

Нас очень волновал вопрос о преемнике Королёва. Как раз 16 января, когда в газетах официально было сообщено о смерти Сергея Павловича, в КБ появились слухи о назначении начальником предприятия и главным конструктором Тюлина Георгия Александровича, того самого подполковника, под началом которого я работал в Германии. Теперь он был генерал-майором и занимал должность одного из заместителей министра Общего машиностроения, которому подчинялось и наше предприятие. Тюлин был не простым чиновником, каких в министерстве было большинство, а всесторонне образованным человеком, прекрасно ориентирующимся в тонкостях нашей техники, с хорошим багажом теоретических знаний, опытом руководства крупными коллективами, понимающим многие особенности производства и испытаний. В нём я лично видел два недостатка: был чрезмерно крут и бескомпромиссен и находился в постоянной, жёсткой конфронтации с Мишиным, первым заместителем Королёва. Эти два человека совершенно не переносили друг друга, и трудно было себе представить, чтобы они работали вместе, на одном предприятии, один подчинившись другому. С его приходом Мишину у нас не было бы места. Кому принадлежала основная "заслуга" в этой взаимной, мягко скажем, неприязни, сказать трудно, потому что во многих случаях и поведение Мишина с его непредсказуемостью, а временами и поразительной бестактностью и грубостью, переходило разумные границы. Я часто удивлялся неограниченности его поведенческого диапазона. Василий Павлович был внешне очень интересным мужчиной, красивый, высокого роста, прекрасно сложен. На женщин производил неизгладимое впечатление, так как умел быть очень обходительным, вежливым, улыбчивым, приветливым, но никогда не злоупотреблял их вниманием, не заводил лёгких интрижек, оставаясь для многих поклонниц недостижимым. Мишин прекрасно разбирался в вопросах общего проектирования, обладал хорошей инженерной интуицией, мог фантазировать и высказал немало интересных идей. Но в то же время почти не переносил критики в свой адрес: утвердившись в каком-нибудь мнении, не мог ни на йоту уступить своим коллегам; при спорах быстро входил в раж и бывал неудержим до неприличия; к тому же питал слабость к алкоголю. Королёв и Мишин в паре образовывали неплохой тандем, но без авторитета и широкой спины своего шефа Мишин оказался бы в тяжелейшем положении, особенно если учесть, что наши новые темы даже при Королёве продвигались вперёд с большими трудностями, со срывами сроков и преследующими нас неудачами.

Прошёл по КБ и второй слух о назначении к нам главным конструктором В. П. Макеева. Макеев был воспитанником нашего КБ, работал в более ранние годы у нас ведущим конструктором по ракете, стартующей с подводных лодок, а с организацией по этой тематике специального КБ в Златоусте, а затем в Миассе стал бессменным и очень авторитетным главным конструктором этого направления и добился на этом поприще впечатляющих результатов.

Последующие дни показали, что слухи эти были небеспочвенными. Оказывается, Макеев, как только узнал о кончине Сергея Павловича, немедленно прилетел в Москву, но не для того, чтобы предъявить свои претензии на освободившуюся должность, а чтобы обсудить с заместителями Сергея Павловича сложившуюся ситуацию и выработать совместную позицию о том, кого могли бы назвать преемником Королёва ближайшие его помощники. От сделанных ему предложений Макеев решительно отказался, и в результате обмена мнениями и голосования решено было обратиться в ЦК КПСС с коллективным предложением о назначении новым руководителем предприятия В. П. Мишина. Тем временем в Министерстве и в аппарате ЦК готовились к назначению Г. А. Тюлина.

Я никогда в жизни не интересовался аппаратными играми, различными производственными интригами, и все новости, как правило, узнавал после всех. И то, что сейчас описываю, стало мне известно много позже из разговоров с непосредственными участниками событий, из опубликованных в печати воспоминаний, главным образом Б. Е. Чертока, из упоминавшейся уже книги Я. Голованова о Королёве и т. д. Поэтому за абсолютную истинность своих материалов в этой части не могу не поручиться. Возможно, в них есть некоторая доля субъективизма, а так же неточности, связанные со свойствами памяти.

Но так или иначе, борьба в верхах, видимо, была нешуточной, потому что решение о назначении Мишина состоялось только в мае, то есть спустя четыре месяца после кончины Королёва. Последовавшие почти неизбежные в подобных ситуациях реорганизации не укрепили, а ослабили предприятие, и постепенно стало ясно, что апогей своей славы мы уже прошли. Я бы не взялся утверждать, что виновато в этом только новое руководство, как и то, что, останься Королёв у кормила ещё несколько лет, положение наших дел было бы несравненно лучше. Все процессы были связаны со многими пружинами, приводящими в действие всю махину, включающую в себя и большую политику, и личные взаимоотношения, и амбиции ряда высокопоставленных лиц, и конкуренцию между несколькими наиболее мощными предприятиями, и не в последнюю очередь финансирование, исходя из престижности и целесообразности той или иной программы.

Королёв проработал на этом предприятии, начав с должности начальника одного из отделов, чуть больше девятнадцати лет. Сегодня верится с трудом в то, в каком темпе и сколько было сделано за это время в совершенно новой области техники. Не желая утомлять читателя излишними подробностями, всё же какие-то опорные результаты хотелось бы привести.

Разработаны и сданы на вооружение восемь типоразмеров боевых ракет малой и средней дальности и четыре типа ракет межконтинентального класса. Разработаны и приняты к эксплуатации шесть типов ракет-носителей для выведения на различные орбиты спутников Земли, автоматических межпланетных станций в сторону Луны, Венеры, Марса, беспилотных и пилотируемых кораблей, околоземных автоматических станций для решения различных научных, военно-прикладных и народно-хозяйственных задач. Не была доведена до конца разработка сверхтяжёлого носителя Н-1, предназначенного для осуществления экспедиции на Луну.

Запуск первой боевой ракеты с атомным зарядом, первой межконтинентальной баллистической ракеты, первого искусственного спутника Земли, первого пилотируемого корабля, решение задачи первого выхода человека в открытое космическое пространство, первый полёт космического аппарата вблизи Луны, первый облёт Луны с фотографированием её обратной стороны, первое попадание в Луну, первая мягкая посадка аппарата на поверхность Луны (через три недели после смерти Королёва), первый запуск космического аппарата в сторону Венеры, достижение поверхности Венеры[11], первые полёты космических аппаратов в сторону Марса - вот неполный перечень приоритетных задач мирового уровня, которые были решены под руководством С. П. Королёва за сравнительно короткий отрезок времени.

Чтобы представить себе темп, в котором работало наше Конструкторское бюро, позволю себе перечислить в хронологическом порядке пуски, проведённые только за последний год жизни Королёва, 1965-й:

- 8 марта - запуск корабля "Восход" с двумя космонавтами на борту и с выходом одного из них в открытое космическое пространство;

- 23 апреля - выведение на высокоэллиптическую орбиту вокруг Земли спутника связи "Молния-1";

- 9 мая - запуск автоматической станции "Луна-5", достигшей поверхности Луны в районе "Моря Облаков";

- 8 июня - выведение в сторону Луны автоматической станции "Луна-6", прошедшей на расстоянии 160 тыс. километров от её поверхности (неудача);

- 18 июля - фотографирование с помощью автоматической станции "Зонд-3" обратной стороны Луны, остававшейся неизвестной после первого фотографирования;

- 4 октября - запуск автоматической станции "Луна-7", достигшей её поверхности западнее кратера "Кеплер", в районе "Океана Бурь";

- 14 октября - выведение на высокоэллиптическую орбиту вокруг Земли спутника связи "Молния-1";

- 12 ноября - запуск автоматической межпланетной станции "Венера-2", прошедшей на расстоянии 24 тыс. километров от поверхности планеты 27 февраля 1966 года (неудача);

- 16 ноября - запуск автоматической межпланетной станции "Венера-3", достигшей поверхности планеты 27 февраля 1966 года;

- 3 декабря - запуск автоматической станции "Луна-8" с целью отработки мягкой посадки. Станция достигла поверхности Луны, но мягкая посадка не состоялась - станция разбилась.

Это был последний пуск из космической программы при жизни Королёва.

31 января, через три недели после его смерти, была выведена на траекторию полёта к Луне автоматическая станция "Луна-9", совершившая 3 февраля впервые мягкую посадку на поверхность нашей спутницы и передавшая 4 и 5 февраля первые изображения лунного ландшафта в районе "Океана Бурь", западнее кратеров "Рейнер" и "Марий".

Восстанавливая в памяти события тех лет, я поражаюсь, как выдерживали все мы такое огромное напряжение. Временами всё это даже представляется чем-то неправдоподобным. Ведь за каждым пуском - огромная работа проектантов, конструкторов, теоретиков различных направлений, технологов, испытателей и т. д. и т. п. Один объект не похож на другой, каждый индивидуален со множеством особенностей. А для людей моей специальности, баллистиков, пуск почти каждого из перечисленных объектов означал подготовку материалов и на каждую из возможных дат старта с учётом множества ограничений на траекторию и условия полёта. Светотеневая обстановка на поверхности Земли и Луны, видимость на траектории определенных звезд на небосклоне для проведения ориентации, взаимное положение Солнца, Земли, Луны, навигационных звёзд и космического аппарата в полёте, выбор наиболее энергетически выгодных траекторий, создание приемлемых условий для всевозможных наблюдений и ряд других моментов, которые необходимо было соблюсти для каждого конкретного пуска.

Одновременно параллельно полным ходом шли работы по новым разработкам, среди которых особое место занимал сверхтяжёлый носитель со сложнейшей конфигурацией выводимого им на орбиту так называемого полезного груза, предназначенного для высадки человека на Луну и возвращения экипажа на Землю. Хочу несколько слов посвятить этой программе, чтобы читатель мог себе представить из рассказа об основных этапах подобного полёта, хотя бы очень приближённо все трудности, стоявшие на пути. Это представляется очень важным по нескольким причинам. Во-первых, в эту программу было вложено слишком много сил и надежд. Во-вторых, из всего того, что нам приходилось делать, она была самой сложной и захватывающей. В-третьих, работа над ней проходила в условиях жёсткой конкуренции с американцами, провозгласившими задачу высадки экспедиции на Луну задачей национального престижа. И, наконец, в-четвёртых, для Сергея Павловича её выполнение как бы венчало самую яркую и насыщенную часть его творческой биографии. Могу целиком согласиться с теми, кто считал, что и сам Сергей Павлович, учитывая своё не блестящее состояние здоровья, относился к успешному завершению этой программы, как к своей лебединой песне. Но ему не суждено было спеть её. Мы начисто проиграли это состязание американцам по всем статьям.

Итак, что же представляла из себя программа лунной экспедиции, если попробовать рассказать о ней в общедоступных терминах?

Представим себе, что с помощью упомянутого сверхмощного трёхступенчатого носителя Н-1 на орбиту Земли выведен полезный груз массой около 100 тонн. Рассмотрим, из чего это груз состоит и какие функции выполняют отдельные его части, блоки?

После выведения на орбиту Земли и отделения его от ракеты-носителя первой задачей является разгон в сторону Луны - для этого существует разгонный блок "Г", с помощью которого скорость всего комплекса доводится с 8 километров в секунду до 11 километров в секунду. Дальше этот блок не нужен, и он отделяется. По пути к Луне производится перестроение отсеков, то есть отстыковка Лунного корабля (ЛК) со взлётно-посадочной платформой (ВПП) от нижней (задней) части комплекса, облёт, сближение и пристыковка к верхней (передней) части всего комплекса. Всё это производиться при движении в сторону Луны со скоростью в 11 километров в секунду. Для достижения нужной точности траектории в полёте производятся измерения, по результатам которых проводится одна или две коррекции с помощью корректирующе-тормозной двигательной установки - так называемого блока "Д". При подлёте к Луне с её же помощью осуществляется двухкратное торможение в разных точках траектории, чтобы выйти на околокруговую орбиту вокруг Луны (так называемую селеноцентрическую орбиту). Далее, после уточнения параметров полученной орбиты и предварительного выбора места посадки, ЛК с ВПП отделяется от лунного орбитального корабля (ЛОК), производит торможение для схода с лунной орбиты и направляется к поверхности Луны. Перед самым подлётом скорость гасится практически до нуля, и после окончательного визуального выбора с малой высоты точки посадки производится мягкая посадка. За всеми этими операциями наблюдает ЛОК, оставшийся с пилотом на лунной орбите. С прилунившегося ЛК космонавт выходит на лунную поверхность и проводит намеченную программу исследований, по завершении которых возвращается в ЛК и стартует в нём к лунной орбите, на которой его ожидает ЛОК. Взлётно-посадочная платформа остаётся на Луне. На лунной орбите происходит сближение и стыковка ЛОКа и ЛК, космонавт с ЛК переходит в ЛОК, ЛК расстыковывается и остаётся на лунной орбите, а ЛОК разгоняется к Земле. По пути к земле производится уточнение параметров орбиты и проводятся необходимые коррекции, без которых обойтись нельзя, так как очень узка трубка траекторий, или "коридор" у Земли, в которую надо войти (около двух километров в поперечнике). Любой промах подобен смерти: если пройти чуть ниже - чудовищные перегрузки и сгорание в атмосфере, чуть выше - прощай, Земля - объект уйдёт на невозвращаемую гиперболическую орбиту. Перед входом в атмосферу ни двигатели, ни сам ЛОК уже не нужны - они отбрасываются, и к Земле устремляется только спускаемый аппарат с космонавтами и добытым на Луне материалом. Точки приземления нет, есть только точка приводнения в океане - там ожидают космонавтов спасательные корабли.

Так выглядела планируемая экспедиция в самом коротком и популярном изложении. Серьёзных принципиальных отличий между американской и нашей программами не было за исключением того, что у нас должны были отправиться два космонавта, а у них три, на поверхность Луны у нас должен был опуститься один космонавт, у них - двое. Наши назывались космонавтами, а американские - астронавтами.

Как я уже говорил, это соревнование мы проиграли вчистую, а вот результатами американских коллег можно только восхищаться. После целого ряда подготовительных полётов около Земли, а затем и вокруг Луны, в которых отрабатывались все основные этапы предстоящей экспедиции, было проведено семь пусков по полной программе. На одном из них пришлось досрочно вернуться на Землю, не выполнив всей запланированной программы, но успех, достигнутый на остальных шести полётах, не мог оставить равнодушным ни одного человека, мало-мальски понимающего в этой технике. Даже сейчас, когда я вспоминаю эту эпопею в космической технике, дух захватывает оттого, что был живым свидетелем тех полётов. Слова "живой свидетель" несут вполне определённую смысловую нагрузку, хотя, казалось бы, все люди, которым в 1969 году было больше 13-15 лет, могут сказать то же самое. Однако все жители Советского Союза были лишены возможности наблюдать прямые репортажи при полёте американских носителей "Сатурн-5" с лунным космическим комплексом "Аполлон" с мест событий, тогда как весь остальной мир воспринимал происходящее в сиюминутном режиме. К счастью, подобная неумная пропагандистская мишура, призванная утрировать свои успехи и преуменьшать или замалчивать достижения других, постепенно сходит со сцены информационного театра. Ограниченному кругу лиц было разрешено, находясь в Центре управления полётами, наблюдать за происходящими событиями наравне со всеми остальными жителями планеты. Вполне возможно, что именно благодаря услышанному и увиденному, можно сказать, воочию в те исторические дни, так живо сохранились в памяти многие детали и переживания, связанные с теми полётами. Как специалист считаю, что из всего совершённого человеком в двадцатом веке в области ракетно-космической техники эти шесть экспедиций достойны быть названными самыми выдающимся достижением нашей цивилизации. Это достижение я ставлю выше долговременных орбитальных станций типа "Мир", выше американской челночной системы "Шаттл", выше нашей системы "Энергия - Буран", совершившей всего два беспилотных полёта.

Не разделяя человечество на американцев и русских, арабов и евреев, негров и белых, можно целиком присоединиться к первым словам первого человека, ступившего ногой на поверхность Луны, астронавта Нила Армстронга: "Этот маленький шаг человека на Луне является огромным шагом для всего человечества!" Это произошло 21 июля 1969 года в районе Луны с очень символичным названием "Море Спокойствия".

Как нетрудно подсчитать, к этому моменту Сергея Павловича не было с нами уже три с половиной года. Можно задаться вопросом: как бы сложилась судьба нашей программы, если бы так нелепо не оборвалась жизнь нашего главного конструктора? Могли бы мы опередить американцев в этой самой престижной ракетно-космической гонке? Хотя рассуждения в сослагательном наклонении чаще всего содержат в себе оттенок изрядной сомнительности, в данном случае я бы взялся утверждать со стопроцентной гарантией, что это бы ничего не изменило. Уже в 1965-66 годах было ясно, что первенство в лунной гонке нами упущено, и никакими привычными для нас авралами и энтузиазмом дело исправить нельзя. Мне кажется, что угнетённое состояние, в котором постоянно находился Сергей Павлович в течение последних лет своей жизни из-за сложившегося положения дел с лунной программой, способствовало быстрому прогрессированию ряда болезней, и это окончательно подточило его здоровье.

Что же осталось после него, в память о нём, кроме блистательных достижений при жизни в ракетно-космической технике, которой он посвятил себя целиком, без остатка? Чем отмечены его заслуги, что сделано, чтобы его имя не было предано через некоторое время забвению?

Самым близким для него было предприятие, с которым оказалась связанной самая насыщенная часть его жизни. Здесь мы найдём мемориальную доску у входа в корпус, где находился кабинет Сергея Павловича, демонстрационный зал и музей, рассказывающие о его делах и о сотрудниках, внесших наибольший вклад в развитие отрасли. У самого входа на предприятие - памятник-бюст Королёву, а чуть позади - вертикально установленный макет в натуральную величину ракеты-носителя, выведшего на орбиту первого космонавта Земли Юрия Гагарина. Недалеко от проходной завода, на доме, где несколько лет жил Сергей Павлович - мемориальная доска. В самом начале центрального проспекта города на прекрасном постаменте установлен бронзовый памятник во весь рост, в котором до мельчайших подробностей мы узнаем и выражение озабоченного лица, и характерный наклон головы, и целеустремлённый шаг. Наш город после долгих дебатов, наконец, в 1996 году переименован из Калининграда в Королёв. На въезде в город с Ярославского шоссе установлена белоснежная ракета Р-2, к сожалению, далеко не лучший образец из того, что здесь было создано, но зато одна из первых ракет, сильно напоминающая немецкую ФАУ-2. Авиационный институт в городе Самара носит имя академика Королёва, в ряде вузов учреждены стипендии его имени. Памятники Королёву установлены в его родном городе Житомире, в Калуге и, конечно, в Москве, на аллее героев космоса у ВДНХ, рядом с обелиском в честь запуска первого искусственного спутника Земли. В этих же городах, а также на космодроме Байконур созданы мемориальные музеи. Всем известна улица академика Королёва в Москве, на которой расположен телецентр.

В 1966 году Академия Наук СССР учредила Золотую медаль им. С. П. Королёва за выдающиеся работы в области ракетно-космической техники. Именем главного конструктора названы два научно-исследовательских судна, один из высокогорных пиков на Памире и перевал на Тянь-Шане. Наконец, его имя присвоено одному из талоссоидов на Луне.

Из своего КБ Королёв вышел в последний раз 5-го января, а 14-го его уже не стало. Эти десять дней обратились для него в вечность.

Эпоха Королёва завершилась, но у людей, лично знавших его, глубокие следы в сердце и в памяти сохранятся до конца жизни. Мы все склоняем головы перед светлой памятью нашего учителя, наставника, руководителя.

3 часть.

Полгода в Германии

Первые впечатления

Я уже упоминал о том, что в первой половине июня 1946 года, вскоре после начала работы в Подлипках, довольно большую группу сотрудников командировали в Германию для сбора и изучения трофейной техники. Каков был срок командировки и какой техникой предстояло заниматься - никто из нас не знал. Большинство отъезжающих только недавно окончили институт, и нам практически было безразлично, с чего начинать. Каждого из нас больше интересовало не то, с какого типа военной техникой мы встретимся, а то, кому как повезёт со специализацией. Кто хотел стать технологом, кто думал о конструкторской работе, а некоторые, вроде меня, мечтали о работе с проектно-теоретическим уклоном. Но мы не были вольны выбирать то, что по душе, по своему усмотрению, а были почти на положении людей мобилизованных.

Военные порядки в стране не ослабевали, а наоборот, по мере возвращения с фронтов огромной армии солдат, офицеров и генералов стремление насадить везде армейские порядки ощущалось весьма заметно. Различные группы инженеров, отправленных в Германию с той же целью, что и мы, но несколько раньше нас, были одеты в офицерские формы с погонами. В зависимости от занимаемого положения и возраста все они становились то полковниками (высший чин), то старшими лейтенантами (низший чин), то получали промежуточные звания. За ними закрепилось название "профсоюзных офицеров" в отличие от настоящих офицеров, получивших эти звания либо на фронте, либо в тылу после окончания тех или иных военных заведений.

Сборы в дорогу были недолгими и нехлопотливыми, так как никто из нас не был обременён ни излишками одежды, ни какими-либо предметами ухода за собой. Мы все понимали, что там нам предоставят весь необходимый минимум условий для более или менее нормального существования. Отъезжающих набралось довольно много, и нас посадили на два совершенно серых "Дугласа" . Я впервые в жизни летел на самолёте, и мне было очень интересно наблюдать землю под собой с высоты. Погода была ясная, безоблачная, слегка покачивало, закладывало уши, шум мотора мешал разговаривать. Потом всё это однообразие стало надоедать и хотелось быстрее прилететь к месту назначения. В Минске сделали остановку на одном из военных аэродромов для дозаправки. При снижении и посадке я почувствовал очень сильную боль в ушах, однако многие мои попутчики перенесли этот манёвр без всяких болезненных ощущений.

В Берлин прилетели далеко за полдень, и с места нашей посадки можно было прочесть надпись над зданием аэропорта: "Шёнефельд". Здесь нас впервые за всё время полёта накормили и проинструктировали: сейчас всех развезут по квартирам к жителям Берлина на ночёвку, а завтра в 10 часов утра за нами приедут и отвезут в штаб, поэтому от домов и квартир далеко не отлучаться. Развозили на небольших открытых грузовых машинах, приспособленных для пассажиров. К нам на борт сели человека три или четыре сопровождавших нас немцев, которые всю дорогу громко разговаривали между собой, много смеялись и вели себя очень непринуждённо. К своему ужасу, я обнаружил, что из их разговора я не разобрал ни единого слова, будто никогда не учил немецкого языка. Как же так могло случиться, что после пяти лет обучения в школе, в которой с трудом, но всё же получил пятёрку по немецкому языку, я абсолютно ничего не мог понять? Я даже подумал, что они говорят не по-немецки, а на каком-то другом языке, но абсурдность подобной мысли была очевидной. К моему удивлению, оказалось, что и другие мои товарищи ничего не понимали. Очень долго прислушиваясь к их речи, я стал различать только два известных мне слова: "я", то есть "да" и "нихт", то есть "нет", причём последнее слово произносилось почти как "нышьт" в русской транскрипции. Как выяснилось чуть позже, только один из нас чуть понимал их язык - это был Умка Гольцман (полное его имя Наум), мой сокурсник, сам из города Каменец-Подольского, хорошо знавший еврейский язык и изучавший в институте немецкий. По дороге я обдумывал, как же мы будем общаться с немцами, на квартире которых нам предстояло провести ночь. Когда мы начнём работать, я надеялся, что у нас будут переводчики.

Тем временем нас привезли в один из довольно тихих районов Берлина и по два-три человека разместили в соседних квартирах. Надо сказать, что мы все ожидали встретиться, мягко говоря, с недоброжелательным отношением к себе, и были готовы в случае необходимости прибегнуть к ответным действиям. Несмотря на то, что со времени окончания войны прошёл уже целый год, немцы для нас оставались всё ещё врагами, и это чувство трудно было перебороть, да никто и не старался сделать это. Наши провожатые, что-то наговорив хозяйке квартиры, ушли, и мы с приятелем остались стоять около своих чемоданов, как бессловесные истуканы.

Хозяйка, очень приятная женщина лет тридцати пяти, что-то нам говорила, сопровождая разговор мягкими жестами, но я из всего этого понял всего три слова: два из них - "господин инженер" или, точнее, "господа инженеры", произносимые как "герр инжиниирен" (из-за отсутствия в русском языке придыхательного звука, обозначаемого буквой "аш", я не рискую заменить его наиболее близким звуком, а пользуюсь звуком "г"), причём "р" грассировалось до неузнаваемости. В третьем слове можно было угадать "пожалуйста", произносимое на русском языке, но с очень сильным акцентом и ударением на звуке "ю" - "пожалюста". Во время "разговора" она нам подала руку и представилась: "Фрау Шарлотта". Мы пожали протянутую руку, кивнули головами в ответ, но своих имён почему-то не назвали, как будто это была военная тайна - скорее всего от растерянности. В конце концов мы поняли, что она приглашает нас пройти в наши комнаты, которых оказалось две: в одной были две кровати, а в другой - две белые табуретки с белыми тазами, наполненными до половины водой, и два белых венских стула, на каждом из которых стояли белые кувшины с водой и мыльницы, а на спинках висели полотенца. Жестами она показала нам, что мы можем пройти в столовую, где она приготовит для нас чай, и оставила нас одних.

Мы не очень хорошо представляли себе назначение этих тазов с водой. Попробовали температуру воды, думая, что она предназначена для мытья головы, но она была чуть тёплой и для этой цели совсем не годилась. Посовещавшись, мы решили, что в доме нет водопровода или он не работает, и они умываются таким вот способом. Мы кое-как умылись, достали свои нехитрые запасы пищи и отправились через коридорчик в столовую. Там нас уже ждала хозяйка. На столе были расставлены чашки, блюдечки, ложечки, чайник с горячей водой и чайничек с заваренным чаем. Что-то объясняя нам, хозяйка жестами пригласила садиться и, как мы поняли, она извинялась, что ничего из еды не может нам предложить. Мы воспользовались своими бутербродами, попытались угостить и её, но она очень вежливо отказалась. Она, видимо, знала, что по карточкам живут не только они, в Германии, но и мы, в России.

После нашего ужина, перед тем, как отправиться спать, мы попросили её показать, где туалет. Это международное слово она сразу поняла и со словами: "Тойлет, битте, битте, тойлет", - провела нас к этому заведению. Мы, как могли, поблагодарили её знаками и, отправляясь спать, мой напарник, покопавшись в своей памяти, отважился сказать ей "Ауфвидерзеен", на что получил ответ "Гуте нахт". Тут я впервые сообразил, что можно было у неё узнать, не говорит ли она по-английски. Всё-таки на нём какой-то элементарный разговор я был в состоянии провести, но это уже относилось к упущенным возможностям.

Перед сном мы заглянули в туалет. Он полностью соответствовал нашим представлениям, и, к нашему удивлению, водопроводная система исправно функционировала. Там же был и умывальник, и мы так и не поняли, почему для умывания нам дали тазики с водой, а не предложили воспользоваться ванной или туалетом.

Ещё один сюрприз нас ожидал в спальне. На обеих кроватях покрывал уже не было, так что можно было сразу ложиться спать, но постель была застлана так высоко, что на неё трудно было забраться без приличного разбега. При первой же попытке забраться на неё она мягко подалась вниз и опустилась до уровня обычной постели, а я утонул в каком-то белоснежном аромате. И сама постель, и подушка, и так называемое одеяло совершенно не были похожи на наши привычные спальные принадлежности. Все они были набиты очень мягким и нежным пухом, так что, очутившись в их объятиях, казалось, что ты плаваешь в какой-то непонятной среде. Если бы всё это происходило лет на двадцать позже, я бы сравнил это ощущение с состоянием невесомости. В этой необыкновенной постели мы спали как убитые и выспались на славу.

Наутро в соседней комнате опять нас ждали тазики со свежей водой. Мы встали рано и, наскоро умывшись уже освоенным способом и пожевав свои бутерброды, спустились вниз. Это был субботний день, до десяти часов ещё оставалось довольно много времени, и мы решили немного прогуляться. Как я понял, мы находились на одной из окраин Берлина. На улице не было ни души. Чистые тротуары, много деревьев и кустарников, кое-где урны для мусора, под деревьями в нескольких местах скамеечки для отдыха. Но ощущение такое, будто город вымер. Позже я понял, что в субботу люди, как правило, на улицах не появлялись, бегая толпами, как у нас, по магазинам в поисках чего-то, будь то продукты или промтовары. Суббота и воскресенье - святые дни отдыха, даже детей я не увидел на улице. Мы прошли по ближайшей не очень широкой улице один или два квартала. Все заведения закрыты. Вот магазин, который, судя по некоторым образцам, выставленным на очень бедной витрине, торгует посудо-хозяйственными товарами. Вот пивная, рядом что-то вроде кафе-закусочной, дальше книжный магазин, вернее, по нашей терминологии, магазин культтоваров, дальше аптека и что-то похожее на обувную мастерскую. Единственного человека мы увидели на обратном пути: он выходил из аптеки, причём, когда открылась дверь, прозвучал мягкий звук колокольчика. Значит, аптека была открыта. Если бы не эти бедные магазины, ничто бы не напоминало, что совсем недавно в этих местах гремела война - так здесь было спокойно, тихо, чисто.

После этой небольшой экскурсии мы поднялись в свою квартиру, забрали чемоданы и спустились вниз в ожидании транспорта. К нам присоединились ещё несколько человек наших товарищей, ночевавших в соседних квартирах. Вскоре прибыл автобус с одним немцем, одним боевым сержантом и четырьмя инженерами из нашей московской команды. Мы заехали ещё кое-куда, чтобы забрать остальных, и поехали в штаб.

В штабе нас уже ждали. Каждому из нас выдали спецпропуска, аванс в счёт будущей зарплаты и пригласили в кабинет начальника. Среди принимавших нас я заметил Юрия Александровича Победоносцева, профессора, который читал нам курс проектирования реактивных снарядов. В 1945 году я ему сдавал экзамен. Здесь он был в форме полковника. Председательствовал на этом собрании, или собеседовании, генерал Лев Михайлович Гайдуков, который нам представился как начальник Института "Нордхаузен". Он нам сообщил, что часть нашей группы останется работать в Берлине, а другая поедет в Тюрингию. Каждому задал несколько вопросов и определил место его работы. Когда очередь дошла до меня, генерал спросил, правильно ли, что я окончил Бауманский институт, и на каком факультете я учился. К моему ответу профессор победоносно добавил, что он меня помнит как студента пятого курса. Генерал поинтересовался, умею ли я рассчитывать траекторию. Я сказал, что умею, так как прослушал два курса баллистики и выполнил две курсовые работы. Победоносцев предложил направить меня в Институт Рабе в Бляйхероде в расчётно-теоретическое бюро к подполковнику Тюлину. С одной стороны, это было хорошо, потому что соответствовало моим устремлениям быть поближе к теоретической работе, но, с другой стороны, огорчило меня, так как я думал, что жить и работать в Берлине было бы гораздо интереснее. Что это за Бляйхероде, где оно? Может быть, там работает сам Победоносцев? Чем же там занимаются, и какая разница между работами в Берлине и в Бляйхероде? Пока я этого не знал, так как нам ничего определённого не сказали.

По окончании этой довольно короткой встречи "берлинцев" стали развозить по квартирам, где им предстояло жить, а для отъезжающих в другие точки выделили легковые автомашины. Как я узнал позже, Бляйхероде оказался маленьким городишкой в Тюрингии, а Тюрингия - областью, или "землёй", как принято называть области в Германии, в самом её центре. В момент окончания войны Тюрингия оказалась в руках американцев, но, по соглашению между союзниками, она затем отошла в советскую зону. Это была самая южная и самая западная область в зоне советской оккупации.

В машине я оказался единственным пассажиром при шофёре-немце, ни слова не знавшем по-русски. Погода была отличная, и водитель, попросив жестами у меня разрешения, откинул складной матерчатый верх машины, и мы тронулись. Некоторое время ехали по улицам Берлина, причём несколько раз то рукой, то головой водитель обращал моё внимание к каким-то площадям, памятникам или улицам, называя их на немецком языке. Я, естественно, ничего из всего этого не понимал, и в ответ только кивал головой. Для меня они почти ничего не значили. Вообще Берлин не произвёл на меня какого-то потрясающего впечатления. Хорошо запомнилось только полуразрушенное, полусгоревшее здание Рейхстага, проезжая мимо которого, шофёр резко убавил скорость. На фоне очень аккуратно и чисто убранной площади этот полускелет выглядел особенно страшно. Разрушенные войной здания встречались довольно часто, но нигде не было видно разбросанных кирпичей, железобетонной арматуры и других строительных деталей, которые у нас обычно годами валяются, пока на этом месте не начнётся строительство какого-то другого объекта, либо не появится угроза приезда очередного высокого гостя, когда окажется возможным за одну только ночь героическими усилиями всё привести в полный порядок и заасфальтировать целую площадь, а то и сквер посадить. Сразу бросалось в глаза, что слова о немецкой аккуратности не являются пустой фразой: если где и оставались груды кирпичей или обломки от разрушенных зданий, то они самым тщательным образом были сложены в ровные, компактные кучи, будто являлись экспонатами некой выставки.

После выезда из города мы довольно резво покатили по не очень широкой, но совершенно гладкой шоссейной дороге. Никаких неровностей, колдобин и выбоин, характерных для российских дорог, на ней не встречалось. Я подумал, что либо война пощадила эту автомагистраль, либо немцы уже успели все повреждения отремонтировать. К сожалению, найти какие-то подтверждения своим мыслям у сидевшего рядом шофёра я не мог ввиду нашей языковой несовместимости. Время от времени мы проезжали мимо небольших населённых пунктов, которые я бы назвал сёлами, если бы не их очень культурный, опрятный вид. Вдоль дороги тянулись довольно большие поля, на которых дозревали зерновые, их сменяли фруктовые сады, огородные культуры и плодово-ягодные кустарники. Ухоженность всего этого хозяйства в отсутствие огромной массы трудоспособного мужского населения, погибшего на войне или находившегося в плену, вызывало изрядное удивление. Изредка на полях появлялись работавшие люди, по два-три человека. Дорога также была совершенно свободной, встречных машин было мало, а обгонявших я вовсе не запомнил. Между тем солнце начало изрядно припекать, и я не был уверен, что ехать с откинутым верхом лучше, чем в крытой машине с открытыми окнами.

Когда мы только выехали из Берлина, водитель мне кое-как объяснил, что ехать нам часов пять или шесть, а расстояние до нашего конечного пункта составляет 300-350 километров. Судя по времени, мы проехали чуть меньше половины нашего пути, когда шофёр вдруг съехал на обочину и остановил машину. На мой вопросительный взгляд он только сказал: "Момент маль, ыхь гляйхь!" ( "Минутку, я сейчас!") - и, перебежав через дорогу влево, нырнул в расположенный там негустой сад. Скажу откровенно, этим неожиданным манёвром я был озадачен. Совершенно пустынная дорога, чужая страна, я один с незнакомым немцем - мало ли, что может произойти в дороге! Однако мне, кроме пассивного ожидания, ничего другого не оставалось. Для самоуспокоения я подумал, что он нырнул в сад по естественной нужде, но тогда почему мне не предложил составить ему компанию?

Прошло несколько томительно-тревожных минут, в течение которых я посматривал в сторону сада, полагая, что оттуда водитель может вернуться уже не один. Наконец на противоположной стороне дороги появилась его фигура, причём, как-то странно согнувшись вперёд, он обеими руками держался за живот. Пока я соображал, что бы это могло значить, он быстро подошёл к машине и высыпал на кожаное сиденье целую кучу черешни. Ягоды были очень крупные, тёмного цвета, с совершенно чистой глянцевой поверхностью. Пригласив меня попробовать черешню, он похвалил её словом "прима" и, ткнув себя в грудь, представился: "Герхард". В ответ я назвался Михаилом и с удовольствием отведал ягод, которые и на вкус оказались не менее привлекательными. Герхард продолжал настойчиво угощать, пока мы не съели всю черешню. Я подумал, что надо было бы его чем-то отблагодарить, но ничего не мог придумать. Но тут он сам пришёл мне на помощь. Обозначив жестами довольно большой объём, он показал пятерню, и из его пояснений я понял, что всё это будет стоить пять марок. Деньги у меня были, но я ещё в них не разбирался, поэтому, вытащив имеющуюся у меня пачку, предложил ему взять требуемую сумму. Герхард нашёл пятимарковую купюру, достал из багажника квадратной формы ведро, вложил в него большой плотный бумажный пакет и опять отправился в сад. Минут через пять он вернулся с полным ведром черешни. Мы снова тронулись в путь, и теперь уже я угощал его.

Вскоре меня стало одолевать чувство голода, и я пояснил Герхарду, что хотелось бы где-то перекусить. Он сразу меня понял, и минут через десять-пятнадцать, когда мы подъехали к очередному населённому пункту, остановился у какого-то маленького заведения, в котором легко угадывалась пивная. Когда мы открыли дверь и вошли в неё, прозвучал мягкий звон колокольчика над дверью и тут же появился хозяин пивной - немолодой мужчина с обаятельной улыбкой, который радушно приветствовал нас, усадил за столик и, наполнив светлым и очень ароматным пивом две кружки, поставил их вместе с блюдечком с солёными ржаными сухариками на стол. "Цум воль" ("На здоровье"), - произнёс хозяин пивной, слегка наклонив голову. Затем он, видимо, спросил, не хотим ли мы ещё чего-то. Через некоторое время удалось выяснить, что он может предложить яичницу или сосиски с капустой. Мы выбрали сосиски, которые оказались очень свежими и вкусными, с аппетитом их поели, запили пивом и опять тронулись в путь. Я за всё расплатился, причём это обошлось нам в несколько раз дороже, чем стоимость всей черешни. Нетрудно было сообразить, что при действующей карточной системе всякая еда сверх положенной нормы должна оплачиваться по значительно повышенным расценкам.

Бляйхероде

Во второй половине дня, где-то между четырьмя и пятью часами, при въезде в какой-то городок водитель объявил: "Бляйхероде". Действительно, вскоре я увидел на обочине дорожный знак с этим названием. Не успели мы проехать и нескольких минут по его улицам, как машина остановилась у двухэтажного здания, и Герхард пояснил, что это и есть штаб.

В штабе я задержался недолго. Начальник, ознакомившись с моими командировочными документами, сказал, что я должен явиться в штаб завтра к девяти часам утра для встречи с руководителем института "Рабе" и начальником расчётно-теоретического бюро, а сейчас придёт шмаргун, который решит вопрос с жильём и постановкой на офицерское довольствие. Некоторые термины из лексикона военных я знал, но что такое "шмаргун" - и представления не имел, поэтому подумал, что это название какой-то интендантской должности на немецком языке. Каково же было моё удивление, когда начальник через открытую дверь крикнул кому-то:

- Найдите Шмаргуна, пусть зайдёт ко мне.

Минуту спустя зашёл довольно упитанный, высокого роста человек в штатском костюме и спросил:

- Вы меня звали?

Вместо ответа последовала команда:

- Поставьте товарища Аппазова на офицерское довольствие, обеспечьте жильём, выдайте необходимые документы. Он будет работать в шпаркассе у подполковника Тюлина.

Теперь я уже знал, что Шмаргун - это фамилия, а не какой-то немецкий термин, но зато появилось новое незнакомое слово - шпаркасса.

- Всё сделаем, товарищ подполковник, - ответил Шмаргун, и мы вышли с ним в коридор.

Пока оформлялись документы, я спросил у Шмаргуна, что такое шпаркасса. Оказалось, что это сберегательная касса, своего рода городской банк, здание которого отдано подполковнику Тюлину для организации там расчётно-теоретического бюро. По его довольно сухому ответу я почувствовал, что Шмаргун не очень склонен к беседе, и не стал его докучать другими интересующими меня вопросами. Когда мы уже выходили из штаба, Шмаргун пояснил, что я буду жить в квартире у немецкой семьи, за комнату должен платить 100 марок в месяц, питаться можно или в ресторане "Япан", который стоит на горе, но оно далековато, если нет машины, или в кафе "Йон", вот здесь, почти рядом со штабом. Нам полагался и сухой паёк, который можно получать каждые две недели: масло, сигареты, сахар, шоколад... Закончил он свой инструктаж словами:

- До вашего жилья недалеко, чуть в гору, минут 10-15 ходу, я вас туда отведу.

Всё это он говорил, ни разу даже не взглянув на меня, а когда повернул голову ко мне, вдруг удивлённо спросил:

- А где же ваши вещи? Вы приехали сюда без вещей?

- Да нет, - ответил я, - вещи, точнее, один чемоданчик - в машине. А больше у меня ничего нет.

Шмаргун, как мне показалось, очень обрадовался, что меня ждёт машина - ему явно не хотелось шагать в гору. Мы уселись, он что-то объяснил Герхарду, тот кивнул головой и поехал. Вскоре остановились у небольшого двухэтажного домика, который мне показался совсем ещё новым. Я взял свой чемодан, отсыпал Герхарду большую часть черешни в его ведро, и оставив себе в кульке килограмма полтора, попрощался с ним и зашагал за Шмаргуном в своё будущее жилище.

Нас встретил высокого роста, очень тощий пожилой немец с прилизанными к почти голому черепу рыжевато-седыми волосами. Видимо, он уже был подготовлен к приёму жильца, поэтому после недолгих объяснений Шмаргун попрощался с нами и ушёл, а я остался с немцем один на один. Сначала он показал мне на первом этаже ванную и туалет, а затем повёл по довольно крутым, скрипучим деревянным ступенькам на самый верх, в мансардную часть дома. "Битте",- произнёс он каким-то неприятно-злорадным голосом и добавил ещё какие-то слова, которых я, естественно, не понял. Взгляд его бесцветных глаз и ядовитая полуулыбка производили очень неприятное впечатление. На этом наша первая встреча и завершилась.

Впервые в жизни я получил возможность жить в отдельной комнате без какого бы то ни было соседства - я никому не мешаю, и мне никто не мешает. Вместе с тем первый же беглый осмотр этого жилья произвёл на меня не самое благоприятное впечатление: в нём совсем не было заметно признаков так называемого уюта. Стол и два стула, кровать, тумбочка, письменный столик с наклонной поверхностью, напоминающий парту, встроенный шкафчик, какие-то полочки у стен. Всё окрашено в белый цвет, как в больничной палате. С трёх сторон - окна-фонари на скошенных стенах мансарды. От потолка и стен, нагретых за день солнцем, так и пышет жаром.

Я стал распаковывать чемодан, чтобы где-то повесить несколько своих рубашек и сложить бельё, достал бритвенный прибор, нехитрые туалетные принадлежности. Раскрыл дверцы встроенного шкафчика, а в нём полно детской одежды, висящей на вешалках-плечиках, и ни одного свободного плечика. Поискал, нет ли чашки, ложки, вилки, тарелочек - нигде ничего не нашёл. В общем, расстроился я в предвкушении жизни в эдакой аскетической обстановке и решил на следующий же день потребовать обеспечить меня всеми предметами первой необходимости. Но как это сделать - пока плохо себе представлял. За день я изрядно устал, дело уже шло к вечеру, и поэтому без долгих раздумий разделся и лёг спать: утро вечера мудренее. Постель здесь была совсем не такой, как в Берлине. Жёсткий матрац, к тому же прогретый дневным жаром, долго не давал мне уснуть.

Утром, наскоро умывшись, я поспешил в сторону штаба, чтобы успеть до встречи с начальством поесть в рекомендованном мне кафе. Улица была совершенно безлюдной, и я, не опасаясь привлечь чьё-либо внимание, медленно зашагал, с любопытством осматривая всё вокруг. Она совсем не была похожа на наши улицы. Дома и участки при них были ограждены аккуратно выложенным низеньким парапетом с невысокой металлической довольно красивой изгородью, которую обвивали вьющиеся растения. Особенно красиво выглядели входные калитки, увитые плетистыми розами или какими-то другими цветущими растениями, на которых бутоны уже начали распускаться. Неширокая улица - очень чистая, дорога выложена брусчатником, а тротуары - какой-то фигурной плиткой. Пройдя небольшое расстояние, я увидел нескольких мальчиков лет одиннадцати-двенадцати, во что-то играющих. Насколько я успел выяснить, игра заключалась в поочерёдном перекатывании мяча вдоль тротуара так, чтобы он не скатился на дорогу. При чьей-то неудаче его "противники" начинали смеяться, выкрикивая: "Капут, капут", и игра вновь продолжалась. Внешний вид этих мальчишек, одетых очень чисто и аккуратно, совсем не был похож на вид наших "головорезов", а эта тихая, спокойная игра меня просто поразила. Разве наши могут так играть с мячом?

С подобными размышлениями над первыми впечатлениями о жизни этого города я незаметно дошёл до кафе "Йон". Сидевший за стойкой пожилой немец тут же подошёл ко мне и стал то ли что-то предлагать, то ли спрашивать. Я жестами пояснил ему, что хочу есть, показал ему одну из выданных книжечек с талонами, и всё мгновенно устроилось. Забегая чуть вперёд, скажу, что он оказался и единственным обслуживающим, и хозяином этого заведения. Звали его Йон, отчего и кафе носило это же имя. В этом кафе было всего три стола, но когда бы мы ни приходили, всегда было несколько свободных мест, а чаще всего все столики были свободны.

Герр Йон был очень улыбчивым, доброжелательным немцем. Несколько тучный, с медленными, плавными движениями, он всегда действовал на меня умиротворяюще. Когда он своими мягким, бархатистым басом произносил "Цум вооль", несколько растягивая "о", и ставил на стол полюбившееся мне светлое, малоалкогольное пиво "Хель бир", сразу снималась усталость и напряжённость. Мы с Николаем Герасютой, который появился здесь чуть позже и стал моим неразлучным другом, выбрали кафе "Йон" местом постоянного столования. На кухне у герра Йона работали жена и дочь, и тут же на втором этаже все они и жили. Вообще у большинства немцев, занимающихся мелкой торговлей или обслуживанием, служебные помещения являлись как бы частью их жилья: это и удобно, и дешевле, чем снимать специальное помещение. В Бляйхероде я видел много таких маленьких заведений: парикмахерская, фотоателье, аптека, магазин канцелярских товаров и книг, комиссионная лавка, она же - пункт обмена вещей для населения, само собой разумеется, приёмные врачей и ряд других. Неизменный колокольчик, подвешенный над входной дверью, тут же возвещает владельца заведения, где бы он ни находился в своей квартире, о появлении посетителя. Конечно, всё это возможно только в условиях размеренной, спокойной жизни, когда нет бесконечного потока озлобленных людей, мечущихся повсюду в поисках нужных вещей. По всему видно, что даже в конце войны обстановка здесь была в этом отношении достаточно спокойной, иначе бы эти маленькие заведения не смогли сохраниться в таком безмятежном виде. Что касается господина Йона, то с ним постепенно сложились самые хорошие отношения, которые даже можно было бы назвать дружескими, если бы не такая большая разница в возрасте и специфические для этого времени условия, разделяющие нас.

Вполне прилично позавтракав, я наискось пересёк небольшую площадь и к назначенному времени был уже в штабе, где и познакомился с начальником расчётно-теоретического бюро подполковником Тюлиным Георгием Александровичем. Это был невысокого роста человек плотного сложения с крупными, выразительными чертами лица, весьма энергичный и в движениях, и в разговоре. Сразу было видно, что он любит чётко и точно выражать свою мысль, ценит своё время, тактичен в обращении, но характер у него жёсткий. После короткого знакомства с моими возможностями он предложил мне заняться освоением методов расчёта траекторий баллистических ракет, разработанных и применяемых немецкими специалистами для ракеты ФАУ-2 (V-2). Этот момент, можно сказать, определил всю мою дальнейшую жизнь как специалиста именно в области ракетной, а затем и космической баллистики и проектирования. В последующие дни, когда я познакомился поближе с Георгием Александровичем, узнал, что он ещё до начала войны окончил механико-математический факультет Московского университета и вовсе не являлся профессиональным военным, а попав на фронт, дослужился до звания подполковника. Он должен был решить, демобилизоваться и начать работу в новой отрасли промышленности или продолжить карьеру военного офицера. Между нами сложились сразу же очень хорошие отношения, может быть, потому, что я оказался чуть ли не первым советским человеком в его только что образованном расчётно-теоретическом бюро. Правда, у него уже был заместитель в чине майора, некто Ливартовский Владимир Иосифович, который, как и он, имел университетское образование. После нескольких дней работы Георгий Александрович вдруг начал называть меня Рефатик, на что я не мог ответить столь же дружеским обращением.

Проходили годы, я уже стал солидным человеком предпенсионного возраста, а Тюлин - сначала полковником, заместителем начальника одного НИИ Министерства обороны (НИИ-4), затем генералом, возглавившим ведущее НИИ нашей отрасли (НИИ-88), а в последние годы жизни - первым заместителем министра Общего Машиностроения (так называлось в целях конспирации ракетно-космическое министерство), но при неофициальных встречах он продолжал называть меня по-прежнему Рефатиком. Уйдя на пенсию (в основном, по состоянию здоровья), Георгий Александрович работал профессором на полставки на кафедре аэрогазодинамики в Московском университете, которую долгие годы возглавлял хорошо известный в учёных кругах Халил Ахмедович Рахматулин. В это время я несколько раз приходил к Тюлину на квартиру, чтобы поделиться с ним своим опытом по постановке курса "Теория полёта" или "Ракетно-космическая баллистика", передал ему некоторые свои методические работы по курсовым заданиям для студентов Авиационного института. К сожалению, вскоре тяжёлая болезнь скосила его.

Следующим человеком, с которым я познакомился, был Борис Евсеевич Черток, назначенный около года тому назад начальником Института "Рабе" ("Rabe" - по-немецки - "ворона", но в этом слове был зашифрован истинный смысл: Raketenbau, то есть ракетостроение). Это был мужчина высокого роста, тридцати трёх-тридцати четырёх лет, в чине "профсоюзного" майора. Когда я впервые увидел его, мне почему-то подумалось, что вот таким был Паганини, во всяком случае, из того, что я прочитал о великом музыканте, облик его представлялся мне примерно таким. Линия рта с тонкими губами отклонялась от перпендикуляра к линии довольно большого, но неширокого клювообразного носа, занимающего господствующее положение на лице. Из-под очень высокого лба смотрели внимательные карие глаза, во взгляде которых, в отличие от Паганини, ничего демонического не чувствовалось. Заметная оттопыренность ушей как бы уменьшала размеры его крупной головы и придавала лицу оттенок любопытствующего человека. Бросались в глаза также довольно длинные руки с очень большими кистями и длинными пальцами. По всей этой сумме первых впечатлений я в уме присвоил Борису Евсеевичу прозвище "Паганини". В Бляйхероде мне не пришлось с ним тесно общаться, так как нас разделяла не только значительная дистанция в служебном положении, но и специализация: он лично занимался изучением приборов и системы управления ракетой. Возглавляемый им в этот период Институт "Рабе", входивший в состав более крупного Института "Нордхаузен", стал как бы основным проектно-теоретическим подразделением по изучению наследия немецких специалистов, создавших уникальную для своего времени ракету ФАУ-2.

Вся дальнейшая жизнь Бориса Евсеевича была связана с Конструкторским бюро Королёва. Один из ближайших соратников Королёва, он продолжает трудиться и в наступившем 2001 году. Когда в 1992 году ему исполнилось 80 лет, все поздравляли его с 20-летием, так как он родился 29 февраля и, следовательно, только один раз в четыре года - по високосным годам - на календаре появляется эта дата. За последние шесть лет им написан замечательный цикл из четырёх книг под общим названием "Ракеты и люди", который смело можно считать историей становления и развития ракетно-космической техники. Среди всех наиболее близких Королёву помощников я ставлю этого умного, обаятельного человека, обладающего помимо прочих достоинств огромным чувством мягкого юмора и неиссякаемым оптимизмом, на первое место.

Но вернёмся в Бляйхероде. Шпаркасса оказалась небольшим двухэтажным зданием с подвальным помещением. Здесь уже трудились немецкие специалисты, разбитые на несколько групп: аэродинамики, баллистики, прочнисты, специалисты по стабилизации и устойчивости движения. Предполагалось, что с советской стороны будут организованы аналогичные группы. Рабочие комнаты немцев находились на втором этаже, наши - на первом. В подвале располагался наш архив, которым командовал старший сержант по имени Иван, которого немцы называли не иначе, как герр Иван, с ударением на первом слоге. Иван немцев очень не любил и общался с ними, говоря спортивным языком, на грани фола. Помимо обычных шкафов-сейфов, у Ивана было два сейфа с двойными очень массивными железными дверцами с кодированными замками. При открывании этих сейфов он всегда от нас загораживал своим телом замки, чтобы, не дай бог, кто-то из нас не подглядел засекреченный код. Всё это я узнал чуть позже, когда стал работать в этой самой шпаркассе.

Пока я находился в здании штаба, туда пришли ещё несколько человек, направленных так же, как и я, в Бляйхероде, но никто из них не был определён в расчётно-теоретическое бюро. Говорили, что отсюда их направят ещё в какие-то подразделения института "Нордхаузен".

Из штаба мы вышли втроём: я и тот самый молодой инженер с женой из Ленинградского военно-механического института, с которым мы в Подлипках начали работать вместе над неконтактным взрывателем. Они недавно поженились, детей у них не было, поэтому и решили отправиться в Германию вместе. Дима успел побывать на фронте, там ему оторвало кисть левой руки, и у него свежи были в памяти все "прелести" войны с фашистами, то есть с немцами, так как он всех немцев считал фашистами. Прогуливаясь, мы как-то незаметно для себя очутились в фруктово-ягодном саду, скорее всего, потому, что выбирали места попрохладнее в этот полуденный зной, а сад никак не был огорожен. Наше внимание привлекли кусты красной смородины с довольно крупными, красивыми ягодами, висевшими на ветках целыми гроздьями. Они были ещё не совсем спелыми, но по виду вполне съедобными. Дима попробовал, они ему понравились, и он стал довольно интенсивно их рвать, предлагая и нам последовать его примеру. Я попытался возразить, считая, что нехорошо так вести себя в чужом саду, на что Дима ответил:

- Ещё чего! Они же фашисты все. Я здесь буду делать то, что считаю нужным. Ни у кого я ничего не намерен спрашивать. Пусть только попробуют!

Мы с Зоей, почувствовав такую мощную правовую основу, тоже потянулись к кустам и отведали несколько ягод. Ягоды действительно были вкусными, но чуть кисловатыми. Тут, откуда ни возьмись, появился немолодой немец, одетый в комбинезон серого цвета, и стал, улыбаясь, что-то нам говорить, показывая рукой куда-то в сторону. Видимо, он работал в саду недалеко от нас. Дима, увидев его жесты, указывающие нам какое-то направление, воспринял это как знак покинуть сад, и направился к нему навстречу, угрожая высоко поднятой здоровой рукой:

- Да я тебя, сволочь, убью сейчас, - кричал он, мгновенно доведя себя до белого каления, - фашистская гадина, мало тебе досталось на фронте, так я тебе добавлю! Командовать здесь вздумал!

Тем временем немец, ничего не понимая, продолжал улыбаться и что-то говорил, протягивая руку в ту же сторону. Зоя придерживала мужа, боясь, что он может ударить этого человека, а я пытался урезонить его словами:

- Постой, Дима, он же ничего плохого нам не делает, только улыбается. Давай посмотрим, на что он указывает.

- Плевать я хотел на его указания, я ему сейчас покажу, где его место, - не унимался Дима, подступая к нему всё ближе, и, вспомнив какое-то немецкое слово, крикнул, приставив палец к груди немца, - Ду, фашист, вег, вег! (Ты, фашист, вон отсюда!)

Я быстро встал между ними во избежание развития события в неприятном направлении, кроме того, я почувствовал перед немцем, мягко говоря, определённое неудобство за грубость своего товарища. Протянув руку в ту же сторону, в которую указывал немец, я повёл его туда. Он мгновенно меня понял, и мы прошли с десяток шагов в том направлении.

- Битте, битте, - сказал он, когда мы приблизились к другой группе кустов, усыпанных совершенно красными, крупными ягодами, и, сорвав несколько кистей, сам положил ягоды в рот и жестами приглашал меня сделать то же самое.

Ягоды оказались отменного вкуса, сладкие, сочные, почти без кислоты, немец поднял большой палец руки и несколько раз повторил:

- Прима, гут, битте! Прима, гут! - и взмахами руки звал Зою и Диму прийти сюда.

Я крикнул им, чтобы они шли сюда - здесь ягоды гораздо вкуснее. Дима всё понял и медленно пошёл в нашу сторону, о чём-то шевеля губами. Когда приблизился к нам, опять злобно повторил немцу:

- Вег! - и остался стоять на месте.

Немец пожал плечами, поднял глаза вверх, как бы говоря, что он не понимает такого поведения, и со словами:

- Битте, битте, - широким жестом ещё раз пригласил нас к кустам и медленно удалился.

Когда все мы чуть успокоились, я упрекнул Диму:

- Ну, за что ты так? Накинулся на человека ни с того, ни с сего!

- Разве это человек - это же немец, фашистская сволочь! Их бы надо всех уничтожить!

Стало ясно, что продолжать разговор бессмысленно. Я расстроился и потерял всякий вкус и к ягодам, и к нашей так хорошо начавшейся прогулке. Дима же, отведав несколько кистей, признался, что эти ягоды гораздо вкуснее тех, и принялся с аппетитом поедать их. Никакого намёка на угрызение совести за нанесённую немцу незаслуженную обиду не было заметно. Я сослался на зубную боль от кислых ягод и покинул их. Через несколько дней Диму и Зою перевели из Бляйхероде в другой город, в котором стали разворачивать конструкторскую часть нашей работы.

Побродив некоторое время в одиночестве по улицам незнакомого городка, в середине дня я пообедал в кафе и отправился домой. По пути обдумывал, как провести разговор с хозяином дома, чтобы устроить свой быт получше.

В моём "скворечнике" было нестерпимо жарко и душно, об отдыхе в таких условиях нечего было и думать. Я спустился на первый этаж, умылся и, простояв некоторое время в коридоре (или в небольшом холле), постучал сначала в одну, а затем в другую дверь. Никто мне не ответил, но, когда я стал подниматься к себе, сзади услышал торопливые шаги догонявшего меня хозяина. Жестами пригласил его к себе, жестами же стал показывать, чтобы он убрал детскую одежду, принёс бы кое-какую посуду, сопровождая всё это непонятными ему словами. Нам обоим стало ясно, что какой-то язык для элементарного общения всё же нужен, и он первый спросил меня на французском, не владею ли я французским. Я понял, о чём он спрашивает, и ответил отрицательным покачиванием головы, и в свою очередь спросил, не знает ли он английского. Он меня тоже понял и дал такой же отрицательный ответ. Но вдруг, несколько секунд спустя, стукнул себя по лбу, произнёс уже знакомые мне "момент маль" и поспешил по ступенькам вниз.

Я понял, что у него есть человек, знающий английский, и сейчас он его приведёт. В каком же положении я окажусь с моим уже забытым после третьего курса английским? Судорожно стал вспоминать какие-то нужные слова, чтобы не оказаться вовсе опозоренным, но это удавалось мне с трудом. В эту минуту немец уже входил в мою комнату с двумя девочками лет двенадцати-тринадцати. Обе они приветствовали меня приседанием ("книксен") и словами "Гутен таг" ("Добрый день"). По их виду было ясно, что они смущены не меньше моего, но, тем не менее, одна из них, что выглядела постарше, произнесла на английском языке несколько слов, которые, к своему изумлению, я прекрасно понял. Она сказала: "Извините меня, господин инженер, я только чуть знаю английский, смогу ли я вам помочь?" Я, естественно, очень обрадовался такому счастливому стечению обстоятельств, сказал ей, что тоже очень плохо владею английским, и мы кое-как объяснились с хозяином. Тот словами "яволь, яволь" ("Так точно") подтвердил своё согласие выполнить мои условия и под конец спросил через свою переводчицу, люблю ли я музыку. Услышав утвердительный ответ, немец пригласил меня послушать вместе с ним хорошую музыку. Разумеется, я с удовольствием принял его предложение, и мы отправились вниз

Он вынес на терраску патефон и несколько пластинок, завёл патефон, любовно погладил одну из пластинок и поставил на прослушивание. Полилась довольно бодрая маршеобразная музыка, подхваченная детским хором. Хор пел слаженно и хорошо, но я совсем не понимал, о чём эта музыка, и, откровенно говоря, она мне не очень нравилась. Когда зазвучали последние торжественные аккорды, немец с явной гордостью объявил, что это марш "Гитлер югенда", и его слова я прекрасно понял. По его виду, жестам и словам нетрудно было сообразить, что он ждёт моего одобрения, но я откровенно показал ему, что такая музыка мне не нравится, и добавил, в расчёте на его понятливость, слова "Моцарт, Шуберт, Бетховен, Шуман", придав лицу блаженный вид и закатив вверх глаза. Он меня прекрасно понял и, проделав руками успокаивающие пассы, поставил ещё одну пластинку. С самого начала мне показалось, что где-то я эту музыку слышал, а, внимательно вслушавшись в слова, сразу понял, что это за вещь. "Дойчланд юбераллес?" - спросил я. Он страшно обрадовался, глаза заблестели и, дирижируя рукой самому себе, начал тихо подпевать, постепенно входя в экстаз. Передо мной был явный фашист, смело, беззастенчиво демонстрирующий свою приверженность Гитлеру и его делу. Такой наглости я не выдержал, резко встал, сделал протестующий жест рукой и ушёл. К прежним моим претензиям к жилью прибавилась ещё одна, очень существенная, и я решил, что ни в коем случае здесь жить не останусь и завтра же найду Шмаргуна и попрошу его найти для меня другое жильё.

Придя к себе, я задумался над тем, так ли уж не прав был Дима в конфликтной ситуации в саду. Может быть, действительно, все немцы в душе ярые фашисты, но вынуждены скрывать свои чувства и симпатии? Чтобы утвердиться в том или другом мнении, у меня пока ещё был слишком малый опыт общения, но первые приятные впечатления о немцах оказались серьёзно подорванными. Можно ли быть уверенным, что в другой квартире хозяева окажутся более лояльными, и не придётся ли жить в обстановке постоянной напряжённости?

На следующее утро я старался избежать встречи с моим домашним фашистом, и мне удалось покинуть дом, как мне показалось, незамеченным. На работе мне предложили ознакомиться с несколькими техническими отчётами, составленными немецкими специалистами. Мне в помощь дали переводчицу по имени Нелли, только что окончившую Институт иностранных языков и командированную, как и мы, сюда для работы. Работа у нас не клеилась, потому что Нелли совсем не владела техническим языком, перевод специфических терминов вызывал постоянные затруднения, технических словарей у нас не было. Содержание этих отчётов можно было понять только приблизительно, тем более, что мы и сами с немецкой ракетой ФАУ-2 совсем не были знакомы.

Во время обеда в кафе я встретил Умку Гольцмана ещё с одним молодым инженером из нашего же предприятия. Поделились первыми впечатлениями, я пожаловался им на своего хозяина и спросил об их квартирах и хозяевах. Оказалось, что они живут в одной комнате на квартире у пожилой немки совсем недалеко отсюда. И квартира, и хозяйка им нравятся, но, видимо, на днях придётся переехать в другой город, Нордхаузен, где сосредоточено сборочное производство. "Так что, - сказали они, - если мы уедем, можешь занять наше место. Ты не торопись с поиском другой квартиры, чтобы не напороться ещё на одного фашиста". Я решил перетерпеть несколько дней и не стал обращаться с этим вопросом к Шмаргуну, и хорошо сделал, потому что на следующий же день в обед ребята мне сказали, что они вечером уже уезжают и комната освобождается. Не откладывая дело в долгий ящик, мы тут же отправились к их жилью. Мне сразу понравился этот двухэтажный светло-серый домик, расположенный в небольшом, хорошо ухоженном дворике, к тому же совсем недалеко от нашего места работы.

Их комната располагалась на первом этаже. Это была очень большая комната с двумя окнами, выходящими на зелёный цветник во дворе. На этом этаже были ещё три комнаты, кухня, ванная и туалет. Хозяйке квартиры, пожилой женщине лет пятидесяти пяти-шестидесяти, Умка сумел объяснить, что они вечером освободят комнату и вместо них поселится их товарищ. Её внимательные, живые серые глаза обратились ко мне, а вопрос она задала Умке: буду ли я жить один или со мной будет ещё кто-то. Его ответ вполне удовлетворил её.

- Фрау Хаммер, - представилась она, чуть улыбнувшись, и подала мне руку.

- Аппазов, - ответил я и добавил, - Рефат, - и пожал протянутую руку.

Она меня поняла и вопросительно повторила:

- Герр Ри'фат? - с ударением на первом слоге, на что я утвердительно кивнул головой.

Довольно худая, выше среднего роста, почти седая женщина держалась очень достойно и вместе с тем достаточно просто. Я подумал, что она не из простой семьи. Жестом руки она попросила меня пройти в коридор, показала туалет, ванную и кухню. Эти простые слова я уже стал понимать.

Когда мы вышли на улицу, я поделился с товарищами своими первыми приятными впечатлениями об этой квартире и её хозяйке. Я пораньше ушёл с работы, собрал свои вещи в чемодан, дал хозяину дома десять или двадцать марок за эти два дня и, сказав "Ауф видерзеен" ("До свидания"), поспешил в новую квартиру. Мой уход никакого удивления у него не вызвал, он только сказал "Данке" ("Спасибо") и "Ауф видерзеен". На этом, слава богу, моё пребывание в этом неприятном во всех отношениях доме завершилось.

К моему приходу мои друзья уже уехали, так что я опять оказался в немецкой квартире один. Фрау Хаммер показала мне, куда я могу сложить свои вещи, где будут висеть в ванной мои полотенца, где и как можно приготовить кофе, чай или подогреть еду, показала общую вешалку для верхней одежды, щетки для чистки одежды и обуви, ознакомила с системой открытия и закрытия жалюзи и наружных створок на окнах, дала ключи от двери. Мне понравилось её доброжелательное отношение, отсутствие какой бы то ни было наигранности. Обстановка в моей комнате была вполне приличная, но не шикарная, а размеры её для одного человека по нашим советским меркам были явно велики.

Я постепенно стал осваиваться со своим положением и на работе, и на квартире, купил русско-немецкий и немецко-русский словари, разговорник, содержащий наиболее ходовые фразы, старался вписаться в окружающий меня немецкий стиль жизни.

Через несколько дней в квартире появилась молодая девушка лет двадцати, которую хозяйка мне представила как свою племянницу, живущую с ней. По её словам, она некоторое время была в отъезде и теперь приехала. "Знакомьтесь, - сказала фрау Хаммер и назвала нас, - фрёйляйн Рената, герр Ри'фат". Рената чуть присела, подала мне руку и густо покраснела. Я удивился тому, что хозяйка очень точно запомнила моё имя, правда, как у всех немцев, первый звук как в моём имени, так и в имени Ренаты звучал, как гортанное "г".

Передо мной стояла в очень сильном смущении небольшого роста девушка, одетая в простое белое платьице в розово-голубую клеточку. Самыми заметными в ней были вьющиеся темно-русые волосы и голубые, глубоко сидящие глаза с веером длинных тёмных ресниц. Наступило неловкое молчание, которое было вполне естественным в условиях языкового барьера. Тем не менее, чуть порывшись в своём разговорнике, я решился спросить у девушки, учится она или работает. Меня поняли и, сдерживая свои улыбки (думаю, по причине корявости моего языка), обе они почти одновременно ответили, что Рената не учится и не работает. В свою очередь, набравшись смелости, Рената вдруг спросила, не говорю ли я по-английски. Теперь очень засмущался я, но всё же ответил ей на английском, что английский совсем позабыл, но чуть-чуть помню. Далее выяснилось, что у неё имеется небольшой запас русских слов, которые она выговаривала очень смешно, пользуясь таким же, как у меня, разговорником. В общем, мы оба пришли к выводу, что, смешивая в любой последовательности и пропорции русские, немецкие и английские слова, можно как-то понять друг друга. Сложившаяся с первых же минут обстановка непосредственности и доверительности, разбавленная некоторой порцией юмора, позволяла надеяться, что отношения сложатся вполне нормальные и жить здесь будет приятно. Во время всей этой языковой "притирки" фрау Хаммер, смешно подняв брови и выпятив нижнюю губу, безмолвно наблюдала за нами. Чтобы как-то и её привлечь к нашей "беседе", я спросил у Ренаты, не говорит ли её тётушка по-английски. Оказалось, что она очень хорошо знает французский, но английским не владеет. Я выразил сожаление и просил Ренату быть переводчиком, когда это понадобится. Конечно, весь разговор проходил с большими остановками, заглядываниями в словарь и разговорник, но, к моему удивлению, забытые, казалось бы навсегда, английские слова самым неожиданным образом приходили на память.

Эти первые несколько дней пребывания в Германии заставили меня глубоко сожалеть о том, как мало внимания я уделял изучению какого-либо языка - немецкого в школе и английского в институте. Теперь разговорник и словарь стали самыми близкими моими друзьями. Всякое свободное время я посвящал запоминанию наиболее употребительных фраз в быту: как пройти туда-то, сколько стоит то-то, как вас зовут, нравится ли вам это, я люблю то-то, когда вернётся господин такой-то и т.д. и т.п. Сначала было трудновато, затем всё пошло хорошо, только плохо было с произношением.

Вопреки тому, чему нас учили в школе, немцы говорят совсем не так, как пишутся слова. Почти то же самое, что и у русских. Хотя русские считают, что говорят точно так, как пишут, в действительности это совсем не так. Кроме того, в каждом языке существует только ему свойственная напевность в разговоре, особая речевая мелодия, без освоения которой невозможно правильно разговаривать, как бы вы хорошо не знали всю грамматику и каким бы словарным запасом вы не владели. Поэтому я всё своё внимание, помимо заучивания слов и фраз, обращал на произношение. Внимательно прислушиваясь к разговору немцев, я в одиночестве старался как можно точнее воспроизвести отдельные слова или короткие фразы. Очень трудно было с грассированием - этому я так и не научился.

Чудная вещь: гортань, голосовые связки, казалось бы, у всех людей устроены одинаково, но одни не могут воспроизвести те звуки, которые для других кажутся самыми естественными, естественные звуки для одних кажутся чудовищно искажёнными звуками для других. А, может быть, я ошибаюсь? У одних народов глаза устроены в виде еле заметных щёлочек, а у других - широко раскрытые, овальные; у одних носы широкие и сплющенные, у других - прямые и тонкие. Может быть, и устройство гортани, в самом деле, у разных народов разное? Видимо, всё это уже давно и хорошо изучено специалистами-медиками и логопедами, но я об этом ровным счётом ничего не знал.

Постоянно общаясь с немцами на работе, в общественных местах, дома, я стал привыкать не только к их языку, но и к манере поведения, стилю жизни, в общем, к тому, что входит в понятие национального характера. Меня перестало удивлять, что кто-то из сотрудников нашего расчётно-теоретического бюро на день десять раз встретится с тобой на лестнице или в архиве и каждый раз поприветствует словом "мальцайт". Я привык к тому, что многие ходят по городу в коротких штанишках, а некоторые, даже вполне солидные люди, приходят в них на работу. Приятно было видеть, какую предупредительность проявляют немцы в общественных местах к женщинам, детям и людям старшего возраста. Поучительно было видеть, как по всякому пустяку они благодарят друг друга словами "данке зэр" ("большое спасибо"), на что следует ответ "битте шёнь" ("пожалуйста"), а если говорят "данке шёнь", то следует ответ "битте зэр". Особым почётом пользуются женщины с младенцами, но ещё большим - беременные женщины.

Бляйхероде был одним из маленьких провинциальных городков, каких в Германии множество. По моим сугубо умозрительным представлениям, населения в нём было не больше 5-10 тыс. человек. Многие, встречаясь на улицах города, здоровались друг с другом, но это не было похоже на традицию здороваться со всеми, кого встретишь, как в старину в русских сёлах - просто многие в этом маленьком городке знали друг друга. Никаких разрушений, причинённых войной, в городке не было. Чистые, хорошо ухоженные улицы. Несколько небольших характерных площадей, устроенных в немецком стиле, являлись как бы центрами той или другой деятельности: площадь у здания ратуши - центром городского управления, площадь у церкви ("кирхи") - культурным центром, площадь у штаба - деловым центром города, площадь у железнодорожного вокзала - транспортным центром. Был в городе и свой небольшой спортивный центр, состоящий из одного игрового поля и открытого бассейна с вышкой. Поле использовалось чаще всего для наиболее популярной игры - гандбола, хотя тут же играли и в баскетбол, и в футбол. Бассейн в основном заполняли мальчики и девочки школьного возраста.

Понемногу начали складываться отношения с немцами и на работе. Первыми моими знакомыми стали два доктора - Вернер Альбринг и Вольдемар Вольф. Первый оказался специалистом по аэрогазодинамическим проблемам, а второй - по баллистике. Оба они были отличными знатоками своего дела и исключительно добросовестными людьми. Альбринг был суховат в общении и держался чуть высокомерно, а Вольф был дружелюбен, разговорчив и очень прост. Через толстые стёкла его удивительно красивых роговых очков с двенадцатидиоптрийными линзами на вас смотрели почти голубые, слегка удивлённые и по-детски наивные глаза. Во всех его действиях чувствовалась какая-то врождённая аккуратность, необыкновенное терпение и большое уважение к собеседнику. Я не стеснялся к нему обращаться с любыми вопросами, и мне нравилась та методичность, с которой он подходил к объяснению трудных мест в "берихтах" - так мы называли технические отчёты, переводами которых на русский, в основном, и занимались.

В немецкой части нашего расчётно-теоретического бюро были специалисты четырёх категорий: расчётчики-вычислители, инженеры, диплом-инженеры и доктора. Мы общались только с докторами, которые являлись научными руководителями соответствующих направлений.

Первые две-три недели в расчётно-теоретическом бюро работал, кроме меня, только один инженер из советской команды - Иван Кузьмич Сёмин, человек значительно старше меня по возрасту, занимавшийся вопросами прочности. Когда мы с ним впервые увидели электромеханическую счётную машину, работавшую, по нашим понятиям, с невероятной скоростью и притом оперирующую десятизначными числами, мы просто ошалели от восторга. Немцы быстро научили нас обращаться с этими машинками, и мы с большим увлечением стали по делу и без дела работать на них. Утром, вставая с постели, я только и думал, как бы побыстрее добраться до этого чуда вычислительной техники, и спешил к свиданию с ним, как к любимой девушке. Теперь не надо было ковыряться до умопомрачения в таблицах логарифмов для умножения, деления и возведения в степень многозначных чисел. Шум, производимый этими машинками, как-то даже не замечался и воспринимался как приятное музыкальное сопровождение к вычислительному процессу. Из двух типов машинок - "Мерседес" и "Рейнметалл" - я явно отдавал предпочтение "Мерседесу". Мне нравилась её компоновка, внешнее оформление и, если хотите, - звук.

К этому времени появилась и первая работа под названием "К расчёту траектории изделия А-4", написанная советскими авторами Г. А. Тюлиным и В. И. Ливартовским. Изделие А-4 - это условное название ракеты ФАУ-2. В ней излагалась теоретическая часть вопроса, включавшая составление дифференциальных уравнений движения и методику расчёта траектории, а также исходные данные, принятые для расчёта. Как результат - приводилась траектория, рассчитанная немецкими специалистами. Мне было дано задание освоить проведение подобных расчётов, а в качестве первого шага - повторить, продублировать весь процесс расчёта. В отчёте Тюлина и Ливартовского были приведены неизвестные у нас ранее данные по вертикальному разрезу атмосферы до высоты 100 км, но не было ни аэродинамических характеристик ракеты, ни данных по центровке, переменной во времени. Их пришлось восстанавливать вместе с немцами. Кроме того, при численном интегрировании дифференциальных уравнений я применил не метод Рунге-Кутта, как делали немцы, а метод Адамса-Штёрмера, пользовавшийся большой популярностью у нас как среди астрономов, так и у артиллеристов. Рассчитанная мною траектория практически совпала с немецкой, и это позволило мне обрести необходимую уверенность в своих возможностях. Я думаю, что эта траектория была первой траекторией ракеты ФАУ-2, рассчитанной советским специалистом.

К этому времени расчётно-теоретическое бюро начало пополняться новыми сотрудниками. В основном это были офицеры, окончившие до войны высшие учебные заведения, а во время войны имевшие отношение к инженерно-техническому обслуживанию авиации и артиллерии. Мне очень повезло, что среди них оказался Николай Фёдорович Герасюта. С первых же минут нашего знакомства мы потянулись друг к другу и стали неразлучными друзьями в полном смысле этого слова. Это был выше среднего роста, худощавый, очень быстрый в движениях человек года на два старше меня. Ему очень шла офицерская форма с погонами капитана артиллерии. Без всяких комплексов, прямолинейный, смелый, обладающий большим чувством юмора и говорящий с заметным украинским акцентом, он умел мгновенно установить контакт с любым собеседником. Он, видимо, нуждался в близком человеке со спокойным, рассудительным характером, а мне недоставало той энергии и темперамента, которые у него имелись в избытке. Думаю, что мы отлично уравновешивали и дополняли друг друга. По возвращении из Германии он уволился из армии, стал работать в нашем Конструкторском бюро, специализируясь в области динамики и устойчивости движения ракет. Через несколько лет, при организации в Днепропетровске серийного Конструкторского бюро, ставшего впоследствии известным как Южный машиностроительный завод ("Южмаш"), он переехал туда, возглавил там расчётно-теоретическое направление, защитил докторскую диссертацию, организовал в Днепропетровском университете специализированную кафедру, был избран членом-корреспондентом Украинской Академии Наук. Герасюта был одним из очевидцев катастрофы при взрыве ракеты на Байконуре в 1960 году. Я уже писал, что он уехал тогда со стартовой площадки буквально за несколько минут до развития трагических событий. В течение всех последующих лет мы регулярно встречались то в Москве, где он часто бывал, то в Днепропетровске, куда я ездил время от времени по служебным делам, то на полигонах. Умер он от сердечного приступа десять лет тому назад.

Николай довольно сносно мог общаться с немцами, имея некий запас знаний по языку со времени учёбы в Одесском университете, механико-математический факультет которого окончил как раз перед войной, а также какую-то практику во время наступления наших войск на территории Германии. Переводил он отчёты с немецкого гораздо лучше меня, редко прибегая к помощи переводчиц. Квартира, в которой он жил, вскоре стала чем-то вроде клуба, где мы частенько собирались по вечерам за чашкой чая или кофе, не пренебрегая и крепкими напитками. Особенно нам нравился ликёр под названием "Какао мит нусс", то есть какао с орехами. На этих вечерах музыкальную часть обычно вёл я, как хорошо играющий на мандолине, а Николай мог подобрать аккомпанемент на гитаре для любой не очень сложной мелодии. Ни у кого из мужчин, как назло, не было подходящих голосов, поэтому все песни исполнялись, в основном, женской частью нашего коллектива. Во время таких посиделок время от времени отдавали дань и поэзии. Тут в качестве исполнителя неизменно выступал капитан авиации Юрий Александрович Мозжорин. Он наизусть читал "Графа Нулина", "Гавриилиаду", "Царя Никиту", "Луку М...." и много других пикантных и не вполне приличных поэм. Мозжорин не работал в нашем расчётно-теоретическом бюро, а больше занимался проблемами управления, но мы очень быстро сошлись с ним, и он стал постоянным "членом" нашего неформального клуба. По возвращении в Москву он довольно быстро продвинулся по военной службе, стал заместителем начальника одного из основных НИИ Министерства обороны по ракетной технике, а затем был назначен директором ведущего Научно-исследовательского института нашей отрасли, в составе которого позже был организован хорошо всем известный ЦУП - Центр управления полётами. В этой должности Юрий Александрович проработал до конца жизни, имея звание генерал-лейтенанта авиации.

К нашей компании частенько примыкала Наташа Рыжова, недавняя выпускница Ленинградского военно-механического института. Наташа оказалась очень мягким, добрым, я бы сказал, душевным человеком, приятной и в манерах, и в разговоре, и в поведении. Красивые черты лица, пушистые волосы, почти синие глаза с очень длинными ресницами заставляли каждого обращать внимание на неё. Единственным недостатком её был очень высокий рост - где-то порядка метр восемьдесят пять, если не больше, который у женщин особо бросается в глаза. Я при росте 175 казался около неё недоростком, пигалицей. Она, по моим наблюдениям, изрядно страдала от этого, так как найти подходящую пару для себя было делом нелёгким. У нас с Наташей близко сошлись интересы в желании получше овладеть немецким языком, и мы договорились с одной пожилой немкой, учительницей немецкого языка по образованию, о занятиях. Для фрау Зельхе при её очень маленьком карточном пайке наша поддержка была совсем нелишней. Она была женщиной строгой, педантичной, очень добросовестно относящейся к своей работе, и малейшая несерьёзность, проявляемая иногда с нашей стороны к занятиям, сильно её огорчала. Почти совершенно не знающая русского языка, в таких случаях она наставляла нас, задавая очередное задание к следующему уроку: "Абер зайн зи битте зэр фляйссиг, - и, очень растягивая трудное русское слово, добавляла, - пгылежьно", что означало просьбу быть прилежными в выполнении её заданий. Мы у неё проучились месяца два и кое-чему научились.

На работе мы особенно не надрывались, но и время впустую не тратили. Постепенно наши знания пополнялись всё новыми сведениями о ракете ФАУ-2, о методах теоретических исследований и различных практических расчётных приёмах. Однажды для нас устроили ознакомительную поездку в бывший серийный подземный завод вблизи города Нордхаузена, который во время войны, в середине 1944 года, уже выпускал до 600 ракет в месяц (при максимальной проектной мощности до 30 ракет в сутки). Размеры этого грандиозного подземного сооружения поражали воображение. По различным сведениям, немцам удалось с боевых стартов выпустить около 3000 ракет ФАУ-2, из них 2000 штук по Лондону. Стоимость одной ракеты оценивалась порядка 300 тыс. рейхсмарок. Конечно, это было больше оружием устрашения мирного населения, чем оружием, решающим судьбу сражений на фронтах, так как могла поражать только большие площадные цели. Но если вспомнить, что никаких средств борьбы против такой ракеты не было, и они не могли появиться в ближайшие несколько лет, и что немецкие учёные всё ближе продвигались к созданию атомной бомбы, то потенциальную ценность ФАУ-2 трудно было бы переоценить.

По заданию наших руководителей, кроме переводов отчётов немецких специалистов, мы уже начинали просматривать возможности улучшения характеристик ракеты ФАУ-2 и даже определять основные проектные параметры будущих ракет, которые могли бы достигать дальности 500 и даже 800 км.

Но жизнь не ограничивалась только работой. Пользуясь тем, что мы были совершенно свободными людьми и никакого надзора над нами не было, свой досуг каждый волен был использовать по своему усмотрению. Помимо наших домашних и "клубных" вечеров, мы с Николаем Герасютой время от времени посещали загородный ресторан "Япан", где обслуживали только советских людей. Немцам туда вход был запрещён. В "Япане" нас привлекал прекрасный кегельбан и отличная круговая панорама, открывающаяся с этой довольно высокой точки. Николай любил отдать дань и всяким фирменным высокоградусным напиткам, но я, по мере возможности, уклонялся от этого, не находя в искусственном самовозбуждении никакого удовольствия. Да и дорогое было это удовольствие для человека, старающегося хоть бы чуть-чуть приодеться. У меня не было ни второго костюма, ни лишней пары обуви, ни пальто, ни даже часов на руке.

В первое время мы раза два или три заходили в городской кафе-бар, чтобы посмотреть, как проводит местная молодёжь свободное время и чтобы потанцевать с немецкими девушками. В кафе-баре было весело, интересно и непривычно. Там без всякого предварительного знакомства можно было влиться в любую немецкую компанию и весь вечер просидеть за кружкой пива. Никакой настороженности со стороны немцев по отношению к себе мы не чувствовали. Если пригласить на танец чужую девушку, никто и не вздумает обидеться, как это водится у нас. Много пить не было принято. Шнапс или ликёр подают в мизерных рюмочках, чуть больше напёрстка. Каждый раз, еле смочив кончик языка, принято восклицать "шён", то есть прекрасно, необыкновенно. Этого напёрсточка хватает на весь вечер. Немцы любят, когда их угощают - пивом, шнапсом или сигаретами. За вечер свою благодарность немец выскажет несколько раз. От угощения никто никогда не отказывается. Довольно часто парень или девушка, взяв сигарету, благодарят и прячут её в кармашек со словами: "для мамы" или "для папы". И только вторую сигарету используют тут же по назначению. Девушки не стесняются приглашать на танец кого угодно, не спросив согласия у своего кавалера. Точно так же поступают и ребята. В конце каждого танца все дружно аплодируют - то ли самим себе, то ли музыке или музыкантам, если таковые имеются. Нам ни разу не довелось быть свидетелями выяснения отношений между разгорячёнными молодыми людьми по типу принятых у нас: "Выйдем поговорить!" или "Ты меня уважаешь?"

Забегая вперёд, поделюсь ещё одним удивительным, малоправдоподобным наблюдением: за всё время пребывания в Германии я ни разу не увидел на улице не только пьяного, но даже заметно подвыпившего немца. Возможно, это было особенностью только таких маленьких провинциальных городков, как Бляйхероде, в которых неблаговидный поступок любого человека мог стать достоянием всего населения.

Когда во время танцев играли всеми любимые популярные мелодии, такие, как "Рио-рита", "Розе мунде", "Ля полюма" ("Голубка") весь зал тихо подпевал и раскачивался в такт мелодии. Это выглядело очень красиво. У немцев очень много мелодий маршеобразного ритма, под которые танцуют фокстрот. Но каково было наше удивление, когда вдруг заиграли "Стеньку Разина" и все дружно стали петь что-то похожее на гимн. Когда у наших соседей мы стали интересоваться, откуда они знают эту мелодию, они в свою очередь удивились нашему вопросу, так как были убеждены, что это исконно немецкая мелодия. Какие были слова в этой песне - я до сих пор не знаю. Но в том, что немцы считают эту мелодию своей, я имел возможность убедиться неоднократно. Даже тогда, когда я покупал в магазине губную гармошку, правильность её настройки на до-мажор демонстрировали именно на "Стеньке Разине". Кстати сказать, я довольно быстро освоил технику игры на губной гармошке, и в наших музыкальных импровизациях частенько менял мандолину на неё, если под рукой оказывалась гармошка нужной тональности. До сих пор у меня сохранились в прекрасном состоянии две малые гармошки с надписью на них С-dur, которыми иногда пользуюсь, когда предаюсь воспоминаниям о немецком периоде своей жизни или хочу продемонстрировать кому-либо возможности этого маленького многоголосого инструмента.

Первую экскурсию мы с Николаем совершили к Йене. Этот город стал всемирно известным благодаря заводу Цейса, выпускающему превосходную оптическую продукцию и приборы точной измерительной техники. Мы надеялись там попутно приобрести очки. По пути остановились в нескольких немецких сёлах, так как нам было интересно сравнить их с русскими. Сёл как таковых в нашем представлении мы не увидели. К любому населённому пункту вели асфальтированные дороги, улицы внутри населённых пунктов также асфальтированы или выложены брусчаткой. Дома чаще всего двухэтажные кирпичные, каменные, совсем не похожи на наши деревянные хаты. Перед домами цветники; ни гусей, ни кур, ни свиней, пасущихся там и сям, не видно. Нам удалось заглянуть вовнутрь двух домов. Сразу было видно, что в одном из них живут довольно зажиточные люди, обстановка в нём была более богатой, чем в квартире, в которой я жил в Бляйхероде. Другой дом был обставлен беднее, и порядка в нём было меньше, чем в первом. В обоих домах мы угостили хозяев сигаретами, побеседовали с ними несколько минут и попрощались. Мы успели заметить, что в обоих домах были ванные комнаты, а, следовательно, водопровод и канализация, в кухне стояли газовые плиты и холодильники, о чём мы в России имели тогда смутное представление, и, конечно, электрическое освещение. По отношению к себе мы не заметили ни подозрительности, ни лести, ни признаков какого-либо беспокойства. Видимо, присутствие советских людей воспринималось ими как неизбежное следствие войны, к которому надо относиться спокойно.

Когда мы доехали до Йены, в самом центре города на глаза попался тот самый магазин, который мы хотели найти. Покупателей, кроме нас, не было, и мы не спеша подобрали для себя нужные очки: я - с выпукло-вогнутыми стёклами на минус шесть диоптрий, а Николай - простые затемнённые, солнцезащитные. Хозяин магазина нам объяснил, что это единственный магазин в городе, торгующий оптикой. Производство на заводе Цейса ещё не налажено, так что приходится торговать той продукцией, которая оставалась на складе. С большим сожалением он рассказал нам, что завод национализирован, и теперь им не владеет господин Цейс, но он, вероятно, по-прежнему будет управлять им. "Хорошо, если бы он остался, - сказал нам владелец магазина и добавил, - господин Цейс прекрасный человек, и все в нашем городе его очень любят и переживают за него". Через какое-то количество лет мы из наших газет узнали, что господин Цейс добровольно передал все свои предприятия в собственность государству, а сам он был назначен директором фирмы. Видимо, в его распоряжении оставался этот единственный шанс, позволяющий ему сохранить и уберечь от развала и разграбления своё любимое детище.

В другой раз Николаю удалось достать машину на целых два дня, и мы совершили довольно большое путешествие, побывав в городах не очень далеко расположенных от нас, по маршруту Бляйхероде - Веймар - Эрфурт - Галле - Гера - Лейпциг - Бляйхероде. Описывать свои впечатления об этих городах я не стану, так как ничего не добавлю к тому, что может почерпнуть любопытный читатель из многих источников, во-первых; и, во-вторых, потому что наша ознакомительная экскурсия была столь скоротечной, что я бы не рискнул навязывать читателю свои поверхностные суждения.

Баронесса Рената фон Перфаль

Мои предчувствия о том, что в новой квартире отношения сложатся лучше, чем со старым фашистом, к моему большому удовольствию, оправдались. И фрау Хаммер, и Рената постепенно стали относиться ко мне с возрастающим доверием, несколько раз пригласили к вечернему чаю, я со своей стороны угостил их шоколадом, сахаром и маслом, полученными в виде сухого пайка, чем вызвал их неподдельную благодарность. Как-то фрау Хаммер попросила меня называть её фрау Эльза, как это принято между хорошими знакомыми. Рената её называла либо Эльзхен, либо Мути, то есть уменьшительными от Эльза и мама. Вскоре они посвятили меня в некоторые свои семейные тайны.

Оказалось, что фрау Эльза вовсе не тётушка Ренаты, а гувернантка, ставшая для Ренаты как бы приёмной матерью. Рената была самой младшей, восьмой дочерью супругов фон Перфаль. Мать её умерла при родах, отец во второй брак не вступил, и таким образом вырастила и воспитала Ренату именно фрау Эльза, которая к ней относилась, как к своей родной дочери. Фрау Эльза никогда замужем не была, своих детей у неё не было, и всю жизнь она прожила в семье барона фон Перфаль. "Поэтому, - сообщила она мне с заговорщическим видом, - я, если говорить честно, не фрау Эльза, а фрёйляйн Эльза! Но вы называйте меня фрау Эльза". Конечно, меня заинтересовал вопрос, где же отец Ренаты. Оказалось, что он в американской зоне оккупации.

Семья баронов фон Перфаль относилась к старинному дворянскому роду. Больших капиталов, недвижимости, доходов она не имела. Сам барон получил инженерное образование и работал начальником районной электростанции до самого конца войны. Когда Тюрингию заняли американские войска, ничего здесь не изменилось, но когда она по соглашению между союзниками была включена в советскую зону оккупации в обмен на сектор в Берлине, многие решили здесь не оставаться. "Отец ненавидел фашистов, - рассказывала позже мне Рената, - но ни в каких тайных антифашистских организациях он не участвовал. Он вообще старался как можно дальше быть от всякой политики. Коммунистов он тоже не любил и не знал, чего от них можно ожидать", - под строгим секретом говорила она, когда мы познакомились поближе.

Уходя из Тюрингии, американцы приглашали желающих, и особенно специалистов, представляющих какую-то ценность, перебраться в американскую зону. Отец Ренаты и уехал тогда в Баварию, чтобы устроиться там и затем забрать Ренату с гувернанткой. "Устроиться он устроился, и неплохо, - рассказывала фрау Эльза, - но вот перевезти туда дочь уже оказалось невозможным".

Мне, человеку знакомому со многими "прелестями" советского режима, можно было не удивляться этому, но все же я не удержался от дурацкого вопроса:

- Когда же он сможет вас забрать к себе?

Старая и молодая немка посмотрели друг на друга, улыбнулись и предположили:

- Герр Ри'фат, это вам наверное известно лучше, чем нам.

Ответить мне было нечем, и я предпочел продолжить свои вопросы.

- Отец тоже жил с вами в этой квартире?

Они опять улыбнулись друг другу.

- Нет, конечно, это ведь не наш дом, а дом служащего, который работал у моего отца, - ответила Рената, - мы у него снимаем нижний этаж, а он с двумя детьми и женой живёт на втором.

- Где же вы раньше жили?

- Там, где теперь штаб.

"Ничего себе", - подумал я, представив себе это двухэтажное здание, в котором мне доводилось бывать время от времени.

- Это же очень большой дом, - удивился я, - там не менее двадцати комнат. Зачем вам столько или вы часть комнат сдавали?

- Вы правы, в последние годы у нас, действительно, было несколько свободных комнат, но когда все сёстры жили вместе, нам даже не хватало комнат. Сами посудите, одних спален нам надо было десять. А ещё столовая, кухня, кабинет отца, библиотека, одна комната для уроков - учебная, одна - для шитья и вышивания, одна - самая большая - для музыки и танцев, прачечная, мастерская, комната для игрушек и кукол; двух ванных комнат было для нас мало и, извините, по утрам приходилось становиться в очередь. Только когда несколько сестёр вышли замуж, стало свободнее.

Мне очень интересно было представить себе, как жило это большое семейство, да ещё без хозяйки, без матери.

- Кто же у вас убирал, стирал, готовил? У вас был повар, домработница или какие-то другие работники?

- Когда дети были маленькие, была ещё одна гувернантка, а больше никаких работников у нас не было. Готовили, стирали и убирали старшие девочки, готовила и Эльзхен, и папа, и все мы тоже научились работать на кухне.

Переждав немного, Рената добавила:

- Мы и в саду всю работу делали сами, собирали ягоды, консервировали. Только вот теперь у нас нет ни дома, ни этого сада, - с сожалением закончила она свои пояснения.

Эти признания полностью опровергали мои представления о жизни таких высокотитулованных особ, как бароны и им подобные. Не успел я осмыслить всё сказанное, как Рената сама обратилась ко мне с вопросом:

- Герр Ри'фат, а сколько комнат у вас, в вашем доме, в вашей квартире?

Тут, правда она употребила слово "вонунг", то есть жилище.

Я чуть подрастерялся, но тут же нашёлся:

- Я жил в общежитии как студент, и своей квартиры у меня не было.

Надо сказать, что за несколько дней до этого разговора я им рассказывал, что у меня есть дочка и показывал фотографии жены и дочери. Сначала они не поняли смысла слова "общежитие", а когда поняли, у них возник новый вопрос:

- И они тоже жили с вами в общежитии?

Пришлось пояснить, что мне, как семейному студенту, предоставили в общежитии отдельную комнату до окончания института, а затем я вынужден был отправить жену с дочкой к своей тёще, в другой город. Когда вернусь из Германии, у меня уже будет своя квартира, но я её пока не видел. А сам подумал, что надо было как-то ловко соврать, чтобы уйти вообще от этого разговора. Но, как любит говорить один из моих друзей: "Хорошая мысля приходит опосля!"

В другой раз фрау Эльза и Рената заинтересовались моим именем. Они говорили, что, по их представлениям, у русских и вообще у славян такого имени нет.

- Может быть, вы иудей? - решились они спросить.

- Нет, - ответил я, - не иудей, хотя некоторое внешнее сходство с иудеями, пожалуй, имеется. Я татарин, точнее - крымский татарин, если вы вообще слышали о таком народе.

Мое признание вызвало у них такой же большой интерес, как если бы я сказал, что я краснокожий индеец или эскимос. Конечно, они знали кое-что о татарах, но совсем себе не представляли татарина в таком цивилизованном облике. Их заинтересовала наша религия, обычаи и обряды, история, язык, культура и многое другое. Когда разговор коснулся моих родителей, братьев и сестёр, я сказал, что они живут в Крыму, откуда я и сам приехал в Москву, чтобы получить инженерное образование. Где находится Крым, они приблизительно представляли себе. Я очень боялся, что они знают о "великом переселении народов", учиненном нашим "мудрым вождём", но, к счастью, об этом им ничего не было известно.

- Ваша жена тоже татарка? - спросила фрау Эльза.

- Нет, - отвечал я, - она русская, вернее, считает себя русской, хотя в ней течёт и украинская, и польская кровь.

- Вы ведь магометанин, - продолжала любопытствовать фрау Эльза, - разве ваша религия позволяет вам жениться на женщине другого вероисповедания? Или она приняла вашу религию? Где же и как вы бракосочетались - в церкви или в мечети?

Рената все это очень внимательно слушала, не подключаясь к нашему разговору, а только помогала переводить. Видимо, в этой сфере она считала себя недостаточно компетентной. Я лихо парировал этот её вопрос, почувствовав себя на должной высоте:

- То, о чем вы говорите, фрау Эльза, для нас уже давно не имеет никакого значения. Мы атеисты и свободны от всяких религиозных предрассудков. Мы с женой нигде не венчались, а зарегистрировались в ЗАГСе, то есть в государственном учреждении, где регистрируют и рождение, и смерть, и брак, и развод.

Она удивленно покачала головой, чуть помолчала и задала ещё один вопрос, как бы не совсем поверив в мои слова:

- И вы никогда не молитесь Богу, герр Ри'фат?

- Конечно, нет, фрау Эльза! Ну, где же он, этот бог, кто его видел? И разве кому-то удалось доказать, что он существует? Неужели вы сами верите в его существование?

Наша непринуждённая беседа уже переходила в идеологическую дискуссию, и мы оба это поняли вовремя. Фрау Эльза только сказала:

- Это дело совести каждого, герр Ри'фат. Мы, например, с Ренатой каждое воскресенье ходим в кирху.

- Разумеется, - ответил я примирительно, - никто не заставляет другого верить или не верить. Каждый поступает, как он считает нужным, - и все же добавил: - У нас в СССР, откровенно говоря, верующих очень мало, почти все церкви и мечети давно уже закрыты.

На этом, собственно, и закончился этот очень своеобразный разговор, смысл которого я постарался передать как можно точнее с учётом того, что каждый из нас ежесекундно заглядывал в словари, прибегал к помощи Ренаты или жестов и мимики. Он хорошо врезался в память, потому что других подобных бесед в моей жизни почти не было.

С тех пор прошло много-много лет. И каждый раз, когда я вспоминаю этот разговор, мне становится очень стыдно за себя, хочется найти фрау Эльзу и Ренату и извиниться перед ними. Нет, я не стал за эти годы очень примерным верующим, но мои взгляды и, особенно, внутреннее состояние претерпели сильные изменения. Есть ли Бог? Я убежден, что Бога как телесного существа, конечно же, нет. Но Бог - это нечто, связанное с нашим разумом, с нашей совестью, с духовным миром каждого из нас. Бог - это то, с кем наедине советуешься, перед кем каешься в грехах своих, у кого просишь помощи в трудную минуту жизни, кого благодаришь за успех и удачу, кому вверяешь свои сокровенные мысли и желания. Тот, у кого в душе нет Бога, способен на отвратительные поступки, он лишён человеколюбия, ему не доступны высокие чувства любви и сострадания, он жалок и ничтожен как человек. Вера в Бога, с моей точки зрения, вовсе не связана с обязательным еженедельным посещением мечети, пятикратным намазом в течение дня и с совершением целого ряда других ритуальных обязанностей. Каждый волен себе выбирать те из них, которые ему доступны с учётом окружающей обстановки. Очень важно, чтобы человек выполнял те или другие обряды и установления не ради своей личной выгоды (иначе ему будет плохо, Бог покарает!), а по велению души. Самое трудное в жизни каждого человека или почти каждого - самоограничение, ему труднее всего бороться с самим собой. Если он осознает границу между "хочу" и "нужно", "можно" и "нельзя" и способен заставить себя придерживаться разумных границ, не ущемляющих интересов окружающих, значит он живет по совести, ему не чуждо духовное начало. Мы можем сказать, что ему Бог покровительствует, независимо от того, каковы его личные отношения с Богом. В противном случае, я его причисляю к безбожникам, даже если он носит крест, ходит в церковь, бьёт поклоны и крестится перед всем миром или посещает мечеть и делает пожертвования (садакъа).

Понятие веры в Бога имеет и другую, философскую сторону. Нельзя отрицать того, что мир наш устроен весьма разумно. Порой удивляешься и целесообразности, и красоте его. Я далек от мысли о семи днях, в течение которых Бог якобы создал всё так, как есть. Но наличия какой-то высшей организации во всём этом трудно не признать, независимо от того, назовём ли мы силы, создавшие всю необозримую Вселенную с её бесконечным множеством загадок, Творцом ли, Богом или еще как-то. Этот всемирный Разум не стоит вне природы, над природой, а сам является её неотъемлемой частью. И я верю в существование Бога в этом, философском его смысле.

Окажись я сейчас рядом с теми двумя немецкими женщинами, я бы извинился перед ними за свое невежество и за то, что, сам того не осознавая, в те давние годы невольно оскорбил их религиозные чувства. Правда, они, будучи людьми высококультурными и тактичными, не дали этого мне понять, но в душе, без сомнения, осудили мои совершенно неуместные слова. К счастью, никакого ухудшения налаживающихся хороших отношений после этого разговора не произошло, и они продолжали относиться ко мне с искренним доверием.

Как-то придя домой в середине дня, а не вечером, как обычно, я застал Ренату за весьма интересным занятием: она натягивала на металлический каркас от абажура шёлковую разрисованную ткань. Тут же возле стола на полу лежали ещё два каркаса. Увидев меня, она очень смутилась, и на мой вопрос, не хочет ли поменять в нашей квартире все абажуры, отрицательно покачала головой. Затем в ещё большем смущении призналась, что таким способом зарабатывает себе на жизнь. В каком-то селе она покупает эти каркасы, кроит и разрисовывает ткань, натягивает её и через посредников продает готовые абажуры. Никто в городе об этом и не догадывается, хотя многие знают её - она ведь единственная баронесса не только в Бляйхероде, но и в ближайшей округе. Она очень просила меня никому из своих знакомых среди русских или немцев не рассказывать об этом её секрете. Оказывается, она училась рисовать в студии, но полного курса не успела завершить и никакого диплома у неё нет. Могла бы работать переводчицей - лучше всего она знала французский, на профессиональном уровне, - но не может найти работу. Вот и приходится заниматься этой полуподпольной работой. Ей хорошо даются языки. Вполне прилично владеет английским, а сейчас самостоятельно изучает испанский и считает, что надо было бы заняться и русским.

Я заметил, что Рената почти нигде не бывает, все вечера проводит дома за какими-нибудь занятиями. Если я возвращался с работы рано и никуда не уходил, она тут же приходила ко мне одна или со своей Эльзхен, либо уводила меня в свою комнату, чтобы послушать музыку (у неё был очень хороший приёмник) и поговорить на интересующие её темы. А интересовало её многое, особенно связанное с нашей страной, так как выяснилось, что тут не только у неё, а у большинства немцев полный провал. Так, например, из русских писателей она знала только имена Л. Н. Толстого и А. С. Пушкина, хотя ни одного из их сочинений она не читала. Однажды, когда мы сидели в её комнате, она вдруг обратила мое внимание на льющуюся из приёмника музыку со словами: "Прекрасная музыка! Послушайте, Рeфат!". Это была хорошо знакомая мне увертюра к опере "Руслан и Людмила". Я сказал, что это музыка Глинки. "Что за Глинка?" - последовал вопрос. Я рассказал ей, что сам знал, о М. И. Глинке, о поэме "Руслан и Людмила", об опере и ещё о многом другом. Выяснилось, что из русских композиторов она знакома только с двумя именами - Рубинштейна и Чайковского и не знала ни одного из их произведений, хотя окончила музыкальную школу. Судя по всему, успехи в музыке у неё были весьма скромные. По моим настойчивым просьбам и после долгих колебаний Рената решилась сыграть пару пьес на фортепьяно, сделав множество предварительных оговорок. Кажется, то были пьесы Шумана и Баха. Это было примерно на уровне нашей музыкальной школы. Она была удивлена тому, что я хорошо знаю многих европейских композиторов, разбираюсь в музыке, как она сказала, не хуже её педагогов. С удовольствием она слушала мои рассказы о русских поэтах, писателях, художниках и композиторах, о Москве и Крыме, об обычаях и национальных традициях русских и татар. Мы почти не касались истории, которую я знал плохо, и политики. И все же из её небольших рассказов можно было понять, как она ненавидела фашизм. Всё, что было связано со временем появления Гитлера, а оно совпало со школьными годами Ренаты с первого класса до окончания гимназии, она вспоминала с отвращением. Культ фюрера, всеобъемлющую военизацию жизни, годы войны, даже в периоды крупных военных успехов Германии, она считала величайшим позором немцев. "Мой отец, - говорила она, - ненавидел всякий диктаторский режим и войну. Он благодарил Бога за то, что он ему подарил одних только дочерей. Если бы у меня были братья, их отправили бы на фронт, - так считал отец, - и он лишился бы своих сыновей". Я спросил, как относилось к Гитлеру большинство населения. "Я не могу вам дать определённого ответа, потому что никто не мог об этом говорить открыто, но думаю, что большинство его не любили. И все очень боялись за свою судьбу, а мы боялись за своего отца", - так примерно ответила Рената на не очень приятный вопрос. Эту тему я не стал развивать, чувствуя, что ей трудно об этом говорить, да и вряд ли она разбиралась в вопросах, далеко выходящих за пределы интересов семьи.

Такие вечера, заставляя рыться в словарях и в памяти, запоминать новые слова и обороты, мало-помалу продвигали меня вперёд, я даже начинал получать определённое удовольствие от сознания, что один на один могу объясняться на языке, который месяц назад казался мне совершенно недоступным.

И вот однажды, как только я пришел домой, Рената радостным возгласом встретила меня с какой-то коробочкой в руках и сказала:

- Я вас сегодня не отпущу, вы будете мне помогать! Пойдёмте, я сейчас вам все объясню.

Она посадила меня на маленький диванчик в своей комнатке перед низеньким столиком, а сама села напротив, передала мне коробочку и торжественно заявила:

- Вы, герр Ри'фат, будете моим учителем по испанскому языку, согласны?

Ничего не понимая, я в тон ответил:

- Согласен, но учтите - я очень строгий и требовательный учитель.

- Тогда приступим. Я каждый день учу от тридцати до пятидесяти новых слов, и кроме того повторяю около ста старых. Все они сложены в этой коробочке в виде карточек: на одной стороне - слова на испанском языке, на другой - на немецком. Вы будете меня проверять и ставить оценки. Всё ясно? - спросила она.

- Ясно, - не очень уверенно ответил я, - но я ведь не умею читать на испанском.

- Всё очень просто: на испанском слова пишутся и читаются, в основном, так же, как и на немецком. Есть несколько букв, которые читаются иначе, вы это скоро поймёте.

- Ну, хорошо, - сказал я, - дайте мне коробочку.

Мне и самому стала интересна эта затея. Она вручила мне коробку, но сказала, что карточки будет вытаскивать сама, а я буду с них считывать по своему усмотрению либо немецкие, либо испанские слова. Так мы просидели около часа, подтрунивая друг над другом и оглашая временами квартиру гомерическим хохотом при неудачных прочтениях. К нам даже заглядывала обеспокоенная Эльзхен, чтобы проверить, не случилось ли с кем-то из нас естественной неприятности из-за безудержного смеха. За это время я, действительно, можно сказать, научился читать на испанском языке, не понимая значения большинства слов. Процентов двадцать слов по значению и написанию почти совпадали с немецкими или английскими, их нетрудно было запомнить, но были слова и довольно трудные. Рената весьма успешно справилась с уроком, заданным самой себе, и я решил выставить ей пятёрку, но она воспротивилась, и мы сошлись на четвёрке.

Лето стояло очень тёплое, даже жаркое, безветренное и сухое. Сидеть в квартире в такие вечера на хотелось, и я несколько раз приглашал Ренату на прогулки, но она категорически отказывалась и просила не обижаться на неё. Свой отказ она объясняла тем, что всё больше девушек и женщин переходят нравственные границы, вступая во временные связи с русскими офицерами в то время, как их мужья и женихи находятся в плену. "Как воспримут моё появление где-то с вами честные девушки? Если баронесса позволяет себе такое, то что же им остаётся делать? Нет, Рeфат, - говорила она, - я не могу уронить свою репутацию, подавая им дурной пример. Никто ведь не поймёт, что мы с вами только хорошие друзья". Она призналась, что она обручена с очень хорошим молодым человеком, но он находится в английской зоне оккупации, в Гамбурге, работает в порту. Рената открыла крышку своего медальончика и показала его фотографию. Она уже несколько месяцев хлопочет о получении разрешения на поездку к нему на свидание, но пока получает только отказы. Надеется, что все-таки разрешение получит.

- Если вы получите разрешение и поедете к нему, вы же можете там и остаться? - спросил я.

- Так бы я и сделала, но я не могу здесь оставить Эльзхен одну. А её после этого ни за что не выпустят отсюда.

- Пусть тогда ваш молодой человек приедет сюда, вы поженитесь, и он останется с вами.

- Он живёт там с родителями, но даже если бы он был один, всё равно не переехал бы жить в советскую зону, - и, помедлив, добавила, - многие отсюда хотели бы уехать, будь на то их воля.

Продолжать эту скользкую тему было рискованно, и я ещё раз предложил ей:

- Пойдемте, Рената, погуляем немного, возьмём с собою и Эльзхен - ведь тогда никто ничего плохого не подумает.

- Она не может с нами пойти, вы разве не видите, что ей ходить трудно, у неё больные ноги. Мы её давно лечим, но состояние не улучшается.

Посидели несколько минут молча, и я встал, чтобы пойти самому, когда Рената вдруг предложила:

- Давайте подождём ещё немного, пока наступят сумерки, и я поведу вас в наш лес, это совсем близко, не больше 15-20 минут ходу.

В лесу я здесь не бывал, да и в Москве тоже не приходилось ходить в лес, кроме случаев сдачи норм по лыжам на уроках физкультуры во время учёбы в институте. С лесом я хорошо познакомился только в г. Ижевске, куда было во время войны эвакуировано МВТУ им. Баумана и где находились студенты и преподаватели с октября 1941 года по апрель 1943 года. Первое знакомство с лесом относится к лету 1942 года. Тогда группу студентов отправили на 6 или 8 дней заготавливать лес. Нас разместили в большом бараке, разделили на пары, каждой паре отвели участок, дали по два топора и двуручной пиле и определили норму в 12 кубических метров за день. Лес был хвойный - сосна и ель, - в котором до нас уже работали. Это было видно и по пенькам, как-то беспорядочно разбросанным между могучими стволами других деревьев, и по кое-как сложенным кучкам обрубленных веток, и по шестиметровым брёвнам, ожидавшим транспортировки. Мы с Бобом - так звали моего напарника - лихо взялись за дело, но очень скоро выдохлись. С большим напряжением сил к вечеру сумели выполнить не больше половины нормы. Пришёл лесник, проверил нашу работу, сделал много замечаний по поводу высоты пней, обработки веток и сучьев, и на торце каждого бревна специальным молотком поставил своеобразное выпуклое клеймо. За невыполнение нормы сокращали положенный паёк, а на плохом "харче" дела шли еще хуже. Во второй день мы еле дотянули до 8 кубических метров. Лесник дал нам несколько полезных советов, которые должны были ускорить нашу работу. Мы видели, что до нормы нам не дотянуть, как бы мы ни старались. Обдумав сложившееся положение и призвав на помощь всю хитрость, на которую способен голодающий и маломощный студент, мы нашли решение проблемы. Рядом с нашим участком был такой же, но прореженный значительно больше, чем наш. На нём было много заготовленных брёвен, но они не были сложены в какие-то компактные штабеля, а лежали в виде целых деревьев, распиленных на шестиметровые куски. Каждое такое дерево, в зависимости от диаметра и высоты, тянуло на 1,5 - 2 куб. метра. Несколько таких деревьев мы перекатили на свой участок, предварительно отпилив от торцев тоненькие "блинчики", чтобы убрать клеймо. Такая работа выполнялась значительно быстрее и с меньшей затратой сил. Особо злоупотреблять своим "изобретением" мы не стали, но норму выполняли и свой паёк получали.

Во второй раз в настоящий лес я попал там же, в Ижевске, но уже зимой 1942-43 года по добровольному призыву. Чтобы "отоварить" сахарные и жировые талоны, имевшиеся на продовольственных карточках (то есть на эти талоны выкупить реальные продукты), нам предложили два дня поработать в лесу. Мороз был трескучий, поэтому первым делом мы разложили большой костёр, а затем уже стали работать. Бригада у нас была большая и весёлая, работа спорилась, и за эти два дня мы успели сделать довольно многое. По возвращении в город нам по нашим талонам выдали вместо сахара шоколад, а на жировые талоны - настоящее сливочное масло. Но лес после нашей работы как зимой, так и летом, становился похож на раненого зверя. На него даже жалко было смотреть.

Третье посещение леса в том же Ижевске чуть не закончилось для меня трагически. Зимой с одним из своих друзей - Эдиком Титенским - я отправился в деревню, чтобы обменять казённые студенческие байковые одеяла на картошку. Пока доехали туда, нашли желающих произвести обмен, погрузили на свои саночки по мешку картошки и вышли из села, наступил вечер, а когда вошли в лес - началась вьюга, которая очень скоро замела тропинку, по которой мы должны были идти. Мой товарищ, который с детства сильно хромал на одну ногу, очень скоро выбился из сил и категорически отказался продолжить путь. Он сказал: "Ты иди, а я останусь здесь, быстренько замерзну и помру. Всё равно на всём белом свете у меня уже нет ни родителей, ни братьев, ни сестёр". Предчувствие его не обмануло: как мне стало известно позже, все члены его семьи, евреи по национальности, действительно были расстреляны немцами в Ялте. Я тащил то свои сани, то его сани, то его самого. Нащупывал под ногами более твёрдую поверхность и, надеясь, что это и есть тропинка, медленно продвигался вперед. Я чувствовал, что Эдик замерзает, а меня поддерживало движение, хотя до смерти хотелось остановиться и передохнуть, но останавливаться нельзя было ни в коем случае. Когда, казалось, силы совсем покинули меня, вдруг впереди чуть просветлело, и вскоре вдалеке показались огоньки города. Радости нашей не было границ. Откуда-то появились силы и у Эдика, и часа через полтора мы уже были в тепле...

С тех пор слово "лес" ассоциировалось в моем воображении с этими тремя случаями в жизни, и мне захотелось посмотреть на лес, побывать в нем совсем в других условиях, когда не надо валить деревья, когда нет трескучего мороза и вьюги, когда в лесу можно просто погулять, отдохнуть, полюбоваться природой.

Перед тем, как мы вышли из дома, Рената попросила меня отстать от неё и идти на некотором расстоянии, не теряя её из виду. Так мы и сделали. Когда мы подошли к опушке леса, было ещё совсем светло, всё хорошо просматривалось и никого поблизости не было. Рената, остановившись, подождала меня, и мы вместе вошли в лес. Это был лес и не лес - так он сильно отличался от нашего. Он был весь каким-то упорядоченным, если таким словом можно определить состояние леса. Свободное от здоровых деревьев пространство не было заполнено переплетением множества кустарников, поваленными деревьями, сушняком, прогнившими пнями, не было видно и сухостоя. Мы прошли в глубь леса довольно основательно и очутились на свежевырубленном участке, или, как у нас принято говорить, на просеке. Это был удивительный участок. Ничего подобного я в жизни не видел. Представьте себе несколько гектаров земли, из которой выглядывают сотни абсолютно ровно срезанных пней на абсолютно одинаковой высоте. Это был, видимо, не строевой лес, судя по длине брёвен около двух с половиной метров, очень аккуратно сложенных в штабеля через определённые расстояния. Недалеко от штабелей были также аккуратно сложены крупные ветки, а рядом с ними - такие же аккуратные кучки с мелкими сучьями. Такое впечатление, что после вырубки всю площадь то ли подмели, то ли почистили граблями - можно было где угодно сесть или прилечь, не опасаясь наткнуться на торчащие сучья или щепки. Рената пояснила, что ещё в прошлом году, когда у Эльзхен не так сильно болели ноги, они сюда приходили погулять и отдохнуть, но из-за нехватки топлива часть леса по решению ратуши пришлось вырубить. Даже во время войны люди любили здесь проводить свободное время с детьми и стариками. Удивительным было то, что я здесь не обнаружил ни малейших признаков пребывания людей в виде разбросанных там и сям бутылок, пробок, разбитой посуды, консервных банок, следов от костров и других атрибутов "культурного отдыха", которыми так славятся российские леса, расположенные вблизи городов.

"Вот оно - ещё одно свидетельство национального характера", - подумал я, но поделиться этими своим мыслями со своей спутницей счёл излишним. Почему же одни умеют так беречь то, что у них имеется, а другие с какой-то лихостью уничтожают свои богатства?

Рената будто угадала мои мысли, унёсшие меня в наши дальние края, и с удивлением спросила:

- Что вы так странно оглядываетесь, Ри'фат, разве у вас нет лесов?

- Наоборот, Рената, у нас очень много лесов, и они очень большие, можно сказать, необъятные, в них запросто можно заблудиться.

Беседуя о том, о сём, мы по вырубленной просеке дошли до какого-то ручейка, повернули направо и опять оказались в гуще деревьев. Теперь уже разговаривать было труднее, так как стало почти темно, и мы не могли пользоваться своими словарями. Мы вышли из леса, обогнув городок с северной стороны, опять установили между нами некоторую дистанцию и так дошли до дома. Эльзхен ожидала нас с явным беспокойством.

После вечернего чая, когда я проверял, выучены ли очередные 50 испанских слов, Рената вдруг спросила:

- Ри'фат, что вы собираетесь делать в воскресенье, у вас есть какой-нибудь план?

- Нет, Рената, - отвечал я, - никаких планов пока нет, я с друзьями ни о чем пока не договаривался. А почему это вас интересует?

Она чуть замялась, в очередной раз покраснела и очень неуверенным тоном начала объяснять:

- Видите ли, в воскресенье в Нордхаузене состоится большая ярмарка...Я давно нигде не была, и хотела бы туда поехать...Эльзхен не может, вы знаете. Не согласились бы вы поехать со мной? - с трудом закончила она свою речь.

Я никак не ожидал такого предложения, но без всякого промедления выпалил:

- С удовольствием поеду, Рената, - но, чуть подумав, сам задал встречный вопрос:

- А на чем мы поедем? У меня ведь нет машины.

- Мы поедем на электропоезде, если вы не возражаете. Это совсем близко.

Я однажды бывал вблизи Нордхаузена, когда нас повезли на завод "Миттельверк" (то есть "среднее производство") - так назывался подземный завод, вырытый под горой в нескольких километрах от города, но самого города практически не видел, только знал, что он во время войны был сильно разрушен.

- Очень хорошо, - сказал я, - только вы меня подготовьте немного, ведь я ничего не знаю об этом городе.

- Тогда послушайте, - согласилась Рената, - правда, я сама тоже не очень много знаю, но то, что знаю, расскажу.

Вот что я узнал из её рассказа. Нордхаузен - один из старейших городов не только Германии, но и Европы - ему 2000 лет. Ярмарка как раз посвящается этой дате. Незадолго до конца войны английская авиация подвергла город жесточайшей бомбардировке и практически полностью его разрушила. Это было местью англичан за бомбардировки Лондона ракетами ФАУ-2, которые производились на заводе в Нордхаузене. Деньги, вырученные на ярмарке, пойдут на восстановление города. Рената закончила свой грустный рассказ словами: "Это был очень красивый город".

Как и было договорено, в воскресный день с утра пораньше мы отправились в Нордхаузен. До вокзала мы опять шли порознь, она купила в кассе билеты, мы сели в электропоезд и поехали. Вагоны электропоезда напоминали нечто среднее между нашими трамваем и электричкой. В составе всего пять или шесть вагонов, а сами вагоны - с тремя входами, сиденья расположены частично вдоль боковых стен, как в вагонах метро, частично в виде двойных кресел поперек вагона, как в трамвайных вагонах. Двери на ходу запираются не автоматически, их можно открыть в любой момент.

В Нордхаузене, как только вышли из вагона, мы пошли рядом. Город производил странное впечатление: среди очень сильных разрушений выделялись своей необычной красотой немногие оставшиеся здания, напоминающие средневековые замки, построенные в готическом стиле. Все дороги, тротуары, площади были тщательно убраны от всякого мусора. Как и в Берлине, кирпичи и искорёженные детали разрушенных зданий сложены в аккуратные кучи, всё кругом подметено. На нескольких площадях в самом центре города, примыкающих друг другу через короткие улочки, было довольно много народу. Мы немного побродили, осмотрелись и постепенно включились в жизнь ярмарки.

Здесь было много различных аттракционов, в том числе таких, каких я раньше никогда не видел. Выяснилось, что Рената питает к ним слабость. Для начала мы покатались на карусели, севши верхом на лошадей, которые под нами делали такие движения, будто они скачут галопом. Я не могу сказать, что получил от катания большое удовольствие, но Рената была в восторге. Она рассказала, что одно время училась верховой езде, была хорошей наездницей и очень любит лошадей, но не таких, как на этой карусели. После этого "удовольствия" мы чуть перевели дух, поели мороженого и запили его сельтерской водичкой. Я спросил, не боится ли она, что её увидят в моей компании. "Нет, - ответила она, - здесь вас никто не знает, риск небольшой".

Теперь мы направились к следующему аттракциону. На довольно высокой вертикальной оси вращалось горизонтально посаженное колесо с прикреплёнными к нему на цепях 12-15 сиденьями у нижних концов. Получалось нечто вроде коллективных качелей. Когда колесо раскручивалось, цепи с пассажирами разлетались в стороны, поднимаясь всё выше и выше по мере увеличения скорости раскрутки, наподобие регулятора Уайта из курса физики. В России эта забава, кажется, известна под названием "гигантские шаги". Когда мы сели в свои сиденья, Рената оказалась сзади меня. Как только качели стали раскручиваться, она схватила мои качели и так их держала, пока скорость не стала довольно большой и качели поднялись над землей довольно высоко. Тогда она с силой оттолкнула меня то ли вверх, то ли вниз, а сама отлетела, согласно закону Ньютона, в противоположную сторону. От такого маневра у меня все перемешалось и в глазах, и в голове. Через некоторое время наши качели вновь стали сближаться, и Рената, заливаясь смехом от удовольствия, повторила тот же маневр. У меня с равновесием всегда были проблемы, к тому же я плохо переносил всякие вращения и высоту. Всё это вместе взятое никак не способствовало развитию положительных эмоций, а наоборот, у меня начала кружиться голова и к горлу стал подкатывать неприятный комок. "Не хватало, чтобы меня стошнило", - пронеслось в затуманенной голове, и я напряг все силы, чтобы удержаться от позора. Этот своеобразный полёт на разлетающихся качелях хорошо смотрелся со стороны и даже можно было завидовать участникам такой прекрасной забавы, но не для всех он, оказывается, был таким уж весёлым и безобидным. Я почувствовал огромное облегчение, когда закончился сеанс, и поспешил освободиться от удерживающих меня ремней и застёжек.

- Как вам понравилось? - спрашивала подбежавшая Рената, быстрее меня скинувшая свои путы. - Правда, здорово покатались? - и, повнимательней посмотрев на меня, добавила: - Вы побледнели, Рeфат, у вас голова закружилась от катания?

Мне не хотелось признаваться в своей слабости и, чуть улыбнувшись, насколько это было возможно в моём состоянии, произнёс:

- Да, Рената, чуть закружилась, только не знаю то ли от катания, то ли от вашего близкого присутствия.

Она очень серьёзно ответила:

- Ри'фат, пожалуйста, не шутите так.

Мы отошли подальше от качелей. На них уже кружились другие "счастливчики", но мне даже не хотелось на них смотреть. Где-то под деревьями сели в тенёчке отдохнуть, и я постепенно пришёл в себя. Через короткую улочку мы перешли к другой площади с постаментом от снесённого памятника в самом его центре. Здесь по всему периметру были разбиты торговые палатки, играла музыка и кое-где танцевали. Продавали посуду, гончарные изделия, книги, канцтовары, вышитые наволочки для подушек и всякую другую мелочь. Цены, по определению Ренаты, были высокие. В уголочке под тентом мы увидели что-то вроде кафе-закусочной. Время было уже за полдень, и пора было перекусить. К моему удивлению, Рената отказалась от кружки пива, сказав, что она пьет только содовую и сельтерскую. Мы поели свежие, очень ароматные сосиски, с собой взяли несколько пирожков, выпили по чашечке эрзац-кофе и отправились дальше. Минут через десять мы очутились на окраине города, на большой открытой площадке, откуда доносился какой-то шум, лязг, дребезг, звуки музыки и истошные вопли.

- Ахтебан! - воскликнула Рената, как только мы увидели, что там делается.

Так, оказывается, немцы называют американские горки. Её глазки азартно заблестели, и я понял, что мне не избежать очередного испытания. В переводе на русский "ахтебан" означает "дорога-восьмёрка", а у американцев этот аттракцион известен, кажется, под названием "русские горки". Мне никогда не приходилось раньше кататься на таком, прямо скажем, страшноватом сооружении. И вот мы уже сидим, привязанные ремнями, в открытой тележке в ожидании старта. В каждой тележке по три пары пассажиров, а тележек, расположенных одна от другой на расстоянии около 5-6 метров, всего четыре. Когда вся подготовительная работа завершилась, прозвучала какая-то немецкая команда, и всё пришло в яростное движение. Сначала было интересно наблюдать с высоты, что происходит там, внизу, но скорость движения всё возрастала, и после длинного, затяжного подъёма вдруг мы все почувствовали, будто сорвались с высокой горы и падаем с неё ничем не поддерживаемые. Тут же после падения - крутой вираж на огромной скорости, так что мы чуть не вылетаем за борт тележки, и очень крутой подъем на горку. Скорость всё уменьшается, и мы уже почти на самой вершине, до неё остается всего один метр или даже меньше, но скорости не хватает, тележка медленно останавливается и вот-вот покатится обратно. Оглядываюсь назад и чувствую, что вместе с тележкой останавливается сердце и холодеют ноги. Пока голова опять повернулась вперёд, тележка встала окончательно, но, о чудо! - мы всё-таки добрались до точки максимума этой кривой. Теперь не понятно, поедем ли мы вперед или всё же скатимся назад. Простояв в таком неопределённом равновесии секунду или две, тележка всё же очень медленно, нехотя двинулась вперёд, и я почувствовал, как её колёса начали отрываться от рельсов, унося нас вместе с тележкой в бездну. Я взглянул на сидящую рядом смелую баронессу. Даже она судорожно схватилась одной рукой за меня и закрыла глаза. Все шесть человек, сидящих в тележке, дружно выдохнули: "Ух", и через несколько секунд мы почувствовали, как с большой силой были вдавлены в свои сиденья, а навстречу стремительно неслись очередные виражи с такими же горками и спусками. Но вот и финиш. Удивительно, но на этой головокружительной траектории я себя чувствовал лучше, чем на "гигантских шагах", хотя страху натерпелся больше. Вскоре, превратившись из участников этого, как теперь говорят, "шоу" в зрителей, мы простояли, наблюдая за происходящим и переживая за пассажиров, не менее получаса.

Какая-то неведомая сила притягивает людей к острым ощущениям, к соприкосновению с гранями допустимого. Что это - желание испытать себя или показать свою "храбрость" окружающим? Какое удовольствие или удовлетворение находит человек от окунания в экстремальные ситуации? Видимо, "встряхивание" организма время от времени является одним из условий активного существования. Но есть категория людей, которая готова подвергнуть себя ничем неоправданному смертельному риску без всякой на то надобности. Почему всё это происходит, чем это объяснить?

Мы же с Ренатой после такого "встряхивания" своего организма и лицезрения того, как "встряхиваются" другие, направились было к вокзалу, но наткнулись ещё на одно заведение, обойти которое были не в силах. Перед нами была "комната смеха". Там мы накопили столько положительных эмоций, которых хватило на всю неделю, что оставалось мне жить у неё на квартире. Как ни странно, но я знаю людей, с трудом переносящих такие "издевательства" над собой, которые творят зеркала. Как правило, это были люди ограниченные, самовлюбленные и с полным отсутствием чувства юмора. К моему удовольствию, с чувством юмора у Ренаты всё оказалось в полном порядке. Не удовлетворившись теми искажениями, которые создавали зеркала, она с особой находчивостью принимала такие позы, что мы чуть не падали от смеха. Вдоволь нахохотавшись и поиздевавшись друг над другом, мы, наконец, покинули это чудесное заведение и зашагали в сторону вокзала. Когда доехали до Бляйхероде, было ещё совсем светло, и мы опять пошли к дому врозь. Я сожалел, что у меня не было фотоаппарата - как здорово было бы сфотографировать наши изображения в этих чудесных зеркалах! По этой же причине у меня нет ни одной фотографии фрау Эльзы и Ренаты. Какая жалость!

Через два-три дня после поездки на ярмарку произошло одно позорное событие, о котором до сих пор не могу вспоминать без отвращения. В городе было объявлено о демонстрации фильма, который, судя по разговорам, привлекал внимание всего населения. Я пригласил на него Ренату и фрау Эльзу. Вначале они отказывались, ссылаясь на то, что зал очень маленький, а желающих будет много, но потом они согласились, так как очень давно не смотрели фильмы. Я купил билеты, и мы отправились. В зале мы заблаговременно заняли свои места и стали ждать начала сеанса. Народу, действительно, было очень много, и вскоре зал заполнился до отказу. Вдруг, откуда ни возьмись, в зал ввалилась большая группа офицеров, которая с шумом и криком начала теснить собравшихся, освобождая себе места. Я не знаю, были ли у них билеты вообще, а если и были, то скорее всего без обозначения номеров мест - так называемые стоячие, как это практиковалось в нашей стране, когда не хватало мест. Кто-то из них стал возмущаться тем, что в зале так много немцев, что для русских не осталось мест. Их поддержало какое-то число уже сидевших на своих местах русских. Раздались громкие крики, в хамском стиле требующие, чтобы немцы освободили места для вновь прибывших. Кому-то на глаза попались фрау Эльза и Рената, и сидящие недалеко от нас начали указывать на них пальцами. Бедные женщины тут же встали, чтобы выйти из зала, но я с силой удержал их на месте и довольно резко ответил грубиянам, что они никуда не уйдут, так как я их пригласил сюда, и мы находимся не в Америке, где негры и белые сидят отдельно. Тогда раздались крики, чтобы ушли те немцы, которые пришли сами, без приглашения. Все эти слова произносились и на русском, и на очень плохом, но вполне понятном немецком языке. Меня поразило то, что ни один человек из русских, а среди них были и авторитетные командиры, не попытался остановить это безобразие, призвать к порядку и совести наших офицеров. Человек 10-15 немцев встали и покинули зал, сопровождаемые нелестными словами в их адрес. Хамствующие молодцы, с видом людей, совершивших великий подвиг, заняли их места, зал успокоился, и начался сеанс. Я не запомнил ни названия фильма, ни его содержания не только ввиду недостаточного понимания языка, но и потому, что я кипел от возмущения и просидел весь сеанс точно на раскалённых углях, не в силах унять охватившее меня негодование. Мне было невыносимо стыдно перед немцами за своих соотечественников. Я думал о том, правильно ли я поступил, оставшись в этом зале, не лучше ли было встать и увести Ренату с фрау Эльзой от этой публики? По окончании фильма я вышел из зала в подавленном и угнетённом состоянии. По дороге домой я извинился за то, что доставил им такие неприятности, а они утешали меня, говоря, что тут нет моей вины. О содержании этого фильма и впечатлениях о нём ни сейчас, ни потом мы ни единым словом не обменялись. Видимо, они его так же "внимательно" смотрели, как и я.

Прошло несколько дней, и опять наступило воскресенье. Никаких планов на дневное время у меня не было, а вечером договорились собраться у Николая. Я позавтракал в кафе Йон и вернулся домой. Фрау Эльза сидела за чтением очередного французского романа, а Рената покрутила приемник, настроила его на какую-то европейскую станцию, которая передавала вальсы Штрауса, и попросила проверить следующие 50 испанских слов, выученных ею накануне. Вдруг раздался звонок и, не ожидая от хозяев приглашения, вошел высокого роста мужчина, лет сорока, в полковничьей форме. В коридоре его встретила фрау Эльза, но, увидев незнакомого человека, ему навстречу пошла и Рената.

- Кто здесь хозяйка? - с трудом подбирая слова, спросил полковник, даже не поздоровавшись с женщинами.

Фрау Эльза заволновалась и, взяв за руку подошедшую Ренату, ответила:

- Мы, то есть фрёйляйн Рената и я, - и, немного подумав, добавила: - Что вас интересует, господин офицер?

- Мы с женой здесь будем жить, вот вам предписание от военного коменданта, - говорил полковник тоном, не допускающим никаких возражений. - Покажите нам самую большую комнату, - потребовал он у удивлённых женщин.

Я наблюдал за всем происходящим из дальней комнаты, стоя у открытой двери. Тут полковник заметил меня и в такой же грубой манере продолжил разговор, указав пальцем на меня:

- А это кто такой?

Я не спеша подошёл к ним, на ходу подбирая слова, и представился:

- Здравствуйте, я друг этой семьи. Чем могу помочь?

Произнося эти две-три простенькие фразы, я больше всего старался следить не за правильностью построения речи, а за произношением. Номер удался, полковник принял меня за немца и тут же сделал грозное предупреждение:

- Пока я здесь живу, никто к вам не должен приходить - ни знакомые, ни друзья. Вы меня поняли? - спросил он, поочередно оглядев каждого из нас и сделав указательные жесты пальцем.

Женщины стояли в полной растерянности и смотрели то на меня, то на непрошеного гостя. Надо было что-то предпринять, и я решил, что нечего играть в кошки-мышки, ситуацию надо прояснить, а потому, перейдя на русский, объяснил ему:

- Вы извините меня, товарищ полковник, я немного пошутил. В действительности, я живу здесь уже два месяца, вот моя комната. Вероятно, произошла какая-то ошибка, что вам дали направление сюда же.

- Вот что, молодой человек, - со злостью начал полковник, - во-первых, я никаких шуток над собой не позволю. Во-вторых, попрошу немедленно освободить комнату, я завтра сюда приеду с женой. И, в-третьих, попрошу здесь больше не появляться, если не хотите нарваться на неприятности.

От такой тупой солдатской наглости я тоже начал закипать и, несмотря на большую разницу и в возрасте, и в положении, ответил ему в таком же резком тоне:

- Не вам решать, где мне бывать, а где нет. Вы многое на себя берете.

- Ах так, - грозно прорычал полковник, - я завтра же тебе устрою такую жизнь, что в два счёта вылетишь туда, откуда приехал. Молокосос! - закончил он свою тираду. Теперь он перешёл на ты.

- Вы не оскорбляйте меня на том только основании, что вы полковник. Я не ваш солдат или офицер и могу дать хорошую сдачу.

Женщины следили за нами, не понимая сути разговора, но на их лицах можно было прочесть большую тревогу за происходившее в их квартире. Я уже писал, что из-за мягкости характера могу многое перетерпеть, но не наглость и хамство. Хорошо понимая, что такой идиот может мне многое испортить, я, тем не менее, не мог проглотить подобные оскорбления. Я чувствовал, что в ход могли пойти руки.

- Заруби себе на носу - я не привык бросать слова на ветер. Считай своё пребывание здесь законченным, - продолжал свои угрозы полковник. - Скажи-ка мне, как тебя зовут и где ты работаешь?

- Во-первых, полковник, мы с вами не знакомы, а у приличных людей принято в таких случаях обращаться друг к другу на "вы". Во-вторых, знать вам моё имя совсем не обязательно. И ничего со мною вы не сделаете. Вы даже не понимаете, что вмешиваетесь не в свои дела.

- Ну, посмотрим, посмотрим, что ты запоешь завтра, - ухмыльнулся всесильный полковник и напоследок добавил: - Объясни всё им, - кивнул головой в сторону женщин, - и чтобы комната завтра была свободной, - и с этими словами круто повернулся и пошёл к выходу, но, сделав пару шагов, опять вернулся.

- Покажите мне комнату, - потребовал он непререкаемым тоном, обращаясь на немецком к женщинам.

Те открыли дверь и предложили ему осмотреть комнату. Полковник только взглянул, не войдя в неё, и тут же спросил:

- Какие ещё комнаты у вас есть? Покажите.

Пожилую немку даже передернуло от такой бесцеремонности, но она, выдержав небольшую паузу, с достоинством ответила:

- Извините, господин офицер, но это наши личные комнаты, там мы сами живём, мы их не сдаём.

Поведение нашего полковника напомнило мне сцены из наших фильмов военного времени, в которых показывалось, как цинично, по-хамски вели себя немецкие солдаты на оккупированных территориях.

- Тогда я сам их осмотрю, - отрубил полковник и двинулся по коридору.

Бедная фрау Эльза, как могла, попыталась его опередить и, открывая двери, стала показывать свою комнату, комнату Ренаты, кухню, ванную.

- Больше тут никто не живет? - последовал ещё один вопрос.

- Нет, только мы вдвоем, - ответила немка.

- Та первая комната самая большая. Мы будем жить там, - сообщил полковник свое окончательное решение и, даже не попрощавшись, ушёл, с силой хлопнув дверью.

Когда мы немного пришли в себя, я передал фрау Эльзе и Ренате суть моего с ним разговора, и мы вместе стали обсуждать сложившуюся ситуацию. Обе они страшно боялись возможных осложнений, не одобрили мою вспышку и считали, что я должен извиниться перед полковником. Они считали, что и я, и они виноваты в том, что я у них живу без регистрации в комендатуре, что и послужило причиной появления здесь этого полковника. С этим доводом нельзя было не согласиться, но от извинения я категорически отказался.

- Герр, Ри'фат, - говорила фрау Эльза, - будьте благоразумны, ведь он вам может испортить всю карьеру. Не упрямьтесь, извинитесь перед ним.

- Фрау Эльза, разве я совершил какое-то преступление, за которое мог бы нести ответственность? Живя у вас - пусть без регистрации - я ни от кого не скрывался, все знают, где я живу. А то, что я с ним разговаривал в резких тонах, не моя вина - он сам спровоцировал всё это. Я ни в чём не вижу своей вины, кроме той, может быть, не совсем уместной шутки, когда я притворился немцем.

- Вы же видели, герр Ри'фат, - продолжала настаивать фрау Эльза, - какой он свирепый человек, он со злости может сделать что угодно! Лучше вам помириться с ним.

- Нет, фрау Эльза, я ни за что не стану унижаться перед ним, - отвечал я, - у него нет никаких фактов для того, чтобы в чём-нибудь меня обвинить. В конце концов, мы принадлежим разным ведомствам: я цивильный инженер, а он работает в военном ведомстве.

Рената до сих пор не вмешивалась в наш разговор, но тут тоже включилась:

- Ну, хорошо, Ри'фат, я тоже не вижу причин, по которым вы должны перед ним извиниться. Но что-то надо делать с этой вашей комнатой. Я бы очень не хотела, чтобы вы отсюда уезжали, но другого выхода, по-моему, нет, - резюмировала она свое мнение.

Тут Рената была права - другого выхода у меня, действительно, не было. Я посмотрел на фрау Эльзу, будто она могла предложить что-то иное, но она только утвердительно кивнула головой.

- Да, - подтвердил я, - надо найти себе другое жилище, и как можно скорее, чтобы мне не встретиться завтра здесь с этим гнусным типом.

- Вам придется пойти в комендатуру? - спросила фрау Эльза и сама же ответила: - Сегодня воскресенье, вы ничего не сделаете.

- Я отправлюсь сейчас к своему приятелю, к тому высокому капитану, которого вы знаете, он мне поможет. А вы не расстраивайтесь, все будет хорошо, - то ли их, то ли себя решил успокоить я.

Я, в самом деле, верил, что нет такого бытового вопроса, который бы не смог решить, причем оптимально, Николай Герасюта. Ему каким-то удивительным образом удавалось всё, и я немного завидовал этой его способности. Причем почти все задачи он решал весьма оригинальным, нетрадиционным способом. Единственно, чего я опасался, как бы он не отправился куда-нибудь по случаю выходного дня, но это было маловероятно - мы всегда свои действия согласовывали друг с другом.

И вот не прошло и часа, как мы, обсудив у него дома мою проблему, уже шагали по городу. Николай весьма логично предположил, что лучше всего искать жильё на какой-либо из окраин города, а наиболее привлекательной окраиной была та сторона города, к которой близко прилегала лесная полоса на небольшой возвышенности. Наши переводчицы Оля и Нелли как раз снимали комнату на двоих у самого леса. Мы прошли вверх примерно до того места, откуда сворачивала налево улица к дому старого фашиста, от которого я ушел, затем свернули направо и попали на улицу под названием Обергебрауэрштрассе, то есть Верхнелесная улица. Николай предложил пройти до конца этой неширокой улицы и выбрать самый симпатичный дом. Дома здесь все были одно- или двухэтажные, как правило, с садами, живописными входами на зеленые садовые участки. В Бляйхероде, этом очень спокойном городке, эта улица, пожалуй, выглядела самой спокойной. По ходу мы отметили два-три домика, которые нам понравились больше других. Дойдя до конца улицы, повернули обратно и дошли до одного из них и, чуть постояв у калитки, нажали на кнопку звонка. Вдруг в калитке сработала защёлка и, пока мы решались открыть её и войти, увидели, что со ступенек дома к нам навстречу уже спускалась средних лет женщина, очень опрятно одетая, держа в руках какой-то маленький веничек.

- Пожалуйста, войдите, добрый день, - приветствовала она нас, - что вас интересует?

Мы поздоровались, и Николай объяснил цель нашего посещения. Женщина его хорошо поняла, но отрицательно покачала головой и сказала, что у них нет ни одной свободной комнаты. На вопрос, не знает ли она, к кому можно было бы обратиться, указала на домик, расположенный чуть пониже, и сказала, что там живет очень хорошая семья. Мы поблагодарили её и отправились по указанному адресу. На наш звонок также щёлкнул замочек, и из дома выбежала девочка лет 11-12. Увидев незнакомых людей, она остановилась и стала звать мать: "Мути, мути!" Из-за угла дома появилась мама, которая нас сначала не заметила, а когда девочка ей стала что-то рассказывать, указывая на нас, не спеша к нам подошла и поздоровалась:

- Добрый день, молодые люди, входите, пожалуйста.

Мы сделали несколько шагов навстречу, поздоровались с нею, и в это время девочка тоже сказала: "Добрый день" и чуть присела в позе "книксен". Мать погладила ей головку и обратилась к нам:

- Я слушаю вас, господа.

Когда немцы говорят "господа", это в дословном переводе часто звучит, как "мои господа". К таким обращениям никто из нас не привык, и каждый раз такие слова невольно смущают. В начале разговора главную роль на себя опять взял Николай, так как он значительно лучше меня говорил на немецком, однако с произношением у него обстояло хуже. Он говорил, примерно так, как мы читали в школе немецкий текст, то есть нисколько не воспринимая настоящую немецкую речь, однако это не очень мешало общению. Выслушав его, женщина спросила, ищем ли мы жилье для двоих или для одного, на что Николай, указав на меня, ответил, что ищем только для одного. Я тоже двумя-тремя словами подтвердил, что жильё нужно только мне.

- Гут, - сказала женщина и пригласила нас войти в дом.

Пока мы шли, она объяснила, что может предложить жильё из двух комнат, которые нельзя разделить - войти в спальню можно только через кабинет. Мы поднялись на второй этаж, прошли мимо ванной, дверь в которую была открыта, повернули влево и вошли в комнату, очень уютно обставленную тяжелой дубовой мебелью, с несколькими картинами на стенах, множеством книг в книжном шкафу. В общем, это было что-то вроде кабинета-библиотеки, но вместе с тем большой овальный стол посередине комнаты делал её похожей и на столовую. Через эту комнату мы вошли в очень светлую спальню, без всяких излишеств, чистую, пахнущую то ли цветущим садом, то ли срезанными цветами. Ощущение было такое, будто я попал в райский домик. Окно в спальне было распахнуто, и хозяйка показала, что оно выходит в их небольшой сад. Отсюда можно было разглядеть несколько фруктовых деревьев, красивую серебристую ёлку, детскую площадку с качелями, тележками и игрушками, аккуратно подстриженный газончик и несколько грядок. Мне просто не верилось такому счастью, такому везению и, не задумываясь ни на одну секунду, я тут же выпалил, что мне всё очень нравится и, если можно, я сегодня же здесь поселюсь.

- Пожалуйста, - ответила хозяйка, - я надеюсь, что дети вам не будут мешать, их у меня трое, но они послушные, - и тут же спросила: - Вы будете работать дома или по месту службы? Не понадобятся ли вам какие-либо письменные принадлежности?

- Нет, не понадобятся, не беспокойтесь, - сказал я и в свою очередь спросил, чтобы окончательно закрепить нашу договоренность: - Сколько я вам должен платить, фрау...

- Фрау Кляйнхоф, Эрика Кляйнхоф, - подсказала она.

- Фрау Эрика?- закончил я свой вопрос.

- Так же, как и все - сто марок за комнату.

- Хорошо, фрау Эрика, значит я плачу вам двести марок, договорились?

- Нет, ещё не договорились, - ответила она с улыбкой, - так как я ещё не знаю ни вашего имени, ни имени вашего друга.

- Извините нас, фрау Эрика, разрешите представиться: мой друг Николай, а меня зовут Рефат.

- Герр Ри'фат? - переспросила она, поставив ударение, как и Рената, на первом слоге.

- Яволь, так точно, - подтвердил я.

Тут вмешался Николай, до сих пор молчавший:

- Фрау Эрика, и мне, и моему другу очень понравились и вы сами, и ваша квартира. Вы не будете возражать, если я буду посещать моего друга?

- Пожалуйста, герр Николя приходите, когда вам будет угодно.

Мы попрощались и, уходя, я на всякий случай предупредил её:

- Если я не появлюсь сегодня до конца дня, то непременно приду завтра утром, - и тут же попросил её принять деньги за предстоящий месяц.

- Спасибо, но это можно было бы сделать и позже, - сказала фрау Эрика, принимая деньги.

Так неожиданно я стал "хозяином" почти двухкомнатной квартиры, о чем даже не мог мечтать в сновидениях.

- Надо эту удачную сделку обмыть, как ты думаешь? - предложил Николай, как только мы остались одни.

- Подожди, Николай, я ещё не совсем в своей тарелке. Это дело за мной, без тебя бы я ничего не смог сделать. Вот поселюсь здесь - тогда и отметим, - отвечал я, находясь все ещё под впечатлением такого неожиданного поворота судьбы, и вдруг, что-то вспомнив, спросил у него: - А где же её муж? Мы даже этим не поинтересовались. Вдруг он не согласится?

- Вечером все узнаешь, - ответил Николай, - а сейчас пойдем-ка пообедаем у господина Йона, - предложил он, и мы так и сделали.

Вернувшись домой, я поделился своими успехами с фрау Эльзой и Ренатой. Мне показалось, что они, с одной стороны, порадовались такому удачному стечению обстоятельств, с другой - огорчились. Огорчились потому, что за эти два месяца мы привыкли друг к другу, устраивали друг друга, а тут придут жить совсем другие люди, по первому впечатлению об одном из них - не самые приятные. А как с ними уживётся женщина, если она окажется такой же самодовольной и наглой особой, как и её муж?

Я видел, что Рената гораздо больше огорчена, чем фрау Эльза, и в течение этого разговора она не проронила ни слова.

- Поверьте, герр Ри'фат, нам очень будет не хватать вас, - говорила фрау Эльза.

- И мне тоже, - отвечал я, - но я буду время от времени навещать вас.

- Нет, Ри'фат, - вступила в разговор Рената, вам нельзя больше здесь появляться, это вызовет такой же скандал, как сегодня утром. Кроме того, это может меня скомпрометировать. Мне очень жаль, но мы с вами больше не увидимся, - и очень тихо добавила, - возможно, никогда.

- Да что вы, Рената, как это может быть - жить в таком маленьком городке и не видеться? Вы можете прийти ко мне в гости с фрау Эльзой или мы можем куда-нибудь съездить, как в прошлое воскресенье.

- Мы не можем видеться именно потому, что городок такой маленький, разве вы сами этого не понимаете, Ри'фат? - совершенно логично возражала Рената и, посчитав разговор на эту тему законченным, спросила:

- Вы когда переселитесь на новую квартиру - сегодня или завтра?

- Все свои вещи я не смогу унести за один раз, поэтому сегодня я отнесу часть вещей и вернусь. А завтра утром заберу остальное.

- Вот и хорошо, - обрадовалась фрау Эльза, - у нас целый вечер впереди, устроим прощальный ужин, если вы не возражаете, герр Ри'фат.

У нас с Николаем была договоренность относительно сегодняшнего вечера, но я решился нарушить её, считая, что он правильно поймет меня.

Так оказался я уже в третьей, последней квартире.

Особенности немецкого быта, или В "плену" у немцев

Первые дни в новой квартире ушли на привыкание к заведённым здесь порядкам и на более близкое знакомство с её обитателями. Муж фрау Эрики оказался человеком лет на 12-15 старше неё, с очень спокойным, рассудительным характером. Герр Отто был немногословен, но и не замкнут, разговаривал медленно, чуть в растяжку, словно получая удовольствие от каждого сказанного слова. Почти седой и с некоторой желтизной, покрывавшей его лицо, он производил впечатление болезненного человека. Тем не менее, я его постоянно видел что-то делающим по хозяйству: то он работал в саду, то занимался ремонтом домашней мебели и детских игрушек, то возился с приёмником или помогал жене. Он мне рассказал, что на войну его не призвали из-за инвалидности. Работая с детства в калийных шахтах, сначала простым рабочим, а затем мастером, он повредил себе дыхательные пути и был уволен с хорошей пенсией. Некоторое время не работал, изучая бухгалтерское дело, а затем его опять приняли на шахту, но уже в должности бухгалтера. Дом купил ещё задолго до войны в рассрочку и полностью за него расплатился. Видно было, что он очень любит свою жену, детей и дорожит семейным уютом. Старшая дочь Катрин увлекается музыкой, ей уже 12 лет, в будущем году заканчивает музыкальную школу. Сельме 10 лет, очень спортивная девочка, хорошо бегает, плавает, любит акробатику и гимнастику. А самый младший, семилетний любимец отца Юрген, не по-детски серьёзен, уже два года, как хорошо читает и рисует, играет в шахматы, помогает маме ухаживать за цветами. Герр Отто жалеет, что поздно женился и опасается за судьбу детей из-за своей болезни. Что касается фрау Эрики, то её образ сохранился в моей памяти как эталон немецкой женщины, жены, матери и хозяйки дома. Она любит мужа и относится к нему с большим уважением - это чувствуется в каждом движении, в каждом слове или жесте. Дети всегда одеты очень опрятно и просто, от них веет какой-то необыкновенной чистотой. Они удивительно послушны и предупредительны, родители никогда не ведут с ними резких разговоров на повышенных тонах. Как это удается - для меня так и осталось загадкой. Фрау Эрика содержит дом в образцовом порядке - нигде не видно ни соринки, ни пылинки. Стёкла на окнах такой прозрачности, что их просто не видно. Всё на кухне, в ванной, в туалете блестит, точно только что купленное в магазине. Она придерживалась такого же культа постели, который я отмечал в квартире фрау Шарлотты в Берлине. Такая же высоченная пуховая постель с ароматом свежего воздуха. Когда бы я ни заходил домой в середине дня - окно в спальне открыто, вся постель перекинута через оконный проём и дышит воздухом, набирается свежести. К вечеру всё постелено, приготовлены таз с водой и полотенце.

Первые дни я как-то не интересовался вопросом распределения площади этого дома между его жильцами, но позже узнал, что всё семейство живёт вместе со мною на втором этаже, а первый этаж занимает некто Курило со своей семьёй. Курило, один из советских гражданских специалистов, работал директором завода по восстановлению технологии производства и сборки ракеты ФАУ-2, получившем название "Верк-драй" или завод номер три. Эта семья оказалась настолько замкнутой и неконтактной, что мне ни разу не удалось хоть с кем-то из них перекинуться парой слов. Я их не видел ни в саду, ни где-то в другом месте. То ли в них глубоко сидел синдром немецких врагов-оккупантов, то ли этой семье была присуща манера особой отчуждённости от всего окружающего.

Герр Отто как-то мне объяснил, что трудное материальное положение заставило их сильно потесниться. Я ему предлагал не стесняться моего присутствия и пользоваться кабинетом-столовой по своему усмотрению, по крайней мере, когда меня нет дома, на что он отвечал, что там он берёт все необходимые ему книги, а больше ему ничего не нужно. Иногда по вечерам у меня собиралась небольшая компания, приходил Николай, наши переводчицы, ещё кто-либо, и это не вызывало никакого раздражения со стороны хозяев. Раза два или три приезжали гости из Берлина и из Зоммерды, где была сосредоточена конструкторская часть наших работ. В общем, жизнь вошла в определённую колею и протекала без каких-либо эксцессов, волнений и тревог. Довольно часто я вспоминал Ренату и фрау Эльзу, но, помня их убедительные просьбы, воздерживался от посещений их дома.

Присматриваясь к укладу жизни, к быту немецких семей, немецкого города, я делал интересные открытия, которые то поражали, то восхищали. Я уже писал, что Николай много фотографировал. Плёнку мы сдавали в ателье. За все время нашего пребывания в Бляйхероде я не помню ни одного случая, чтобы заказ не был выполнен в назначенный срок. Вам вернут аккуратно упакованную плёнку, заказанные фото в фирменном конверте, а на конверте - запись о количестве кадров и числе экземпляров с указанием стоимости и даты изготовления. В конце ХХ века всё это может нам показаться и не столь удивительным, но пятьдесят с лишним лет тому назад на фоне существовавшего у нас "сервиса" это представлялось для нас чем-то невероятным.

Мы все там постепенно привыкли к тому, чтобы дома всегда были пиво, содовая или сельтерская. Достаточно было позвонить на завод и дать заказ, как точно в назначенное время к вашему дому подвезут всё заказанное, заберут пустую посуду и оставят открытку с благодарностью и бланком на следующий заказ, который вы можете либо отправить по почте, либо занести сами, либо заполнить и оставить к их следующему приезду. Платить можете когда угодно - заранее, при доставке или брать в кредит. На доставочной карточке обязательно будет указана выписка из вашего счёта - сколько ещё ваших денег осталось в фирме или сколько вы должны ей на текущий момент. Мне ни разу не пришлось сделать повторного напоминания по поводу сделанного заказа. Удивительно? Для нас - да! Хочу ещё раз напомнить, что всё это происходило в истощённой войной стране, большая часть мужского населения которой либо полегла на фронтах войны, либо отбывала наказание в плену. Как было этому не удивляться?

Не могу не описать процедуру "отоваривания" продовольственных карточек, свидетелем которой был не раз. Я видел, как фрау Эрика сидит на кухне с арифмометром и с этими самыми карточками и что-то колдует. Спрашиваю:

- Что это вы делаете, фрау Эрика?

- Собираюсь пойти в магазин, купить продуктов на три дня.

- А что вы считаете?

- Как что? - удивилась она, - без точного расчета я жить не могу, ведь норма очень маленькая.

- Так пойдите и купите то, что сейчас есть в магазине, на весь месяц, - посоветовал я ей, - а завтра ещё что-нибудь поищете, - но она меня совсем не поняла и возразила:

- Зачем мне покупать на целый месяц, герр Ри'фат? Я пойду и куплю то, что мне нужно на три дня.

- Но ведь вы можете не достать то, что вам нужно, фрау Эрика! Мы тоже дома живём по карточкам и знаем, что это значит. Поэтому когда дают что-то хорошее, мы сразу покупаем на весь месяц про запас. А завтра купим что-то другое, - пытался поучать я её.

- Что значит "дают что-то хорошее" - я этого не понимаю. Я всегда покупаю то, что нужно, и столько, сколько нужно на несколько дней, потому что знаю, что буду готовить сегодня, завтра и послезавтра. Вот мое меню - посмотрите, и вот что я собираюсь купить.

У нее было написано: рис - 200 г, маргарин - 200 г, растительное масло - 100 г, сахар - 300 г, сухое молоко - 50 г, яичный порошок - 50 г, мука - 500 г, мясо для супа - 300 г, фарш говяжий - 300 г, сосиски - 300 г, печенье - 100 г.

Я был поражен этим списком и опять спросил:

- А если чего-то не окажется?

- Почему не окажется? Ведь на то и существуют эти карточки, герр Ри'фат.

- Разве вам удобно каждый раз покупать по 50 г сухого молока или по 100 г масла?

- Для меня лучше, если эти продукты хранятся в магазине, а не у меня дома, и я их покупаю свежими. Да и, кроме того, что было бы, если все жители пожелали бы купить все продукты за месяц вперёд? Все это хорошо понимают, - сказала фрау Эрика и поддразнила меня: - Разве вы не поступаете так же?

Что я мог ответить? Сам нарвался. Я понял, что у них не принято вместо риса давать ячменную крупу, а вместо сливочного масла - растительное, напоминающее по вкусу и запаху машинный тавот. Нельзя сахар заменять карамелькой, а мясо - требухой или ливером. И поэтому они понятия не имеют о таком предмете, как "авоська".

Несколько раз я специально останавливался около продовольственного магазина, у которого почему-то никогда не возникали очереди со злыми и язвительными перебранками. Вот подходит с детской колясочкой молодая мама, мило здоровается с продавщицей, подает такую же записочку, над которой трудилась фрау Эрика, свои продовольственные карточки, деньги - бумажные марки и сколько-то пфеннингов (то есть копеек) и сумочку или корзиночку. Сама выходит на улицу к малышу и спокойно ждет. Через некоторое время продавщица выносит корзиночку с аккуратно упакованными пакетиками, женщины о чём-то перебрасываются двумя-тремя словами и с улыбкой прощаются. Вначале я думал, что они добрые, близкие знакомые. Но примерно то же повторялось почти с каждым покупателем. Некоторые оставляли свои "документы" и тару и вовсе отправлялись по другим своим делам, а затем заходили за своими покупками. Я думал: возможно ли у нас такое?

Мы все много слышали не только о немецкой пунктуальности и аккуратности, но и об их экономности и бережливости. Не буду оригинальным, если ещё раз упомяну о системе освещения подъездов и лестничных маршей. В многоэтажных домах при входе принято нажимать на определенную кнопку в зависимости от времени, которое потребуется вам, чтобы подняться на нужный этаж и войти в свою квартиру. Через минуту свет погаснет. Или по мере подъема свет внизу погаснет, а на следующем пролёте зажжётся. То же самое, только в обратной последовательности, происходит при спуске. Надо ли нам так мелочиться, когда вон сколько всего кругом! Может быть, в этом заключается одна из причин русского национального характера?

Я постоянно сравнивал, даже помимо своего желания, жизнь и поведение немцев с тем, что делается у нас, и почти всегда, к сожалению, такое сравнение оказывалось не в нашу пользу.

Поделюсь ещё одним интересным наблюдением - речь пойдет об обеспечении жилищ топливом. Я уже писал, какие препятствия приходилось у нас преодолевать, чтобы раздобыть несколько кубометров сырых дров для отопления своего дома. Дело было поздней осенью, когда однажды у самой калитки дома остановилась грузовая машина, груженая дровами. Из неё вышел человек, позвонил и стал ждать. Сработала, как всегда, защёлка, и тут же появилась фрау Эрика. Я уже было направился на работу, но остановился и подошел к ним.

- Доброе утро, вы фрау Кляйнхоф? - спросил человек и, не дожидаясь ответа, продолжил: - Привезли дрова на последние три месяца.

- Спасибо вам, - отвечала фрау Эрика.

- Вам полагается полтора кубометра. Распилить их или возьмёте целыми?

- Пожалуйста, распилите по 40 сантиметров, - попросила хозяйка.

Это были хорошие березовые дрова в длину метра два с половиной или три, все ровные, не очень толстые - в общем, то, что надо. В этом я понимал толк.

Из кабины грузовика вышли ещё двое мужчин, открыли правый и задний борта, один из них быстро размотал электрический шнур (или кабель) и подключился к сети, воспользовавшись розеткой, которая находилась на электрическом столбе за специальной дверкой, а другой подготовил к работе дисковую пилу, которая располагалась тут же на полу грузовика. Двое начали тут же распиливать дрова, а третий вёл подсчет в своем блокноте. На торцевой стороне каждого бревна был записан соответствующий объем. Распиленные чурочки бросали на дорогу. Все это заняло минут 15. Тут они опять спросили хозяйку, надо ли дрова расколоть или занести неколотыми. Фрау Эрика попросила расколоть. На дорогу скинули широкие чурки-подставки, на которых удобно было колоть дрова, взяли в руки колуны, очень похожие на наши, но с более длинными ручками, и очень грамотно и, я бы сказал, красиво справились с этой задачей. Затем начали укладывать колотые дрова в довольно широкую плетёную корзину с двумя ручками, чтобы отнести их к сараю, но фрау Эрика предложила им удобную тачку. Когда все дрова были аккуратно уложены, последовал ещё один вопрос:

- Опилки возьмёте? Куда их отнести?

- Нет, - ответила фрау Эрика, - их у меня достаточно с прошлого раза.

- Большое спасибо, - сказали ребята, быстро убрали опилки в свой мешок, чисто подмели "место происшествия" и поехали к следующему дому. Когда они отъехали, на рабочем месте не осталось ни единого следа от того, что здесь происходило за минуту до этого. "Вот это работа, вот это организация, вот это порядок, - подумал я. - Достигнем ли мы когда-нибудь такого уровня?"

Вечером того же дня я поинтересовался системой отопления. Герр Отто пригласил меня и всё показал в действии. Вода в системе подогревалась с помощью отопительного агрегата, который работал как от дров, так и от торфобрикета или каменного угля. Но угля уже давно у них не было, так как он весь уходил на промышленные объекты. Торфобрикет я видел впервые в жизни. Он похвалил систему за экономичность, но отметил, что за ночь вода успевает остыть, и к утру в холодные дни температура в доме заметно падает. "Сильных морозов здесь никогда не бывает, - сказал герр Отто, - так что ничего страшного нет. Конечно, лучше было бы иметь природный газ или электронагревательную печь, но теперь это будет не скоро - война, - заключил он свои объяснения.

- Герр Отто, а в Йене ведь есть газ, - вдруг вспомнил я.

- Да, - согласился он, - в Йене он был ещё до войны, а вот у нас не известно, когда будет.

В другой раз я стал свидетелем доставки торфобрикета. Такой же грузовик, но снабженный не механической пилой, а весами, самыми обычными напольными весами, на которых на складах и оптовых базах взвешивают товар. В такие же плетёные корзины, но обшитые сверху плотной тканью, накладывают порциями торфобрикет, взвешивают прямо у вас на глазах и относят на указанное вами место. Кусочек дороги и тротуар тут же подметаются, и никаких следов не остаётся. Сами рабочие - в довольно чистых фирменных спецовках, вежливые, приятные люди. Я на минуту представил себе, как бы это могло выглядеть у нас, если вдруг догадались бы перенять весь немецкий опыт. К вам бы приехали несколько человек с заплывшими глазами и неподвижным туманным взглядом, одетые грязно, кто во что попало. У них бы то борта машины не открывались, то весы бы заклинило, то лопата сломалась. Упоминая на каждом шагу ваших родителей, преимущественно по материнской линии, девиц лёгкого поведения и некоторые части человеческого тела, не имевшие никакого отношения к данному процессу, они с грехом пополам выполнили бы работу, сказав на прощанье: "Хозяин, а магарыч будет?" Получив вожделенные пол-литра или соответствующий денежный эквивалент, они бы отъехали, оставив после себя огромные разводы тёмно-коричневой пыли на дороге и длинную дорожку этой же пыли до самого вашего сарая. Затем в течение целого месяца вы бы постепенно затаскивали на подошвах своей обуви эту грязь домой то в виде пыли, то коричневой жижи. Иногда я думаю: "А что бы было, если бы победили немцы, конечно, без Гитлера, или, скажем, французы?"

Чисто немецкий подход к жизни чувствовался и в некоторых других делах. Зайдя как-то в небольшой магазинчик канцелярских товаров, я там увидел массу объявлений об обмене вещей. Один предлагал обменять детскую коляску на велосипед, другой обменивал радиоприемник на аккордеон, третий хотел получить огородную тележку в обмен на чайный сервиз. Но были объявления и на мелочёвку: готовальни, школьные ранцы, книги, ноты, губные гармошки, зонты, бинокли, различный садово-огородный инвентарь, инструменты и т.д. Был раздел и по обмену одежды: обувь, пальто, плащи, головные уборы, свитера и др. На такой товар, как сигареты, сахар, масло, шоколад можно было обменять что угодно. Я, например, там в порядке обмена приобрел прекрасную логарифмическую линейку фирмы Ритц, которая в идеальном состоянии находится и сегодня. Там же я приобрёл демисезонное пальто, неплохой пиджак, прекрасный отрез на легкий костюм, первые в своей жизни наручные часы швейцарской фирмы Булла, несколько галстуков и ещё какую-то мелочь. Почему-то у нас такая деятельность не практикуется, хотя народ живёт гораздо хуже, чем в Германии. Нам лень этим заниматься или мы стыдимся? Это ведь гораздо лучше, чем красть.

Я все чаще стал замечать в этом "таушен-пункте", то есть обменном пункте, наших людей, которые входили во вкус подобной мелкопредпринимательской деятельности. Оказалось, что там можно справляться и о более крупных предметах. Среди нас был один чудаковатый человек по имени Леймер Аркадий Людвигович - потомок осевших в России немцев. Его деятельность сводилась, главным образом, к накапливанию денег для покупки подержанной автомашины, которую можно было бы вывезти в Россию. Когда бы я его ни встретил, он задавал один и тот же вопрос: "Как ты думаешь, купить мне классную машину или козла?" Под "классной" машиной подразумевался "Опель-кадет" тех времен, с которого скопировали самую первую модель малолитражного "Москвича", а под "козлом" понимался немецкий фронтовой аналог "Виллиса". Немцы очень удивлялись тому, что Аркадий Людвигович ни слова не понимал на немецком. Кажется, он все-таки купил себе через этот самый "таушен-пункт" "классную" машину.

Вспоминается и другой любопытный случай. Как-то один из немецких коллег с самым серьёзным видом спросил у меня: правда ли, что в Советском Союзе до сего времени сохранились бароны?

- Конечно, нет, - ответил я, - а почему это вас так интересует?

- Но ведь фамилия вашего специалиста по газовым рулям Фон-Ареф, если я не ошибаюсь, - разъяснил он свои сомнения.

Тут трудно было не расхохотаться.

- Его фамилия не Фон-Ареф, а Фонарёв, - отвечал я, - от русского слова "фонарь", то есть светильник.

Немец смотрел на меня недоверчиво, как бы чувствуя подвох. Но я тоже состроил озабоченную мину и с самым серьёзным видом сказал:

- Впрочем, может быть, он и барон, но таким образом решил скрыть от советской власти свое происхождение.

Немец оценил юмор, и мы долго хохотали вместе. После этого при встречах мы приветствовали друг друга не общепринятом словом "мальцайт", а "фон-ареф".

Вообще ходят анекдоты о некоторой туповатости немцев, их слабости в части юмора, но мои наблюдения не подтверждают этого мнения. Я имел множество случаев убедиться в обратном. Конечно, юмор - это такая область, в которой не последнюю роль играют чисто языковые особенности, поэтому мне не всегда удавалось ухватить изюминку, заключённую в тонкости языка. Но мало-помалу я усвоил некоторые идиоматические выражения, а Николай здорово мне помогал запомнить многие слова, так как взял привычку мешать русские слова с немецкими, а я подхватил это нововведение. Думаю, что не менее десяти процентов слов в нашей русской речи заменялись немецкими со смешными искажениями. Приведу несколько примеров, которые крепко врезались в память.

"Ты скоро закончишь свой берихт (отчет)?"

"Мне надо подобрать какой-то цивильный анцуг (гражданский костюм)".

"Ты не хочешь немного пошпацировать (прогуляться, от слова "шпацирен" - гулять)?"

"У тебя нет точилки: сломался бляйштифт (карандаш)?"

"Ты себе, кажется, хороший мантель (пальто) купил?"

" Говорят, в наш магазин привезли коферы (чемоданы)".

"У тебя не найдется несколько старых цайтунгов (газет)?"

"Раскрой шире свои ауген (глаза)!"

"Он, кажется, немного кранкен (заболел)".

"Всё будет ин орднунг (в порядке)".

"Ты не мог бы ещё раз прошпилен (проиграть) эту мелодию?"

"Надо пойти получить свой лебенсмиттель (продукты, буквально "жизненные средства")".

"Весь вечер просидел в своем вонунге (жилище)".

"Давай это дело перенесём на динстаг (вторник)".

"Мне бы чуть посидеть со своей дольмечерин (переводчицей)".

А такие слова, как яволь (так точно), бештимт (конечно, непременно), гляйх (вскоре, тут же), аугенблик (мгновенно), момент маль (секундочку), унгефер (приблизительно), унмёглих (невозможно), филяйхт (может быть) и ряд других полностью вытеснили из нашей разговорной речи соответствующие русские слова. Это было и забавно, и полезно.

Шли дни, на новой квартире я жил уже второй месяц и был очень доволен. За это время я ни разу не появился у Ренаты и фрау Эльзы, хотя часто их вспоминал. Однажды в воскресный день, хорошо выспавшись и совершив над тазиком в своей спальне утренний туалет, открыл дверь, чтобы войти в столовую-кабинет. Мое внимание сразу привлёк большой овальный стол, на котором обычно стояла ваза со свежими цветами, а сейчас он был необычайно красиво сервирован: посередине - очень красивый пирог, вазы с яблоками, грушами и виноградом, тарелочки, рюмочки, вилочки, салфеточки. Пока я всё это рассматривал в полном недоумении, вдруг открылась входная дверь, и в комнату вошло все семейство - впереди дети, а за ними герр Отто и фрау Эрика. Я запомнил, что у всех были радостные лица, но о причине такого праздничного настроения я пока не догадывался и с удивлением воззрился на них. Вдруг они, как по команде, хором произнесли:

- Дорогой герр Ри'фат, мы вас сердечно поздравляем с днем рождения и желаем вам здоровья, счастья и добра!

С этими словами они вручили мне довольно большой букет свежесрезанных роз. Я был потрясён, ошеломлён таким вниманием со стороны посторонних для меня людей и не менее того удивлён тем, что сам я совершенно забыл об этом событии. Оно почему-то полностью выскочило из головы. Тут же они зажгли двадцать шесть крохотных свечек, установленных на пироге. Когда до меня дошла, наконец, суть происходящего, я был так тронут, что сразу не нашёл даже подходящих слов благодарности. Меня заставили задуть свечи, а затем все мы сели за стол, выпили за моё здоровье по рюмочке очень вкусного ликера и устроили праздничный завтрак. Первым моим вопросом к ним был: откуда они узнали о моём дне рождения? "У нас принято как-нибудь вскользь спрашивать об этом и записывать в календарь, чтобы не забыть", - ответила фрау Эрика и попросила Катрин принести этот календарь. Это был специальный календарь для записи памятных дат, причем устроен он был так, что еженедельно перед вами появлялись даты ожидаемых событий. Там я увидел и свое имя под соответствующей датой. Полистав календарь, я убедился, что "пустых" недель у них почти не было.

Из дому я помчался прямо к Николаю, чтобы сообщить ему новость о своем дне рождения и привлечь его фантазию к совместным действиям. В выходной день трудно было раздобыть необходимый ассортимент для праздничного стола, потому что немцы в этот день отдыхают, а не работают. Но я уже отмечал, что для Николая не было таких крепостей, двери которых он бы не смог открыть. Мы достали хорошей закуски и выпивки и с приличным запасом возвратились ко мне домой. Фрау Эрика всё это самым великолепным образом подала на стол, и вторую фазу торжеств мы уже провели под несколько более высоким градусом. Правда, герр Отто и фрау Эрика не выдержали темпа и довольно быстро сошли с дистанции. Мы с Николаем отдохнули, прилегли на несколько часов на диван, а под вечер направились в ресторан "Япан", где и продолжили это заранее незапланированное мероприятие. Передозировки со мной редко случались, вероятно, не только потому, что я небольшой любитель спиртного, но и потому, что у меня никогда не было возможности тратить деньги на выпивку - на еду и одежду не хватало. Так что описываемый случай относится чуть ли к первому в жизни, когда я потерял контроль над собой. Я помню, как мы с Николаем спустились с горы и у её подножия расстались - каждый дальше пошел своей дорогой, в противоположные концы, но как я добрался домой - убей бог, не помню.

На следующий день поздно встал и долго не мог прийти в себя. Преодолеть это отвратительное состояние мне, как могла, помогла фрау Эрика. Когда она нашла, что я уже нахожусь во вменяемом состоянии, передала мне аккуратно упакованный пакет и сказала, что вчера под вечер приходила баронесса Рената фон Перфаль и передала для меня этот пакет.

- А что она ещё сказала? - спросил я.

- Ничего. Я поняла, что она хотела поздравить вас с днём рождения, и предложила ей посидеть с нами, подождать вас, не думая, что вы задержитесь так поздно, но она сослалась на занятость и быстро ушла, - отвечала фрау Эрика.

- Фрёйляйн Рената мне очень понравилась, - продолжала она, - я её несколько раз видела, когда она была ещё школьницей, а сейчас уже настоящая невеста. Кому-то очень повезет с женой, - закончила она свой рассказ.

- Да, это действительно так, - подтвердил я её мнение, а сам стал думать о том, что надо бы Ренату повидать и поблагодарить за подарок, но в таком состоянии мне было бы стыдно показаться ей на глаза. Полечившись таблетками фрау Эрики и выпив несколько чашек крепкого чая, ко второй половине дня я кое-как пришел в себя и направился к Шпаркассе, к месту расположения нашего расчётно-теоретического бюро. К моему удивлению, Николай без каких-либо признаков вчерашнего "перебора" работал, мурлыча под нос какие-то песенки.

- Когда мы расстались на центральной площади, у тебя не наблюдалось никаких признаков недееспособности, - рассуждал он. - Может быть, ты ещё куда-то заглянул, а может быть, тебя уволокла какая-нибудь немецкая красавица, и ты поэтому вовсе потерял память? - продолжал он меня поддразнивать.

- Ты когда вернулся домой? - спросил я его, чтобы отмести такое нелепое предположение.

- Где-то между двенадцатью и часом ночи.

- Фрау Эрика мне сказала, что я вернулся в полночь. Значит, я никуда не мог свернуть, - подвел я итог этой дискуссии.

И все же последнее слово осталось за Николаем:

- Не знаю, не знаю, чего не знаю - того не знаю.

Я не чувствовал в себе способности ознаменовать начало двадцать седьмой годовщины со дня рождения трудовым подвигом, а посему направился к Ренате. Чтобы избежать неприятной встречи с полковником или его женой, не стал входить в дом, а обошёл его, и с тыльной стороны, куда к маленькому крылечку выходили окна комнат Ренаты и фрау Эльзы, постучал. В окно выглянула фрау Эльза и знаками показала, что она ко мне выйдет. Прошло минут десять, когда она наконец появилась. Увидев её, я сразу понял, что она наряжалась - как же можно к имениннику подойти в простом домашнем платье! В вытянутой руке она держала крупную, очень красивую желтую розу. Первые слова поздравления я хорошо понял, а из остальной части её речи, по-видимому, очень красивой, понял едва ли десятую часть. Тем не менее, приняв розу, я её тепло поблагодарил за подарок. Но Ренаты дома не оказалось, она уехала в деревню по своим коммерческим делам. Вернётся вечером или завтра. Далее фрау рассказала, что с семьёй полковника жить им очень трудно, они грубые и заносчивые люди. Когда я сказал, что приду в другой раз, она довольно твердо возразила, сказав, что поставлю Ренату в очень трудное положение.

"Если можете - не приходите, - сказала она, - только не обижайтесь ни на меня, ни на фрёйляйн Ренату. Так будет лучше, так надо". Я пообещал, и на том мы попрощались.

После этого разговора я долго терялся в догадках, переживал за них, строил различные предположения, но так и не решился нарушить свое обещание. Если признаться чистосердечно, то в душу мне закралась и обида.

Отъезд

Я уже полгода в Германии, приближается Новый год, все чаще охватывает тоска, хочется домой. Между тем никто из руководства ничего не говорит о сроках возвращения, хотя по всему чувствуется, что дело постепенно сворачивается.

Больше месяца тому назад всех немецких специалистов уже отвезли в Союз для продолжения работ на месте. Мы занимались приведением в порядок уже разработанной документации, завершали переводы технических отчетов, проводили ряд подготовительных расчётов для будущих проектных работ, составляли рабочие инструкции для подготовки ракет к пускам и т.д.

О том, как были отправлены немецкие специалисты в Советский Союз, стоит рассказать чуть подробнее. Некоторые детали этой акции мне стали известны ещё в Германии, так как об этом совершенно открыто говорили во всех немецких семьях, некоторые подробности я узнал из рассказа самого доктора В. Вольфа уже в Москве, и, наконец, хорошее описание содержится в упомянутой мною несколько раз книге Б. Чертока "Ракеты и люди".

Вся операция проводилась под руководством генерала-полковника В. Серова, одного из заместителей Л. Берии, фамилия которого хорошо известна многим моим соотечественникам старшего возраста. Заранее были составлены списки всех немецких специалистов, включая членов их семей, подлежащих принудительной отправке в СССР. Таких оказалось около 500 человек. Вечером в ресторане "Япан" был организован грандиозный банкет, где немецкие специалисты впервые собрались с руководителями служб с советской стороны, чтобы отметить успешное завершение сборки и заводских испытаний первых двенадцати ракет, которые должны были переправить в Союз на лётные испытания. Предварительно сотрудники наших спецслужб строго проинструктировали своих участников этого банкета о том, чтобы ни единым вздохом не выдать немцам секрет готовящейся операции. Кроме того, самим не усердствовать, а своих немецких коллег "накачать" по мере возможности, пользуясь неограниченным набором крепких спиртных напитков. Всё было исполнено наилучшим образом, и очень поздно счастливые немцы, работа которых была оценена так высоко, вернулись в свои дома. Дальше процитирую Б. Чертока: "В 4 часа утра по улицам тихого, спящего города зашумели сотни военных "студебеккеров". Каждый оперуполномоченный заранее присмотрел дом, к которому должен подъехать. Поэтому неразберихи и излишней суеты не было. Переводчица звонила, будила хозяев и объясняла, что у неё срочный приказ Верховного Главнокомандующего Советской Армии. Ошалевшие сонные немцы не сразу брали в толк, почему надо ехать на работу в Советский Союз в 4 часа утра, да ещё с семьёй и всеми вещами... Под наблюдением хозяев солдаты грузили вещи в "студебеккеры" - всё, что бы те не пожелали... Нагруженные машины с людьми и вещами отбывали к железнодорожной станции Кляйнбодунген. Там на запасном пути стоял эшелон из 60 вагонов".

Точно такие же операции в ту же ночь были проведены во всех городах и населённых пунктах Германии, в которых советские специалисты работали с немцами по изучению трофейной техники и восстановлению технической документации и материальной части, касающейся не только ракетной техники, но и авиационной, химической, судостроительной и других отраслей промышленности. К сожалению, до сих пор нигде не были опубликованы сведения о масштабах этой операции. Что касается умения их проводить, то нашим спецслужбам было его не занимать у других: ещё до начала войны на своих гражданах они начали тренироваться и довели методы выселения сотен тысяч людей за одни только сутки до полного совершенства.

Когда мы на следующее утро появились на своих рабочих местах, увидели там только второстепенных исполнителей и - ни одного руководителя. Лишь спустя какое-то время стали проясняться причины этого. На вопросы, обращённые к нам, мы, естественно, ничего не могли ответить, так как сами были огорошены не меньше них. Не знаю, как смотрели в глаза своих немецких коллег те, кто произносил в честь них дружеские тосты в ресторане "Япан", когда, вернувшись в Москву, им пришлось опять с теми же немцами встречаться и работать. Хорошо, что меня минула эта участь - быть среди приглашённых на этот банкет.

Пришло время и нам возвращаться домой. И опять, по какой-то необъяснимой логике нам об этом сообщили не заранее, а всего за день. Начались сборы, которые всегда доставляют какие-то хлопоты, хотя вещей у каждого из отъезжающих было не так уж много. Но к моему личному багажу прибавилось ещё два мешка с документацией и один чемодан с вещами моего начальника, которыми он меня снабдил. Фрау Эрика пожелала во что бы то ни стало дать мне что-то на память и предложила взять небольшой кофейный сервиз. Я упорно отказывался, но после некоторого сопротивления всё же согласился взять, заплатив его стоимость.

До сих пор, когда я беру в руки эти очень тоненькие красивые фарфоровые чашечки, на донышках которых изображен фирменный знак в виде орла с распростертыми крыльями и буквами С.Т., я чувствую, как меня охватывают тёплые воспоминания не только о фрау Эрике и её семье, но вообще об этом небольшом, но хорошо запомнившемся периоде моей жизни.

Странная вещь - всего каких-нибудь полгода назад я ехал сюда, как в страну врагов, в страну людей, сотворивших так много зла не только нам и не только Европе. Присматриваясь к ним, я хотел найти тех немцев, которые живьём сжигали людей, губили их в газовых камерах, безжалостно расстреливали ослабевших, проводили на детях чудовищные опыты. Все, с кем я общался, были людьми приятными, беззлобными, в них не чувствовалась фанатичная преданность идеям своего недавнего фюрера, а скорее, наблюдалась совершенно обратная картина, за редкими исключениями. Может быть, они временно приумолкли, ушли, так сказать, в подполье, чтобы притупить нашу бдительность, но, как только появится новый шанс, опять возьмутся за своё звериное дело? Или, наоборот, всё, что случилось с ними за последние 10-15 лет, можно квалифицировать как временный вывих разума нации, спровоцированный кучкой неполноценных выродков, возглавляемой гениальным злодеем? Только история могла дать ответы на эти вопросы.

Подобные мысли мелькали временами в голове, но над ними я серьёзно не задумывался, уповая на то, что теперь хотя бы часть этого народа, как и народы ряда других стран, оказавшихся под крылом нашего государства, пойдут по пути построения самого справедливого общества. У меня не вызывало сомнений, что немцы, оказавшиеся не в советской зоне, очарованные прогрессом своих братьев в экономической и политической жизни, последуют их примеру. Не сомневался и в том, что на этот же путь встанут и Италия с Францией, в которых влияние компартий было очень сильным. И таким образом во всей Европе установится мир, порядок, расцвет. Дело было только во времени.

И вот с того времени наивных мечтаний, которыми был опутан разум, прошло более пятидесяти лет - срок, достаточный для предварительной оценки положения вещей. Мы очень хорошо помним, что опыт есть критерий истины, а опыт всеми нами получен изрядный.

Ни одно европейское государство в конечном итоге не пошло по нашему пути, несмотря на исключительные меры как по "подкармливанию", так и по принуждению с применением военной силы. Франция и Италия, где коммунисты утратили своё влияние, вошли в число самых экономически развитых стран. Немцы действительно объединились под одним флагом, но отнюдь не коммунистическим. Родство тоталитарных режимов Гитлера и Сталина стало для народа не очень неожиданной, но очень горькой истиной; необходимость переустройства общества как в России, так и в бывших советских республиках на демократических принципах также стала очевидной.

Какие же выводы сделаны из уроков войны и событий последних лет? Это очень важно для двух государств - России и Германии, народы которых не раз доказывали способность к крупнейшим акциям.

К счастью, мои представления 1946 года о немцах как о народе, большинство которого с ненавистью отвергало фашистскую идеологию и диктаторский режим Гитлера, хотя и подчинилось ему, оказались правильными. До сих пор в Германии время от времени возбуждаются дела и проходят судебные процессы над остающимися ещё в живых военными преступниками. Неукоснительно соблюдаются законы о пресечении деятельности всяких новоявленных профашистских организаций. Германия является одной из стран, в которой на деле, а не на бумаге исполняется закон о запрете расовой и национальной дискриминации. Не отрекшись от тяжкого наследия Гитлера, и признав вину немецкого народа за преступления нацистского режима, Германия приняла на себя обязательства по финансовой компенсации ущерба, нанесённого отдельным семьям и гражданам, и образцово выполняет эти обязательства. Это страна, которая оказывала и продолжает оказывать России самую крупную помощь в преодолении экономических трудностей для перехода её на современные рыночные отношения в надежде, что это поможет демократизации общества и стабилизации обстановки в Европе. Похоже, что Германия уже никогда не свернёт с того пути, на который встала, хорошо усвоив уроки прошлого и искренне покаявшись в своих грехах.

Что же в России? Рухнул СССР, а вместе с ним и тоталитарный режим, но "руководящая и вдохновляющая сила" этого режима, перекрестившись в буквальном и переносном смысле слова, продолжает оставаться в большинстве при решении важнейших государственных вопросов. Прошлые преступления либо признаются незначительными, либо ответственным за них считается один человек, с портретами которого и под красными знамёнами продолжают выходить, тем не менее, тысячи людей. До сих пор нет в столице памятника жертвам политических репрессий, но зато вот-вот поставят на прежнее место двойника "железного Феликса" и носятся с идеей реабилитации его достойного преемника Лаврентия Берии. До сих пор держат на главной площади страны бальзамированное тело вождя, который истреблял интеллигенцию и рассылал квоты на расстрел многих тысяч простых граждан своей страны. Нет ни одного города или заметного населённого пункта, где бы на самом видном месте не возвышались памятники этому человеку. Россия, пожалуй, единственная страна, которая показала миру, каковы могут быть масштабы геноцида по национальному признаку и как можно издеваться над своими же гражданами, попавшими в плен во время войны или не по своей воле оказавшимися за пределами своей страны.

Может быть, после разрушения тоталитарных основ государства по примеру немцев было принесено покаяние и сделаны какие-то шаги по исправлению положения? Или кто-то был осуждён за преступления, совершённые в те годы? Справедливости ради надо вспомнить, что один закон, правда, с трудом и большим опозданием, был протащен через законодательный орган - речь идёт о восстановлении прав крымских татар и немцев Поволжья, высланных с родных земель, но и он остался на бумаге. Не дождавшись восстановления своей республики или хотя бы компактного поселения, сотни тысяч честных, трудолюбивых граждан России, немцев по происхождению, вынуждены были покинуть свою родину - их приняла Германия. Оставшиеся приютились кто где в ожидании полной ассимиляции в русской среде. Крымские татары тоже оказались разбитыми на две части, разделённые огромными пространствами и государственными границами, так и не добившись ни восстановления своих прав, ни каких-либо компенсаций за причинённый ущерб не только каждому человеку, но народу в целом.

Каких ещё "успехов" добилась Россия за время, прошедшее с окончания войны? Чуть не спровоцировала ядерную войну, доставив свои ракеты на Кубу. Занималась "экспортом" коммунистической системы правления в Корею, Вьетнам и Кампучию, в Конго, Анголу и Эфиопию и даже в Никарагуа и Португалию. Я уже не говорю о Восточной Европе. Начала губительную войну в Афганистане со свержения своего же ставленника, через десять лет всё же вывела свои войска с её территории, ничего не добившись и погубив десятки тысяч "своих", выполнявших "патриотический долг", и сотни тысяч "чужих" жизней. Всё ещё бушующее там пламя войны - это её наследие. Россия вот уже в третий или четвёртый раз покоряет непокорный чеченский народ, ведя жесточайшую войну под видом борьбы с терроризмом. Она является чуть ли не единственной страной, взявшей под защиту Милошевича - международного преступника, объявленного таковым за геноцид и другие преступления против человечества, только потому, что в нём течёт славянская кровь. В России не пресекается деятельность организаций национал-шовинистического и антисемитского толка. Россия опять укрепляет связи с наиболее одиозными лидерами тоталитарных режимов.

Неужели нет других путей?

Иногда наблюдения и рассуждения приводят к самым что ни есть парадоксальным мыслям. Например, мне часто кажется, что для русских людей самые светлые воспоминания связаны с годами, когда в ходе последней мировой войны громили врага и дошли до Берлина. Слово "победа" до сих пор завораживает людей, "День Победы" отмечается, как самый радостный праздник. Люди пьют, гуляют, правительство устраивает парады и приёмы. В то же время до сих пор десятки тысяч погибших ещё не похоронены подобающим образом, обнаруживаются всё новые места массовых захоронений людей без имени. Работы, проводимые в этом направлении инициативными группами, со стороны государства поддержки не находят. Человек - пылинка. Во всём остальном мире этот день отмечается как день окончания самой жестокой и кровопролитной войны, день памяти её жертвам. Помнить о жертвах и чтить их память гораздо важнее для предотвращения новой войны, чем каждый год напоминать о том, что в энном году народ "а" одержал победу над народом "б", и по этому поводу устраивать пышные торжества.

Что же всё-таки происходит с Россией, с её народом?

Большинство считает, что России очень не везёт с вождями, а без них она жить не умеет. Но вожди - плоть от плоти своего же народа, их никто в Россию не импортирует, как то было модно несколько столетий тому назад. Значит, виноват сам народ, который производит на свет таких вождей и воспитывает их, да ещё наделяет невиданными полномочиями?

Почему немцы за очень короткий исторический промежуток времени смогли избавиться от постигшего их кошмара, а народ России, как заколдованный, не может вырваться из этого порочного круга? На этот счёт могут быть самые различные мнения, для обоснования которых потребуется исписать многие страницы. Я ограничусь только констатацией своего мнения без всяких обоснований: причину надо искать в национальном характере народа, его менталитете. В подтверждение приведу лишь один совсем ещё свежий пример.

С болью в сердце я наблюдал, как десятки, сотни отчаявшихся матерей в одиночку или объединённые в Комитет солдатских матерей протестовали перед президентом, правительством, министрами против отправки своих сыновей на бессмысленную войну в Чечню, многие выезжали на место событий, чтобы найти своих мальчиков и привезти домой. Я сотни раз слышал по радио и видел по телевизору их обращения и лозунги: "Не хотим, чтобы наших детей убивали на войне в своей стране!", "Не для того мы растили своих сыновей, чтобы их убили и покалечили на войне!" Но ни разу я не услышал из уст этих матерей слова: "Не хотим, чтобы наши дети убивали людей!", "Не превращайте наших сыновей в убийц!" Эти мысли очень тяжёлые, но уйти от них, спрятаться я не в силах.

На этом, пожалуй, окончу столь длинное отступление и вернусь к последним часам пребывания в Бляйхероде.

Я уезжал, а Николай и две наши переводчицы ещё на какое-то время оставались. За мной приехала машина, погрузили в неё вещи, я попрощался с фрау Эрикой и маленьким Юргеном (девочки ушли в школу, а герр Отто был на работе), и мы тронулись. По пути заехали в шпаркассу. Там наш "секретчик" Иван кинул в машину два мешка с несекретной документацией, а Тюлин снабдил меня адресом, по которому надо доставить в Москве его чемодан. Дальше меня провожать поехал один Николай.

Я не мог уехать, не попрощавшись с Ренатой. Остановившись прямо у калитки дома, я позвонил, и мне навстречу вышла фрау Эльза. Мы вошли в дом. Там, кроме нас, никого не было. Она объяснила, что полковник уехал всего несколько дней тому назад, а Рената уехала ещё на прошлой неделе в Гамбург, получив наконец долгожданный пропуск.

- Вы же знаете, герр Ри'фат, там её жених. Она очень расстроится, что не смогла попрощаться с вами. Как жаль, - искренне произнесла она.

- Да, фрау Эльза, мне тоже очень жаль. Но что поделаешь? Передайте ей от меня большой привет и пожелание быть счастливой. А вам - хорошего здоровья. До свидания, фрау Эльза.

- До свидания, герр Ри'фат, счастливого вам пути, - сказала она, и, взяв мои руки в свои, долго их держала, о чём-то думая, и, вдруг отважившись, продолжила: - Знаете, герр Ри'фат, теперь уже всё равно, раз вы уезжаете, открою вам секрет моей Ренаты: она полюбила вас и сильно страдает. У неё очень цельный характер, ничего не может делать наполовину, притворяться она тоже не умеет. Я не знаю, чем закончится это её свидание с женихом. Боюсь за её судьбу.

Я немного растерялся от неожиданности такого признания, но ситуация не допускала никаких вариантов.

- Что вы, фрау Эльза, - отвечал я, - вы, наверное, преувеличиваете. Она ещё очень молода. И всё уладится.

- Дай бог, дай бог, герр Ри'фат, - с большой тревогой поддержала она меня и со словами "подождите минуточку" удалилась в свою комнату.

Через несколько секунд она опять подошла, держа в руках записную книжечку и карандаш.

- Запишите, пожалуйста, вот сюда ваш адрес, русскими буквами, - попросила она, - я ей передам. Если я не возьму вашего адреса, она мне этого не простит, - говорила фрау Эльза, протягивая мне блокнот.

Бедная женщина и не подозревала, в какое трудное положение меня поставила. Нам, допущенным к секретным работам, в каждой очередной анкете надо было давать только отрицательные ответы на такие вопросы: имеете ли близких родственников за границей, имеете ли переписку с живущими за границей, есть ли среди ваших родственников интернированные, были ли ваши родственники в плену во время войны и на ряд других, не менее дурацких. Это была, конечно, самая важная причина, по которой я не мог дать своего адреса. Вторая причина могла показаться просто смешной в сравнении с первой, но существовала и она. У меня просто не было никакого адреса. Я не знал, получил ли я хотя бы какое-то жильё в Подлипках, где должна была жить жена, продолжая учиться на последнем курсе института. Я не знал, где буду жить, когда приеду домой. Не мог же я дать адрес студенческого общежития Бауманского института в Лефортово, откуда уехал в Германию!

- Я не могу дать своего адреса, дорогая фрау Эльза, - отвечал я как можно убедительнее, - потому что по роду работы не имею права переписываться с иностранными гражданами. Это категорически запрещено, нарушение грозит судом. Пожалуйста, не обижайтесь, я бы с большим удовольствием переписывался и с вами, и с Ренатой.

Она явно не ожидала такого ответа и сразу как-то поникла, но всё же с какой-то надеждой продолжила свою мысль:

- Тогда возьмите, герр Ри'фат, наш адрес. Может быть, сможете с кем-нибудь передать письмо, если будет такая возможность, или отменят этот запрет - он же не может быть вечным. Хотя, - спохватилась она, - наш адрес вам и так хорошо известен. Правда, мы и сами не знаем, сколько времени будем здесь жить. Но если переедем, фрау Шютте8 будет знать, где мы.

- Я об этом буду помнить, фрау Эльза, - сказал я, - а сам подумал, поверила она мне или нет.

- Герр Ри'фат, мы никогда больше не увидимся, поэтому я и сама могу признаться, что тоже полюбила вас, как сына. Разрешите на прощанье поцеловать вас.

Я заметил, что она тыльной стороной руки смахнула вдруг появившуюся слезинку, и тоже поцеловал её со словами:

- Спасибо вам за всё, фрау Эльза, и передайте мой поцелуй Ренате. Прощайте!

Она быстро накинула висевший на вешалке полушубок, вышла со мной из дома и проводила до машины.

- Прощайте, герр Ри'фат. Счастливого пути!

Мы поехали, и я видел, что она долго махала рукой, пока наша машина не исчезла из виду, повернув за угол.

С тех пор, каждый раз заполняя очередную анкету, на вопрос: "Были ли ваши родственники в плену?", я неизменно отвечал: "Нет", а сам думал: "Родственники не были, но сам я был у них в добровольном плену".

Я не верю ни в какие предсказания, приметы и прочие паранормальные явления. Но иногда случаются такие вещи, объяснения которым найти не могу. Когда я заканчивал писать последние страницы книги, которая сейчас лежит перед вами, возвратился сын, выезжавший на короткое время в Германию по своим служебным делам. Среди вещей, привезённых оттуда, была прекрасная крупномасштабная карта Тюрингии с кусочками прилегающих к ней соседних земель. С любопытством я стал её изучать, находя изрядно забытые, но хорошо знакомые названия. Вот Нордхаузен, Йена, Зоммерда, Бляйхероде, Кляйнбодунген, Гроссбодунген, Гебра... Нахлынули воспоминания. Пока я искал знакомые города, сначала даже не заметил, что по карте ручкой проведена чёрная линия от Эрфурта через Нордхаузен и Остероде на Ганновер, и далее к самому северному обрезу карты с указанием на Гамбург. По этому маршруту он ехал на автомашине прямо через Бляйхероде, где, как он рассказал, сбился с пути и немного поплутал. В душе я позавидовал Тимуру и подумал о том, с каким бы удовольствием я посетил эти места.

Нашему "ракетному патриарху" Борису Евсеевичу Чертоку, имя которого я неоднократно упоминал, посчастливилось побывать в Бляйхероде в девяностые годы, и он рассказывал, что там работает музей, посвящённый совместной работе немецких и русских инженеров по ракетной технике в 1945-46 годы. "Там есть даже стенд, на котором указаны адреса, по которым жили советские специалисты, - сказал Борис Евсеевич, - можно туда съездить и всё вспомнить".

Я и так всё хорошо помню, потому что этот небольшой по времени отрезок на долгом жизненном пути оставил яркий след и в моём сердце, и в памяти.

Приложение.

Неопубликованные статьи

По разным причинам некоторые статьи остаются неопубликованными, подготовленные выступления или доклады - невысказанными. Со временем они чаще всего теряют актуальность, к ним пропадает интерес, и они пылятся вместе с другой макулатурой в каком-нибудь заброшенном углу, потому что просто рука не поднимается всё это выбросить. Но проходит время и, когда вновь начинаешь их перелистывать, обнаруживаешь интересные мысли, а главное - они позволяют соединить давнее или недавнее прошлое с настоящим. По ним можно проверить, далеко ли ушло время вперёд, как изменились прежние представления, сильно ли ты ошибался, что сбылось и что не сбылось и т. д. Иногда они помогают восстановить истину в каком-нибудь затянувшемся споре или открыть глаза на то, каким наивным ты был. Так что мой совет младшим собратьям, тем, кто изредка пачкает бумагу, - не выбрасывайте свои записки и время от времени возвращайтесь к ним.

Следуя этому своему совету, я отобрал из кипы написанного ранее несколько материалов, относящихся к периоду работы над политико-правовыми вопросами возвращения на свою родину крымскотатарского народа и восстановления его прав. Они относятся к 1990-95 годам, когда я работал в Комиссии по проблемам крымскотатарского народа, возглавляемой В. Х. Догужиевым, был избран делегатом Курултая и членом Меджлиса.

Я всегда был противником того, чтобы сапоги тачал пирожник, а пироги выпекал сапожник, поэтому боялся браться за такую работу, не имея никаких знаний и навыков в данной области. Но ведь и у других моих соотечественников не было ни соответствующего образования, ни опыта работы в официальных государственных правово-юридических институтах и учреждениях, а дело не терпело отлагательства. Однажды, когда я делился своими опасениями на этот счёт с одним из очень опытных юристов-международников, специализирующимся в области международного права, он меня подбодрил словами: "Один очень уважаемый мною профессор любил повторять, что на свете есть только две науки - физика и филателия, всё остальное - между ними. Так что, - добавил он от себя, если вы хорошо ладите с физикой, ничего не бойтесь, всё у вас получится". Как и что получилось, судить мне трудно, но когда сегодня перечитываю документы Курултая, к которым я тоже руку приложил, меня не охватывает чувство стыда. Я вижу, что они, действительно, соответствуют высоким международным стандартам, хотя среди писавших не было ни настоящих физиков, ни одержимых филателистов. С удовольствием вспоминаю, сколько труда и душевных сил было вложено в них М. Джемилевым, Р. Чубаровым, Н. Бекировым, В. Возгриным, Л. Османовым, С. Омеровым, Дж. Аблямитовым, Х. Мустафаевым, И. Умеровым и многими другими моими товарищами.

Теперь несколько слов о том, по поводу чего были написаны предлагаемые вниманию читателя статьи.

Повод для написания первого материала ясен из его названия. Указанное в нём Постановление Верховного Совета Крымской АССР было опубликовано 29 июля 1991 года, то есть ровно через месяц после завершения работы Курултая. В качестве обоснования к нему было приложено Заключение Министерства юстиции СССР, Всесоюзного НИИ Советского государственного надзора по запросу Верховного Совета Крымской АССР о материалах Курултая. Передержки, искажения и просто-таки прямые фальсификации документов Курултая были столь циничными и неприкрытыми, что немедленная ответная реакция напрашивалась сама собой. Статью я тут же отправил в Крым для публикации в одной из газет. К сожалению, за дальнейшей её судьбой не проследил. Может быть, она где-то и публиковалась. Для нас сегодня важен не факт публикации, а приёмы, с помощью которых пытались опорочить национальное движение и поставить Курултай и Меджлис вне закона, а с его членами поступить в соответствии с хорошо освоенной практикой, применяемой против инакомыслящих. Мне памятны дни, когда из помещения, которое занимал Меджлис, пришлось срочно вывезти всё оборудование и документацию, а ближайшее заседание провести в мечети.

Второй материал, названный "Крым и крымские татары", был подготовлен в октябре 1991 года по договорённости с недавно учреждённой в Москве "Независимой газетой". Под него предполагалось отвести целую полосу, так как надо было осветить проблему, начиная от истоков её возникновения, до самых последних событий, вызвавших появление ряда постановлений, показать причины созыва Курултая, провозглашения Меджлиса с комментариями к документам Курултая. Однако, как это иногда происходит, после сдачи статьи в печать возникли какие-то "подводные течения", которые оказались сильнее "независимости". В конце концов мне сказали, что статью они потеряли, а к тому времени якобы и актуальность пропала.

Следующий материал под названием "Право крымскотатарского народа на самоопределение" представляет собой содержимое небольшого доклада, или сообщения, с которым я выступил на симпозиуме в Институте государства и права Академии Наук (Москва) в мае 1993 года, посвящённом проблемам малых народов.

В мае 1994 года мне довелось побывать в составе российской делегации на конференции Хельсинкской гражданской ассамблеи, которая проходила в г. Валенсия (Испания). К её участникам я обратился от имени Меджлиса с сообщением "Крымский узел", в котором постарался рассказать об основных проблемах, накопившихся вокруг Крыма и крымскотатарского народа.

Пятый и последний по счёту материал из серии политических - статья, написанная в декабре 1994 - январе 1995 года в связи с пятидесятилетием Крымской конференции глав трёх великих держав, состоявшейся в Ялте в 1945 году, на которой были подведены итоги ещё незавершённой войны и намечены пути поддержания мира в последующие годы. Предполагалось, что статья может лечь в основу сообщения, с которым мог бы выступить Р. Чубаров на мероприятиях, посвящённых этому событию.

Наконец, я не удержался от соблазна поделиться с читателем своими мыслями, нашедшими отражение в статье "Космический мусор как продукт деятельности человека", которая к политике имеет весьма отдалённое отношение. Она написана в 1995 году при подготовке к выступлению с докладом на эту тему на международной конференции, посвящённой аэрокосмическим исследованиям и проходившей в Турции. При подготовке к этой поездке я задумывал своё выступление сделать на турецком языке, так как русский не был в числе рабочих языков конференции, а английским я владею ещё хуже, чем турецким. В этом мне неоценимую помощь оказали покойный мой друг Сабри Изидинов и стажировавшаяся в Турции Эльвира Казас. Однако, к сожалению, по каким-то причинам поездка не состоялась.

Некоторые мысли по поводу Постановления Верховного Совета Крымской АССР "О съезде (Курултае) представителей крымских татар" (июль 1991 г.)

В республиканской печати недавно было опубликовано Постановление Верховного Совета Крымской АССР "О съезде (Курултае) представителей крымских татар". Уважительно относясь к решениям государственных органов, мы в то же время вправе требовать от этих решений если не безупречности формулировок, то по крайней мере, достаточно объективного подхода к вопросу, который подлежит разрешению данным документом. К сожалению, такими качествами, на наш взгляд, не обладает Постановление, о котором идёт речь в данной статье.

Прежде всего вызывает возражение применённый приём в оценке документов Курултая, в соответствии с которым критикуются решения, тексты которых не приведены, а из них выдернуты отдельные фрагменты в отрыве от основного контекста с заранее продуманными искажениями, и они-то подвергаются критике. Этот типичный метод охаивания неугодных взглядов, позиций, документов и т.д. в условиях сегодняшнего дня не может быть признан ни корректным, ни заслуживающим серьёзного доверия.

Первое искажение заложено в самом названии Постановления: "О съезде (Курултае) представителей крымских татар". Это не просто съезд каких-то представителей, а съезд полномочных представителей народа, избравшего своих делегатов на этот съезд самым демократическим путём и выступающих от имени всего народа. Курултай представляет волю около 270 тыс. человек. Полномочия всех делегатов подтверждены документально, имеются протоколы, решения, избирательные бюллетени по выборам каждого делегата.

Искажение в названии Постановления даёт неверное представление о статусе Курултая, об объёме полномочий от народа, вручившего ему свой мандат доверия. И с этим придётся считаться независимо от положительного или отрицательного отношения к Курултаю и его решениям.

Второе искажение. Курултай, как это изложено в Постановлении, якобы провозгласил Крым национальной территорией крымскотатарского народа с символами и атрибутами государства, исключительным правом собственности на земли и природные ресурсы, а также пытается создать параллельные структуры власти и управления.

В действительности же в тексте "Декларации о национальном суверенитете крымскотатарского народа" нет слов о символах и атрибутах государства, создаваемого параллельно ныне существующим структурам власти. Если вдуматься в текст "Декларации", то нетрудно будет понять, что слова о национальной территории связаны с правом крымскотатарского народа на самоопределение на этой своей исторической территории.

И этому есть, по крайней мере, два основания.

Первое. У крымскотатарского народа нет другой территории, кроме Крыма, на которой может быть осуществлено право, гарантированное Конституцией, на самоопределение. Этногенез, то есть образование народа как этноса крымских татар имеет своей географией именно территорию Крыма.

Второе. Более многочисленное по своему составу население Крыма (русские и украинцы) или менее многочисленное (армяне, греки, евреи и другие) имеют местом своего образования как этноса не территорию Крыма и поэтому у них нет потребности и необходимости претендовать на самоопределение именно на территории Крыма. У всех этих народов имеются свои национально-территориальные государственные образования. Право на самоопределение на территории Крыма можно признать, кроме крымских татар, только за караимами и крымчаками.

Что касается создания параллельных структур власти, то и из "Декларации" и из "Положения о Меджлисе", принятом на Курултае, следует, что Меджлис образован как орган, представляющий интересы крымскотатарского народа на всех уровнях государственных органов власти, в том числе и в первую очередь в Крыму. В документах Курултая никаких притязаний на осуществление властных полномочий на всей территории Крыма в параллель или в противовес существующим государственным структурам не содержится.

Ещё раз вернёмся к абзацу Постановления, в котором утверждается, что "Декларацией" провозглашено исключительное право собственности крымских татар на землю и природные ресурсы Крыма. Если излагать текст "Декларации" добросовестно, то прочитаем следующее: "Земля и природные ресурсы... являются основой национального богатства крымскотатарского народа и источником благосостояния всех жителей Крыма". Каждый народ обладает какими-то основами своего исторически сложившегося национального богатства. Национальное богатство якутов или карелов сосредоточено на их национальных территориях, как бы ни был мал процент этих народов в общей численности населения своих республик. На других территориях нет их национального богатства. Точно так же у крымских татар - у нас нет национальных богатств на территории, к примеру, Удмуртии или Дагестана. К нашим национальным богатствам можно отнести только земли и ресурсы Крыма. Но нет в "Декларации" слов о принадлежности земель и ресурсов исключительно крымским татарам. Зато есть слова в "Декларации", умышленно опущенные в тексте Постановления, о том, что эти земли и ресурсы являются источником благосостояния всех жителей Крыма. Подобные недобросовестные приёмы не вяжутся с той ответственностью, которой должны обладать документы, именуемые Постановлениями.

И последнее замечание. Весьма странным является п.2 Постановления о том, что Меджлис и другие органы не могут быть признаны правомочными, не могут представлять крымскотатарский народ во взаимоотношениях с государственными органами власти. То, что решения Курултая не нравятся Верховному Совету республики и он будет стараться, используя средства массовой информации и другие возможности, опорочить эти решения, можно понять. Но вынесенный на этом основании вердикт о том, что Курултай и Меджлис не могут представлять крымскотатарский народ, по крайней мере нелогичен и несостоятелен. Признав за любым народом право на самоопределение, в том числе и за крымскотатарским, надо ответить на вопрос: а какой орган, если не тот, который избран самым демократичным образом этим народом, может представлять его интересы? Неужели на полном серьёзе кого-то можно убедить в том, что таким органом сегодня является Верховный Совет Крымской АССР?

Никто не может запретить народу иметь свой представительный орган, и он его имеет.

Несколько слов о преамбуле Постановления. То, что в Крыму проживает 135 тыс. крымских татар, 55 тыс. из них прибыло за последние полтора года, что 14 тыс. семей получили земельные участки, представляется как значительная забота по решению проблемы. Между тем хорошо известно, что роль государственной системы в этом процессе сводилась, в основном, к запретительно-ограничительным мерам "регулирования" потока возвращающихся на родину людей. Если бы не инициатива самих людей, идущих на большие материальные и моральные жертвы, в Крым бы не приехала и десятая доля тех людей, которым удалось сюда перебраться. Проблему надо решать, имея на то добрую волю, а не приписывая себе отсутствующие заслуги.

Мы призываем к сотрудничеству, а не к конфронтации. Мы в своих документах записали, что не признаём насильственных методов, мы будем придерживаться только правовых норм, в том числе международных.

Мы обратились к президенту и в Верховный Совет СССР, в Верховный Совет УССР, к Организации Объединённых Наций, к народам, парламентам и правительствам государств, к международным организациям, к крымскотатарскому народу и ко всем жителям Крыма. В полном виде эти документы не опубликованы в печати, хотя и были разосланы в соответствующие редакции.

Мы призываем всех, в ком не погасли чувства справедливости и благородства, понять стремление нашего народа обрести родину и самостоятельность и в меру своих сил в нынешних трудных условиях помочь преодолеть тяжёлые последствия постигшего его несчастья.

В обращении Курултая ко всем жителям Крыма есть такие слова: "Возвращаясь на родину, мы несём с собой добро для всех людей, живущих в Крыму. У нас нет намерения нанести ущерб кому-либо из вас, мы не покушаемся на ваши имущественные, духовные, культурные, религиозные, политические и другие права. Мы уважаем национальные чувства и человеческое достоинство всех людей... Несмотря на то, что все наши дома, имущество, утварь, сады, пашни и другое богатство были незаконно отняты в одночасье и наш народ был выслан на вымирание, в наших действиях по восстановлению своих прав не могут иметь место насилие и принуждение, к этому призываем и всех жителей Крыма... Пусть взаимное уважение и доброжелательность станут традицией всех жителей Крыма, пусть Крым станет краем мира и спокойствия на многие века!"

Крым и крымские татары (октябрь 1991 г.)

В последние несколько лет межнациональные отношения приобрели такой накал, что они стали пробным камнем в оценке многих политических, социальных, экономических, культурных и других событий в жизни бывших республик и народов, проживающих в них. Отношение, подходы к разрешению накопившихся в течение 50-70 лет национальных проблем становятся своеобразной лакмусовой бумажкой для характеристики степени зрелости парламентов, правительств, партий, течений и их лидеров, видных общественно-политических деятелей, народных депутатов разных уровней и просто различных групп населения.

В настоящей статье речь пойдёт об одной из таких проблем - проблеме восстановления прав крымскотатарского народа. Время для такого разговора подошло, тем более, что в конце июня в Симферополе прошёл Курултай (съезд) крымскотатарского народа и в печати появился ряд суждений по этому поводу, отражающих взгляд, в основном, извне и являющийся в большей или меньшей степени официальной или полуофициальной точкой зрения различных органов информации. Нам представляется, что в этой ситуации нелишней окажется и точка зрения, высказанная изнутри, то есть видение с позиции заинтересованной стороны. Хотелось бы, чтобы мысли, изложенные в статье, воспринимались как внутренняя потребность автора поделиться своими взглядами, сомнениями, годами накопившейся болью за страдания небольшого самобытного трудолюбивого народа, оказавшегося беззащитным перед могучей силой державы, безнаказанно творившей зло и беззаконие не только над отдельными личностями, но и целыми народами. Это не исследование политолога или правоведа - таких специалистов-профессионалов среди крымских татар практически нет из-за определённой направленности образовательной политики, в течение длительного времени, вплоть до самых последних лет закрывавшей доступ крымскотатарской молодёжи в ряд вузов и специальностей. Я бы хотел, опираясь на чисто человеческие понятия о справедливости и нравственности и привлекая некоторые достоверные факты, изложить своё отношение к происходящему вокруг Крыма и крымскотатарского народа.

Может ли не вызвать, если не протест, то хотя бы удивление та бесцеремонность, с которой Крым был превращён в предмет военно-политического и государственно-административного жонглирования?

Вспомним события последних 200 с небольшим лет.

- 1783 год - завоевание Крыма Россией и ликвидация государственности крымских татар - Крымского ханства. Уничтожение тысяч населённых пунктов с их жителями, исход значительной части коренного населения в сопредельные государства, изъятие земель у крестьян, разрушение традиционных связей и экономики полуострова.

- 1853 год - Крымская война, в результате которой татарское население обвинено в предательстве. Новая волна ограбления коренных жителей, вытеснение за пределы родины сотен тысяч людей, интенсивное заселение Крыма новыми жителями.

- 1917-1921 годы - ряд неустойчивых изменений, завершившихся вхождением Крыма в состав РСФСР в статусе Автономной республики.

- 1944 год - поголовное выселение коренного населения Крыма, которому инкриминировано ложное обвинение в предательстве.

- 1945 год - преобразование Автономной республики в область в составе РСФСР.

- 1954 год - дарение Крыма Украине генеральным секретарём ЦК КПСС Н. С. Хрущёвым.

- 1991 год (февраль) - восстановление Крымской Автономной республики как субъекта СССР.

- 1991 год (сентябрь) - принятие Декларации ВС Крымской АССР о государственном суверенитете Крыма как составной части Украины.

Во всех этих событиях за исключением периода с 1917 года до конца двадцатых годов, когда крымские татары привлекались (скорее, они прорывались!) к участию в определении своей судьбы и, может быть, в какой-то мере судьбы своей родины, ни до, ни после этого периода они не только не привлекались, но напротив, любыми способами отстранялись от такого участия.

Таковы сухие факты, которые не нуждаются в каких-то подтверждениях - они общеизвестны и объективно достоверны.

И в эти дни крымские татары продолжают оставаться в тисках сильных притеснений. Ведь не секрет то, что, несмотря на всякие Декларации, Государственные комиссии, правительственные постановления и решения, крымскотатарский народ продолжает оставаться в своём большинстве в местах ссылки, не имея возможности возвратиться на свою историческую родину и восстановить свой национальный суверенитет, приложить свои руки к истосковавшейся по ним крымской земле, возродить национальные традиции, язык, культуру, не дать окончательно рухнуть устоям, сложившимся в веках.

У многих, кто обращал внимание на мелькавшие изредка в печати или на телевидении информации по проблемам крымскотатарского народа, сложилось, вероятно, впечатление, будто изрядно сделано и делается ради восстановления справедливости, но чрезмерная агрессивность и экстремизм крымских татар нагнетают обстановку в Крыму, не дают возможность спокойно решать проблему. Слава богу, думающие люди научились извлекать из подобной информации правдивую её часть. Тем не менее становится страшно обидно, когда встречаешься с журналистской недобросовестностью. Этим последним свойством, на наш взгляд, обладают публикации специального корреспондента "Известий" В. Филиппова, подготовленные как раз в связи с проведением Курултая крымскотатарского народа[12].

В них красной нитью проводится мысль о нарушении со стороны Курултая Конституции и законов Союза и республик, образование Меджлиса трактуется как создание второй власти в Крыму, делается вывод о том, что Курултай поставил крымских татар на грань столкновения с живущими в Крыму людьми других национальностей. Примерно такими же идеями пронизано Постановление ВС Крымской АССР "О съезде (Курултае) представителей крымских татар", опубликованном в "Крымской правде" 31 июля 1991 г. В этом постановлении содержится ряд умышленно допущенных искажений в отношении документов Курултая, хотя эти документы, как указано в постановлении, подвергались экспертизе со стороны специалистов, имена которых не названы. Подробный разбор названных публикаций привёл бы нас к неизбежной полемической направленности обсуждения. Мы же преследуем иные цели, заключающиеся в анализе сложившегося положения с восстановлением прав крымскотатарского народа, в выяснении соотношений между принимаемыми решениями и механизмами их реализации, в попытке найти причины происходящего. Поэтому представляется более плодотворным путь более или менее обстоятельного рассмотрения документов Курултая, предлагая по наиболее существенным моментам необходимые пояснения, справочные данные или просто соображения, которые нам кажутся заслуживающими внимания. Нельзя обойти и обстоятельства, приведшие к необходимости созыва Курултая, призванного объединить усилия народа в борьбе за возвращение на свою родину и восстановление своих прав.

Дадим два терминологических пояснения. Слово "Курултай" означает съезд (или собрание) выборных представителей народа, имеющий наивысшие полномочия в решении наиболее важных вопросов во всех сферах жизни народа. Слово "Меджлис" достаточно близко соответствует по своему смысловому значению слову "парламент", которому поручается реализация решений Курултая.

Имеет ли право народ, в данном случае крымскотатарский, созывать свой съезд и провозглашать создание своего парламента? Ведь у него не было официально признанной в рамках бывшей союзной федерации своей национальной территории, ликвидированной в результате поголовного выселения крымских татар с территории Крымского полуострова 18 мая 1944 года. К вопросу о том, была ли Крымская АССР, просуществовавшая до 1945 года, национально-территориальным образованием, как и к вопросу о более раннем периоде взаимоотношений между Крымом и Россией, мы вернёмся несколько позже.

Итак, правомерен ли созыв Курултая?

Если мы на поставленный вопрос ответим отрицательно, то должны будем ответить на другой вопрос: с помощью каких иных форм народ мог выразить своё отношение к нынешнему своему состоянию и к своему будущему?

Если признаётся право народа на самоопределение, то каким мыслится процесс волеизъявления народа в целом относительно своего жизнеустройства в политическом, социально-экономическом, территориальном, культурном, духовном и других аспектах?

Все другие возможные формы организации, как то различные партии, движения, профессиональные организации, национально-культурные или религиозные объединения и т. д., как мы себе представляем, не могут выражать (по своему определению) волю всего народа, а могут выражать интересы только каких-то слоёв, групп, отдельных частей народа, объединённых по определённым интересам или признакам. Обобщённым органом, объединяющим весь народ по национальному признаку, может быть только съезд или равное ему собрание.

Таким образом отрицательный ответ на правомерность Курултая означал бы отрицание права народа на выражение своей воли, то есть права на самоопределение и суверенитет.

Именно с таким отношением мы встретились со стороны государственных органов Крыма и Украины как в период подготовки и проведения Курултая, так и в последующем, когда появилась возможность отреагировать на документы Курултая. Тут уместно будет вспомнить ситуацию, возникшую за несколько дней до начала Курултая. Разрешение на проведение Курултая было получено оргкомитетом в установленные сроки, было также известно, что на Курултай приглашена группа соотечественников из зарубежных государств. Так совпало, что за несколько дней до начала Курултая отмечался большой мусульманский праздник - Курбан-байрам. На этот праздник собралась приехать из соседней Турции в качестве гостей группа туристов, среди которых были и приглашённые на Курултай. Всем этим лицам внезапно были задержаны со стороны Советского посольства в Турции въездные визы. В качестве объяснения причин отказа использовались различные предлоги: карантин, ожидание ухудшения погодных условий... Когда события стали приобретать скандальный характер, разрешение на въезд всё же было дано, но при условии неучастия гостей в работе Курултая. Было сделано устное предупреждение, что нарушившим это условие впредь в визах на въезд будет отказано. Тем самым были нарушены общепризнанные международные нормы. Преодолевая множество подобных трудностей, Курултай всё же состоялся. В Симферополь приехали 268 делегатов, каждый из которых был избран от 1000 чел. При официальной статистической численности крымскотатарского народа в 350-380 тыс. человек можно считать, что Курултай выступает от имени 70-75% народа.

Курултай работал в течение пяти дней - с 26 по 30 июня 1991 года. Основные результаты его работы нашли отражение в следующих девяти документах:

1. Декларация о национальном суверенитете крымскотатарского народа;

2. Положение о Меджлисе крымскотатарского народа;

3. Резолюция о выполнении решений государственных органов, связанных с возвращением крымских татар в Крым;

4. Обращение к Президенту СССР, Верховному Совету СССР, Верховному Совету УССР;

5. Обращение к Организации Объединённых Наций, народам, парламентам и правительствам государств, международным организациям;

6. Обращение к крымскотатарскому народу;

7. Обращение ко всем жителям Крыма;

8. Постановление "О национальном флаге и национальном гимне крымскотатарского народа";

9. Постановление "О переходе на латинскую графику".

Центральное место среди этих документов, безусловно, занимает Декларация о национальном суверенитете крымскотатарского народа.

Ряд её положений могут показаться в силу закомплексованности нашего мышления за долгие годы партийной идеологизации противозаконными, антиконституционными, основоразрушающими. Поэтому приведём полный её текст, чтобы прокомментировать наиболее острые и, возможно, спорные моменты.

Декларация о национальном суверенитете крымскотатарского народа

Крымскотатарский народ, лишённый своей государственности в результате завоевания Крыма Россией в конце XVIII века, на протяжении более двух столетий подвергается военным, политическим, экономическим, культурным, религиозным притеснениям. В 1917 году, созвав свой Курултай, крымскотатарский народ заявил о восстановлении своего суверенного государства - Крымс-кой республики. Эта мужественная попытка осуществить святую волю народа была пресечена военной силой. Однако Совет-ское правительство, вынужденное считаться с упорной борьбой нашего народа, а также желая выглядеть союзником мусульман зарубежного Востока в их борьбе с европейским колониализмом, нашло выход из создавшейся ситуации в провозглашении Крым-ской АССР. После сравнительно непродолжительного существования Крымской АССР с необходимыми атрибутами национально-территориального суверенитета крымских татар на территории Крымского полуострова крымские татары со стороны советского государства были подвергнуты тотальному геноциду, продолжавшемуся с 1944 по 1956 годы. Политика дискриминации по национальному признаку и отказа в праве на самоопределение продолжается и по настоящее время. Несмотря на принятую Верховным Советом СССР от 14 ноября 1989 года Декларацию "О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечении их прав" и некоторым государственным мерам по восстановлению декларированных прав этих народов, реальное состояние крымскотатарского народа подошло к критической черте. Положение усугубляется отсутствием у крымскотатарского народа объединяющих структур, уполномоченных представлять интересы всего народа.

В сложившейся обстановке Курултай полномочных представителей крымскотатарского народа, избранный демократическим путём на всей территории Союза и выступающий от имени всего крымскотатарского народа:

- исходя из принципа равноправия и самоопределения народов, их неотъемлемого права свободно устанавливать свой политический статус и свободно обеспечивать своё экономическое, социальное и культурное развитие,

- озабоченный реальным положением народа, вынужденного всё ещё в своём большинстве находиться вне пределов своей исторической родины,

- считая, что процесс восстановления его прав и возвращения на родину протекает недопустимо медленно,

- сознавая, что дальнейшее промедление объединения народа на своей национальной территории приведёт к полному его исчезновению как этноса,

- стремясь привлечь к разрешению проблемы крымских татар весь потенциал самого народа и все прогрессивные силы общества,

- признавая и полностью поддерживая международные акты о правах человека,

- ставя перед собой основную цель - добиться исполнения святой воли своего народа жить на своей родине и самому определять свою судьбу,

ПРОВОЗГЛАШАЕТ

образование Меджлиса как высшего полномочного представительного органа крымскотатарского народа и поручает ему действовать в соответствии с волей народа, выраженной в документах Курултая.

Курултай крымскотатарского народа

ЗАЯВЛЯЕТ :

1. Крым является национальной территорией крымскотатарского народа, на которой только он обладает правом на самоопределение так, как оно изложено в международных правовых актах, признанных мировым сообществом. Политическое, экономическое, духовное и культурное возрождение крымскотатарского народа возможно только в его суверенном национальном государстве. К этой цели будет стремиться крымскотатарский народ, используя все средства, предусмотренные международным правом;

2. Отношения между крымскими татарами и национальными и этническими группами, проживающими в Крыму, должны строиться на основе взаимного уважения, признания человеческих и гражданских прав и интересов, должно обеспечиваться строгое соблюдение политических, экономических, культурных, религиозных и иных законных прав всех людей независимо от их этнической принадлежности;

3. Любое противодействие реализации неотъемлемого права крымскотатарского народа на самоопределение на своей национальной территории противоречит положениям Устава ООН и других общепризнанных международных правовых актов. Крымская АССР, восстанавливаемая не как национально-территориальное образование, рассматривается как попытка юридического закрепления результатов депортации крымских татар в 1944 году и не признаётся Курултаем в таком виде;

4. Земля и природные ресурсы Крыма, включая его оздоровительно-рекреационный потенциал, являются основой национального богатства крымскотатарского народа и источником благосостояния всех жителей Крыма. Они не могут использоваться помимо воли и согласия крымскотатарского народа. Любые действия, ухудшающие экологическое состояние и искажающие исторический ландшафт Крыма, включая прилегающие акватории Чёрного и Азовского морей, должны быть прекращены. Вред, наносимый природе и ресурсам Крыма, должен быть возмещён виновными;

5. В случае противодействия государственных органов или каких-либо иных сторон достижению целей, провозглашённых Курултаем и настоящей Декларацией, Курултай поручает Меджлису добиваться признания за крымскотатарским народом статуса народа, ведущего борьбу за своё национальное освобождение, и действовать согласно этому статусу.

КУРУЛТАЙ ОБРАЩАЕТСЯ

в Организацию Объединённых Наций, к народам, парламентам и правительствам государств, к международным организациям с просьбой поддержать стремление крымскотатарского народа к самоопределению.

Принято на Курултае крымскотатарского народа.

г. Симферополь, 28 июня 1991 г.

Первые фразы Декларации - это и история, и сегодняшний день.

Завоевание Крыма Россией и ликвидация государственности крымских татар - Крымского ханства - так же, как и покорение Кавказа или завоевание Сибири является историческим фактом, как бы мы к этому не отнеслись. К сожалению, с тех пор, как наука стала "классовой" и "партийной", в исторической науке, да и не только в исторической, была внедрена концепция, в соответствии с которой всё, что было хорошо для Российской империи, признавалось благом и для всех остальных. Методы подтасовки фактов, фальсификации событий, дискредитация отдельных личностей и научных школ создали весьма привлекательную карьерогенную среду для нечистоплотных людей, которые успешно состязались в умерщвлении объективных методов исследований и добились в этом превосходных результатов.

Если вещи называть своими именами, то надо признать, что с походов русских полководцев Миниха и Ласси, то есть за 47 лет до официального присоединения Крыма к России, начался геноцид и этноцид коренного народа Крыма - крымских татар. Военная акция по захвату, аннексии чужой территории - явление с моральных позиций, хотя и не очень благородное, но достаточно часто встречающееся и, по-видимому, как бы это ни было прискорбно, свойственное человеческому обществу. Но совсем другое дело, когда такая акция проводится не только ввиду территориальных притязаний, а имеет целью уничтожение народа-аборигена и заселение территории завоевателями. Под уничтожением мы понимаем как прямые физические методы, так и более "гуманные", если этот термин вообще применим в таком деле. Это лишение средств к существованию, беспощадная эксплуатация, низводящая людей до рабского состояния, принудительное выселение за пределы своей родины, выталкивание на "добровольных" началах, создание условий для интенсивной ассимиляции, меры, направленные на искоренение народных традиций, культурных и религиозных учреждений, на отмирание языка и ряд других. В этот период были уничтожены ценнейшие хранилища книг, уникальные музеи народного искусства, исторические памятники крымскотатарского народа. Подтверждение всему сказанному можно найти во многих военных и исторических исследованиях, литературных произведениях, статьях, очерках ряда авторов, в том числе русских, кому небезразличны судьбы Крыма и его населения.

Какие горькие признания результатов 100-летнего периода покорения Крыма и его коренного народа можно найти в блистательном труде Евгения Маркова, изданном впервые в 1872 году под названием "Очерки Крыма". Приведём только одну выдержку из этой книги, относящуюся к периоду после Крымской войны: "Странная вещь! Вместо того, чтобы гнать и расстреливать на месте воров-чиновников, у нас гнали и расстреливали самое честное из крымских племён - крымских татар. Никого так не обидели в эту войну, как это тихое и полезное племя. Его опозорили изменою, его заставили покинуть древнюю родину, где только один татарин может жить счастливо и без нужды. Кто был в Крыму хоть один месяц, тотчас же узнает, что Крым погиб после удаления татар... Крым после ухода татар - это дом после пожара".

Мы можем только констатировать, что через 90 лет (после Крымской войны) всё повторилось в ещё более бесчеловечном виде.

Вчитаемся ещё раз в поэзию более близкого нам Максимилиана Волошина о трагических последствиях варварского обращения с природой и народом Крыма. В статье "Культура, искусство, памятники Крыма" он пишет: "Ещё с первой половины XVIII века, с походов Миниха и Ласси, начинается истребление огнём и мечом крымских садов и селений. После присоединения, при Екатерине, Крым, отрезанный от Средиземного моря, без ключей от Босфора, вдали от всяких торговых путей, задыхается на дне глухого мешка...Взамен пышных городов из "Тысячи и Одной Ночи" русские построили несколько убогих уездных городов по российским трафаретам и частью из потёмкинского романтизма, частью для Екатерининской рекламы назвали их псевдо-классическими именами - Севастополей, Симферополей, Евпаторий. Древняя Готия от Балаклавы до Алустона застроилась непристойными императорскими виллами в стиле железнодорожных буфетов и публичных домов и отелями в стиле императорских дворцов. Этот музей дурного вкуса, претендующий на соперничество с международными европейскими вертепами на Ривьере, очевидно, так и останется единственным монументальным памятником "Русской эпохи"... И там же чуть дальше читаем: "В любом татарине сразу чувствуется тонкая наследственная культурность, но бесконечно хрупкая и неспособная себя отстоять. Полтораста лет грубого имперского владычества над Крымом вырвало у них почву из-под ног, а пустить новые корни они уже не могут благодаря своему греческому, готскому, итальянскому наследству".

Но ни Марков, ни Волошин не знали, что всё самое ужасное ещё впереди - полное "очищение" Крыма от крымских татар и тотальный геноцид. 46% народа погибло при выселении и в первые годы высылки. Но то были только начальные результаты государственной акции против крымских татар. По определению, геноцид - одно из тягчайших преступлений против человечества, истребление отдельных групп населения по расовым, национальным, этническим или религиозным признакам, а также умышленное создание жизненных условий, рассчитанных на полное или частичное физическое уничтожение этих групп, равно и меры по предотвращению деторождения в их среде (биологический геноцид). Международная конвенция "О предупреждении преступления геноцида и наказании за него" (1948 год) устанавливает международную уголовную ответственность лиц, виновных в совершении геноцида.

Хотелось бы напомнить, что при обсуждении в Верховном Совете СССР проекта Декларации "О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечении их прав" было принято решение в тексте Декларации квалифицировать эти действия как геноцид. По этому поводу было проведено специальное голосование. Однако в опубликованном тексте это ключевое слово по чьей-то воле куда-то исчезло. И немудрено: ведь за геноцид надо отвечать перед международным судом!

Возвращаясь к Декларации о национальном суверенитете крымскотатарского народа, хотелось бы обратить внимание на слова о военных, политических, экономических, культурных, религиозных притеснениях крымских татар. Эти слова отражают истинное положение вещей в очень мягкой форме. Не секрет, что за последние несколько десятилетий после депортации коренного народа в Крыму были снесены почти все мечети, уничтожены памятники культуры, напоминающие об истории крымских татар, варварски растоптаны кладбища и могильники, а надмогильные камни использовались для всяких утилитарных целей вплоть до постройки нужников и дорожек к ним во дворах новых поселенцев. Подобные акты неприкрытого вандализма охвачены в Декларации довольно безобидным словом "притеснения".

Можно только догадываться, сколько крымских татар вынуждено было покинуть свою родину в течение XVIII и XIX веков во времена трёх великих исходов. По различным источникам, от 3 до 5 миллионов крымских тюрков живёт ныне в Турции - это потомки крымских татар. Значительное число наших соотечественников находится в Румынии, Польше, Болгарии и некоторых других странах вплоть до Америки и Австралии. Мы же пока не в силах вернуть в Крым даже те 350-400 тыс., которые сохранились в нашей стране, растеряв, правда, многие свои национальные черты.

Таково вкратце печальное состояние крымскотатарского народа, который перед лицом реальной опасности полного исчезновения как этноса предпринял одну из последних, может быть, попыток заявить о себе, о своих правах, о своём будущем. Созыв Курултая и образование Меджлиса преследуют именно эту цель. Попытки приписать иные цели, как то создание параллельной или альтернативной властной структуры на территории Крыма, противопоставление своих интересов интересам других жителей Крыма, ущемляющее права остального населения, должны рассматриваться как провокационная пропаганда возбуждения межнациональной розни. Подобные попытки мы считаем преступными.

Теперь обратимся к словам Декларации о том, что "Крым является национальной территорией крымскотатарского народа, на котором только он обладает правом на самоопределение так, как оно изложено в международных правовых актах..."

Сколь правомерно такое заявление? Нет ли в нём излишней притязательности на своё особое положение?

В международных правовых актах, на которые имеется ссылка, как раз даются определения коренного народа и национальной территории и устанавливается право народа на самоопределение на своей национальной территории. Применяя основные положения международного права к обсуждаемой проблеме, мы должны констатировать следующее.

Этногенез, то есть образование народа как этноса крымских татар имеет своей географией именно территорию Крыма. У крымскотатарского народа нет другой территории, кроме Крыма, на которой может быть осуществлено право, гарантированное Конституцией, на самоопределение. Но может быть аналогичные права имеют представители других народов, населяющих Крым? Оказывается, нет. Более многочисленное по своему составу население Крыма (русские и украинцы) или менее многочисленное (греки, евреи, армяне и другие) имеют местом своего образования как этноса не территорию Крыма, и поэтому у них нет безусловных прав на самоопределение именно на территории Крыма, да и в этом нет ни необходимости, ни потребности. У всех этих народов имеются свои национально-территориальные государственные образования. Право на самоопределение в Крыму можно признать, кроме крымских татар, только за караимами и крымчаками. Желание реализовать это своё право не должно восприниматься как нечто амбициозное. Напротив, было бы естественным и в высшей мере благородным помочь любому народу обрести желанную самостоятельность как необходимое условие равноправия. Но путь к этой простой истине пролегает через нравственность, которая в обществе иссякает на наших глазах. С тревогой и болью приходится наблюдать, как руководители Крыма вместо пропаганды гуманных поступков спешат поставить как можно быстрее и как можно больше преград на пути реального восстановления прав крымскотатарского народа. Поспешное проведение референдума в Крыму с возвращением ему статуса Автономной Республики вне всякой связи с восстановлением прав крымскотатарского народа является, несомненно, неприкрытым актом продолжения прежней политики дискриминации коренного народа. Этим объясняются слова в Декларации: "Крымская АССР, восстанавливаемая не как национально-территориальное образование, рассматривается как попытка юридического закрепления результатов депортации крымских татар в 1944 году, не признаётся Курултаем в таком виде".

Возникает естественный вопрос: а почему, собственно, Крымская Республика должна быть национально-территориальным образованием и была ли она таковым до превращения её в областную единицу? Вокруг этого возникают споры, так как слово "восстановление" обязывает к возврату к тому, что было раньше. Обычно в доказательство своей правоты противники национально-территориального Крыма приводят такие аргументы:

- Крым всегда был многонациональным;

- крымские татары в Крыму никогда не составляли большинства, тем более теперь;

- из названия республики "Крымская АССР" не следовало, что она была образована как национально-территориальная, так как в этом названии отсутствует слово "крымскотатарская".

Хотя подобные "аргументы" не выдерживают серьёзной критики, тем не менее они оказывают достаточное воздействие на формирование вполне определённого отношения большинства населения к обсуждаемому вопросу, особенно в условиях почти полного отсутствия объективной исторической информации на популярном уровне. Поэтому полезно будет привести здесь небольшой справочный материал с некоторыми комментариями.

Крым действительно многонационален, особенно в наши дни. Но разве можно найти у нас республику, которая была бы не многонациональной? Таких у нас давно уж нет. Ясно, что многонациональный состав, конечно же, не является препятствием для образования или существования автономной республики по национальному признаку. И, что особенно характерно для автономных республик, - коренная народность в них не составляет основную часть населения, более того - она оказывается в ряде случаев в катастрофическом меньшинстве. Сами судите: карелов в Карельской АССР 10% от всего населения (русских - 73,6%), хакасов в Хакасском автономном округе 11,1% (русских - 79,5%), коряков в Корякском автономном округе 16,5% (русских - 62%), ненцев в Ненецком автономном округе 11,9% (русских - 65,8%), в Ханты-Мансийском автономном округе ханты 0,9%, манси 0,9% (русских - 66,3%), в Чукотском автономном округе чукчей 7,3% (русских - 66,1%), в Эвенкийском автономном округе эвенков 14% (русских - 67,5%), в Ямало-ненецком автономном округе ненцев 4,2% (русских - 59,2%), в Адыгейской автономной области адыгейцев 22,1% (русских - 68%). От 10 до 30% населения этих автономных образований составляют другие национальности. При этих соотношениях никому в голову не приходит мысль о невозможности, неправомерности существования указанных национально-территориальных республик, областей и округов. Это прекрасная демонстрация того, что главной отличительной чертой автономного образования являются совсем не количественные признаки в виде большинства коренного народа и, конечно, не мононациональный состав населения на данной территории. Представляется совершенно очевидным, что основным условием, дающим право на национально-территориальное образование, является наличие коренного населения, то есть народа-аборигена данного географического пространства, интересы которого и берутся под защиту. Если угодно, национально-территориальное образование должно рассматриваться как гарантия со стороны государства в целом (или прежней Союзной республики) и большинства её населения реализации права на национальный суверенитет любого коренного народа, проживающего на территории данного государства. Оспаривание права народа на самоопределение должно рассматриваться как антиконституционное действие. Но что делать, если само государство своими действиями входит в противоречие со своей же Конституцией!

Из приведённых выше соображений и цифрового материала следует, что ни многонациональный состав населения республики, ни процентное соотношение между коренным народом и остальными жителями не определяют, быть или не быть автономной республике. Кстати, довольно часто повторяемое утверждение, что крымские татары никогда не составляли большинства населения Крыма, глубоко ошибочно или является целенаправленной дезинформацией. В действительности, ко времени завоевания Крыма Россией коренное татарское население составляло не менее 90%. Даже через 70 лет, то есть к началу Крымской войны, крымские татары были в Крыму в преобладающем большинстве, несмотря на ряд антигуманных акций по искусственному изменению соотношения в пользу славянского населения. Затем вплоть до выселения крымских татар они оставались вторым по численности населением Крыма после русских. Сейчас, когда в Крым возвратилось не более 1/3 части народа, крымские татары уже составляют третье по численности население после русских и украинцев.

Хотелось бы поделиться некоторыми своими соображениями и относительно того, была ли Крымская АССР, просуществовавшая до 1945 года, республикой, образованной по национально-территориальному принципу. Имеется достаточное количество прямых и косвенных аргументов, чтобы ответить на поставленный вопрос утвердительно. Это прежде всего Конституция Крымской Республики, принятая в 1921 году. Согласно этой Конституции, государственными языками республики были узаконены крымскотатарский и русский (именно в такой последовательности). На гербе и флаге республики надписи были выполнены на этих двух языках. Для формального доказательства нашего утверждения этого вполне достаточно. Но приведём и дополнительную аргументацию. Крымская АССР была преобразована в Крымскую область в 1945 году, так как необходимые условия для сохранения автономной республики перестали существовать после выселения коренного народа.

До 1990 года вопрос о восстановлении Крымской автономной республики не возникал, он стал активно обсуждаться только после принятия известных государственных актов о реабилитации репрессированных народов, возвращении их на свои исторические земли и восстановлении их прав, включая восстановление ликвидированных национально-территориальных образований. Сошлёмся на два документа двух комиссий, работавших по проблемам крымскотатарского народа. Одну из них возглавлял Г. И. Янаев, другую - В. Х. Догужиев. Я думаю, никого из них нельзя заподозрить в особом расположении к крымским татарам. В документе первой комиссии под названием "Выводы и предложения Комиссии Верховного Совета СССР по проблемам крымскотатарского народа" отмечалось: "Восстановление прав крымскотатарского народа не может быть осуществлено без восстановления автономии Крыма путём образования Крымской АССР в составе Украинской ССР. Это соответствовало бы как интересам крымских татар, так и представителей других национальностей, проживающих ныне в Крыму".

В документе второй комиссии под названием "Положение о Государственной комиссии по проблемам крымскотатарского народа" говорится: "Государственная комиссия является распорядительно-координационным органом Совета министров СССР по разработке и реализации комплексной программы добровольного организованного возвращения крымских татар в Крым, мер по восстановлению прав крымскотатарского народа и подготовке условий для воссоздания Крымской АССР".

Оба документа ясно и однозначно связывают вопрос об автономии Крыма с возвращением крымских татар и восстановлением их прав. Приведенных аргументов более чем достаточно, чтобы понять, что Крымская АССР была образована и существовала именно как национально-территориальная автономия.

Если на проблему автономных образований посмотреть чуть пошире, то не вызовет ли удивление такая странная автономная республика как нынешняя Крымская? Ведь таких многонациональных республик можно образовать сколько угодно на территории той же Украины - любая украинская область имеет не меньше оснований для подобного преобразования. И совсем другое дело, если Крымская автономная республика восстанавливается как республика коренного народа полуострова. Только этой особенностью отличается Крым от всех остальных областей Украины. Но в том-то и заключается вся парадоксальность ситуации, что Крымская АССР восстанавливается по результатам референдума, проведённого среди населения, поселившегося здесь за последние несколько десятилетий, которому интересы крымских татар чужды. За это время успело уже родиться и вырасти новое поколение людей, которым внушили мысль о крымских татарах как о чужеродном для Крыма племени. Возвращение в Крым любого татарина представляется как ущемление прав и интересов ныне живущего там населения. Апеллирование к исторической справедливости и нормам международного права обычно встречается словами: "Так уж сложилось, и надо считаться с реальным положением". Но, во-первых, это случилось не само по себе, не как природное стихийное бедствие, не как "божья кара", а как результат вполне определённой, продуманной, хорошо спланированной государственной политики. Какая это удобная формула для оправдания и закрепления результатов любого преступления! Вас незаконно выгнали с родины, всё отняли, поселили на ваше место других людей. И вы с этим должны считаться. Ограбленный должен считаться с положением ограбившего, а не наоборот. Исключительная для подражания логика!

Во-вторых, всем ясно, что никто из живущих в Крыму не несёт ответственности за случившееся, и процесс восстановления прав крымскотатарского народа и его возвращения на родину не должен затрагивать интересы других жителей Крыма. Но, право же, вызывает удивление, что акцент всегда ставится на возможности угрозы благополучию населения, а не на тех возможностях, которые имеются для успешного разрешения проблемы. Тут весьма уместно вспомнить изречение: "Кто не хочет решить задачу, тот всегда ищет причины, кто хочет - ищет средства".

Чтобы не быть голословным, можно привести элементарные цифровые обоснования. Для того, чтобы с 1944 по 1985 год (за 40 лет) довести численность населения Крыма с 700 тыс. (столько осталось после выселения крымских татар) до 2,5 млн., надо было иметь интенсивность роста примерно 45 тыс. человек в год в среднем. На это не потребовалось ни специальной государственной программы, ни комиссии Верховного Совета и Совета министров, ни накаливания обстановки. При таком привычном темпе вся проблема по возвращению крымских татар может быть решена за 4-5 лет - если на то есть добрая воля. Не хотелось бы приводить пример Израиля, который способен был такую задачу решить за полтора-два года при площади вдвое меньшей, чем Крым, и населении в 2 раза большем, чем в Крыму. Может быть, в Крыму катастрофический дефицит территории, чтобы разместить еще 200-250 тыс. человек, остающихся пока за пределами своей родины? Или Крым не обладает необходимыми природными ресурсами, чтобы прокормить подобную прибавку населения? На точно такой же территории по размерам и не лучших по природным богатствам странах живет: в Бельгии - 10 млн. человек, в Бурунди (Африка) - 5 млн., в Гаити (Америка) - 5 млн. Можно привести примеры и большей плотности в высокоразвитых странах, но это ни к чему, так как нам ещё далеко до соответствующего уровня.

Может быть, татары приедут в Крым и сядут на шею жителей иждивенцами? Все, кто хоть мало-мальски знаком с этим народом, такого никогда не подумают - татары отличаются традиционно большим трудолюбием и святым отношением к земле. Единственное, что "грозит" Крыму с возвращением татар, - это существенное увеличение сельскохозяйственной продукции и падение цен на рынке.

Таким образом, можно констатировать, что объективные условия для возвращения крымских татар на свою родину имеются, возникающие проблемы вполне разрешимы, если есть на то желание и воля.

Ещё раз вернёмся к Декларации Курултая и прокомментируем п. 4, воспринимаемый многими как претензия на исключительное право крымскотатарского народа на богатства Крыма и послуживший основой для многочисленных провокационных утверждений о планах создания некой исламской республики. В Постановлении Верховного Совета Крымской АССР "О съезде (Курултае) представителей крымских татар", опубликованном в "Крымской правде" за 31 июля 1991 года, в буквальном смысле утверждается, что "Декларацией провозглашено исключительное право собственности крымских татар на землю и природные ресурсы Крыма". Сравним это с подлинным текстом: "Земля и природные ресурсы... являются основой национального богатства крымскотатарского народа и источником благосостояния всех жителей Крыма". Подобное искажение, конечно же, не случайно, а преследует определённые цели дискредитации задач и документов Курултая.

Попробуем пояснить основную смысловую нагрузку, которую несут процитированные слова из "Декларации" Курултая. Каждый народ обладает какими-то основами своего исторически сложившегося национального богатства на своей земле. Национальные богатства якутов или карелов сосредоточены только на их национальных территориях, каково бы ни было соотношение между численностью этих коренных народов и другого населения в данных республиках. На других территориях нет их национального богатства. Это положение никак не отрицает того, что представители других народов, имеющих свои национально-территориальные образования, но по каким-то сложившимся причинам постоянно проживающих в данной республике, имеют все права на часть богатств и ресурсов, которыми располагает данная территория. Применительно к условиям Крыма мы можем сказать, что у крымских татар нет национальных богатств ни на территории, к примеру, Удмуртии, ни на территории Дагестана. К нашим национальным богатствам можно отнести только земли и ресурсы Крыма. Но это никак не означает того, что крымские татары обладают исключительным правом на пользование этими богатствами. Было бы абсурдным и противоположное утверждение, отрицающее права крымскотатарского народа на земли и ресурсы Крыма.

На этом можно было бы закончить комментарии к "Декларации" Курултая, если бы не один довольно часто подбрасываемый вопрос о националистических мотивах, которые якобы просматриваются в стремлении крымскотатарского народа к суверенитету. В этой связи хотелось бы солидаризироваться с одной из оценок, данных М. С. Горбачёвым: "И в теории, и в политике, и в практике есть четкая грань, отделяющая национальное от националистического. Эта грань - отношение к достоинству другого народа, интересам всего общества". Если подойти с этих позиций, никто не может упрекнуть и тем более обвинить крымскотатарский народ в недоброжелательном отношении к интересам любых других народов. Однако по отношению к себе он сплошь и рядом встречает не только непонимание, но и травлю, откровенную враждебность. Крымские татары никогда не разрушали культовых сооружений других народов, не надругались над могилами и прахом умерших, во все времена уважительно относились к религиозным обрядам, национальным праздникам и памятным датам других народов, не покушались на язык, письменность, культурные и иные традиции. По отношению же к себе мы были свидетелями совсем обратных действий. Мы видели разрушенные мечети и медресе, растоптанные и осквернённые кладбища, мы прошли через государственные решения о лишении детей школьного образования на родном языке, о запрете газет и журналов, народных песен и танцев. Национальность "крымский татарин" была признана несуществующей... Всё это трудно забыть, особенно в условиях, когда народ не ощущает реальных шагов со стороны государства для реализации декларированных прав, теряет последнюю веру в серьёзность намерений восстановить справедливость. Более того, попытки своими силами и доступными средствами добиться хотя бы частичного разрешения проблемы встречают жёсткое, организованное сопротивление. Каждый участок земли, каждое рабочее место, каждый кирпич на строительство дома в Крыму достаются не только с боем в буквальном смысле слова, но и за баснословные деньги. На сегодняшний день те крымские татары, которые имели какой-то материальный достаток, собственные дома или сбережения, уже переехали в Крым. Остальные без государственной помощи этого сделать не в состоянии, особенно учитывая изменившиеся экономические условия.

Что же сейчас делается со стороны властей? В каком состоянии находится решение проблемы? Каковы перспективы на ближайшее время? Вот вопросы, на которые очень трудно ответить. И всё же...

Для начала небольшой справочный материал. Государственной комиссией по проблемам крымскотатарского народа был обоснован и принят срок возвращения всех желающих - до 1996 года включительно. По оценкам специалистов, реализация этой программы обойдётся в 4,5-5 млрд. рублей в ценах 1989 года. Было принято решение о разработке государственной программы в срок до сентября 1990 года, но оно осталось невыполненным. Было принято Постановление Совета министров СССР "Первоочередные мероприятия по решению вопросов, связанных с возвращением крымских татар в Крымскую область", рассчитанное к реализации в 1990-1991 годах с выделением на эти цели 255 млн. рублей капиталовложений. Из них в 1990 году почти ничего реально выделено не было, а в 1991 году к ноябрю выделено не более 140-150 млн., которые в основном использованы на подготовку производственных мощностей под будущие строительные работы. Подготавливалось Постановление на финансирование программы в 1992 году в сумме 800 млн. рублей, а также проект межправительственного соглашения между союзными республиками. Однако ни то, ни другое дальнейшего развития не получило ввиду того, что Комиссия под председательством В. Х. Догужиева перестала существовать, а состояние отношений между участниками СНГ таково, что вряд ли можно реально рассчитывать на реанимирование этой Комиссии или образование подходящей ей замены. На сегодняшний день единственным органом, занимающимся вопросом возвращения крымских татар, является Комитет Совета министров Крымской АССР по депортированным народам. Но деятельность этого комитета была привязана к финансам и фондам, выделяемым в соответствии с решениями Совета министров СССР. Теперь нет ни центра, ни фондов. Кто же будет обеспечивать финансирование программы?

Имеются и другие трудности на этом пути. В аппарате бывшего Совета министров СССР двум членам бывшей комиссии В. Х. Догужиева в неофициальной беседе посоветовали заинтересованной стороне, то есть крымским татарам, все усилия направить на то, чтобы убедить бывшие республики предусмотреть в двусторонних соглашениях соответствующие обязательства. Возможно также создание центрального координирующего совета. Но вот опять возникает вопрос: кто же, какой орган от имени крымских татар должен вести эту работу с бывшими республиками, нынешними государствами Содружества, обладая на то необходимыми полномочиями и доверием народа? Как де-факто такой орган имеется - это Меджлис крымскотатарского народа, избранный на Курултае как высший единый полномочный представительный орган. Но он де-юре не признан по сегодняшний день, хотя основные документы Курултая, включая и Положение о Меджлисе, были направлены во все высшие органы власти Союза и республик с предложением рассмотреть вопрос о признании Меджлиса.

Без этого невозможны дальнейшие шаги по восстановлению прав крымскотатарского народа, какие бы доводы ни приводились против решений Курултая. В условиях, когда все репрессированные народы провели свои съезды и создали свои представительные органы (у большинства из них уже давно восстановлены национально-территориальные образования), признание аналогичного права за крымскими татарами всё оттягивается. Неужели допустимо, чтобы в течение двух сотен лет (и даже в наш демократический век) народ унижали, уничтожали, выселяли с родной земли, лишали самых элементарных человеческих прав только за то, что его исторической родиной оказалась такая благодатная земля, как Крым? Создалась ситуация, когда ни одна из бывших республик, честно говоря, не была заинтересована в разрешении проблемы крымских татар и ни одна из них не признает за собой конкретной персональной ответственности за создавшееся положение, кроме, пожалуй, России. Ответственность России вытекает из того, что выселение крымских татар, как и большинства других депортированных народов, происходило из территории России при прямом или косвенном участии её органов власти. Изъятие и перераспределение земли, жилищного фонда и всего оставленного имущества крымских татар между новыми поселенцами проводилась этими же российскими властями. Видимо, указанные обстоятельства, а может быть, и некоторые другие, лежащие в иной плоскости, учитывались при принятии ряда важных решений в парламенте РСФСР, например, закона "О реабилитации репрессированных народов" и Постановления о введении в действие этого закона. Статья 13 закона гласит: "Особенности применения настоящего закона по отношению к репрессированным народам, проживающим и проживавшим на территории Российской Федерации, регулируются отдельными законодательными актами РСФСР, принимаемыми по отношению к каждому репрессированному народу". Здесь слово "проживавшим" имеет прямое отношение к крымским татарам. Но каким образом и на каких условиях на нынешнем этапе складывающихся новых взаимоотношений между бывшими Союзными республиками должна Россия вносить свой вклад в разрешение этой проблемы? Несмотря на сложность обстановки вокруг Крыма, а может быть, именно ввиду этой сложности определение позиции России в вопросе возвращения крымских татар не терпит отлагательства.

Среди государств СНГ Россия приняла на себя все обязательства Союза как его главная правопреемница. Отсюда вытекает не только ответственность, но и право России влиять на течение процессов, определяющих судьбу своих бывших граждан, оказавшихся не по своей воле за пределами своей родины, а теперь и за пределами России. Возлагать ответственность за решение всей проблемы только на Украину, хотя она и является независимым государством, в состав которого входит Крым, было бы неправомерно. С другой стороны, ясно и то, что Украина, приняв Крым и включив его в число своих областей в 1954 году и предпринимая в последние годы ряд недвусмысленных шагов для удержания Крыма в своём составе и закрепления существующего положения, берет на себя и главную ответственность за возвращение крымскотатарского народа и полное восстановление его прав. Многое зависит и от позиции тех бывших республик, в которых проживает сегодня значительное число крымских татар, от их готовности содействовать процессу возвращения народа, взяв на себя определённую долю расходов. Речь идет главным образом об Узбекистане, Таджикистане, Казахстане и Кыргызстане. Строго говоря, помощь со стороны этих республик вряд ли можно отнести к чистым расходам для них. Ведь с выездом крымских татар остаются рабочие места, освобождается жильё, то есть те материальные ценности, в создание которых вложен труд выезжающих. В условиях значительного количества свободных рук, особенно в Узбекистане, и повсеместного постоянного дефицита жилья это должно расцениваться как существенное приобретение. Поэтому было бы безусловно справедливым принятие определенных обязательств с их стороны по возмещению затрат на обустройство крымских татар в Крыму. Представляется необходимым, чтобы в двусторонних договорах-соглашениях между суверенными республиками-государствами было уделено специальное внимание этой жизненно важной для целого народа проблеме вне зависимости от колебаний политических весов. Однако вряд ли окажутся достаточными только двусторонние соглашения, так как проблема затрагивает одновременно интересы и возможности, по крайней мере, шести государств Алма-атинского соглашения. Тут не обойтись без создания единого координирующего органа. Конечно, при наличии воли покончить с обманом и заняться проблемой по-серьёзному. А тем временем, пока создаются и упраздняются различные комиссии, пока бесконечно долго готовятся и даже принимаются решения, которые не выполняются, целенаправленно форсируются совершенно иные процессы. В Крыму идет раздача земли под дачные участки, на которых сплошь и рядом возводятся двух-трехэтажные дома, причем жители Ялтинского и Алуштинского районов строят свои дачные дома в Симферопольском районе! Только за последние два года роздано более 150 тыс. участков. Для сравнения заметим, что для размещения всех крымских татар, желающих вернуться в Крым, потребуется не более 40-45 тыс. участков, но в предоставлении таких участков, не для дач, а для жилья в районах, откуда люди выселялись, им отказывают.

Какие можно сделать предположения относительно причин подобных действий? К сожалению, самым естественным и правдоподобным является объяснение, которое наименее импонирует представлениям большинства: продолжение традиционной имперской политики лишения коренного населения принадлежавшей ей земли, начатой ещё в 1783 году и успешно проводимой в последующем. Если принять во внимание ожидаемые изменения, связанные с приватизацией земли, нетрудно представить себе положение той части крымских татар, которая ещё находится за пределами Крыма. При отсутствии защитного закона о резервировании земли для возвращения людей и механизма реализации этого закона продолжение процесса возвращения станет невозможным.

Что будет дальше, как будут развиваться события вокруг Крыма и крымских татар?

Это будет зависеть от степени зрелости демократии в нашем обществе, от развития нравственных начал во взаимоотношениях между людьми и государствами, от готовности парламентариев и их лидеров отрешиться от старых методов решения возникающих проблем, от способности предпочесть среди множества приоритетов приоритет Человека.

Что касается крымских татар, то мы убеждены в правильности решения всех самых сложных вопросов только мирными, ненасильственными политическими методами. И надеемся, что такие категории, как нравственность, справедливость, человечность ещё не полностью покинули наше общество.

Право крымскотатарского народа на самоопределение (май 1993 г.)

Крымские татары - коренной народ Крымского полуострова, с которого он был изгнан пришельцами; народ, имевший свою государственность - Крымское ханство, которое было ликвидировано в результате захвата Крыма Российской империей; народ со своей многовековой историей, которая, постоянно фальсифицируется;народ со своей специфической культурой, которую разрушили; со своим языком, который довели до грани исчезновения; народ, духовные ценности, памятники, мечети, кладбища которого вандалами ХХ века стёрты с лица земли. В топонимике его родной земли мало что теперь напоминает о коренном народе Крыма. Крымские татары - народ с наиболее трагичной судьбой среди многих других народов, подвергшихся геноциду; народ, в отношении которого и в наши дни продолжается политика апартеида.

Думаю, что ни одно из этих утверждений не нуждается в доказательствах - они общеизвестны и неопровержимы.

Я бы не хотел здесь исследовать причины такого отношения к коренному народу Крыма, но мимо одной из них, может быть, главной, пройти не могу. Крым всегда являлся лакомым кусочком для страдающих неуёмным аппетитом, а процессу спокойного переваривания постоянно мешали аборигены, да и к тому же иной конфессиональной ориентации.

Имеет ли этот народ право на самоопределение? Если да, то на какой территории? Кто должен выражать волю народа и кем и в какой форме эта воля должна быть признана? Можно ли реализации этой воли воспрепятствовать? Какова должна быть, исходя из норм международного права, ответственность государства, нарушающего общепризнанные права Человека? Вот вопросы, на которые, как я думаю, имеются достаточно тривиальные ответы у специалистов, но нет на них ответов у государства (или государств), в котором мы живём.

Этих ответов нет потому, что честные, объективные ответы противоречили бы концепции государственной политики, которая никогда не строилась на принципах защиты интересов коренных народов, превращённых в меньшинства на своих землях с помощью глобальных мер по искусственному изменению этнографической ситуации в различных регионах, в том числе и в Крыму.

В Крыму сегодня из 2,7 млн. населения крымских татар чуть больше 200 тыс., а их общая численность в пределах бывшего Советского Союза не известна. Разброс в оценках численности довольно велик - от 330 тыс. до 800 тыс. человек. Автор статьи имеет основание оценивать численность крымских татар (без проживающих в дальнем зарубежье) в 430-460 тыс. человек.

В чём же причины такой неопределённости?

Главная из них - игнорирование факта существования такого народа. По этой причине ни у одного крымского татарина вы не найдёте в графе паспорта о национальной принадлежности записи "крымский татарин". Имеющаяся обобщённая запись "татарин" позволяет формально отождествлять крымских татар с татарами Поволжья, закрывая как бы вопрос о крымских корнях этого народа.

В годы разгула геноцида боязнь репрессий заставляла многих идти на изменение своей национальности. При смешанных браках детям довольно часто, чтобы уберечь их от дискриминации, приписывалась национальность другого родителя. Если для родившихся до депортации, то есть до 1944 года, национальность можно восстановить по месту рождения, то для последующих поколений, родившихся в местах высылки, такой определитель оказался непригодным. Единственной объективной возможностью установления численности крымскотатарского народа явилась бы специальная повсеместная перепись. Однако подобная попытка, предпринятая в 1991 году комиссией Догужиева, не увенчалась успехом ввиду отказа от участия в переписи правительства Узбекистана, где как раз и проживает наиболее значительная часть народа.

Линия на отрицание крымских татар как народа с многовековой историей, связанной только с Крымом, упорно продолжает проводиться и сегодня. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить позицию бывшего председателя ВС СССР А. Лукьянова при обсуждении вопроса о приведении в соответствие записей в паспортах граждан об их национальной принадлежности. Как раз приводя в качестве примера крымских татар, он говорил, что такая запись (то есть если вместо "татарин" записать "крымский татарин") приведёт к тому, что "...они начнут претендовать на восстановление своей республики в Крыму". Это высказывание говорит не о невежестве его автора, а о его озабоченности по поводу права крымских татар на самоопределение на своей национальной территории.

Процесс возвращения народа на родину, невзирая на огромные трудности, продолжается. Если в ближайшие годы не произойдёт каких-либо непредвиденных катастроф, то можно надеяться на то, что к 1996-97 году основная масса нашего народа уже будет жить на своей земле.

Но этим будет решена только одна часть проблемы восстановления прав народа. Другая часть располагается в области, затрагивающей вопросы самоопределения народа на своей территории в соответствии с международными соглашениями о правах Человека.

Напомним некоторые принципы и положения важнейших международных документов.

14 августа 1941 года была опубликована Атлантическая Хартия, подписанная президентом США и премьер-министром Великобритании. Один из провозглашённых в ней принципов гласит: "Они (то есть государства, подписавшие Хартию и присоединившиеся к ней) уважают права всех народов избирать себе форму правления, при которой они хотят жить; они стремятся к восстановлению суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены этого насильственным путём".

Положения Атлантической Хартии были повторены в Декларации Объединенных Наций, подписанной в Вашингтоне 1 января 1942 года, и в Московской Декларации 1943 года.

Главными побудительными мотивами принципов, заложенных в Хартию, конечно же, послужили опасные процессы передела границ, аннексии целых государств со стороны СССР, Германии, Японии, Италии. Однако изложенные в ней принципы не имеют ни временных, ни географических ограничений, а потому применимость их к проблеме крымскотатарского народа не вызывает никаких сомнений.

Хотелось бы напомнить и некоторые исторические факты.

После завоевания Крыма Российской империей были ликвидированы малейшие элементы самоуправления коренного народа, составляющего преобладающее большинство населения полуострова. Как известно, даже колониям предоставлялась в урезанном виде некая колониальная автономия (так называемое внутреннее самоуправление) со своими национальными представительными, исполнительными и даже законодательными органами, ведающими делами хозяйственно-экономического характера, вопросами образования, здравоохранения, внутренней торговли и т. д., сохраняя за колониальной администрацией вопросы внешней политики, вооружённых сил, внешней торговли и некоторые другие. Так что положение коренного народа в Крыму было хуже, чем в колониальных странах. О каких-либо суверенных правах и говорить не приходится.

Создание после Октябрьского переворота Крымской Автономной Советской Социалистической Республики со своей Конституцией и официальными атрибутами, свойственными национально-территориальным образованиям, в том числе установлением двух государственных языков - крымскотатарского и русского - вселило какие-то надежды на будущее. Однако физическое уничтожение национальной интеллигенции в 1928-37 годы под ширмой борьбы с буржуазным национализмом в очередной раз подвело народ к грани исчезновения. Мечты о суверенитете и самоуправлении (хотя бы в минимально возможных объёмах) опять рухнули на долгие годы. Поголовное выселение из Крыма крымских татар в 1944 году и тотальный геноцид, казалось бы, завершили наконец священную миссию, начатую Петром I и Екатериной II по очищению Крыма от "иноверцев".

Прошло около 50 лет, заполненных гибелью ни в чём не повинных людей от голода и холода, в тюрьмах и лагерях; 50 лет, заполненных болью и страданиями от унижений и оскорблений. Но народ опять восстал из пепла, сохранив чувства чести и достоинства; не утратив, а напротив - безмерно умножив любовь к своей матери-родине, земле предков своих. Его не обуяли чувства злобы и мести. Он показал свою готовность тяжёлым, но благородным трудом вновь оплодотворить свою землю, чтобы все люди жили на ней в доброте друг к другу и в достатке.

Только как это сделать, чтобы древний коренной народ Крыма обрёл свои права на своей исторической родине? Здесь мы подошли к вопросу о самоопределении. Основополагающие принципы международного сотрудничества по этому поводу сформулированы в Статье 1 Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах, Международного пакта о гражданских и политических правах и Факультативного протокола к Международному пакту о гражданских и политических правах:

1. Все народы имеют право на самоопределение. В силу этого права они свободно устанавливают свой политический статус и свободно обеспечивают своё экономическое, социальное и культурное развитие;

2. Все народы для достижения своих целей могут свободно распоряжаться своими естественными богатствами и ресурсами без ущерба для каких-либо обязательств, вытекающих из международного экономического сотрудничества, основанного на принципе взаимной выгоды, и из международного права. Ни один народ ни в коем случае не может быть лишён принадлежавших ему средств существования;

3. Все участвующие в настоящем пакте государства, в том числе и те, которые несут ответственность за управление несамоуправляющимися и подопечными территориями, должны, в соответствии с положениями Устава ООН, поощрять осуществление права на самоопределение и уважать это право.

Здесь в точности воспроизведено толкование принципа самоопределения, данное в Резолюции 1514 (XV) Генеральной Ассамблеи, подтверждённое Резолюцией 183 (1963 года) Совета Безопасности.

Нетрудно констатировать, что ни один из пунктов Статьи 1 в отношении крымскотатарского народа не реализован. Между тем право на самоопределение, входящее в правовую систему ООН как коллективное право народов, должно применяться нациями и государствами независимо от того, основали ли эти народы независимое государство или нет. Лишение права народа на самоопределение одновременно влечёт за собой лишение Человека его индивидуальных прав.

Зададимся вопросом: может быть, указанные принципы нельзя применять к крымскотатарскому народу, так как его нельзя рассматривать как народ в том понимании, которое закладывается в международные соглашения?

В теории и практике международного права принято следующее определение, не вызывающее ни у кого возражений, когда решается вопрос, является ли данное образование народом, способным пользоваться и осуществлять право на самоопределение:

а) термин "народ" обозначает социальное образование, обладающее чёткой индивидуальностью и имеющее собственные характеристики;

в) он предполагает связь с какой-либо территорией, даже если данный народ был несправедливо изгнан из неё и искусственно заменён другим населением.

Крымскотатарский народ, несомненно, подпадает под данное определение и имеет особенность, на которую указывает пункт "в". Он, действительно, был несправедливо изгнан со своей территории, на которой коренное население искусственно было заменено другим.

Следующим важным моментом является механизм или процедура признания за определённой организацией права представлять народ, о самоопределении которого идёт речь. Тут нет чётких определений или рекомендаций, что объясняется уникальностью каждого конкретного случая. Исторические, политические, социально-экономические, географические и другие условия возникновения национальных движений слишком различны, чтобы можно было выработать под них единые подходы в отношении механизмов провозглашения и путей реализации принципов равноправия и суверенитета народов.

Бесспорным является положение о том, что народ и нация, борющиеся за осуществление права на самоопределение и создающие для достижения своей цели соответствующие организации и органы, признаются субъектами международного права. В случае с восстановлением прав крымскотатарского народа его тяжёлейшую борьбу возглавляло национальное движение, не оформленное в виде определённых организационных структур. Два года назад, в июне 1991 года, был созван Курултай (всенародный съезд), принявший Декларацию о национальном суверенитете крымскотатарского народа и образовавший Меджлис, наделённый полномочиями высшего представительного органа народа. Тем самым народ воспользовался правом на самоопределение и предъявил свои претензии на устройство своей судьбы на своей земле и восстановление своих суверенных прав.

Однако с сожалением приходится констатировать, что соотношение между правами народов, провозглашёнными высокими международными соглашениями, и реальными достижениями примерно такое же, как между куклой и живым существом, между грёзами и действительностью. Причиной этого является крайняя нерешительность и непоследовательность ООН в использовании имеющихся в её распоряжении средств воздействия на своих членов, нарушающих права человека.

В соответствии с принципами равноправия и самоопределения народов каждое государство обязано воздерживаться от любых насильственных действий, лишающих народы в конкретизации настоящего принципа их права на самоопределение и свободу. В своих действиях против таких насильственных мер и в сопротивлении им эти народы, добиваясь осуществления своего права на самоопределение, вправе испрашивать и получать поддержку в соответствии с целями и принципами Устава ООН.

Однако на обращение Курултая и Меджлиса крымскотатарского народа к ООН за помощью и содействием никакой реакции не последовало. Даже понимая, что приоритетными направлениями деятельности ООН являются регулирование межгосударственных отношений и защита интересов государств, а не народов, трудно оправдать её пренебрежительное отношение к обращению крымских татар. Консерватизм в этих вопросах и, тем более, желание самоустраниться от них не будут способствовать ни повышению авторитета ООН, ни укреплению мира. Неужели пагубность выжидательной политики всё ещё не осознана?

В этой связи создание всемирной Организации непредставленных народов и наций (в русской аббревиатуре ОННН), которая видит свою задачу в защите интересов не государств, а народов, и прежде всего народов, ущемлённых в правах государствами, можно рассматривать как веление времени и настоятельную необходимость. Привлекательность этой идеи для большинства народов мира очевидна, и поэтому влияние ОННН на развитие международной обстановки будет возрастать.

Весьма прискорбным на сегодняшний день является тот факт, что почти ни один народ не пришёл к своей независимости, минуя вооружённую борьбу. Неужели такова участь и всех остальных, добивающихся своих прав пока с помощью ненасильственных мер?

Крымскотатарский народ, прошедший через все муки ада, продолжает проявлять беспримерное терпение, уважительно относясь ко всем народам, с которыми он тесно соприкасался в своей истории в течение столетий. Надеясь на взаимопонимание с их стороны, он хотел бы привлечь более пристальное внимание мировой общественности к своему положению и рассчитывает в борьбе за свои права на её авторитетную поддержку.

Крымский узел (май 1994 г.)

События последних лет, потрясающие мир в различных его частях, имеют ярко выраженную национальную, а точнее, межнациональную основу. Приводить примеры сказанному нет необходимости - их более чем достаточно.

В бывшем СССР культивировался ложный принцип "великой дружбы" населяющих её территорию народов, создававший иллюзию благоденствия под прикрытием жёстокого подавления свободы в любых её формах и проявлениях, и это было, пожалуй, закономерным в недрах тоталитарной системы, опутавшей народы на протяжении более чем трёх четвертей ХХ века.

Более или менее понятной или, скажем, объяснимой была чрезвычайно осторожная реакция, если не сказать бездействие, Организации Объединённых Наций на массовые нарушения прав человека в СССР, в том числе коллективного права каждого народа на самоопределение.

Но вот волна за волной прокатились события в Азербайджане и Армении из-за Карабаха, столкновения в Оше между узбеками и киргизами, кровавая расправа над месхетинскими турками в Фергане, война в южной Осетии за выход из состава Грузии, война в Молдове за отторжение Приднестровья, гагаузские волнения в той же Молдове, осетино-ингушская трагедия на Кавказе. У всех на памяти ряд столкновений в Прибалтике, не приведших, к счастью, к разгоранию серьёзных войн. Всё ещё тугим остаётся Чеченский узел, затрагивающий по существу весь Северный Кавказ. Далека ещё от своего решения проблема независимого Татарстана. В этом ряду и Крымский узел. Однако, в отличие от Чеченской, осетино-ингушской или татарской проблемы, которые можно условно отнести к внутренним проблемам России, крымская проблема уже давно вышла из подобной стадии и стала, бесспорно, проблемой международной, требующей к себе более пристального внимания, а скорее всего и деликатного вмешательства международных организаций. Желание уйти от проблемы, уповать на её саморазрешение - недопустимая близорукость. Слишком глубоки её корни, слишком опасны возможные последствия, и не только для Крыма, Украины и России.

Что же происходит в Крыму и вокруг Крыма?

В Крымском узле невооружённым глазом видны три важнейшие проблемы.

Первая - спор между Украиной и Россией о принадлежности Крыма.

Вторая - проблема Черноморского флота и Севастополя.

Третья - проблема возвращения в Крым и полного восстановления прав крымскотатарского народа, включая вопрос о самоопределении на своей земле.

Каждая из этих проблем может стать источником серьёзного конфликта, если решение предоставить воле нескольких амбициозных политиков, исповедующих трудносовместимые идеи, создающие конфронтационную атмосферу в обществе. Если в ближайшее время не будут проведены серьёзные переговоры по Крымскому узлу между всеми заинтересованными сторонами при доброжелательном и нейтральном посредничестве авторитетных международных организаций, ситуация может выйти из-под контроля и развиваться стихийно.

Рассмотрим отмеченные три проблемы.

История возникновения спора между Украиной и Россией за право владения Крымом не имеет корней, уходящих в глубину веков. Он возник с провозглашением независимости Украины и распадом СССР, а основанием служит неоднозначное отношение к законности акта 1954 года о включении Крыма в состав Украинской ССР. У обеих сторон имеются аргументы в свою пользу, как и полное отсутствие готовности принять аргументы противоположной стороны. Общепризнанный принцип неприкосновенности границ сдерживает Россию от применения прямых актов по возвращению Крыма в состав своего государства, хотя ряд неуклюжих провоцирующих попыток по этому поводу был предпринят в 1993 году Верховным Советом Российской Федерации. Судя по состоянию общего вектора внешнеполитической деятельности России, который за последнее время подвергся ощутимым деформациям в пользу упрочения компоненты державности в нём, можно прогнозировать дальнейшее повышение настойчивости в вопросе о принадлежности Крыма. Будь у России безотбойные политико-правовые аргументы, она нашла бы способ даже в обход тройственного соглашения между Россией, Украиной и США решить проблему в свою пользу, к примеру, действуя через международный арбитраж. Однако имеющиеся в её распоряжении аргументы, скорее всего, не более весомы, чем доводы противоположной стороны. В этой ситуации ставка делается на внутренние ресурсы в лице русской части населения Крыма, составляющего убедительное большинство и настроенное весьма агрессивно. То и дело искусственно возбуждается ложная тревога по поводу то украинизации, то татаризации Крыма. И это в условиях, когда в Крыму издается всего одна газета на украинском языке и полторы - на крымскотатарском; когда только недавно начала работать одна украинская школа (на 600 тыс. украинцев) и одна крымскотатарская (на 250 тыс. крымских татар). Угроза с помощью референдума вопреки Конституции Украины решить вопрос о вхождении Крыма в состав России звучит своеобразным рефреном при обсуждении любых политических, экономических, социальных, национальных и других проблем в парламенте или правительстве, в средствах массовой информации, на общественных, партийных, профессиональных собраниях, митингах, конференциях. Этот же тезис был главным в предвыборной кампании Ю. Мешкова, обеспечивший ему высокий президентский пост. Теперь президент Крыма стоит перед сложной дилеммой: либо выполнять свои предвыборные обещания, доводя конфронтацию с Киевом до предельно опасной черты, чреватой использованием силовых аргументов, либо признаться в своём политическом банкротстве. Киев же должен либо смириться с потерей Крыма, либо проявив максимум жёсткости, не допустить референдума по пересмотру границ с заранее предопределённым результатом, что почти равносильно гражданской войне. Наконец, Россия, конечно же, не преминет возможностью воспользоваться в этой ситуации ролью заинтересованной стороны защитника русского населения Крыма. И закончится ли эта борьба только Крымом? Я бы сказал, что известно это не только одному Богу, т. к. рискну предположить, что есть немалые силы, которые ждут только начала процесса...

Вторая проблема, связанная с Черноморским флотом, чрезвычайно тесно соприкасается с первой, ибо трудно себе представить положение, при котором весь флот со всеми береговыми службами, базами снабжения, жильём для военнослужащих, коммуникациями и т.д. принадлежал бы одному государству, а другая часть полуострова - другому. Такое искусственно созданное положение ни мира, ни спокойствия не принесёт ни Крыму, ни соперничающим государствам. С другой стороны, думать, что Севастополь может стать базой двух флотов - Украины и России, - это что-то из области наивных мечтаний. Поэтому трезвомыслящим людям ясно, что мы говорим "флот" - подразумеваем "Крым". Но путь борьбы за Крым чреват крупными осложнениями. Как же быть?

Попробуем подойти с другой стороны. Так ли нужен и для чего нужен России на Чёрном море такой флот? Если исходить из веры в официально провозглашённые военно-стратегические концепции России, она не стремится к враждебным действиям по отношению к соседним государствам. Очевидно и то, что и другие государства, окаймляющие Чёрное море, не имеют агрессивных намерений в отношении России. Вообще рядом специалистов высказывалась мысль о том, что в современных условиях оснащённости армий разнообразной и весьма эффективной техникой, в первую очередь ракетной и авиационной, роль крупных флотов, замкнутых в ограниченных водных пространствах, несопоставимо мала сравнительно с затратами на них и что бассейн Чёрного моря слишком мал для действия таких флотов, как Черноморский в современных условиях ведения войны. Скученная расположенность и ограниченная оперативность выхода за пределы Чёрного моря превращают этот флот из предмета оборонительной необходимости в ностальгический символ Российской державности.

Учитывая высказанные соображения, а также многие другие доводы, которые могли бы быть приведены, наиболее целесообразной представляется идея полного освобождения Черноморского бассейна от всяких военных флотов по договоренности между Россией, Украиной, Грузией, Турцией, Румынией и Болгарией, определив разумные сроки и этапность прохождения процесса при определённых гарантиях и соответствующем контроле. Пора понять, что Чёрное море - слишком маленький, хрупкий и уникальный организм на теле Земного шара, чтобы его превращать в перенасыщенный военной техникой морской плацдарм, избавление от которого не только освободит причерноморские государства от постоянно напряжённого состояния и недоверия друг к другу, но и снимет бремя расходов по своим флотам.

Наконец, крымскотатарская проблема. Без её разрешения в Крыму не может быть достигнута стабильность, более того, правильный подход к её разрешению будет способен в значительной мере консолидировать общество и ослабить напряжённость.

В отличие от российско-украинского спора из-за Крыма, крымскотатарская проблема имеет более чем двухсотлетнюю историю, связанную с российской экспансией, мимо которой нельзя пройти, желая разобраться с тем, что происходит сейчас.

Крымские татары являются коренным народом Крымского полуострова. Наш народ возник и развивался только на этой земле и имеет многовековую историю, дающую ему право называть Крым своей родной матерью и своей колыбелью. Здесь образовалось его государство - Крымское ханство, которое достигло своего расцвета в XVI-XVII веках, а затем в 1783 году было разрушено и ликвидировано в результате аннексии Крыма Российской империей. Начиная с военных походов русских войск, с середины 40-х годов XVIII столетия и в течение последующих 200 лет крымские татары методично уничтожались физически и изгонялись со своей родины. Этот процесс временами достигал критических пределов как по масштабам, так и по жестокости. Кульминацией стала поголовная депортация в 1944 году и тотальный геноцид, в результате которых погибло более 40% народа. Принадлежащие крымским татарам дома и квартиры, сады и пашни, скот и хозинвентарь, домашнее имущество, культурные ценности - всё было отобрано в грабительской манере без всякой компенсации. Исторические и культурные памятники крымскотатарского народа, библиотеки, школы, мечети, кладбища были варварски уничтожены, почти вся топонимика переделана на русский лад, чтобы ничто здесь не напоминало о крымских татарах. Народ, искусственно разбросанный на огромных территориях бывшего Советского Союза, лишённый школ, печатных изданий, культурных и духовных учреждений, политических прав и даже самоназвания, стал терять свои национальные характеристики, в первую очередь язык; начался процесс его ассимиляции, приведший к угрозе полного исчезновения. В жестокой борьбе за возвращение на родину, восстановление политических прав, за самоопределение на своей родине лишились здоровья и жизни многие наши соотечественники...

Только с 1988 года, после признания преступными актов, совершенных государством над рядом народов, начался процесс интенсивного возвращения крымских татар в Крым. В условиях безудержной инфляции крымские татары, отдав свои дома и квартиры за бесценок в местах ссылки, ничего не смогли приобрести в Крыму. И, несмотря на угрозу дальнейшего обнищания, тяга к родине столь велика, что народ продолжает возвращаться, надеясь вновь обрести родину, отнятые права и человеческое достоинство.

Тем временем органы власти в Крыму и Украине делают всё для того, чтобы права крымских татар на свою родину не признавались. Основанием для этого служит воля русского населения Крыма, составляющего большинство - более 1,5 млн. чел. из 2,5 млн. жителей. Но ведь нынешняя демографическая ситуация в Крыму создана искусственно с помощью переселения сюда более 1 млн. русских в течение 1944-85 годов, после депортации крымских татар, армян, греков, болгар, немцев, турок. И теперь судьба Крыма, исконной территории крымских татар, решается большинством другого населения, как бы узаконивая ещё раз правомерность совершённого против коренного народа преступления. Всё это находится в вопиющем противоречии с основными документами по правам человека и Декларацией прав коренных народов.

Впрочем, это и неудивительно, поскольку в СССР с самого момента его образования существовала глубокая пропасть между принятыми на себя международными обязательствами и намерением их честно соблюдать.

Как отмечалось выше, рассматриваемая проблема затрагивает интересы нескольких государств, а именно Украины, России, Узбекистана - в первую очередь, и в меньшей степени Казахстана, Кыргызстана и Таджикистана. Интересы России затрагиваются не только потому, что у неё особое отношение к Крыму как к завоёванной в своё время территории. Россия рассматривается как государство, несущее главную ответственность за совершённые преступления против крымскотатарского народа и в историческом плане, и в событиях 1944 года, так как Крым находился в те годы в составе Российской Федерации, и она же является правопреемницей СССР. На сегодняшний день на территории России проживает около 40-50 тыс. крымских татар, желающих вернуться в Крым.

Интересы Узбекистана затрагиваются в значительной степени, так как основная масса крымских татар была переселена именно в Узбекистан и там в настоящее время остается ещё около 120-130 тыс. человек, подлежащих репатриации. В Казахстане, Кыргызстане и Таджикистане проживает не очень большое число крымских татар - в общей сложности около 30-40 тыс. человек.

Таким образом, речь идёт о возвращении в Крым примерно 200 тыс. человек, а также в предоставлении помощи в обустройстве уже переехавшим в Крым, но не имеющим элементарных условий для существования - таких около 100 тыс. человек.

Нужно сказать, что даже в рамках единого СССР не удалось разработать согласованную программу решения проблемы, тем более трудно рассчитывать на то, что сегодня удастся указанным шести государствам договорится о чём-то реальном. Нам представляется, что только с помощью специального международного фонда, образованного при содействии авторитетных организаций, можно будет разрешить до конца проблему крымских татар. Но надо быть реалистом - ни одно из этих шести государств не решится официально вынести вопрос за рамки, ограниченные своими взаимоотношениями, хотя самым разумным было бы обратиться в ООН или, скажем, в СБСЕ, попросить у достаточно богатых стран арабского мира долгосрочную ссуду или даже безвозмездную помощь. Инициативы, проявляемые со стороны самих крымских татар, к сожалению, не нашли пока должного отклика. Можно только предположить, что ни одно государство не хотело бы быть обвинённым во вмешательстве во внутренние дела бывшего СССР. Но мы привели достаточно доказательств того, что обсуждаемая проблема давно перестала быть внутренним делом какого-либо одного государства и имеются все основания для ее обсуждения и решения на международном уровне.

Мы можем только прогнозировать, что если в ближайшее время не будут найдены пути решения проблемы, увеличивающееся число необустроенных людей в Крыму, приближающихся по своему положению к беженцам, создаст ещё более напряженную ситуацию, которая наряду с наличием других серьёзных проблем может привести к очень опасному конфликту. Однако попытки силовым способом ограничить возвращение людей на родину будут ещё более опасными.

Мы вкратце рассмотрели три проблемы, стянутые в один тугой узел. Каждая из них достаточно взрывоопасна и поэтому достойна внимания на международном уровне. Соединённые же вместе, они просто делают необходимым немедленно начать консультации самых авторитетных международных организаций. Нельзя допустить появления ещё одного вооруженного конфликта, который вряд ли удастся остановить только с помощью голубых касок. Разумнее сейчас привести в действие все имеющиеся в распоряжении превентивные методы политического, экономического, морального воздействия и помощи. С такой просьбой от имени Меджлиса крымскотатарского народа я обращаюсь к вам, участники очередной конференции Хельсинкской гражданской ассамблеи.

От Крымской конференции - к 1995 году

Прошло 50 лет со времени проведения Крымской (Ялтинской) конференции руководителей трёх союзных держав: СССР, США и Великобритании.

В феврале 1945 года оставалось всего несколько месяцев до безоговорочной капитуляции Германии, и это, безусловно, отражалось на настроениях участников конференции, на тональности бесед между ними, на содержании принятых ими решений. Никаких сомнений не оставалось в исключительно большой роли, которую сыграло в обеспечении победы объединение усилий трёх государств в этой войне, отставив на время в сторону, в условиях смертельной опасности, разъединяющие их факторы, хотя они подспудно присутствовали постоянно. Но благоразумие участников и желание быстрейшего окончания войны, к счастью, возобладали над взаимной неприязнью, подозрительностью и, прямо скажем, враждой.

Среди важнейших итогов Крымской конференции главным принято считать договоренность об условиях послевоенного устройства мира, основным механизмом поддержания стабильности в котором отведено всемирному международному органу, создаваемому на базе Объединенных Наций. Так назывался союз государств, входивших во время Второй мировой войны 1939-1945 годов в антигитлеровскую коалицию. К моменту Крымской конференции уже прошли в мае-июне 1943 года в Хот-Спрингсе (США), в ноябре 1943 года в Атлантик-Сити (США), в июле 1944 года в Бреттон-Вудсе (США) три конференции Объединенных Наций по вопросам продовольствия и сельского хозяйства, оказания помощи странам, пострадавшим во время Второй мировой войны, в восстановлении их экономики, по валютным и финансовым вопросам. На них были приглашены для участия 35 государств, включая СССР, и к ним присоединились ещё 8 государств.

В августе 1944 года на вилле Думбартон-Окс в Вашингтоне состоялась конференция с участием трёх союзных держав и Китая, на которой были подготовлены предложения относительно создания всеобщей международной организации безопасности, содержащие основные положения Устава будущей Организации Объединенных Наций (ООН).

После этого небольшого экскурса к истории создания ООН попытаемся уяснить себе обстановку, сложившуюся в Крыму в период проведения конференции.

Ещё года не прошло с момента изгнания крымских татар - коренного народа Крыма - со своей родины, и Крым находился в тяжелейшем положении. Приезжающее сюда по вербовке, а то и по принуждению население, призванное заменить крымских татар, незнакомое с местными природно-хозяйственными условиями, стремилось либо сбежать обратно (несмотря на значительные льготы, даром полученное жильё, скот, инвентарь и пр.), либо "приспособить" крымскую природу под капусту, картошку и свёклу вместо винограда, табака и других южных культур. Но Крым есть Крым, его нельзя не полюбить. Постепенно новое население освоилось с новыми условиями, мягкая природа полуострова понравилась, и многие закрепились здесь прочно. Теперь всем хорошо известно, что после постоянных таких добровольно-принудительных вливаний русского населения в течение 40 с лишним лет (всего около 2-х млн. человек), подкрепленных крутой "патриотической" пропагандой, это население признало себя коренными жителями Крыма, а Крым - исконно славянской землёй и неотъемлемой частью России.

Любопытно, что Рузвельт, увидев Крым, хотя и разрушенный и разорённый войной, и подышав его воздухом, сказал Сталину, что он чувствует себя в Ливадии очень хорошо. Когда он, Рузвельт, не будет больше президентом, он хотел бы просить советское правительство продать ему Ливадию. Он очень любит лесоводство и посадил бы большое количество декоративных и иных деревьев на горах вблизи Ливадии. Всё это говорилось на полном серьезе, без тени шутки. Сталин ушёл от прямого ответа и сказал, что Крым представляет собой ещё малокультивированную (?!) страну, в которой многое ещё нужно развить.

Далее беседующие коснулись бессмысленных и беспощадных разрушений, произведённых немцами в Крыму, и оба пришли к заключению о садизме, свойственном фашистам. Затем согласились с тем, что в Крым должно быть возвращено всё, что отсюда было вывезено.

К сожалению, в общедоступных архивах удается получить лишь официальные документы о встречах лидеров с изложением только содержания их бесед (разумеется, самым тщательным образом отфильтрованные), а не стенографические записи, в которых, безусловно, можно было бы найти очень интересные детали, проливающие свет на многие труднообъяснимые факты. Так, представляется маловероятным, чтобы ни Черчилль, ни Рузвельт, находясь в течение 8 дней в Крыму в постоянном контакте со Сталиным, ни в одной из частных бесед с ним не коснулись бы трагедии крымскотатарского народа. Тем не менее, в обширном архивном фонде Российской Государственной библиотеки (бывшая библиотека им. Ленина) не удалось найти и намёка на эту тему. Впрочем, это может быть, и неудивительно, если вспомнить, что в течение многих последующих лет ни одно из государств, входящих в ООН, не посчитало нужным даже попытаться поставить этот вопрос на обсуждение в какой-либо из многочисленных структур ООН, несмотря на неоднократные обращения различных общественных объединений самих крымских татар и ряда независимых демократических организаций.

Результаты Крымской конференции были представлены в двух основных документах: в Совместном Заявлении глав союзных держав и в протоколе конференции. В заявлении содержалось 9 разделов: I. Разгром Германии. II. Оккупация Германии и контроль над ней. III. Репарации с Германии. IV. Конференция Объединённых Наций. V. Декларация об освобожденной Европе. VI. О Польше. VII. О Югославии. VIII. Совещания министров иностранных дел. IX. Единство в организации мира, как и в ведении войны.

Протокол состоял из 14 разделов и некоторого количества приложений к нему: I. Всемирная организация. II. Декларация об освобождённой Европе. III. Расчленение Германии. IV. Зона оккупации для французов и контрольный совет для Германии. V. Репарации. VI. Главные военные преступники. VII. Польша. VIII. Югославия. IX. Итало-Югославская граница. X. Югославско-Болгарские взаимоотношения. XI. Юго-Восточная Европа. XII. Персия. XIII. Совещания трёх министров иностранных дел. XIV. Конвенция Монтре и проливы.

Кроме этого были подписаны специальные Соглашения по Внешней Монголии, южному Сахалину, Курильским островам, о портах Дайрен и Порт-Артур, Китайско-Восточной и Маньчжурской железных дорогах, вступлении СССР в войну против Японии и некоторые другие.

В наши дни в памяти людей сохранилась лишь общая канва принятых тогда решений. Из одного только приведённого перечня можно составить впечатление о размахе и глубине рассмотренных вопросов. В рамках данной работы нет возможности, да и необходимости в обзоре этих документов. Мы остановимся на одном-двух не очень известных, но характерных моментах, в которых обнаруживается тенденция: пусть в мире воцарится справедливость, но своим мы не поступимся.

На одном из заседаний обсуждался вопрос об установлении после войны опеки над колониальными и зависимыми народами и был представлен текст соответствующего соглашения, составленного госсекретарём США Э. Стеттиниусом. Черчилль, сильно возбудившись, стал возражать против предложенного общего принципа, так как это затрагивало бы интересы Великобритании в лице её доминионов и представляло бы угрозу целостности Британской империи. Только после того, как договорились о том, что соглашение не будет относиться к этим территориям, Черчилль остыл и работу удалось продолжить. Оправдывая такое своё эмоциональное поведение, он, обращаясь к Сталину, сказал: "Каковы были бы ваши чувства, если бы международная организация выступила с предложением передать Крым под международный контроль в качестве международного курорта?" Сталин, подначивая Черчилля, ответил, что он предоставил бы Крым для конференции трёх держав. В самом деле, если на минутку отвлечься от действительности и представить себе реализованным "вариант Черчилля", каков бы был сейчас Крым!

Одними из наиболее принципиальных оказались вопросы о составе будущего Совета Безопасности (СБ) и принципе голосования в нём при принятии решений. Сталин предложил включить в число постоянных членов СБ помимо СССР также Украину, Белоруссию и Литву. Как известно, США и Великобритания в конце концов согласились с кандидатурами только Украины и Белоруссии. Сработал принцип: проси двугорбого, но соглашайся на одногорбого.

Особенность ситуации с принципом голосования в СБ заключалась в том, что и "малые" государства, имея такой же голос, что и "великие", могли повлиять на принятие неприемлемых для последних решений. Но и ущемлять их права явным образом не годилось, поскольку это шло бы вразрез с основными идеями Атлантической Хартии. Согласились на том, что любые решения в СБ могли считаться принятыми только при единодушии трёх основных членов-учредителей ООН. В этом и заключалось по существу право "вето", сформулированное в мягком виде. Эту идею остроумный Черчилль облачил в форму афоризма: "Орлы должны позволять малым птицам петь, и им нечего беспокоится, чего ради они поют".

Особую настойчивость Сталин проявил в вопросе о судьбах советских граждан, оказавшихся по той или другой причине за пределами СССР. Это люди, увезённые немцами и оказавшиеся на территориях союзных держав, в зонах их оккупации или в третьих государствах, военнопленные и другие. В принятых документах были оговорены основные условия по их хорошему содержанию, созданию необходимых условий для нормальной жизни за пределами родины до обязательного их возвращения. Вряд ли господа Рузвельт и Черчилль подозревали, что они вместе со Сталиным подписали им смертный приговор и обрекли их на десятилетия рабского труда и истязаний в советских концлагерях. В числе таких лиц были и тысячи крымских татар, оказавшихся не по своей воле в Германии, Румынии, Голландии и других территориях. Они смогли попасть "домой", то есть в места депортации основной части народа, только отбыв длительные сроки в тюрьмах и лагерях "родного" государства.

11 лет тому назад, с 4 по 11 февраля 1984 года, в Ялте проходил симпозиум советских историков, посвященный 40-летию Крымской конференции руководителей союзных держав. В числе организаторов и докладчиков был и тогдашний секретарь Крымского обкома Компартии Украины Н. В. Багров. По материалам конференции был издан в 1985 году сборник "Ялтинская конференция 1945 года. Уроки истории" (М., Наука, 1985). В его докладе есть такие слова: "В мае 1945 года 214 тыс. тружеников Крымской области, отмечая первую годовщину освобождения Крыма от фашистских захватчиков (можно было бы добавить: "и изгнания крымскотатарского народа со своей исторической родины и начала многолетнего геноцида"), направили Советскому правительству письмо". Далее излагается печальная картина, которую являл собою Крым, и какие бедствия принесла война народу Крыма: "В руинах лежали Севастополь, Керчь и другие города. Дотла сожжены многие села (почти точная картина того, что было после походов русских полководцев Миниха, Ласси и Долгорукова в 40-50-х годах XVIII столетия). Разрушено более 300 промышленных предприятий, половина жилого фонда, сожжены сотни клубов, школ, больниц, музеев, детских учреждений, уничтожено около 10 тыс. гектаров садов и виноградников... Общий материальный ущерб, причинённый хозяйству Крыма, составлял более 20 млрд. рублей (в ценах 1945 года)".

Для сравнения полезно знать, что ущерб, нанесенный экономике Крыма в результате выселения крымскотатарского народа, по оценкам экспертов, составил 500 млрд. руб. в ценах того же года.

Дальше в том же докладе говорится: "Но какой мерой измерить те нечеловеческие страдания, те людские потери, которые принесла война в Крыму, как и всему нашему народу? Какой мерой измерить цену жизни, боль и горе десятков тысяч убитых, замученных, угнанных на чужбину, на рабский труд советских людей?"

На такой почти риторический вопрос можно дать достаточно содержательный ответ. Мерой может быть только сравнение с муками и потерянными жизнями ни в чём не повинных коренных жителей Крыма, безжалостно изгнанных со своей земли.

Однако между этими двумя варварствами имеются, по крайней мере, три разницы:

- во-первых, одно творилось врагами нашего государства в жесточайшей войне, а второе - руками своего же государства против своих же подданных;

- во-вторых, в первом случае за нанесённый ущерб с виновных были взысканы хоть какие-то разумные репарации в пользу пострадавших, во втором же случае пострадавшим не только не была оказана какая-то помощь, а напротив, в течение 50 лет политика угнетения и притеснения продолжается;

- в-третьих, если в первом случае общими усилиями государства и пострадавшего населения постепенно всё возвратилось на прежние места, во втором случае государство всячески препятствовало и препятствует восстановлению справедливости и спокойствия.

Вот и ответ на вопрос о мерах, которыми можно измерить зло. Измерение это явно не в пользу своих варваров.

И последняя цитата из доклада: "По всему нашему полуострову священной памятью высятся обелиски над братскими могилами бойцов, защищавших и освобождавших Крым". А мы добавим: и ни одного памятника государство не соорудило в память о жертвах геноцида крымскотатарского народа. У погибших в кошмарные годы выселения нет ни братских, ни персональных могил. Подобные акты вандализма трудно забыть даже столетия спустя. И нет как будто виновных в совершении преступлений над целыми народами, как нет желания об этом вспомнить и произнести хотя бы слова покаяния от имени тех, кто совершал эти преступления.

Выше мы отмечали, что рождение Организации Объединенных Наций связывают с Ялтинской конференцией. ООН и сегодня остается главной, но уже не единственной организацией, ответственной за поддержание мира и обеспечивающей соблюдение гарантий по правам человека. Однако мы видим, как постепенно её организм дряхлеет. Подобно старым людям, мышление и действия этой организации становятся все более инерционными, как при замедленной киносъемке, и образ её все больше ассоциируется с образом колосса, хотя пока ещё не на глиняных, но на довольно слабых ногах. Если основная её деятельность, направленная на соблюдение мира в межгосударственных отношениях, выполняется более или менее удовлетворительно, то с соблюдением прав человека, особенно в той части, которая относится к "... праву каждого народа избирать форму правительства, при котором они будут жить, и восстановления суверенных прав и самоуправления для тех народов, которые были лишены этого агрессивными нациями путем насилия", положение куда хуже. Дело дальше докладов специально уполномоченных на то лиц и разработки положений и деклараций не продвигается. Постановки подобных вопросов по конкретным народам и ситуациям не только ради обсуждений, но для принятия каких-то мер и решений крайне редки. Если что-то и делается, то с большим опозданием, когда время упущено. Между тем, всё отчетливее становится в мире тенденция на обретение народами большей самостоятельности и независимости. События последних лет убедительно показывают, что в основе большинства конфликтов лежат неразрешенные национальные, а точнее межнациональные противоречия, а также между государствами и народами, составляющими часть этих государств. Отстраненность ООН от решения этих проблем не только наносит огромный ущерб её международному авторитету, но и стимулирует установление и поддержание антидемократических режимов (как, например, в большинстве государств СНГ), к жестоким мерам против проявления духа независимости, к возникновению новых очагов напряженности. Все это говорит о необходимости обновления методов работы ООН, пересмотра ряда принципов её деятельности. Этой организации никак нельзя превращаться в главную тормозящую силу процессов, основанных на справедливых, пусть для кого-то и неугодных, требованиях. В противном случае ей будет уготовлена участь либо чеховского свадебного генерала, либо Лиги Наций. Ну что ж, как говорится: поживем - увидим.

Можем ли мы сегодня сказать, что надежды на будущее мира, порождённые Крымской конференцией в преддверии окончания Второй мировой войны, оправдались?

И да, и нет. Да, потому что несмотря ни на что всё же удалось поддерживать мир в относительной стабильности в течение 50 лет. Это является результатом и хорошего усвоения уроков войны, и правильности в целом комплекса мер, принятых союзными державами для обеспечения длительного мира на Земле.

Нет, потому что возникло множество малых войн и очагов новых войн, которые нельзя погасить, если мировое сообщество не признает необходимости организации мира на принципах, полностью опирающихся на Декларацию прав человека, а не на принципах незыблемости того набора государств и форм государственности, которые мир имеет сегодня.

Космический мусор как продукт деятельности человека (март 1995 г.)

Люди нашей планеты, реализовав однажды идею полётов в космическом пространстве, никогда в будущем не откажутся от них.

Тенденция возрастания грузового потока на орбиту Земли и через орбиту Земли сомнений не вызывает. Решение многих важнейших научных и социально-экономических задач, не говоря о военно-стратегических задачах, сегодня уже становится немыслимым без использования специальных космических систем. Применение космических систем в ряде случаев становится экономически весьма выгодным. Качественные характеристики получаемых результатов во многих задачах просто недостижимы при применении "земных" методов. Нет смысла в конкретном перечислении преимуществ использования космических систем, они достаточно хорошо освещены в научно-технической литературе.

Целью данного сообщения является привлечение внимания на некоторые отрицательные последствия, которые вызываются всё возрастающим потоком грузов в околоземное космическое пространство. Из всех аспектов этой довольно обширной проблемы попытаемся разобраться только с одной - проблемой отработавших частей, блоков, ступеней ракеты-носителя, прекративших свою активную работу на орбите космических объектов.

Предпосылки возникновения проблемы. Рассмотрим классическую схему выведения спутника Земли. В зависимости от конструктивной схемы построения ракеты-носителя, применяются траектории либо двухступенчатого, либо трёхступенчатого выведения. При двухступенчатом выведении отделившиеся разгонные блоки ракеты (иногда их называют первой ступенью) падают на каком-то расстоянии от старта в специально отведенные для этой цели районы на поверхности Земли (если стартовые площадки находятся далеко от морских побережий), либо в соответствующие районы акватории. Пока в мировой практике имеется единственный прецедент спасения разгонных блоков, падающих в океан, с их эвакуацией и повторным использованием, как это предусмотрено в американской системе "Спейс-Шаттл" ("Space-Shuttle"). Во всех остальных случаях упавшие части разрушаются на поверхности земли или тонут в океане.

В зависимости от применяемых компонентов топлива на ракетах-носителях в местах падения их частей возможны взрывы и заражения значительных территорий вредными ядовитыми веществами, остающимися в баках ракеты после окончания работы двигателей. Что касается последних ступеней ракет-носителей, то они после выведения полезного груза и отделения от него остаются на той же орбите выведения в течение более или менее продолжительного времени, а затем под влиянием торможения атмосферой входят в плотные ее слои и, разрушаясь и частично сгорая, достигают всё же поверхности Земли, причем предсказать заранее время и географические координаты района падения совершенно невозможно.

Таким образом, возникают следующие проблемы:

1) необходимость отчуждения для приёма отделяющихся частей ракет-носителей специально для этого предназначенных территорий. Эти территории не могут использоваться ни в интересах сельского хозяйства и животноводства, ни для строительства промышленных объектов и производства продукции, ни тем более для жилья ввиду непосредственной опасности из-за падения крупных конструкций, узлов, агрегатов;

2) невозможность использования этих территорий в последующем в течение многих лет из-за заражения местности в случаях применения в качестве топлива ядовитых компонентов;

3) засорение околоземного пространства фрагментами ракет-носителей и отработавшими свой ресурс аппаратами-спутниками, что создаёт угрозу столкновения с объектами, выполняющими на орбите Земли целевые задачи;

4) опасность, возникшая при возвращении с орбит на Землю неуправляемых частей ракет-носителей и отработавших свой ресурс спутников.

Попытаемся привести некоторые цифровые оценки с соответствующими обоснованиями.

Отчуждаемые территории. Поскольку отработавшие разгонные блоки ракет-носителей продолжают неуправляемый полёт до падения на землю, рассеивание на местности оказывается довольно значительным: по дальности в пределах +-20 км относительно центра группирования, в боковом направлении около +-10 км, то есть размер опасной площади достигает 40х20=800 квадратных километров для каждой ступени данного наименования ракеты. Для трёхступенчатой ракеты таких площадей на данной трассе потребуется две - для отделившихся частей после завершения 1-ой и 2-ой ступеней соответственно. Разумеется, такие площади потребуются для каждой стартовой позиции и для каждого азимута пуска с данной позиции. К примеру, если используется трехступенчатая ракета-носитель по двум азимутам пуска (то есть для получения двух разных наклонений плоскости орбиты) и имеется три стартовые позиции, суммарное количество районов будет равно 12 (2х2х3), а потребная отчуждаемая площадь составит 12х800=10 тыс. квадратных километров! Это только для ракеты одного наименования, то есть одного типоразмера. Плотность и общее количество пусков на указанные оценки не влияют.

Заражение территорий. После полного завершения эксплуатации данного наименования ракеты-носителя и уборки технического мусора площади могут использоваться в народнохозяйственных интересах, если на ракетах не применялись вредные компоненты топлива. В противном же случае эти территории должны быть закрытыми на долгие годы. Например, после заражения местности горючим диметилгидразином (используемым в ракете-носителе "Протон") следы заражения сохраняются в течение 80-100 лет. При использовании таких компонентов топлива, как керосин + кислород, а тем паче водород + кислород этих отрицательных последствий можно не опасаться.

Засорение околоземного космического пространства. Казалось бы, проблема эта выглядит не очень серьезной, если учесть огромный объем того пространства, в котором располагаются орбиты всех тел искусственного происхождения - от крупных орбитальных станций до осколков развалившихся объектов. Этот объем имеет порядок 4х1010 кубических километров. Даже если количество объектов достигает сотен тысяч, а их линейные размеры находятся в пределах нескольких десятков метров, вероятность нахождения двух объектов одновременно в заданном объеме пространства, достаточном для их столкновения, чрезвычайно мала. Однако имеется весьма узкий диапазон наклонений и высот орбит, внутри которого располагаются орбиты большинства спутников Земли, и тут уже вероятность случайной незапланированной "встречи" становится вполне осязаемой. Не приводя никаких цифровых доказательств, вспомним несколько случаев, в которых и американским астронавтам, и русским космонавтам грозила такая опасность. В данных конкретных ситуациях столкновения удалось избежать. Лет двадцать тому назад на автомашине русского космонавта Константина Феоктистова мы заметили значительные вмятины и повреждения и ради шутки прикрепили к ней записку для владельца: "Помни, что шоссе - не космос!". В наши дни этот афоризм может оказаться не столь безупречным.

Опасность, создаваемая возвращающимся космическим мусором. Пока, насколько известно, не было случаев серьезных повреждений каких-либо объектов на поверхности Земли или человеческих жертв, связанных с "самовольным" возвращением на Землю оставленных в космосе частей ракет-носителей или исчерпавших свой ресурс объектов. Но это не значит, что такой опасности нет. Мы были свидетелями нескольких случаев, когда прекращали своё существование на орбите, войдя в плотные слои атмосферы, некоторые объекты значительных размеров и масс (например, станция "Салют-6" с линейными размерами более 16 м и массой до 20 тонн). В подобных случаях Земля не в состоянии оказать какое-либо воздействие на процесс. Самое большее, что она сможет сделать, это как можно точнее попытаться предсказать время и место падения неуправляемого объекта. Но прогноз этот обладает большой неопределенностью, так как подобные объекты, разрушаясь в плотных слоях атмосферы, превращаются в большое число самостоятельных частей, отличающихся друг от друга размерами, формой, массой, что приводит к огромному разбросу их мест падения вдоль трассы, исчисляемому тысячами километров. За процессом возвращения таких крупных объектов следит буквально весь мир в ожидании серьезных неприятностей. Между тем ежедневно с небес сыплется множество частей окончивших своё космическое существование объектов, которые почему-то не вызывают беспокойства ни у учёных, ни у прессы, ни тем более у населения. А ведь для человека или сельского дома довольно-таки безразлично, упадет на него болванка массой в одну тонну или пару сотен килограммов - эффект будет примерно одинаковым. Для подобной постановки вопроса есть все основания. Так, масса последней ракетной ступени, остающейся на орбите после выведения кораблей "Союз" или "Прогресс", составляет 3 тонны, а последняя ракетная ступень ракеты "Протон" после отделения полезного груза - 5 тонн. И эти массы не остаются на вечные времена на орбите, а через некоторое время (от нескольких суток до нескольких десятков суток) самопроизвольно возвращаются на Землю. Принудительной системы возвращения у них нет. У каждого из этих ракетных блоков имеются тяжёлые узлы и агрегаты, достигающие поверхности Земли в полуразрушенном, частично оплавленном виде. Сразу оговоримся, что меры борьбы с этим злом чрезвычайно затруднительны, если не сказать - невозможны, поскольку тут отчуждением определенных, пусть даже очень больших территорий, не обойтись.

Несколько иначе обстоит дело с объектами, исчерпавшими свой рабочий ресурс. Принципиально вполне реальной является возможность целенаправленного их возвращения на Землю с помощью выдачи тормозного импульса относительно небольшой величины, составляющей для невысоких орбит всего несколько десятков метров в секунду так, чтобы объект приводнился в заранее выбранном малосудоходном районе Мирового океана. Для этого необходимо к моменту завершения штатной работы объекта сохранить на борту требуемый запас топлива, работоспособность двигательной установки, системы управления и командных линий связи с Землей.

Что делать? Можно ли наметить какие-то практические рекомендации, если не устраняющие, то хотя бы смягчающие рассмотренные отрицательные последствия развития космических программ?

Имеется несколько принципиальных путей, позволяющих отказаться от отчуждения территорий для падения разгонных блоков ракет-носителей или сократить их размеры до минимальных величин:

а) необходимо планировать строительство стартовых позиций в районах, обеспечивающих падение отделившихся частей в районы акватории, свободные от путей интенсивного судоходства;

б) использовать все возможности по приведению отделившихся частей в районы с небольшими размерами (порядка 1-2 км по радиусу) с помощью управления их полётом - задача технически сложная и существенно снижающая другие характеристики эффективности;

в) кардинально решают проблему одноступенчатые челночные системы Земля-Космос-Земля типа "Гермес" ("Hermes"), "Хитол" ("Hitol") и их разрабатываемые аналоги. Форсирование этих работ, безусловно, заслуживает быть поддержанным самым энергичным образом.

От опасности заражения территории может спасти только запрещение применения на ракетах-носителях в качестве топлива ядовитых веществ. Необходимо добиться того, чтобы впредь все проектируемые ракеты-носители проходили экспертизу на экологическую чистоту продуктов. Надо, не откладывая, принять по этому поводу международную конвенцию.

Избежать засорения космоса отработанными последними ступенями ракет-носителей при сегодняшнем состоянии техники практически невозможно, так как их удаление на безопасные орбиты или автономное управляемое возвращение на Землю требует значительных энергетических и других затрат.

Несколько легче решить вопрос о плановом возвращении объектов, отработавших свой ресурс. Но это потребует расширения их традиционных функциональных возможностей помимо решения основной целевой задачи.

Наиболее перспективным представляется создание специального орбитального "мусоросборщика", совершающего челночные рейсы Земля-орбита-Земля; на первых порах не исключается возможность использования кораблей типа "Спейс-Шаттл" ("Space-Shuttle").

Выводы. Если подытожить все наши рассуждения, то можно прийти к выводу о том, что для устранения отрицательных последствий освоения околоземного пространства или хотя бы ослабления наносимого природе вреда следует использовать следующие возможности:

- первая : запретить на международном уровне применение на ракетах-носителях в качестве топлива ядовитых компонентов;

- вторая: объединить усилия государств, обладающих передовыми технологиями в ракетно-космической области для создания одноступенчатых челночных кораблей-ракет Земля-орбита-Земля;

- третья: провести необходимые исследования с целью определения облика систем, очищающих околоземное пространство от космического мусора. При решении этой задачи неотвратимо встанет вопрос о минимизации номенклатуры и количества типовых орбит (по всем орбитальным параметрам) для решения всего комплекса задач.

В заключение следует отметить, что вопросы разработки и эксплуатации ракетно-космических систем не могут далее оставаться привилегией только стран-создателей этих систем, а должны рассматриватся в глобальном масштабе, так как они затрагивают территорию и безопасность всех континентов Земли.

Примечания

1

Цитирую протокол партийной комиссии

2

Наркомат - Народный комиссариат - аналог нынешнего Министерства

3

Для неосведомленных подскажу, что Бутырка - это главная тюрьма Москвы - Бутырская тюрьма. "Шарашки" - проектно-конструкторские, исследовательские, научные организации, в которых в заключении работали репрессированные специалисты по выполнению важнейших изысканий по заданию партии и правительства

4

см. например, Голованов Я., Королёв. Факты и мифы. М.: "Наука", 1994 г.; Творческое наследие Сергея Павловича Королёва. Избранные труды и документы под общей редакцией академика М. В. Келдыша. М.: "Наука", 1980 г.; Академик С. П. Королёв. Ученый, инженер, человек. Творческий портрет по воспоминаниям современников, под редакцией академика А. Ю. Ишлинского. М.: "Наука", 1986 г.; Ветров Г. С., Королёв и космонавтика. М.: "Наука", 1994 г. и ряд других работ

5

Высшая Аттестационная комиссия

6

Телеграфное агентство Советского Союза

7

Тогда, кажется, были не Министерства, а так называемые Совнархозы

8

Температура кипения кислорода минус 183 градуса, а температура кипения водорода - минус 253 градуса по Цельсию

9

Несимметричный диметилгидразин, или гептил

10

Центральном аэрогазодинамическом институте

11

Аппарат запущен в ноябре 1965 года, при жизни Королёва, достиг поверхности планеты 1 марта 1966 года, через полтора месяца после его смерти

12

"Известия" № 162 от 10 июня 1991 г., статья "Совет да меджлис", № 180 от 31 июля 1991 г., статья "Решения Курултая незаконны"

Content

Аппазов Рефат Фазылович Следы в сердце и в памяти

От автора

1 часть. В Крым спустя восемнадцать лет

Симферополь - родной и чужой

О родителях

Симферополь - Ялта

Гурзуф

Ялта

"Золотой пляж"

Поездка в Ялту

Увлечение музыкой

Школа

Поездка в Севастополь

Опять Ялта

Последние дни в "Золотом пляже"

2 часть. В конструкторском бюро Королёва

C работой, кажется, повезло

Знакомство с С. П. Королёвым

Своя квартира

Первые шаги

Штрихи к портрету Королёва

Несостоявшаяся аспирантура

Тревожные времена

Первая ракета с ядерным боевым зарядом

О некоторых "закрытых" истинах

Несколько эпизодов из жизни

Техника и политика

Запомнившиеся встречи

О нескольких конфликтных ситуациях

Десять дней, обратившиеся в вечность

3 часть. Полгода в Германии

Первые впечатления

Бляйхероде

Баронесса Рената фон Перфаль

Особенности немецкого быта, или В "плену" у немцев

Отъезд

Приложение. Неопубликованные статьи

Некоторые мысли по поводу Постановления Верховного Совета Крымской АССР "О съезде (Курултае) представителей крымских татар" (июль 1991 г.)

Крым и крымские татары (октябрь 1991 г.)

Право крымскотатарского народа на самоопределение (май 1993 г.)

Крымский узел (май 1994 г.)

От Крымской конференции - к 1995 году

Космический мусор как продукт деятельности человека (март 1995 г.)

Примечания