Нагиб Махфуз

Торжество возвышенного

Тарик Рамадан

Сентябрь. Начало осени. Месяц проб и репетиций. Слышится голос режиссера Салема аль-Агруди. Он раздается в кабинете директора — с закрытыми и занавешенными окнами. Ни один звук не примешивается к его голосу, кроме слабого жужжания кондиционера. Его голос разрывает напряженную тишину, обрушивая на нас образы и реплики. Интонации становятся то мягкими, то резкими, окрашиваются всеми оттенками, имитируя мужские и женские голоса. Прежде чем зачитать очередной монолог, он бросает на исполнителя или исполнительницу роли предупреждающий взгляд, а потом уже не может остановиться. Из тяжелой свинцовой реальности проступают картины, которые приводят нас в смятение своей страшной откровенностью, опустошают, бросают вызов. Директор Сархан аль-Хиляли сидит во главе круглого стола, покрытого зеленым сукном. Как мрачный надсмотрщик он следит за декламацией с неподвижным лицом, зажав в толстых губах сигару «Dino». Своим ястребиным взглядом он пронизывает наши лица, обращенные в сторону режиссера. Он сосредоточен на каждой сцене, на каждой реплике, не обращая внимания на наши предсказуемые переживания и своим ледяным молчанием призывая нас также позабыть о них на время. Понимает ли этот человек смысл того, что читает нам? В моем воображении волнами наплывают образы, замешанные на дико-кровавых красках. Я хочу перевести дух и перекинуться с кем-нибудь словом. Облако густого дыма в комнате усугубляет мое чувство одиночества… Я тону в безотчетном страхе, взгляд мой бессмысленно скользит, цепляясь то за огромный письменный стол на заднем плане, то за одну из развешанных в помещении фотографий. Фото Доррии, совершающей самоубийство, держа в руках змею. Фото Исмаила, произносящего речь над мертвым телом кесаря. Вот моим глазам мерещится виселица. Вот черти обмениваются тостами.

Когда Салем аль-Агруди произнес «Занавес», мы вопрошающе повернули головы в сторону Сархана аль-Хиляли.

Директор говорит:

— Мне хочется услышать ваши мнения.

Звезда нашего театра Доррия улыбается:

— Теперь я понимаю, почему автор не пришел на читку.

Одержимый желанием крушить все на свете, я говорю:

— Автор?! Да он же преступник. Мы должны сдать его прокуратуре…

Аль-Хиляли резко обрывает:

— Уймись, Тарик. Забудь обо всем, кроме того, что ты актер.

— Но…

Всегда готовый выплеснуть свой гнев, он перебивает меня:

— Ни слова!

Аль-Хиляли впивается взглядом в режиссера. Тот говорит:

— Пьеса кошмарная.

— Что ты имеешь в виду?

— Какое впечатление она произведет на публику?

— Я, не колеблясь, утвердил ее.

— Но степень страха — запредельная.

Звезда труппы Исмаил заявляет:

— Моя роль чудовищна.

Аль-Хиляли поспешно возражает:

— Нет никого более жестокого, чем идеалисты. Они в ответе за кровопролитья во всем мире. У тебя трагическая роль первого плана.

— Убийство ребенка лишит героя симпатии публики, — говорит Салем аль-Агруди.

— Не будем вдаваться в детали. Ребенка можно убрать. Аббасу Юнесу наконец удалось убедить меня принять его пьесу. У меня такое предчувствие, что это будет сильнейшая вещь за всю долгую историю существования нашего театра.

— Я разделяю ваше мнение, но роль ребенка нужно вычеркнуть, — добавляет критик Фуад Шельби.

В ответ Аль-Хиляли произнес:

— Я рад слышать от тебя эти слова, Фуад. Это захватывающая пьеса, талантливая и откровенная.

Я резко сказал:

— Разве это пьеса! Да это признание, это правда, а мы ее реальные персонажи!

С презрением Аль-Хиляли ответил:

— Пусть так. Ты думаешь, я этого не понял? Я узнал тебя так же, как и себя. Но как догадается об этом публика?

— Информация просочится так или иначе.

— Пусть. Самое большое зло автор причинит себе. А что до нас, то мы обеспечим себе грандиозный успех. Не так ли, Фуад?

— Я тоже так думаю!

Аль-Хиляли впервые улыбнулся и сказал ему:

— Все должно быть преподнесено деликатно и правильно.

— Конечно… конечно.

Салем аль-Агруди снова запричитал:

— Публика!.. Как она воспримет это?!

— Всю ответственность я беру на себя, — отрезал Аль-Хиляли.

— Великолепно… Приступаем к работе немедленно…

Собрание разошлось. Только я один задерживаюсь с директором. Я фамильярен с ним как коллега, как друг и в силу старого соседства. Предельно взволнованный, я сказал ему:

— Мы должны сообщить обо всем в прокуратуру.

Пренебрегая моим смятением, он ответил:

— Какова вероятность того, что человек воплотит в пьесе события, пережитые в собственной жизни?

— Он преступник, а не драматург.

— Для тебя это возможность стать известным актером. Ты уже много лет играешь второстепенные роли.

— Это же признание. Как мы можем позволить преступнику ускользнуть из рук правосудия?

— Это потрясающая пьеса, обещающая успех. И только это имеет для меня значение, Тарик.

Мое сердце переполняли гнев и горечь. Сознание, будто пеленой, заволокло глубокой печалью из прошлого со всеми его поражениями и болью…

Это мой шанс расправиться со старым врагом!

* * *

— Откуда тебе все это известно?

— Простите… Мы женимся!

* * *

Сархан аль-Хиляли спрашивает меня:

— О чем задумался?

— В первую очередь я озабочен тем, чтобы преступник понес наказание.

Он недовольно произносит:

— В первую очередь ты должен думать, как сыграть свою роль.

Я смиренно отвечаю:

— Я не упущу этот шанс.

* * *

При виде гроба я не могу совладать с охватившим меня переживанием и уже готов малодушно разразиться плачем. Будто я впервые увидел гроб. Слезы на глазах такого человека как я, вызывают удивление. Я замечаю, как их презрительные насмешки ядовитыми змейками проступают сквозь слезы. Это не скорбь и не исповедь, это внезапное помешательство. Я отвожу взгляд от прощающихся, опасаясь как бы плач не обернулся истерическим хохотом.

* * *

Какая грусть охватывает меня, когда я прохожу сквозь Баб-аль-Шиария! Уже много лет не ступала сюда моя нога. Квартал благочестия и распутства. Я ныряю в пыль, шум, толчею из мужчин, женщин и детей. Под белым сводом осени… Все предстает перед моим взглядом в печальном и унылом свете. Даже воспоминания о том, как мы с Тахией впервые пришли сюда, и она, радостная, держала меня под руку, ранят и разжигают ненависть. И бесчестье в тени, и дружба с подонками, и то, что я подло спрятался под боком Умм Хани. Да будет проклято и прошлое, и будущее! Будь проклят театр и маленькие роли! Будь проклят тот успех, на который ты надеешься, сыграв в пьесе, написанной твоим врагом-преступником, а ведь тебе уже за пятьдесят. Вот они — торговые ряды с щебнем, длинные и извилистые как змея. Вот мрачные старые ворота рынка, вот два его новых здания, стоящих вместе. А это — старый дом, незыблемо упрочившийся на своем месте, скрывший внутри горестные черные и радостные алые дни. Появилось в нем и нечто новое, чего не было раньше: в нем появилась лавка, где жарили и продавали семечки. В ней сидит и торгует Карам Юнес, а рядом с ним его жена Халима. Как же их надломила тюрьма! Их лица — живые маски крушения. Они погрязли в смраде, тогда как звезда их сына засияла. Мужчина заметил меня. Женщина тоже повернулась в мою сторону. Ни дружелюбия, ни приветствия я не удостоился. Я подал руку, чтобы поздороваться, но мужчина проигнорировал меня и сухо произнес:

— Тарик Рамадан!.. Что тебя принесло?

Лучшего приема я и не ожидал. Уже привык не обращать внимания. Женщина приподнялась от волнения, потом быстро опустилась на плетеный тростниковый стул и сказала с горькой усмешкой:

— Первый визит после нашего возвращения в этот мир.

В чертах ее лица еще угадывалась былая красота. Мужчина из последних сил держится бодро. Это от них родился драматург-преступник.

Я сказал, как бы извиняясь:

— Мир — это невод забот, а я один из утопленников…

Карам Юнес произнес:

— Ты явился из прошлого как самый страшный мой кошмар.

— Я не ужаснее других…

Никто в лавке не пригласил меня присесть, и я продолжал стоять, словно обычный покупатель. Это заставило меня довести до конца то, ради чего я пришел.

Карам сухо спросил:

— Ну?

— У меня плохие новости…

Халима сказала:

— Плохие новости нас уже не огорчают.

— Даже если это касается досточтимого Аббаса Юнеса?

В ее взгляде отразилось беспокойство, и она выкрикнула:

— Ты до самой могилы останешься его врагом!

Карам Юнес произнес:

— Он любящий сын. Это он открыл для нас эту лавку — после того как я отказался возвращаться в театр на прежнюю работу…

Халима с гордостью добавила:

— Его пьесу уже утвердили!

— Вчера у нас была читка…

— Наверняка отличная вещь!

— Ужасная… Что вы о ней знаете?

— Ничего.

— Он что, не мог рассказать вам…

— А зачем?

— Короче говоря, действие происходит в этом доме. Пьеса буквально повторяет произошедшее здесь. Он разоблачает скрытые преступления, заставляет по-новому взглянуть на события…

Впервые Карам спрашивает серьезно:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты, как и все мы, узнаешь себя в пьесе… Он показывает всё… Всё! Ты не хочешь этого понять?

— Даже тюрьму?

— Даже тюрьму. И смерть Тахии. Пьеса разоблачает того, кто донес на вас в полицию. В ней утверждается, что Тахия была убита, а не умерла своей смертью!

— Что за бред?!

— Аббас, или тот, кто играет его в пьесе, сделал это…

Халима резко бросила:

— Что ты имеешь в виду, враг Аббаса?

— Я — одна из его жертв, и вы тоже — жертвы…

Тогда Карам уточнил:

— Разве это не просто пьеса?

— Она не оставляет сомнений ни в том, кто на вас донес, ни в том, кто убил…

— Пустая болтовня…

Халима сказала:

— Безусловно, у Аббаса есть этому объяснение.

— Спросите его… Сходите на спектакль.

— Сумасшедший, тебя ослепила злость.

— Но преступление…

— Преступник — ты, а это просто пьеса.

— В ней — абсолютная правда.

— Сумасшедший завистник… Мой сын может и глуп, но он не предатель и не убийца.

— Он предатель и убийца, но далеко не глупец…

— Тебе хочется верить, что так и есть.

— Убийцу Тахии надо предать правосудию!

— Это старая зависть… Разве ты достойно обращался с Тахией, когда она была с тобой?

— Я любил ее, этого достаточно.

— Любовь с расчетом…

Я вскрикнул от злости:

— Я-то уж лучше, чем твои муж и сын!

Карам спросил меня сухо, со злобой:

— Чего ты хочешь?

И я ответил с насмешкой:

— Хочу семечек на мелочь.

Он закричал на меня:

— Да пропади ты пропадом!

* * *

Меня снова закрутили потоки женщин и детей. Я убедился: даже собственным родителям Аббас не раскрыл истинный смысл своей пьесы, что указывает на его виновность. Зачем же раскрывать столь опасную тайну, не оставляя ни у кого сомнений? Это жажда успеха любой ценой? Или ему воздастся славой вместо виселицы?

* * *

— Тарик… Что сказать?.. Судьба и предопределение!

* * *

На углу улицы аль-Гейш я направляюсь в сторону аль-Имары, затем сворачиваю к аль-Атабе. Со временем улица становится все теснее и безумнее, будто изъеденная оспой. Тебе воздалось, Тахия. Справедливо, что тебя убивает тот, ради которого ты меня бросила. Толпа будет все разрастаться, пока люди не станут жрать друг друга. Если бы не Умм Хани, я бы бродил по лабиринтам. Виселица. Вот вершина твоей славы, Аббас. Ты ничем не примечателен, скотина. Это поражение не забудется. Какой смысл жить актером третьего сорта? Наши отношения родились за кулисами. Животный инстинкт подсказал язык скрытого вожделения. Тахия впервые поцеловала меня, когда другие актеры на сцене замышляли убийство Распутина.

— Тахия… Ты заслуживаешь быть звездой, а не актрисой второго плана, вроде меня…

— Правда? Ты преувеличиваешь, уважаемый Тарик.

— Мой опыт подсказывает…

— Или симпатия?

— На мое мнение даже любовь не влияет!

— Любовь?!

Мы шли по улице Галяль во второй половине ночи. Дрожь от холода была нам ни по чем — мы были пьяны от тепла грез.

Я сказал:

— Ладно… Возьмем такси?

— Мне пора возвращаться к себе.

— У тебя собственный дом?

— Я живу одна в маленькой квартире.

— Где ты живешь?

— На улице аль-Гейш.

— Мы почти соседи. Я снимаю комнату в доме Карама Юнеса в Баб-аль-Шиария.

— У нашего суфлера?

— Да… Пригласишь меня к себе, или мне пригласить тебя в свою комнату?

— А Карам и Халима?

Я засмеялся, а она улыбнулась и спросила:

— В доме никого, кроме вас?

— У нее единственный сын, школьник.

Красивая, с квартирой, и зарплата как у меня.

* * *

Зачем Сархан аль-Хиляли вызвал меня к себе, когда репетиция идет полным ходом?

Он стоит в потоке солнечного света, опираясь на круглый стол, и предупреждает меня:

— Ты дважды отпрашивался с репетиции, Тарик.

Я не нашелся, что сказать, и он недовольно продолжил:

— Не путай личные отношения с работой… Разве не достаточно, что из-за тебя исчез Аббас?

— Наверное, он сбежал, ведь его разоблачили.

— Ты все еще носишься со своими идиотскими предположениями?

— Он преступник, и это всем очевидно.

— Это пьеса. Ты актер, а не помощник прокурора.

— Он преступник, и вы это знаете.

— Зависть застит тебе глаза.

— Я не завистник.

— Ты еще не оправился от несчастной любви…

— Мы репетируем, чтобы преступник имел успех.

— Это будет только наш успех. Это твой шанс выйти из тени, где ты прозябаешь долгие годы.

— Уважаемый Сархан… Жизнь…

— Не говори мне о жизни. Не надо философствовать. Я слышу об этом каждый вечер в театре, аж тошно. Ты не следишь за своим здоровьем… Женщины, наркотики, плохое питание… Тебе не стыдно играть роль имама в пьесе «Мученица» пьяным!

— Ты единственный, кто об этом знает.

— Уже не один актер унюхал от тебя запах… Ты вынуждаешь меня…

Я встревоженно перебил его:

— Не предавай дружбу всей жизни.

— Ты ошибся при чтении аята, это непростительно.

— Все сошло.

— Говорю тебе… говорю тебе… Брось безрассудство этого фантастического расследования и выучи свою роль как следует. Такой шанс выпадает лишь однажды.

Когда я выходил из комнаты, он посоветовал мне:

— Обращайся с Умм Хани лучше. Ты будешь страдать, если она тебя бросит.

Проклятье… Она моя ровесница и не знает благодарности. Она была свидетельницей смерти Тахии и не понимала, что та убита. Каждую ночь я буду играть роль покинутого любовника… Я буду беспрестанно плакать над гробом… Она умерла без раскаяния… не вспомнив обо мне… не зная, что убита… Ее убил идеалист… В пьесе он совершает самоубийство, но в жизни он должен быть повешен… Вот преступление, которое порождает и драматурга, и актера одновременно…

* * *

— Тахия не заходила?

— Нет.

— Я не видел ее в театре.

— Она больше не пойдет в театр.

— Как так, Аббас?

— Уважаемый Тарик… Я попрошу вас… Тахия сюда не придет, и в театр она не вернется…

— Откуда тебе все это известно?

— Простите… Мы женимся!

— Что?!

— Мы решили пожениться.

— Да ты… Ты сумасшедший… Что ты говоришь?

— Успокойтесь… Мы хотим честно поступить с вами… Обещайте мне…

Я влепил ему пощечину. Внезапно лицо его побагровело, налилось злостью, и он пнул меня ногой. Сильный юноша, несмотря на бельмо на левом глазу. У меня закружилась голова. Пришли Юнес и Халима. Спросили:

— Что случилось?

Я закричал:

— Смешно сказать… Комедия какая-то… Дитятя женится на Тахии…

Карам спросил с обычной холодностью и недоумением:

— Правда?

Халима затараторила, обращаясь к сыну:

— Тахия?! Это же безумие!.. Она старше тебя на десять лет…

Он молчал, а я разошелся:

— Детские игры… Я не позволю вам это сделать!

Халима закричала:

— Не надо усугублять! Я орал как резаный:

— Я разнесу этот дом вместе со всеми вами!

Тогда она холодно произнесла:

— Собирай свои вещи и — прощай.

Уходя, я бросил с вызовом:

— Вам от меня не отделаться!

* * *

С уязвленной честью, с оскорбленным достоинством, со сжатым в кулак сердцем и потерявший надежду. Сердце стало биться снова, а я уж думал, что рутина навсегда остановила его. Я воображал, что Тахия — моя собственность, как стоптанная обувь. Я кричал на нее, унижал, бил. Вообразил, что ей не будет жизни без меня, что ради меня она пожертвует своей судьбой. И когда по мановению жестокой, коварной и внезапной судьбы ее не стало, вместе с ней исчезли защищенность, доверие, уверенность. Нахлынуло безумие. Любовь вышла из темного угла, поднялась из глубин, встряхнулась от долгой спячки в поисках утерянного источника. Тахия мелькнула за дверным окошком, услышав звонок. В ее глазах отразилась растерянность, как запинка при разговоре, но она не отступила перед вызовом судьбы. Я вгляделся в ее новый образ, в котором не было привычной покорности. Она стремилась к новому, скользя по краю, за которым притаилось злодеяние.

— Открой дверь, Тахия.

— Теперь ты все знаешь.

— Ты оставишь меня стоять за дверью как чужого?

— Тарик… Что сказать?.. Так лучше для нас обоих. Судьба и предопределение!

— Это абсурд и сумасшествие.

— Мне стоило самой сказать тебе…

— Но я не верю… Открой…

— Нет… Я поступаю с тобой честно…

— Да ты просто шлюха!

— Хорошо… И оставь меня в покое…

— Этого никогда не будет.

— Мы все равно поженимся.

— Школьник… безумный… полуслепой…

— Я искушаю свою судьбу.

— Открой дверь, ненормальная.

— Нет… Все кончено.

— Этого не может быть!

— Это произошло.

— Ты можешь познать любовь только со мной!

— Так не может продолжаться всю жизнь.

— Ты не в том возрасте, чтобы отчаиваться. Зачем делать глупости?

— Давай расстанемся по-хорошему… Прошу тебя…

— Это ложный приступ отчаяния!

— Нет.

— Я знаю, что делать, не ты одна переживаешь кризис.

— Да простит тебя Господь.

— Ненормальная… Когда ты только успела измениться?

— Я не сделала тебе ничего плохого.

— Поиграла — и хватит.

— Не пытайся спасти то, что обречено…

— Ну ты и дрянь!..

Но она уже закрыла дверное окошко.

* * *

Некоторое время я жил в доме Карама Юнеса. Он занял место отца-суфлера после того, как тот отказался от этой работы, довольствуясь приличным доходом от своего дома. Сначала атмосфера накалялась, но вмешался Сархан аль-Хиляли, он прошептал мне на ухо:

— Не порть нам вечер… Подумай… Умм Хани ты вернешь одним махом… Она зарабатывает намного больше, чем Тахия…

Аль-Хиляли с ума сходил по женщинам, но что такое любовь, он не знал. Один или два раза он был с Тахией. Он не верит рассказам о любви и любовных муках… Любовь у него начинается и заканчивается так, будто это формальное мероприятие, и поэтому он требует его быстрого проведения. В его благих намерениях по отношению к себе я не сомневаюсь. Сколько раз он давал мне шанс на сцене, но все летело в тартарары из-за моей бездарности. Однако в пьесе Аббаса он верит в мой успех. Он уже обрадовал Умм Хани — костюмершу труппы — моим возвращением. И я к ней вернулся, спасаясь от одиночества и чтобы поддержать свое жалкое материальное положение. И это до того, как я оправился от горького опыта. Я не ожидал, что у брака Тахии будет какое-то продолжение, что из него что-то получится. У нее всегда было много связей, которые поддерживали ее скромный заработок. Она не любила никого, кроме меня, невзирая на мою бедность. Она обманула мои ожидания и оставалась в браке до самой смерти. Но пьеса раскрыла ее тайну. В пьесе она признается — лежа на смертном одре — что продала свое тело заезжему иностранцу. И тогда ее муж — по пьесе — решает убить ее, заменив необходимое лекарство обычными таблетками аспирина. Значит, мои ожидания оправдались, а я и не знал. И убил ее тот, кто навязывал нам свой идеализм, тот, кто, как я надеюсь, не уйдет от расправы.

* * *

На что я наделся?!

Я стою лицом к лицу с Аббасом в его квартире, которая когда-то принадлежала Тахии. Я направился туда в тот же день, когда и встречался с его родителями в лавке. Теперь он драматург, проживает в квартире один. В конце концов, он стал драматургом после того, как не одна дюжина его пьес была отвергнута. Липовый драматург, бесстыдно ворующий сюжеты у правды. Его удивил мой приход. Не удивляйся. Что было, то кануло в Лету. Но события прошлого снова не дают покоя. Нас когда-то примирил аль-Хиляли, и мы заключили мир, но то недоброе, что затаилось в сердце, — не выкинешь. Мы сидели в его кабинете — в квартире две комнаты и прихожая. Смотрели друг на друга в молчании, пока я не произнес:

— Ты, наверняка, спрашиваешь себя, что меня привело?

— Надеюсь, ты пришел с доброй вестью.

— Я пришел поздравить тебя с пьесой.

Он холодно произнес:

— Спасибо.

— Завтра начнется репетиция.

— Директор от нее в восторге.

— Но не режиссер.

— Что он сказал?

— Что герой мерзок и отвратителен до тошноты. Публика не будет ему симпатизировать.

Он безразлично пожал плечами, хотя лицо его помрачнело. Я сказал:

— Тебя не было на читке.

— Это мое дело.

— Тебе не кажется, что сюжет пьесы вызовет поток сплетен в твой адрес?

— Меня это не волнует.

— Люди могут вообразить, и не без основания, что ты убийца и предатель своих родителей.

— Мне до этого бреда…

Я потерял самообладание и бросил взволнованно:

— Какой хладнокровный убийца!

Он с презрением посмотрел на меня и пробурчал:

— Ты всегда будешь таким же жалким, как сейчас.

— Сможешь оправдаться?

— Я не обвиняемый, чтобы мне это требовалось!

— Тебе предъявят обвинение скорее, чем ты думаешь.

— Ты и правда дурак.

Я встал со словами:

— В любом случае, она заслуживала смерти.

И вышел, бормоча себе под нос:

— Но и ты заслуживаешь виселицы.

* * *

Я подставил голову под поток ругательств аль-Хиляли. Его гнев подобен разыгравшейся буре. Клыки сверкают. Я вижу, как горят его вылезающие из орбит миндалевидные глаза. Он орет:

— Ты, ты, сколько тебе лет? Придурок! Если бы не был таким идиотом, достиг бы актерских высот. Подумать только, он во что бы то ни стало желает перевоплотиться в помощника прокурора! Зачем ты вчера ходил к Аббасу Юнесу?

Успел ли этот мерзавец нажаловаться? Я предпочел промолчать, пока буря не утихнет. Он все надрывался:

— Ты никогда не сыграешь свою роль с полной отдачей!

Я спокойно промычал:

— Мы начали сегодня…

А потом еще тише:

— Но не менее важно, чтобы виновный понес наказание.

Он вскричал, усмехаясь:

— У кого из нас на совести нет грехов, за которые можно упечь в тюрьму?

— Но мы еще никого не убили.

— Как сказать. Если это правда, что Тахию убили, то в этом участвовал не один человек, и ты в первую очередь.

— Он не достоин, чтобы ты защищал его.

— Я не считаю его виноватым. У тебя есть хоть одна улика против него?

— Пьеса.

— Где ты найдешь пьесу без преступления? Прокуратуре нужны доказательства другого рода.

— В пьесе он совершил самоубийство.

— Значит, на самом деле он этого не сделает. И, на наше счастье, будет жить и писать.

— Он не написал ни строчки и никогда не напишет. Ты знаешь это как никто другой, ты ведь читал другие его пьесы.

— Тарик Рамадан, не будь занудой. Займись делом. Не упусти свой шанс, он не появится во второй раз…

* * *

Я репетирую роль в пьесе, написанной убийцей. Заново переживаю свою жизнь с Тахией, начиная с того, что произошло за кулисами.

Я в своем старом доме у щебневого рынка. Любовь в комнате. Разоблачение измены. Рыдание на похоронах.

Салем аль-Агруди обращается ко мне:

— Ты играешь как никогда, но выучи текст назубок.

— Я повторяю так, как было на самом деле.

Он рассмеялся:

— Забудь о реальности и живи спектаклем.

Тогда я попросил его:

— Ведь, к счастью, у тебя есть право внести изменения.

— Я уже поправил, где было надо, и вырезал сцену с ребенком.

— У меня идея!

Раздраженный, он уставился на меня, но я продолжил:

— Героиня, отходя в мир иной, просит встречи с ее бывшим возлюбленным…

— Каким возлюбленным? Кто из актеров театра не влюблялся в нее в свое время?

— Я имею в виду возлюбленного, роль которого играю я. Он приходит к ней, она просит прощения за измену и умирает у него на руках.

— Но для этого потребуется внести изменения в сущность образа, да и в отношения между мужем и женой.

— Пусть так.

— Ты предлагаешь совсем другую пьесу… Героиня и не вспоминала о своем бывшем любовнике.

— Это невозможно, противоестественно.

— Я же сказал тебе, живи пьесой, забудь о реальности. Или ты предпочитаешь переписать пьесу, ведь сейчас кто угодно по воле случая или прихоти может стать автором…

— Но ты же вырезал роль ребенка?

— Это другое дело, он не связан с сюжетом. Убийство невинного младенца чревато тем, что лишит героя симпатии публики.

— А убийство его несчастной жены?

— Послушай, масса зрителей в глубине души мечтают прикончить своих жен…

* * *

Разве это не Карам Юнес? Точно. Он выходит из кабинета директора. До премьеры осталось всего две недели. Я стоял у входа в буфет и разговаривал с Доррией, звездой труппы, каждый из нас держал в руке чашку с кофе. Когда он, в старом костюме и черном шарфе, намотанном на шею почти до висков, поравнялся с нами, я произнес:

— Какая честь нашему театру!

Он посмотрел на меня искоса и сухо ответил:

— Уйди с глаз долой…

Он поздоровался на ходу с Доррией и ушел. Доррия прервала свой разговор о подорожании чего-то на рынке и поинтересовалась:

— Он наверняка приходил спросить об исчезновении своего сына.

Я злобно ответил:

— Это побег преступника, что же еще?

Доррия улыбнулась:

— Он не убивал и не совершал самоубийство.

— Он не покончит с собой, его повесят…

Она вернулась к своей теме:

— Победа должна была привести нас к лучшей жизни.

Я с насмешкой сказал:

— Легкая жизнь бывает только у негодяев. Страна стала сплошным притоном. Почему полиция нагрянула в дом Карама Юнеса, ведь он проворачивает те же делишки, что и наше государство?

Доррия рассмеялась:

— Времена сексуальной монополии!

— Я — человек, отвергнутый своей родовитой семьей, так как не вышел в люди. Почему неудача преследует меня?

— Эх ты, вечный неудачник, нашедший себе теплое местечко при Умм Хани!

* * *

Вечер премьеры 10 октября. Сегодня на улице дует приятный ветерок, а в зале появляется ощущение, что скоро будет нечем дышать. Среди зрителей Карам Юнес, Халима, аль-Хиляли и Фуад Шельби. Я единственный, кто на подмостках повторяет роль, уже сыгранную в жизни. Исмаил исполняет роль Аббаса. Жизнь старого дома вновь выставляется напоказ во всем своем бесстыдстве, и, кроме того, показаны еще новые, более дикие злодеяния. Директор играет в азартные игры и проникает в спальню Халимы. Непристойности следуют одна за другой, и, наконец, их венчают измена и убийство. Впервые в жизни мои сцены завершаются аплодисментами. Успех пьянит. Видит ли Тахия нас с того света? Успех опьяняет все больше. Публика то замирает в молчании, то взрывается овацией. Трусливого преступника-драматурга нет. Чем это отдается в душе у Карама и Халимы? Они постареют, когда занавес опустится в последний раз.

Мы собрались в буфете на традиционный банкет. Впервые в жизни мое присутствие замечают. Теперь я — совершенно другой человек. Тахия из небытия творит больше, чем просто мужчину. Рот Умм Хани растянулся в широкой улыбке. За каждым гением стоит женщина. Сархан аль-Хиляли обратился ко мне:

— Ну, что я тебе говорил?

Фуад Шельби добавил:

— Рождение большого артиста…

У самого Исмаила сквозь дежурную улыбку просочилась ревность. Я сыграл любовь, равнодушие и безумие… Живот мой набит шаурмой и коньяком. Последний начинает действовать вместе с хмелем успеха. Даже автор не решился испить это. Халиму я увидел в наряде, который она взяла напрокат у Умм Хани.

Около трех часов ночи я вышел из театра. Умм Хани поддерживала меня под руку, а я взял под руку Фуада Шельби. Он сказал:

— Давай прогуляемся по Каиру. Только в это время город полон достоинства.

Умм Хани заметила:

— Мы далеко живем.

— Я на машине. Мне нужна кое-какая информация о тебе…

Я спросил:

— Напишешь обо мне?

— Конечно.

Я рассмеялся и, отвечая на его просьбу, пустился в рассказ о своем прошлом:

— Я родился в Маншият аль-Бикри. Наши виллы стояли по соседству… Семейство Рамадан и семейство аль-Хиляли… Мой отец Рамадан был бригадным генералом, одним из командующих бывшей армией… Аль-Хиляли был землевладельцем… Я был старшим сыном, Сархан — единственным… Один брат у меня консул, другой — советник, третий — инженер… Короче говоря, нас — меня и Сархана — выгнали из старших классов школы, откуда мы вышли неучами, не считая, конечно, большого опыта посещения публичных домов, баров и употребления наркотиков… Мой отец не оставил мне ничего… Сархан же унаследовал семьдесят федданов земли… Из любви к власти и женщинам он собрал труппу… Я работал у него актером… Связь с моими братьями прервалась… Рядовая зарплата… Бесчисленные мелкие долги… Если бы не женщины…

Умм Хани ахнула. Фуад спросил:

— Ты наверняка увлекался политикой?

Я снова засмеялся:

— Я не принадлежу ни к какой партии, кроме партии жизни. Я и Карам Юнес — духовные близнецы. Говорят, своим появлением на свет он обязан шлюхе. Ладно. А я родился в почтенном семействе. И как ты объяснишь нашу схожесть? Значит, талант не зависит от среды! Оба мы ненавидим приличную жизнь… Нас роднит то, что мы говорим правду, когда остальные лицемерят.

Умм Хани спросила:

— Ты будешь писать этот бред?

Я сказал вызывающе:

— Фуад сам из нашей партии!

Он пробурчал:

— Вот нахал… Разве ты не допускаешь существования честных людей в полном смысле этого слова?

— Конечно, и один из них — уважаемый Аббас, автор «Торжества возвышенного»… Он идеалист, как ты знаешь, поэтому бросил родителей за решетку и убил жену и ребенка!

Умм Хани полюбопытствовала:

— Что же ты напишешь?

Когда мы подошли к его «Фиату», он ответил:

— Я не такой сумасшедший, как он.

Перед кварталом аль-Кальа мы вышли из машины. Он не поехал дальше из-за разлитых сточных вод. Мы шли по разбитому тротуару, и наше упоение испарялось под воздействием мерзкого запаха. Будет ли успех и дальше, или нет? Избавлюсь ли я от этого мрачного квартала и этой женщины более центнера весом?!

* * *

Мы с Тахией выходим из старого дома у щебневого рынка и направляемся в театр. Она укутала свои аппетитные формы в пальто, и в темноте вечера мы пробирались сквозь волну холода. Я подумал, что ее тело создано для постели, а не для театра, и что оба мы в творческом кризисе. Я сказал ей:

— Когда мы пили чай, я поймал мальчишку на том, что он украдкой смотрел на тебя пожирающим взглядом.

— Аббас? Он подросток.

— В один прекрасный день он станет большим развратником.

— Он воспитан и не имеет ничего общего с тем, что творится у него дома!

— Сын Карама и Халимы, да еще в наш чудный век — чего иного от него ожидать?

Сейчас я понял: тогда я упустил что-то из того, что творилось у нее в душе.

* * *

Сархан аль-Хиляли говорит мне со смехом:

— Я и не представлял тебя в образе печального героя-любовника…

— А представлял ли ты, что когда-нибудь мы перейдем канал и одержим победу?

— Она также бедна, как и ты.

— Поговори с ней. Прошу тебя!

— Ненормальный! Она решила уйти из театра. Вот наваждение брака.

— О, черт! Я сойду с ума.

— Это злость, ничего более.

— Уж поверь мне.

— Прагматик не переживет неудачи!

— Это не так.

— Но это всё. Немедленно вернись к Умм Хани, ты не найдешь никого другого, кто даст тебе взаймы.

После раздумий я сказал:

— Порой мне кажется, что Бог существует.

Он расхохотался:

— Тарик Рамадан! Даже у сумасшествия есть предел!

* * *

Успех «Торжества возвышенного» постоянен. Мой триумф повторяется от вечера к вечеру. Наконец-то аль-Хиляли подвернулась пьеса, которая принесет прибыль его театру. Он положил мне ежедневный гонорар, поддерживающий меня и физически, и морально. Фуад Шельби спросил:

— Понравилось, что я о тебе написал?

Я признательно пожал ему руку и ответил:

— Спустя более четверти века в журнале появилась моя фотография…

— Это только цветочки, ягодки впереди. Ты не слышал? Обнаружился пропавший автор.

— Правда?!

— Вчера он явился к аль-Хиляли домой. Знаешь, зачем?

— Ну?

— Потребовал свою долю прибыли…

Я захохотал так громко, что напугал дядюшку Ахмеда Бургуля за буфетной стойкой. Я сказал:

— Сын Халимы! А что же ответил на это аль-Хиляли?

— Он дал ему сто фунтов.

— Обидно…

— Он остался без работы и корпит над новой пьесой.

— Скопирует что-нибудь. Вряд ли напишет что-то стоящее.

— Не приведи Господь, не говори так…

— Где ж он прятался?

— Он никого в это не посвящал…

— Уважаемый Фуад, неужели вы сомневаетесь в его виновности?

— Зачем ему убивать Тахию?

* * *

Когда я увидел гроб, плывущий от крыльца здания по рукам, у меня внутри разверзлась устрашающая пустота, и так продолжалось, пока меня не выбросило в небытие. В меня предательски вцепился плач, и я разрыдался. Одинокий звук, он привлек внимание прощающихся. Даже Аббас смотрел сухими глазами. Я вернулся к машине аль-Хиляли. Он сказал мне:

— Когда услышал, как ты рыдаешь… когда взглянул на тебя… Я чуть не рассмеялся, но Бог уберег…

Я отрезал:

— Для меня это тоже было неожиданностью.

— Не помню, чтобы видел тебя когда-либо плачущим.

Я ответил, улыбаясь:

— И хороший конь спотыкается.

Смерть возвращает к воспоминаниям о несчастной любви.

* * *

Новость я узнал в арт-кафе еще до того, как попал в театр, и поспешил в кабинет к Сархану аль-Хиляли. Я задал ему вопрос:

— Это правда?

Он ответил с прискорбием:

— Да, Аббас находился в пансионе в Хелуане. Долго отсутствовал. В его комнате нашли письмо, в котором он признается, что намерен покончить с собой.

— Его тело нашли?

— Конечно, нет, никаких признаков…

— Он упомянул, какие у него причины для самоубийства?

— Нет.

— Это точно, что он покончил с собой?

— Зачем ему исчезать, когда успех обязывает его к публичности и работе?

Нас разделяло печальное молчание, пока я не услышал его вопроса:

— Зачем ему убивать себя?

Я ответил:

— По тем же причинам, по которым себя убивает герой пьесы.

— Ты исходишь из его виновности.

— Спорим, ты не найдешь другой причины.

Новость всколыхнула артистические круги и театральную публику. Поиски ничего не дали. Были приняты обычные в таких случаях меры. Меня посетило чувство глубокого удовлетворения. Сам себе я сказал:

— Грядущему успеху пьесы не будет ни конца, ни края…

Карам Юнес

За осенью — неизбежность. Переживем ли мы холодную зиму? Жизнь проходит в торговле арахисом, семечками и кукурузными хлопьями. И эта женщина, к которой я приговорен как к тюрьме. Почему именно мы попали за решетку в этой стране, где тюрьма плачет практически по каждому? Закон безумных, уважают ли они самих себя? Что будет делать вся эта молодежь? Жди, пока не увидишь, как взрывают эти старые дома. История становится все более печальной оттого, что превращается в мусор. Жена не перестает мечтать. Но что это? Кто это? Призрак прошлого? За мной, с отравленным клинком? Что тебе надо, гнилая дрянь? Я сказал Халиме с отвращением:

— Смотри…

Она удивилась. Мы задались вопросом:

«Он пришел поздравить или порадоваться чужому несчастью?»

Вот он стоит, омерзительно улыбаясь. С глазами-щелками, мясистым носом, мощной широкой челюстью. Будь с ним жесток, как бег времени.

— Тарик Рамадан! Что тебя принесло?

Халима сказала, разволновавшись:

— Первый визит старых знакомых после нашего возвращения в этот мир.

Тарик спросил:

— Кто я, если не утопленник?

Я ответил со злостью:

— Ты явился из прошлого как самый страшный мой кошмар.

Я отвлекся на покупателя, потом посмотрел на него с презрением.

Он сказал:

— У меня плохие новости.

Халима ответила:

— Плохие новости нас уже не огорчают.

— Даже если это касается досточтимого Аббаса Юнеса?

Я возразил:

— Он любящий сын… Мне предложили вернуться в театр, а когда я отказался, он открыл нам лавку…

Жена добавила:

— Его пьесу уже утвердили!

Однако он пришел исключительно из-за пьесы. Ослепила ли его ревность? Он пережил смерть, но не может перенести успеха Аббаса. Пусть захлебнется от злости. Ты — источник всех бед. Тебя поймет только человек вроде меня, мы с тобой из одной выгребной ямы. Он пояснил:

— Действие пьесы происходит в этом доме. Она о вас. Она рассказывает о новых преступлениях, о которых никто и не догадывался.

Возможно ли это? Аббас не сказал нам ни слова о сюжете пьесы. Он идеалист. Я задал вопрос:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Всё… всё. Ты не пытаешься понять?

Что это значит? Почему Аббас изобличает сам себя? Я обратился к нему:

— Даже тюрьму?

— Это он донес на вас в полицию, и он убил Тахию.

— Что за бред!

Жена выступила:

— Что ты имеешь в виду, враг Аббаса?

И я спросил, несмотря на то, что сердце мое сжалось:

— Разве это не просто пьеса?

Халима сказала:

— У него есть разумное объяснение…

— Сами посмотрите спектакль.

— Злость ослепила тебя.

— Но преступление…

— Ты сам преступник!

Я говорил, а сердце мое все не отпускало:

— Сумасшедший завистник… Мой сын может и глупец, но он не предатель и не убийца…

Он выкрикнул:

— Убийцу Тахии нужно арестовать!

Он схлестнулся с женой в ядовитой перепалке, а я стоял в растерянности, пока не сказал ему грубо:

— Чего тебе надо?

Я прогнал его с проклятием!

* * *

Именно тогда я стал тонуть в море подозрений. Не может быть, чтобы он принес с другого конца света ложь, которую легко проверить. Он мерзавец, но не дурак. Не в силах оставаться один на один со своими опасениями, я посмотрел на жену и ощутил на себе ее взгляд. Мы — чужие, которых соединил старый дом. Если бы не боялся разозлить Аббаса, дал бы ей развод. Аббас единственный, кто придает этой горькой жизни съедобный вкус. Он — единственная оставшаяся надежда. Жена промолвила:

— Он врет.

Я спросил, схватившись за спасительную нить:

— А зачем ему врать?

— Он не перестал завидовать Аббасу.

— Но есть же пьеса.

— Мы ничего о ней не знаем. Сходи к Аббасу.

— Так или иначе, я с ним увижусь…

— Но ты ничего не предпринимаешь. Я боюсь. Она глупа и упряма. Я сказал:

— Куда спешить?

— Он должен знать, что плетут у него за спиной.

— А если он признается?

— В каком смысле?

— Если признает, что в пьесе есть все, о чем говорил этот мерзавец?

— Ты найдешь разумное объяснение.

— Вот не знаю.

— Зачем ему разоблачать себя, если бы он действительно был убийцей?

— Не знаю.

— Делай же что-нибудь! Время не ждет.

— Я соберусь, конечно.

— Иначе я пойду сама.

— У тебя нет приличной одежды… Они забрали наши деньги… Полицейский избил меня, сучий потрох.

— Это старая история. Подумай о том, что происходит сейчас.

— Мерзавец лжет.

— Ты должен услышать своими ушами.

— Он не одобрял нашей жизни… Был идеалистом, будто подкидыш… Но он от нас не отрекается. И потом, зачем ему убивать Тахию?

— Ты меню спрашиваешь?

— Я размышляю.

— Ты поверил словам этого мерзавца.

— Ты тоже ему веришь.

— Мы должны его выслушать.

— На самом деле я не верю.

— Ты бредишь.

— Проклятье.

— Будь проклят тот день, когда я связалась с тобой!

— И когда я — с тобой.

— Я была красавица…

— Разве тебя хотел кто-то, кроме меня?

— Я всегда была желанна… Мне просто не повезло.

— Твой отец был почтальоном, а мой — чиновником в муниципалитете аль-Шамшарги.

— Значит, он был прислужником.

— Я из семейства…

— А твоя мать?

— Равно как и ты…

— Болтун… Ты не хочешь идти.

— Я пойду, когда сам захочу.

Мысли мои рассеяны. Будь, что будет. Хуже того, что случилось, уже не случится. Разве мы — я и моя жена — не начинали со встречи, полной тепла, желания и прекрасных мечтаний? Куда все это делось? Все равно мне надо идти. Лучше всего — после полудня.

* * *

Раньше я не знал, где живет мой сын. После его свадьбы наши пути разошлись. В наших отношениях не было ничего хорошего. Он не принимал нашей жизни, презирал ее. А я, прогнав его, возненавидел. С его переездом в дом Тахии я избавился от презрительных взглядов. Сейчас, после того как надежда осталась только на него, я иду к нему. После нашего освобождения из тюрьмы он встретил нас с любовью, проявив свое сочувствие. А как иначе? Ведь это он отправил нас туда. Я спросил о нем привратника, и тот сказал:

— Часа два назад, как вышел с чемоданом…

— Уехал?

— Сказал, что будет отсутствовать какое-то время…

— Он не оставил нового адреса?

— Нет.

Я опешил. Такого я не ожидал. Почему он не сообщил нам? Дошли ли до него обвинения Тарика? Мое беспокойство нарастало, и я решил встретиться с Сарханом аль-Хиляли. Войдя в театр «Завтра» на Имад ад-Дин, я попросил встречи и быстро получил согласие. Он встал, приветствуя меня, и произнес:

— Добро пожаловать! Слава Богу, у вас все в порядке… Если б не был занят, пришел бы тебя поздравить.

— Сархан-бей, извинение не принимается…

Он засмеялся, его ничто не смутило, не поставило в тупик. Он сказал:

— Это твое право.

— Как давно мы дружим. Я провел жизнь суфлером в твоей труппе. Мой дом был открыт для тебя, пока меня не посадили…

— Я был несправедлив к тебе… Выпьешь кофе?

— Не надо ни кофе, ни чая. Я пришел насчет своего сына Аббаса.

— Он интересный драматург! Его пьеса будет иметь небывалый успех, Карам. Тебе ли не знать? Я чувствую…

— Отлично. Но я не нашел его дома. Привратник сказал, что он взял чемодан и уехал.

— А зачем волноваться? Он приступает к сочинению новой пьесы. Наверняка, нашел тихий уголок.

— До меня дошли кое-какие слухи о его пьесе. И я испугался, что его отъезд может быть с этим связан.

— Ошибаешься, Карам.

— Тарик злится, он…

Но аль-Хиляли перебил меня:

— Не говори мне о нем, я и сам все знаю. Нет повода беспокоиться за сына.

— Я опасаюсь, что, возможно…

Я замолчал, а он рассмеялся:

— Пьеса полна вымысла, и даже если было…

— Говори откровенно!

— У меня все мысли только об этой пьесе. То, что герой совершает в пьесе, ей только на пользу. Вот что меня волнует.

— Разве не он донес на родителей и убил жену?

— Это тоже очень хорошо.

— В каком смысле?

— Это и рождает трагедию!

— А тебе не кажется, что такое действительно произошло в жизни?

— Меня это не касается.

— Я хочу знать правду.

— Правда в том, что пьеса великолепна. Я, как тебе известно, театральный режиссер, а не помощник прокурора.

— Что за мучение!

Аль-Хиляли засмеялся:

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. И потом, ты же его недолюбливал?

— Сейчас не тот случай, и тебе лучше других известно…

— Это всего лишь пьеса! Иначе, следуя закону, можно было бы посадить за решетку девяносто процентов авторов.

— Ты не хочешь меня успокоить…

— Если бы это было в моей власти, Карам! Не бери в голову пустые догадки. Ты не найдешь единомышленников за исключением нескольких причастных к этому друзей. А публика воспримет это в рамках пьесы… Почему ты отказался вернуться на прежнее место суфлером труппы?

— Спасибо за заботу. Аббас предлагал мне, заручившись твоим согласием. Но я не хочу возвращаться к прошлому…

— Понимаю. Сейчас ты сам себе хозяин. Наверно, лавка — прибыльное дело. Пусть так, дорогой. Но не беспокойся за Аббаса. Он творит сам себя, в нужное время он объявится, — заключил аль-Хиляли со смехом.

Встреча закончилась. Я покинул его, испытывая какое-то ненавистное чувство ко всему человеческому роду. Никто меня не любит, и я никого не люблю. Даже Аббаса, хотя надеюсь на его поддержку… Предатель и убийца… А, впрочем, как я могу его упрекать, ведь я такой же, как он. С него сошло наносное, и обнажился характер, унаследованный от отца. В этом — истинная суть нашего времени, без лицемерия. Что же тогда благо, как не лживый лозунг, повторяющийся и в театре, и в мечети? Как он посмел бросить меня в тюрьму, в то время как улица аль-Харам полна съемных квартир и увеселительных заведений? Откуда это?.. Я столкнулся с Тариком Рамаданом у входа в буфет. Он по-змеиному протянул мне руку, а я отвернулся. Сказал, чтобы он убирался с моих глаз.

* * *

Я не делаю ничего дурного. Разве сейчас не век наркоты? А я человек без предрассудков. Просто следую своему инстинкту. Чем я хуже других? Но на всех удачи не хватает. Халима говорит:

— Ты думаешь, что одной моей зарплаты хватит, чтобы покрыть расходы на твой дом и твоего сына?

— Сейчас я готов сцепиться.

— Опиум съедает все…

— Ну и что?

— А твой сын? Он прекрасный мальчик, о нем надо заботиться.

Это не моя вина. Мать заложила во мне базовые принципы. Халима напрягается, исполняя роль уважаемой дамы, и делает вид, что ее развратное прошлое забыто. Я не позволю лицемерию прижиться у себя в доме.

Я сказал аль-Хиляли:

— Иногда вам трудно найти подходящий дом. Добро пожаловать в мой.

Он испытующе посмотрел на меня, и я добавил:

— Это ведь далеко, в Баб-аль-Шиария, сам черт не найдет.

Я не ошибся. Старый дом обновляется по новым правилам. С него слетает пыль. Самая просторная комната подготавливается к встрече гостей из преисподней. Я уважаю тех великих, кто свободен в выборе, без всякого лицемерия. Аль-Хиляли, аль-Агруди, Шельби, Исмаил, Тарик, Тахия. Здесь же я ставлю закуски, напитки и наркотики. Халима приготовилась претворяться. Я буду беспощаден с лицемерами. Но это ее истинное лицо. Она превращается в отличную домохозяйку. Красавица, умница и свободолюбивая как я, и даже больше. Такая достойна управлять притоном… С неба полился золотой дождь. Но почему наш сын смотрит на нас с упреком? Чей ты? Кто твой отец? Кто твоя мать? Кто твоя бабка?.. Ты, сукин сын, знаешь только школу и театр. Идиот, готовый обманываться. Халима говорит:

— Мальчик умрет от отчаяния.

— Пусть умрет, коли дурак.

— Ему это не нравится.

— Я не люблю это слово.

— Он заслуживает сострадания.

— Он заслуживает, чтобы его прикончили.

Он стал ненавидеть меня, былую любовь выкорчевывают из моего сердца.

— Как ты живешь? Спустись на землю… Очень немногие так сытно питаются… Посмотри на соседей… Ты не слышал о том, что творится в стране? Не догадываешься? Да кто ты такой?

В его глазах отражается отчуждение. Он живет без ощущения времени. Чего он хочет? Послушай исповедь. Этот дом построил твой дед. О нем я ничего не знаю. Твоя бабка сделала в этом доме ложе своей любви. Молодая вдова — похожая на твою мать. Твой отец вырос, глядя правде в лицо. Я хочу рассказать тебе все. Страшно?! Если бы не скоропостижная смерть твоей бабки, на ней женился бы сержант, и дом бы пропал. После ее кончины он хотел забрать меня к себе, но я избил его. Поэтому его стараниями меня забрали в армию, но дом достался мне. Умм Хани, родственница моей матери и работающая на аль-Хиляли, посодействовала, чтобы меня взяли суфлером в труппу. Когда-нибудь я хочу тебе все рассказать, чтобы ты знал о своем происхождении. Не надо лгать и претворяться, держись своих настоящих корней. Будь как твой отец, и любовь соединит нас, как тогда, в твоем детстве. Не позволяй своей матери лицемерить с тобой, обманывать. Когда-нибудь ты все узнаешь. Тебе страшно, сынок?

Я вернулся в лавку, и Халима нетерпеливо спросила меня:

— Что он тебе сказал?

— Я с ним не встретился, он съехал с квартиры неизвестно куда, с чемоданом.

Она хлопнула себя по бедрам:

— Неизвестно куда! Почему нам ничего не сообщил?

— С чего ты взяла, что он вообще думает о нас?

— Он же открыл для нас эту лавку.

— И тем от нас избавился. Сегодня мы для него — прошлое, которое лучше забыть.

— Тебе не понять моего сына. Если бы ты сходил к аль-Хиляли…

Я ничего не смог ответить — внезапный гнев сдавил мне горло. Она продолжала:

— Ты все делаешь назло!

Я выдавил с презрением:

— Как же мне хочется размозжить тебе голову…

— Ты опять взялся за опиум?

Я уже издевался:

— Я не министр, куда мне?

Затем добавил:

— Аль-Хиляли ничего не знает о том, где он сейчас.

Она забеспокоилась:

— Ты к нему ходил?

— Говорю же, он ничего не знает…

— Куда уехал мой сын? Он выселился из квартиры?

— Нет.

— Он вернется. Наверняка, все дело в бабе.

— Мнение такой же бабы!

Она закричала:

— Тебе плевать на него, ты думаешь только о себе!

— После освобождения меня как будто приговорили к еще одному сроку…

Она злобно бросила:

— А я живу как в тюремной камере!

Ей было так обидно, что она разрыдалась, и моя ненависть к ней удвоилась. «Как однажды я мог влюбиться в нее?» — недоумевал я.

* * *

Красный буфет. Его стены и потолок выкрашены темно-красной краской, скатерти и ворсистый ковер — в тех же тонах. Я занял свое место за стойкой бара дядюшки Ахмеда Бургуля на высоком кожаном кресле, рядом с женщиной, которую раньше не замечал. Как всегда, он принес мне лепешку с бобами и стакан чая. Я, естественно, окинул женщину любопытствующим взглядом, и… меня ослепили молодость и чистейшая красота. Я догадался, что она, как и я, из театра, потому что в восемь здесь уже нет посторонних. Я услышал, как дядюшка Бургуль спрашивает ее:

— Опять насчет квартиры, барышня Халима?

Она ответила ему сдавленным голосом:

— Легче найти иголку в стоге сена.

Все еще зачарованный этой женщиной, я вмешался:

— Ты ищешь квартиру?

Она утвердительно кивнула головой, сделав глоток чая. Дядюшка Бургуль представил нас друг другу:

— Господин Карам Юнес, суфлер труппы… Барышня Халима аль-Кабш, новая билетерша.

Дерзости мне было не занимать, и я спросил:

— Все ради замужества?

За нее ответил Дядюшка Бургуль:

— Она живет с теткой в тесной квартире, мечтает о собственной, маленькой, и чтобы жить одной, но за это нужно платить.

Я сказал, не задумываясь:

— У меня есть дом…

Она впервые взглянула на меня с интересом:

— Правда?

— Большой дом. Он старый, но там два этажа.

— По квартире на каждом этаже?

— Да нет… Он не поделен на квартиры.

Ахмед удивился:

— И она сможет занять целый этаж?

— А почему бы нет?

Тогда она спросила:

— Это не стеснит Вашу семью?

— А я один живу.

Она вскинула брови, отворачиваясь от меня, но я тут же защитил свои добрые намерения:

— Вот увидишь, места хватит и тебе, и твоей семье.

Она не ответила, посчитав тему закрытой, но дядюшка Ахмед спросил меня:

— Какова плата?

— Никто раньше не снимал у меня, да я и не жадный!

Он спросил серьезно:

— Хочешь, приведу тебе жильца?

И я заявил:

— Не хочу! Это дом моих родителей, с ним связаны мои воспоминания. Я просто хотел помочь барышне, поскольку она моя коллега.

Дядюшка Ахмед Бургуль рассмеялся:

— Дай нам подумать, с божьей помощью…

И она ушла, оставив в моей душе оживление, смятение и неистовое желание.

* * *

Вот она сгорбилась на своем стуле и скрестила руки. Ее взгляд полон отвращения и недовольства. На лбу у нее, словно проклятье, собираются морщины. Не лучше ли одиночество, чем тяготиться друг другом? Где же прежняя ослепленность? Где же радостное упоение? В каком уголке Вселенной оно похоронено?

* * *

Каждый раз, когда я видел ее в красном буфете, говорил себе: «Эта девушка мучает меня так же, как голод». Словно в бреду я вижу, как она веселиться в старом доме, возвращая мне молодость, разгоняя кровь. Я мечтаю, что она избавит меня от всех неизлечимых болезней.

Дядюшка Ахмед Бургуль старался подтолкнуть меня всякий раз, как оставался со мной один на один. Однажды он сказал:

— Халима мне родственница со стороны матери. Образована, умна. Я попросил аль-Хиляли, чтобы ее взяли на работу.

Совершенно искренне я произнес:

— Действительно, замечательная девушка!

— Ее тетя — хорошая женщина, и она тоже барышня… с принципами…

— Не сомневаюсь.

Он посмотрел на меня с улыбкой, от которой мое уже созревшее желание возросло еще больше. Я поддался соблазну, созданному собственным воображением, позволил убаюкать себя мечтами наяву. Мной владели неуправляемые чувства. И однажды я обратился к нему:

— Дядюшка Ахмед, я искренне желаю…

Уже в следующую секунду он понял, что я хотел сказать, и с радостью проговорил:

— Прекрасно и мудро.

— У меня нет иного дохода, кроме зарплаты, но есть жилье, а это, по нашим меркам, огромный плюс.

— Твердая почва под ногами лучше внешнего лоска.

На той же неделе он встретил меня со словами:

— Поздравляю, Карам!

Меня укрыла прохладная тень — я на территории невинного сватовства. В атмосфере чистоты, в шелковую ткань которой вплетаются блеск мечты и сладость реальности. Она подарила мне кожаный несессер, в котором были в ряд разложены по кармашкам или прикреплены бритвенные принадлежности. Я радовался, как ребенок. А Сархан аль-Хиляли поздравил меня с началом новой жизни и повышением зарплаты на два фунта. Коллеги по театру праздновали с нами в буфете и осыпали нас цветами и сладостями.

* * *

О чем думает жена? Рассеяно перебирает потной рукой кукурузные хлопья. В ее голове не зародилось ни одной светлой мысли. Нам было суждено раздражать друг друга в этой клетке. Отбросы рассыпаны по плоти старой улицы, что придает ей иной вид в лучах света. Порывы ветра гонят мелкий мусор, и бесчисленные ребячьи ноги топчут его. О чем думает женщина?

* * *

Брачная ночь? Непременно, с петушиным криком. Жестокая реальность подвела нас к краю бездны. Радостный свет нового дня перестал будить нас по утрам, — осталась только память о нем. Я настолько оцепенел, что, если бы ни звук ее сдавленных рыданий, я бы подумал, что умер. Плач выдал все. Она проронила:

— Я никогда не прощу себе.

«Правда?»

И потом:

— Надо было…

«Зачем? Только не продолжай больше…»

И еще промямлила:

— Но я в тебя влюбилась.

Я узнал ее секрет, а она мой — пока нет. Откуда ей знать, что и у ее мужа было тоже кое-что в прошлом? Откуда ей знать, насколько он развращен? Я не поддался на ее игру. Просто был удивлен, но и это удивление счел за благо.

Я сказал с едким сарказмом:

— До прошлого мне нет дела.

Она наклонила голову, возможно, чтобы скрыть свое удовлетворение, и сказала:

— Я ненавижу прошлое, я рождаюсь заново.

Будничным тоном я произнес:

— Это хорошо.

Отброшено последнее желание узнать больше. Я не сержусь, но и особой радости не испытываю. Все же я люблю ее. Я начинал свою новую жизнь с серьезным намерением.

* * *

Проходят часы, а мы не обменялись и словом. Как два арахиса в одной скорлупе. Покупатели заходят разве что пожаловаться на дороговизну, на разлитые сточные воды и убийственную очередь в кооперативные лавки. Я выражаю сочувствие. Еще покупатель может взглянуть на жену и спросить:

— Что с тобой, чего молчишь, мать Аббаса?!

На что я надеюсь? Она, по крайней мере, ждет возвращения Аббаса.

* * *

Я вступил в семейную жизнь с полной ответственностью. Разволновался, когда Халима принесла мне радостную новость о своем материнстве, но это волнение оказалось поверхностным.

Когда Аббас был маленьким, я обожал его. Все стало меняться с тех пор как однажды Тарик Рамадан сказал мне:

— Монолог Гамлета трудный. Раствори это в чашке с чаем…

Началось новое безумное плаванье. На соблазн попался человек, которому было все равно. Источники заработка стали мелеть, и, наконец, вся радость жизни оказалась задушена в безжалостных тисках ломки. Халима говорит:

— Собираешься пустить всю свою зарплату на этот яд и оставить меня одну тянуть лямку?

Какой мерзкий голос, как будто он идет из канализационных труб. Мы стали как два облетевших дерева. Голод стучит в дверь старого дома.

Однажды я сказал ей самодовольно:

— Все хорошо, что хорошо кончается.

— О чем ты?

— Давай оборудуем восточную комнату для игры…

— Что?!

— Будут приходить каждый вечер, мы не будем знать нужды.

Она посмотрела на меня взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, и я сказал:

— Аль-Хиляли, аль-Агруди, Шельби, Исмаил. Ты понимаешь, нужно предоставить им все необходимое.

— Это опасное решение.

— Но умное. Сказочная прибыль.

— Нам хватает того, что у нас живут Тарик и Тахия. Мы катимся вниз.

— Мы поднимемся. Только перестаньте кричать, — ты и твой ребенок…

— Мой сын — ангел. Для него это будет кошмаром.

— Да будь он проклят, если посмеет спорить с отцом! Ты портишь его своими идиотскими опасениями.

Она нехотя уступает. Забыла ли она брачную ночь? Удивительно, что люди мечтают освободиться от гнета правительства и в то же время заковывают свои души в невидимые цепи…

* * *

Вот она возвращается. Если бы она не заботилась о доме, то лучше бы совсем не возвращалась. По лицу видно, что неудачно. Я не спросил ее ни о чем. Не замечал ее, пока она не сказала со вздохом:

— Квартира до сих пор заперта…

Чтобы не вступать с ней в разговор, я поздоровался с покупателем. Когда он ушел, она довольно резко сказала:

— Сделай же что-нибудь!

Я был от нее далеко, в своих мыслях, которые не давали мне покоя. Размышлял о том, что правительство сажает нас в тюрьму за свои же неприкрытые преступления. Не оно ли управляет игорными домами? Не оно ли поощряет притоны, ожидающие посетителей? Я в шоке от их действий и против их чудовищного лицемерия. Раздается голос жены, она просит:

— Сходи еще раз к директору.

Я говорю с издевкой:

— Сама к нему иди, он твой близкий знакомый, а не мой.

Она заводится, кричит:

— Господи, прости мать, родившую тебя!

— Она, по крайней мере, не лицемерила, как ты.

Она заохала:

— Ты не любишь своего сына, ты никогда его не любил…

— Я не люблю лицемеров. Но и не стану отрицать, что он нам помогает.

Она повернулась ко мне спиной, причитая:

— Где же ты, Аббас?

* * *

Где Сархан аль-Хиляли? Он вышел и не вернулся. Не мог же он заснуть в туалете? Игра продолжается, и я снимаю свой выигрыш после каждой партии. Где Халима? Разве ей не пора предложить нам что-нибудь выпить?

Я спрашиваю:

— Где директор?

Никто не отвечает. Все заняты своими картами. Чего так ехидно уставился на меня Тарик Рамадан?! Халима должна разносить напитки.

— Халима!

Нет ответа. Я не могу оставить свое место, иначе меня обманут.

— Халима!!!

Гремит мой голос. Но вот она, наконец, подошла.

— Ты где была?

— Разморило…

— Приготовь выпить… Подмени меня, пока я не вернусь…

Я вышел из игрового зала. В холле на первом этаже столкнулся с Аббасом. Спросил его:

— Что подняло тебя в такую рань?

— Бессонница напала…

— Ты видел Сархана аль-Хиляли?

— Он ушел.

— Когда?

— Только что… точно не знаю…

— Мать его видела?

— Не знаю!

Почему он ушел? Почему сын смотрит на меня и молчит? Я чувствую незнакомый запах. Я — кто угодно, только не болван. Когда в доме остались лишь окурки и пустые стаканы, я долго смотрел на жену, а потом спросил:

— Что произошло у нас за спиной?

Она уставилась на меня с презрением и ничего не ответила. Я стал настойчивее:

— Аббас видел?

Она не ответила, только разозлилась.

Я продолжил:

— Это он дал тебе работу…

Она топнула ногой, и я усмехнулся:

— Ничего не дается даром, вот что обидно. А что касается тебя… что тебя ревновать-то?!

Она направилась в свою комнату со словами:

— Ты худший из паразитов!

— Не считая тебя…

* * *

Она снова возвращается. Мучайся и сходи с ума! Застыла посреди лавки и заговорила:

— Фуад Шельби совсем не переживает.

— Ты встречалась с ним?

— В арт-кафе.

— Откуда он знает?

— Он сказал, что это причуда автора, и что в нужное время он объявится с новой пьесой…

— Он это сказал, чтобы успокоить выжившую из ума бабу.

Она оттащила свой стул в дальний угол лавки, села и продолжила сама с собой:

— Если бы Господь захотел, то даровал бы мне счастливую судьбу, но он отдал меня подлецу, да еще и наркоману…

Я сказал с усмешкой:

— Это удел тех, кто берет в жены проституток.

— Господи, прости мать, родившую тебя! Когда Аббас вернется, я уйду вместе с ним.

— Ради бога, пусть быстрей возвращается.

— Никто и не считает, что ты — его отец.

— Если он грохнул свою жену и бросил родителей за решетку, то он мой сын, и я им горжусь!

— Он ангел, он мое создание…

Мне ужасно хотелось, чтобы она говорила сама с собой, пока не сойдет с ума. Я вспомнил, как полицейский дал мне затрещину и двинул ногой по лицу так, что из носа хлынула кровь. Облава была похожа на мощнейшее землетрясение. Даже Сархан аль-Хиляли зажмурился от страха. А конфискация скопленных денег, от любви к которым мы заложили свои души? Аж дрожь пробежала.

* * *

Что, черт побери, происходит в зале?

Я вышел из комнаты и увидел дерущихся Тарика и Аббаса. Халима визжала. Я буквально озверел:

— Что происходит?

Тарик орал:

— Комедия какая-то… Дитятя женится на Тахии…

Все казалось нелепостью — нараставшее наркотическое опьянение грозило закончиться. Халима закричала:

— Это помешательство! Она старше тебя на десять лет!

Изо рта Тарика вместе со слюной хлынули угрозы. Халима сказала:

— Не надо все усугублять.

Тарик продолжил:

— Я разнесу этот дом вместе со всеми вами!

Мой гнев стих, и я стал погружаться в безразличие и цинизм. Не успел я и слова произнести, как Халима сказала Тарику:

— Собирай свои вещи и — прощай.

Он закричал:

— За моей спиной, в этой клоаке!

Я спокойно ответил ему, что, конечно, прозвучало странно в этой бешеной атмосфере:

— Дом стал клоакой, потому что здесь живете вы!

Он даже не посмотрел в мою сторону. Халима же спросила Аббаса:

— Это правда, что он говорит?

И сын ответил:

— Мы все решили.

Я спросил с безразличием:

— Почему не соизволил с нами посоветоваться?

Он промолчал, и я поставил вопрос иначе:

— Хватит ли твоей зарплаты, чтобы содержать дом и жену?

Аббас ответил:

— Я займу твое место суфлера труппы…

— Был автором, а станешь суфлером?

— Одно другому не мешает.

Халима закричала срывающимся голосом:

— Мой сын сошел с ума!

И обратилась к Тарику:

— Не будь таким же ненормальным.

Он продолжал угрожать, и она закричала ему:

— Убирайся из нашего дома!

Он ушел со словами:

— Вы не отделаетесь от меня до самой смерти…

Он ушел, оставив дом нашей благочестивой семье.

Я переводил взгляд с одной на другого, злорадствуя и потирая руки. Халима умоляла его:

— Я знаю о ней только то, что она была любовницей того, этого…

Я захохотал:

— У твоей матери большой опыт. Слушай и наматывай на ус.

Она продолжала умолять:

— Отец твой, как ты сам видишь, полный ноль, на тебя наша надежда.

Аббас сказал:

— Мы начнем новую жизнь.

Я спросил его, смеясь:

— Почему ты так долго вводил нас в заблуждение своим идеализмом?

Аббас ушел из дома, и Халима разрыдалась. В душе я радовался его внезапному и окончательному уходу. Я ликовал, что их союз с матерью против меня был разрушен. Этот голос, который все время говорит наперекор. Он был мне не просто неприятен — я ненавидел его, и вот он исчезает, а дом обретает спокойствие и гармонию. Иногда я его боялся. Его высказывания были невыносимы, его действия вызывали у меня злость. Халима стала оплакивать свою судьбу, завывая:

— Одна как перст…

Я спокойно сказал ей:

— Одна? Не думай, что ты чем-то лучше меня. Одно происхождение, одна жизнь, один финал…

Она посмотрела на меня взглядом, полным ненависти и презрения, и ушла в свою комнату под мой громкий хохот.

* * *

Я смотрел ей в спину через горы арахиса, семечек, кукурузных хлопьев и гороха, насыпанных вдоль прилавка. Что за жизнь, которая проходит без радости, в угаре ненависти! Возвращение сына и его успех должны вдохнуть в нее жизнь и вернуть утраченные в горести годы.

* * *

Я весел, Халима хранит напускное молчание. Сархан аль-Хиляли спрашивает:

— Где Тарик и Тахия?

Салем аль-Агруди:

— Да, опасный расклад карт…

Я говорю сквозь смех:

— Потрясающие новости, Сархан-бей. Мой ненормальный сын женился на Тахии!

За столом разразились хохотом. Исмаил сказал:

— Видно, твой сын настоящий артист.

Аль-Хиляли переспросил:

— Малыш?!

Шельби вступил:

— Свадьба сезона!

Исмаил добавил:

— Вы найдете Тарика, бродящим в пустыне, как Меджнун!

За столом еще раз прокатилась волна смеха. Сархан произнес, подчеркивая каждое слово:

— Но Халима не разделяет этой радости.

Халима ответила, не отрываясь от приготовления напитков:

— Халима в трауре.

— Кто знает? Может на его долю выпадет счастье, которое нам не ведомо…

Салем аль-Агруди заступился:

— Тахия хорошая женщина, несмотря ни на что…

Я повторил, заливаясь громким смехом:

— Несмотря ни на что?!

Халима горестно произнесла:

— Сегодня счастье выпадает только дуракам.

Сархан спросил:

— Он продолжает пытаться писать пьесы?

Халима ответила:

— Конечно…

Улыбаясь, он сказал:

— Великолепно! Живя с Тахией, он наберется полезного опыта!

Потом я был занят сбором денег, смакуя первый вечер, когда никто не шпионил за мной.

* * *

Жена ищет сына, а я сижу в лавке один. Интересно, какой конец придуман для нее в пьесе? Я забыл спросить об этом. Сидим ли мы в тюрьме, когда опускается занавес? Или в лавке? И покупатели идут один за другим. Эти люди не догадываются, как я их ненавижу, как они мне противны. Лицемеры. Творят то же, что и мы, только молятся по расписанию. Я — лучше их. Я свободен, я — сын эпохи, в которой не правили ни религия, ни этикет. Меня осаждают в этой лавке толпы лицемеров. Любой мужчина и любая женщина — подобны государству. Поэтому вы сидите в сточных водах и толкаетесь в очередях, а на вас изливают громкие речи. Мой сын морочит мне голову своими молчаливыми проповедями, а затем совершает предательство и убийство. Если бы от опиума мне было легче — всё бы ничего… Почему добрачные дни так обманчивы? Зачем нашептывают нам о сладости, которой не существует?

— Я так благодарен дядюшке Ахмеду Бургулю за свое огромное счастье.

— Не преувеличивай.

— Халима… Как счастлив тот, чье сердце не бьется напрасно, в небытии!

Ее улыбка раскрылась, словно молодой цветок жасмина. Куда исчезла эта сладость? Ох, если бы просто взять и перенестись во времени! В моем никчемном существовании есть место для наивности, и иногда приятно оплакивать прошлое. Карама, которого больше нет, и Халиму, которая больше не с нами.

Жена возвращается. Она вошла и села, не поздоровавшись. Она ничего не ответила, ничего не сказала. В глазах ее спокойствие. Что ей стало известно? Без сомнения, у нее хорошая новость, и ей жалко поделиться со мной. Свинья. Если бы случилось что плохое, она с порога швырнула бы мне это в лицо. Вернулся Аббас? Спросить? Прошло время, прежде чем она сказала:

— Мы приглашены на спектакль…

Она протянула мне отпечатанную программку. Мои глаза остановились на строке «драматург Аббас Юнес». Меня охватила гордость. Я спросил:

— Пойдем?

— Что за вопрос!

— Может быть, нам не понравится видеть самих себя…

— Нам нужно посмотреть спектакль Аббаса.

Я промолчал. Она сказала:

— Сердце подсказывает мне, что автор должен появиться.

— Кто знает?

— Сердце знает.

* * *

Мы отправились, стараясь выглядеть как можно лучше. Я надел выходной костюм, а Халима взяла напрокат у Умм Хани платье и пальто. Нас встретили хорошо. Халима сказала:

— Но я не вижу автора.

Сархан аль-Хиляли ответил:

— Он не пришел. Я же говорил тебе, все в порядке.

Значит, она встречалась с ним, и он ей о чем-то рассказал. Было еще рано, и мы пошли навестить дядюшку Ахмеда Бургуля. Он подал нам — за счет заведения — два сэндвича и два стакана чая. Сказал, смеясь:

— Как в добрые дни!

Мы не ответили ни словом, ни улыбкой. Перед началом мы заняли свои места в первом ряду. Зал был набит до отказа. Халима произнесла:

— Это успех.

Я пробормотал:

— Только через неделю можно будет судить.

Мой цинизм не спасал, я разнервничался. Почему меня волнует только пьеса и ничего более?! Занавес поднимается и приоткрывает наш дом. Наш дом, никакой другой. Интересно, это решение аль-Агруди или Аббаса?! Отец, мать и сын. Это, попросту говоря, притон и игорный клуб. Здесь не одно преступление и не одно предательство. Мать выглядит беспринципной шлюхой. Ее партнеры сменяются — директор, режиссер, критик и Тарик Рамадан! Я шокирован. Бросаю взгляд на жену. Она дышит тяжело, сдавленно. Вот — ад. Кто бы мог подумать, что в голове у нашего педанта вся эта труха? Я доволен тем, как он представляет себе свою мать. Доволен, что ей интересно, как он ее видит. Эта пьеса чинит за меня расправу, мстит за меня. В этот момент позора я наслаждаюсь победой над обоими — над матерью и сыном. Над своими заклятыми врагами. Меня он не понял. Он преподносит меня как слабака. Человека, который при столкновении с реальностью сворачивает с прямой дороги. Я не такой дурак. И не настолько запутавшийся человек, чтобы дать слабину. Я вырос простым, открытым, свободным. Я видел лицемерие и осуждал его. Тебе этого не понять. Секрет твоего успеха в том, что ты льстишь притворству и лживому превосходству. И плевать мне на твой окончательный уход!

После того как стихла буря неистовых аплодисментов, нас, по старой традиции, пригласили в буфет отметить успех.

Я спросил ее шепотом:

— Останемся или уйдем?

Она была категорична:

— Как мы можем не участвовать?

«Ты зря притворяешься, что не придала этому значения. У тебя нет крыльев, как у меня». Она проговорила:

— Ему не следовало совершать самоубийство…

Я сказал, чтобы позлить ее:

— А какого конца ты хотела для убийцы?

— Он вызывает сочувствие…

Последовали тосты. Сархан аль-Хиляли сказал:

— Моя интуиция не обманывает.

Салем аль-Агруди:

— Дикость, конечно, но впечатляет.

Фуад Шельби:

— Пьеса напоминает публике о ее собственных ежедневных страданиях. Все же пессимистично…

Сархан аль-Хиляли переспросил, передразнивая:

— Пессимистично?!

— Не обязательно было совершать самоубийство после того, как публика в него поверила.

Аль-Хиляли сказал:

— Это не самоубийство, такова судьба молодого поколения в борьбе за спасение!

— А мерзавцы будут здравствовать?

Аль-Хиляли захохотал:

— Да хранит их Бог!

Повернулся к Тарику Рамадану, директор поднял бокал со словами:

— За открытие великолепного актера в возрасте пятидесяти лет!

Фуад Шельби вдохновенно произнес:

— Это важнее, чем открытие нефтяного месторождения!

Аль-Хиляли посмотрел в нашу сторону, но я опередил его, подняв бокал:

— За отсутствующего автора!

Тут же прокатилась волна восхищения. Вино лилось за счет театра. Серьезное и комичное смешалось. Я смаковал, вспоминая позор каждого из присутствующих. Почему же тюрьма стала именно нашей судьбой? Пейте за меня, вольные коллеги. Я — ваше истинное отражение.

На рассвете мы вернулись в наш старый дом. Никакого желания спать у нас не было. Я разжег уголь в печи, и мы сели в зале. Керамическая плитка, покрытая старым ковром из Асьюта… Несмотря на взаимную неприязнь, мы почувствовали, что нам необходимо побыть рядом друг с другом, хотя бы недолго. С чего начать разговор? Я чувствую, что у нас обоих тревожные мысли.

Я спросил у нее:

— Тебе понравилась пьеса?

— Очень… очень…

— А сюжет?

— Что за глупый вопрос от того, кто всю жизнь провел в театре?

— Почему мы изображены не такими, как в жизни? Здесь не приходится сомневаться.

— Брось эти дурные мысли.

— Все правда, более чем правда…

— Вздор. Я увидела, что мой образ не имеет ничего общего со мной настоящей.

Я от души рассмеялся. Она возмутилась:

— Это иллюзия.

— Разве мы не увидели всех театральных такими, какими знали их в жизни?

— Автор вправе сохранить или изменить образ любого. Мне кажется, что в этой пьесе много надуманного.

— Почему он так тебя изобразил?

— Это его дело.

— До сегодняшнего вечера мне казалось, что он любит тебя, уважает…

Она ответила раздраженно:

— Ты сомневаешься в этом?

— Правда глаза колет!

— Я уверена, что права.

Я презрительно сказал:

— Даже Тарик! Я не представлял, что ты настолько распутна.

— Избавь меня от своих грязных догадок.

— Если бы не ложь, мы не заработали бы и сотой доли того, что имеем!

— Откровенно говоря, он изобразил тебя лучше, чем ты есть на самом деле, а это значит, что, прежде всего, он подошел к делу с фантазией…

Я рассмеялся еще громче. Она закричала:

— Тебя услышат возвращающиеся с утренней молитвы!

— А что здесь такого? Чокнутый сын, который бросил нас за решетку.

— Как ты можешь требовать от других соблюдать приличия, если ты сам живешь только собственными прихотями?

— Он так изображал идеалиста, что у меня голова от него начала раскалываться.

Она сказала с напускным воодушевлением:

— Он чудесный мальчик! Выдающийся драматург… мой сынок…

Я ответил с издевкой:

— Я восхищен его жестокостью!

— Когда он вернется, я уйду вместе с ним из этого проклятого дома!

Я продолжил дурачиться:

— Каждая комната здесь говорит нам о его славе…

На этих словах она покинула меня, и я остался один греть руки над печкой. Конечно, я был бы рад узнать побольше о своем отце. Был ли он одним из этих лицемеров? Он рано умер, и мать опустилась. Я рос как бесенок. Что до тебя, Аббас, то ты — темная лошадка! Как же скучно… Я словно черт, запертый на замок, который не может придумать способа вырваться на свободу…

* * *

Пьеса привлекла всеобщее внимание и снискала любовь публики. Я ожидал, что автор вернется, хотя бы с новой пьесой. Надеялся, что успех избавит меня от рутины. Время от времени я наведывался в театр, чтобы разузнать новости о нем. И однажды утром, когда я переступил порог, дядюшка Ахмед Бургуль бросился ко мне и провел меня в пустующий буфет. Его печальный взгляд встревожил меня — в нем я увидел дурное предзнаменование. Он сказал:

— Карам… Я уже собирался к тебе…

Я спросил его:

— Что? Что случилось?

— Аббас…

— Что с ним? Выкладывай, что у тебя, дядя Ахмед!

— Он исчез из пансиона, в котором остановился в Хелуане, и оставил странное письмо…

— Какое письмо? Рассказывай!

— Он написал, что хочет свести счеты с жизнью…

Мое сердце на мгновение куда-то ухнуло. Но вот оно снова забилось, как все людские сердца, охваченные ужасом. Мы молча обменялись взглядами. Я спросил:

— Нашли?

Он печально ответил:

— Нет… поиски не окончены…

Я бормотал, не в силах собраться:

— Ох… быть может… кто знает… Но он бы не писал письмо, если бы…

Дядюшка Ахмед произнес так, словно дело было решенным:

— Господь упокоит…

— Я должен поехать в Хелуан.

— Тебя опередил Сархан аль-Хиляли.

Напрасная и тяжелая поездка. Ничего, кроме письма. А что касается Аббаса, то он пропал. Появился и снова исчез. Самоубийство подтвердится, если только найдут его труп. Но зачем же писать что-либо на бумаге, если на самом деле не принял твердого решения уйти из жизни?

Аль-Хиляли спросил:

— Если он и вправду хотел покончить с собой, почему не сделал это прямо в комнате?

— Сомневаешься в его искренности?

— Да…

Таков был его ответ.

Я вернулся в старый дом вечером и не обнаружил Халимы. Я догадался, что она пошла в театр, выяснить, почему я задержался. Закрыв пустую лавку, я сел в зале, ожидая. Через мучительный час она вернулась с глазами, полными безумия. Доли секунды мы обменивались взглядами, потом она закричала:

— Нет! Если бы он захотел покончить с собой, он бы это сделал, слышишь… Но он не может так поступить с собой!

Она рухнула на диван и разрыдалась, хлеща себя по щекам…

Халима аль-Кабш

Я рождаюсь заново. Из каменного мешка — на земную поверхность. Передо мной возникает лицо Аббаса, я обнимаю его обеими руками, от стыда и позора прячу свою голову у него на груди. Я прошептала:

— Какую боль мы причинили тебе, лучше бы Господь совсем избавил тебя от нас…

Он ответил с нежностью:

— Мне причиняют боль только твои слова.

Я расплакалась, а он сказал:

— Сейчас мы должны быть благодарны. Давайте подумаем о будущем.

Я проговорила сдавленным голосом:

— Единственный мой сынок… Господь послал тебе испытание, отобрав жену и сына… Да и мы тебя не пожалели…

— Что было, то прошло…

С отцом он почти и словом не обмолвился. Как в былые времена нас собрала зала старого дома. Аббас заговорил:

— Прошу вас, не возвращайтесь к воспоминаниям прошлого.

Помолчал, потом добавил:

— Я тут думал кое о чем… Не хочет ли отец вернуться на прежнюю работу в театр?

Карам сказал:

— Нет, конечно. Черт их побери.

— Я хочу сделать из дома лавку, мы можем продать часть мебели и установить в доме жаровню. Торговать легко и прибыльно… Что вы об этом думаете?

Я сказала с благодарностью:

— Как скажешь, так и будет, сынок. Я молю Господа скоро о тебе услышать.

— Да поможет Господь. Я чувствую, что близок к успеху.

Я просила Бога помочь ему, пока однажды он не сказал нам, переводя взгляд с одного на другого:

— Вы должны поддерживать друг друга. Я не хочу слышать ничего плохого.

Я не сдержалась:

— Я все время мечтала жить с тобой!

— Если Всевышний пошлет мне успех, все изменится…

Карам холодно спросил:

— Ты не хочешь забрать ее к себе?

Аббас вспылил:

— Я требую, чтобы вы помогали друг другу! И сделаю все, что смогу, чтобы обеспечить вам достойную жизнь, но я требую от вас взаимной поддержки.

Какая поддержка?! Он ничего не знает. Слишком наивен, чтобы проникнуть в тайны изболевшегося сердца. Откуда ему знать о том, как жил его отец, ведь он не был в его шкуре, лишь постоянно видел его хмурым. Он поступает так, как подсказывает его любящее сердце, но неужели ему не понять, что он запирает двух врагов в одной клетке? Из одной тюрьмы в другую. От презрения к ненависти. У меня нет никакой надежды, сынок, только на твой успех, только чтобы ты вытащил меня из этой ненавистной камеры.

* * *

Я украдкой бросаю на него взгляд, он работает. Продает арахис, семечки, кукурузные хлопья, горох и бросает мелочь в наполовину выдвинутый ящик. И это после долгой привычки к несчетным криминальным прибылям! Не сомневаюсь, он мечтает о смертоносном наркотике, от которого против его желания излечила тюрьма. Если бы Аббас не поставил ему условие делить заработанное между нами, мы снова впали бы в нищету. Постоянно угрюмый, скорбную маску снимает только при покупателях. Он выглядит старше своего возраста лет на десять. Значит, я тоже постарела. Горькие тюремные дни… А ночь облавы, когда полицейские не переставали хлестать меня по лицу… Ах… подонки… Никто нас не навещал. Аль-Хиляли такая же мразь, как и Тарик Рамадан. Их продержали ночь в отделении, затем отпустили. А виновными оказались одни мы. Даже соседи говорят, что только несчастные держат ответ по закону. Они выражают нам соболезнования, злорадствуя над нашим горем. Но все же общаются с нами. Нет у меня иной надежды, сынок, кроме как на твой успех. Время идет, а мы не обменялись и словом. Злость жжет меня сильнее, чем раскаленная печь. Как же я несчастна, когда убираю ненавистный дом или готовлю еду. И досталась же мне такая судьба… Я была красавицей, образец нравственности и хорошего воспитания. Судьба… судьба… Кто мне объяснит, что скрывается за этим словом? Но Господь — с терпеливыми. Судьба вынесет свой приговор твоими устами, Аббас. Я не забуду, как ты пришел к нам вечером в день поминовения святого аль-Шаарани, не забуду твои слова, которые принесли мне облегчение и открыли врата небесные:

— Мою пьесу наконец-то приняли…

Драгоценным жемчугом из моей груди вырвался смех. Сердце так не пело с молодости. Даже у отца лицо просветлело. Его заслуги здесь нет… Не знаю… но я возненавидела его так же, как он ненавидит меня. Прекрасно… Сын становится драматургом не в моих фантазиях, как я себе намечтала. Я всегда считала его идеализм дерзостью, но добро торжествует. С таких как ты, оно стремительным потоком смывает налет подлости.

* * *

В этот год я любила осень, потому что день за днем она приближала вечер премьеры. Откуда приходят эти тучи, что закрывают свет? Разве не достаточно мне тех, что затмили мое сердце? До меня доносится голос мужа:

— Смотри.

Я увидела Тарика Рамадана, надвигающегося как самая ужасная из всех катастроф. Я спросила:

— Поздравить пришел или порадоваться чужому несчастью?

Он встал напротив нас, поздоровавшись в пустоту.

— Первый визит старых знакомых.

Я не замечала его расшаркиваний до тех пор, пока он не сказал:

— У меня плохие новости.

Я ответила грубо:

— Что нам плохие новости?

— А если это касается досточтимого Аббаса Юнеса?!

У меня внутри похолодело. Я держалась, как могла. С гордостью я произнесла:

— Его пьесу уже утвердили…

— Это злая шутка. Что вы знаете о самой пьесе?

Коротко сообщив нам то, с чем пришел, он закончил словами:

— Всё… всё…

У меня закружилась голова. Я спросила, стараясь выглядеть хладнокровной:

— Что ты имеешь в виду, враг Аббаса?

— Когда посмотрите спектакль — поймете.

— Тебя злость ослепила.

— Но преступление…

— Ты сам преступник!

— Убийцу Тахии нужно арестовать!

— По тебе самому тюрьма плачет. Проваливай отсюда!

Он усмехнулся и сказал:

— А еще говорят, что тюрьма — исправительно-воспитательное учреждение.

Я загребла горсть гороха и швырнула в него. Он с усмешкой попятился и вышел.

Что Аббас написал? Что он сделал? Мой сын не может убить или предать. По крайней мере, он не может предать свою мать. Он — ангел.

Мы с мужем переглянулись. Необходимо преодолеть мое вечное одиночество. Я сказала:

— Он лжет.

— Зачем ему лгать?

— Он все еще ненавидит моего сына.

— Но есть пьеса.

— Сходи к Аббасу…

— Рано или поздно я увижу его…

— Но ты ничего не предпринимаешь!

— Куда спешить?

Я чуть не задохнулась от гнева… Он, как и Тарик, не любит Аббаса. Я закричала:

— Он должен знать, что плетут у него за спиной!

— А если он признается?

— Ты найдешь объяснение всему!

— А вот не знаю!

— Настоящий убийца не разоблачит сам себя…

— Вот не знаю!

— Поторопись!

— Я, конечно, схожу…

— Иначе я пойду сама.

— У тебя нет приличной одежды.

— Тогда иди ты.

— Мерзавец лжет!

— Ты должен услышать своими ушами!

Но он пошел на попятную:

— Аббас презирал нашу жизнь… Он был идеалистом, можно подумать, что он подкидыш… Но он от нас не отрекается. И потом, зачем ему убивать Тахию?

— Ты меня спрашиваешь?

— Я размышляю.

— Ты поверил словам этого мерзавца?

— Ты тоже ему веришь.

— Мы должны его выслушать.

— На самом деле, я не верю.

— Ты бредишь…

— Проклятье!

— Будь проклят тот день, когда я связалась с тобой!

— И когда я с тобой связался…

Я запричитала:

— Я была красавица… Мне просто не повезло.

— Твой отец был почтальоном, а мой — чиновником в муниципалитете аль-Шамшарги.

— Значит, он был прислужником.

— Я из семьи…

— А твоя мать?

— Такая же, как и ты…

— Ты не хочешь идти… Только болтаешь…

— Я пойду… когда сам захочу…

Потом он сменил тон:

— В полдень скорее застану его дома…

Скрепя сердце, я промолчала. Сомнение разъедает меня изнутри. Как говорят о достойнейших из людей? Роза, проросшая из навозной кучи? В стране воров и обворованных? Он купил мне отрез ткани на выходное платье. Я так ничего и не скроила из него. Немедленно раскрою и сошью что-нибудь. Он, сукин сын, издевается над моим происхождением. Вот Аббас не может предать свою мать. Я ненавижу все, кроме моей любви. Любовь сильнее самого зла…

* * *

Светлый дом в аль-Тамбакшия. Солнце скрывается только зимой и на ночь. Халима — красавица из красавиц. Мой отец возвращается с гостинцами. Мать говорит ему:

— Пусть продолжает… Образование дает шанс изменить жизнь… Если бы у меня была такая возможность…

Наш добрый родственник, дядюшка Ахмед Бургуль, говорит:

— Девочка осталась сиротой. Трудно продолжать образование…

Мать спрашивает его:

— А что же делать, дядя Ахмед?

— У нее есть аттестат… Она сообразительна… Ей нужно работать… У нас в театре сейчас нет билетерши.

Мать спрашивает меня:

— Ты справишься с такой работой?

Я отвечаю с тревогой:

— Если чего-то не знаю, научусь на месте.

Дядюшка Ахмед говорит:

— Аль-Шамшарги — приятель аль-Хиляли-бея. Попроси у него помощи, а я нажму на него со своей стороны.

Мир открывается для меня в новом свете. Я впервые попадаю в театр. Роскошное место с особенным, волнующим запахом. Дядюшка Ахмед жалок, он играет здесь неприметную роль. Меня зовут к директору на собеседование. Робкими шагами я захожу в святая святых — его огромный кабинет. На мне простое белое платье и старые туфли… Статная фигура, все подмечающие глаза и приводящий в замешательство взгляд — под сильное влияние этого красивого человека легко попасть. Он оценивающе посмотрел на меня — я чуть сквозь землю не провалилась. Протянул мне лист бумаги, чтобы проверить, как быстро я записываю цифры.

Он говорит своим громогласным голосом:

— Ты должна пройти практику, прежде чем получишь работу, э…

— Халима аль-Кабш.

Он улыбается в ответ:

— Аль-Кабш?! Ну, ничего… У тебя лицо не хуже, чем у актрис нашей труппы. Я хочу посмотреть тебя после репетиции.

Я стараюсь изо всех сил. Не загадывая на будущее. Чтобы этот кудесник был доволен. Я рассказываю все матери, и она говорит, что так поступают добродетельные люди. Я жду от него одобрения как божьего благословения. В его присутствии у меня перехватывает дыхание. Ты, Халима, талисман труппы. Бог благоволит красоте… Когда он начал распускать руки? Солнечный луч, преломляясь через стекло, заливал его лицо, на улице музыкант наигрывал на дудочке веселый мотив. Задыхаясь, я отталкиваю его длинные руки. Нет, господин-бей, я честная девушка… Его смех звенит у меня в ушах. Мое сопротивление сходит на нет в тишине огромной запертой комнаты. Порыв горячего дыхания и ловкое проникновение, сломившее мою волю. Это кошмар. Он заканчивается слезами, не предполагающими сочувствия. Снаружи двигаются люди. Моя мать умрет до того, как узнает…

* * *

Только в полдень он наконец-то начал шевелиться. Нервы немного успокоились. Я хватаюсь за соломинку, но чего я жду? Нужно приготовить платье, чтобы можно было выйти. Он расскажет свой секрет мне, а не этому ненавистному мужчине. Что у меня теперь осталось, кроме Аббаса?

* * *

Опиум принес крах… Нет, это случилось еще раньше. Какие славные мечты я похоронила! Он делает последний глоток из стакана и, улыбаясь хмельной улыбкой, показывает на комнату, прилегающую к гостиной, и говорит:

— В этой комнате моя мать уединялась с сержантом!

От ужаса я прихожу в замешательство. Аббас спит спеленутый в люльке. Я говорю, не слыша своего голоса:

— Ты пьян, Карам.

Он мотает головой:

— Она берегла меня, следила, чтобы я не выходил из своей комнаты.

— Нельзя же было…

Он перебивает меня:

— Я не люблю лицемерия… Ты, Халима, лицемерка!

— Прости ее, Господи… Ты все еще держишь на нее зло?

— А за что мне на нее обижаться?

— Я не понимаю тебя…

— Твой муж не как другие мужчины. Он не верит никаким людским вымыслам.

Что это значит? Он — муж как муж, только высмеивает все. Смеется над моей верой… над всем, что мне ценно и свято… Что же уважает этот человек? Вот он без зазрения совести поносит собственную мать. Я говорю ему:

— Ты ужасен, Карам.

Он отвечает с пренебрежением:

— Это нам еще повезло, иначе я развелся бы с тобой после первой брачной ночи.

Мне в сердце вонзили раскаленную иглу. У меня потекли слезы. Второй раз в жизни мне нанесли сокрушительный удар. Он говорит:

— Извини, Халима… Когда же ты станешь свободной?

— Ты злой и бессердечный!

— Меня не трогают эти слова, в них нет смысла.

Он рассказывает мне о безумной связи своей матери с полицейским, как она его игнорировала, и как он вырос свободным, благодаря этому распутному безразличию.

Он пьяно произносит:

— Я ей всем обязан…

Он окружает меня кошмаром. Я живу рядом с силой, не признающей никаких ограничений. На чем же держится наш союз? Нет, это случилось еще до опиума. Опиум просто не нашел бы души, которую должен был разрушить…

* * *

Я заметила, что он вернулся, и мое сердце екнуло, несмотря на неприязнь. На улице он кажется намного старше, чем когда работает в лавке. Он сел на свое место, не взглянув в мою сторону. Я спросила:

— Что он тебе сказал?

Он холодно ответил:

— Он покинул квартиру с чемоданом и отбыл в неизвестном направлении…

О, мука и ужас! Когда судьба перестанет истязать меня?

— Почему ж нам не сообщил?

— Он не думает о нас….

Я обвожу лавку взглядом и говорю:

— Он облагодетельствовал нас… Это больше, чем мы заслуживаем.

— После чего он захотел о нас забыть.

— Тебе нужно было пойти к аль-Хиляли…

Он уставился на меня с отвращением и ненавистью, я сказала:

— Тебя не за что благодарить.

— Я хочу размозжить тебе голову.

— Ты что, опять взялся за опиум?

— Его могут позволить себе только министры.

И вдруг он сказал, понизив голос:

— Аль-Хиляли не знает ничего о его местонахождении.

Я не утерпела и спросила:

— Ты был у него?

— Он не знает ничего о его местонахождении.

— Господи… Он съехал с квартиры?

— Нет.

— Наверняка тут замешана женщина.

— Так может думать только такая как ты…

— Что я могу ответить такому как ты? Тебе совершенно ни до чего нет дела.

Я почувствовала себя несчастной, и душа разрыдалась.

* * *

Я отправилась, надев новое платье и завернувшись в старую шаль. Я ни на что не надеялась, и отчаянье мое оправдалось. Я спросила у привратника:

— У тебя верные сведения?

— Ага.

Я не нашла в себе смелости войти в театр. Не желая того, повернула обратно. Посетила усыпальницу святого аль-Шаарани и молила его о милости. Потом прошла в лавку, чтобы увидеть, как, довольный, муж улыбается покупателю. Разбитая и вне себя от гнева, я села. Потеряв терпение, попросила:

— Сделай что-нибудь. Или ты ни на что не способен?

— Хочу тебя прикончить. В один прекрасный день я тебя убью.

— Сходи к директору еще раз.

— Иди сама, он особенно хорошо относится к своим наложницам.

— Твоя мать не оставляет меня в покое, издевается надо мной из могилы. Оставить после себя такое чудовище!

— Рядом с тобой она покажется скромницей!

* * *

Этот театр был свидетелем моих страданий и моей любви. Он был свидетелем того, как меня насиловали, но не защитил меня. Под его высоким сводом гремят приторные призывы к добру, а по мягким сиденьям льется кровь. Я несчастна… несчастна. Кровь приливает к лицу от одной мысли о моей тайне. Он не знает о моей любви, ему все равно. Наверное, даже не вспомнит, как меня зовут:

— Ты сторонишься меня. Я с ног сбилась, ища встречи с тобой…

— Тебе что-то надо?

— Что? Ты забыл? Я потеряла все…

— Не надо преувеличивать. Ничего такого не случилось.

Из моих глаз потекли слезы.

— Нет… нет… Исключено, чтобы в театре что-то заподозрили.

— Но я. Войди в мое положение. Не бросай меня…

— Все проще, чем ты себе придумала. Ничего страшного не произошло. Подумай хорошенько ради работы и своего будущего. Забудь, что было. Вспоминать это бессмысленно.

Он каменный. Я ненавижу его так же сильно, как и люблю. Брошенная, одинокая, я мучаюсь. Тетя когда-нибудь догадается, почему мне плохо… Чего я прошу у этого безбожного мира?

* * *

Когда стемнело, я пошла в арт-кафе. Заметив Фуада Шельби, курящего кальян, направилась к нему. Он не ожидал, что я приду, и привстал, приветствуя. Пригласил меня сесть и сказал:

— Надо было навестить вас, у меня столько забот, будь они неладны!

Я ответила, не придавая значения:

— К нам никто не зашел… но это не важно. Я пришла, потому что после исчезновения Аббаса не могу найти себе места…

Он улыбнулся и сказал:

— Нет повода волноваться, дело ясное. Он скрылся от любопытных глаз — и правильно сделал. Вероятно, он готовит новую пьесу…

— Разве не следовало нам сообщить?

— Прости ему это. Не волнуйся. Твою красоту ничто не омрачит, Халима. Как дела у Карама?

— Этот змей все еще отравляет людям жизнь…

Он рассмеялся — его смех действовал мне на нервы, и я ушла из кафе. На этот раз я решилась, набралась смелости и направилась в театр. Я попросила директора принять меня и вошла в кабинет. Та же комната. Тот же кожаный диван. Тот же человек. Нет… другой. От того осталась только трусость. Похоть так же состарила его, как нас состарила неволя. Кто из них двоих виноват в моем несчастье больше? Он встал, чтобы поздороваться… Закричал:

— Привет! Привет! Рад видеть тебя в добром здравии!

Я высмеяла его слова, присаживаясь:

— В добром здравии?!.

— Как и следует быть матери успешного драматурга!

— Пока он вызывает у меня только беспокойство.

— Нет причины для тревоги. У меня приятная новость. Он звонил мне…

Я обрадовалась и перебила:

— Где он?

— Не знаю. Он хранит это в секрете. Пусть, если хочет. Важно, что он приступил к сочинению новой пьесы.

— Он оставил свою работу?

— Да… Это опрометчиво, но он верит в свои силы, и я его поддерживаю.

— Почему он не удосужился позвонить мне?

— Он не хочет, чтобы его расспрашивали о пьесе. Я так понимаю ситуацию.

— Но сплетничают… Что ты думаешь об этом?

— Пьеса — это произведение искусства. А искусство есть вымысел, какие бы факты оно не предоставляло!

— Но люди подумают…

— Зрители ничего не поймут из всего этого. Вздор! Если бы только Тарик не дурил.

Я перебила его:

— Его враг. Будь он проклят!

— А теперь, прошу тебя, успокойся.

* * *

— Я слышал, что Карам Юнес просит твоей руки.

— Да.

— Дело можно поправить…

— Нет… Мне противна эта ложь.

— Ты признаешься ему?

— Думаю, это лучше всего.

— В наше время, пропитанное подлостью, ты исключение среди девушек. Ты и правда все ему расскажешь?

— Это не важно.

— Лучше тебе этого не делать…

* * *

Я зашла в буфет. Дядюшка Ахмед воскликнул, завидев меня:

— Молодец, что пришла.

Я молча села напротив него. Он принялся готовить мне сэндвич и чай. Из всех нас поздравили только Ахмед Бургуль и Умм Хани. На меня нахлынули воспоминания, связанные с этим местом. Чай, сэндвич и ухаживания. И дудочка, надрывающаяся в аду. Как капли чистого дождя на навозную кучу. Дядюшка Бургуль сказал:

— Успех Аббаса — настоящая удача, в утешение за прошлое.

Я сказала с сожалением:

— Он бросил нас, не сказав и доброго слова.

— Не переживай, никто же вокруг не волнуется.

— А Тарик Рамадан?!

— Он полоумный!

* * *

Новое жестокое испытание. Была решимость признаться, но от страха в последний момент я потеряла дар речи. Я чиста и невинна, ненавижу обманывать, но страх сковал мне язык. Карам кажется мне образцом серьезности и любви. Потерять его? Я молчала до последнего, пока не стало пути назад. Мне было страшно стоять перед ним обнаженной, взволнованной и униженной. Я начала тихо говорить.

Я слаба, я заплакала. Напряженная, унизительная, голая правда встала между нами. Я тихо произнесла:

— Я виновата… Не смогла сказать тебе раньше…

Его взгляд застыл в задумчивости. Чего я боялась, то и случилось. Я выговорила:

— Я боялась потерять тебя. Поверь, меня изнасиловали…

Опустила глаза в пол, сгорая от волнения. Что-то произнесла, и он что-то ответил, слова расплавились в пламени боли. Однако его голос отдавался глубоко в моем сознании:

— Мне нет дела до прошлого…

Я заплакала еще сильнее. Неожиданно меня словно озарило восходящим солнцем. Я сказала, что он благороден, и я посвящу себя тому, чтобы сделать его счастливым. Прошептала, утирая слезы:

— Как же легко пропасть невинному человеку…

* * *

Как теснит грудь… я возвращаюсь к нему. Вошла в лавку и села. Скажу ему только, что виделась с Фуадом Шельби, но не больше. Я не доставлю ему удовольствия. Он не любит Аббаса. Притворяется, что это его не касается. Если б он страдал, как я. Мы торгуем удовольствием, а наше единственное развлечение — обмен оскорблениями.

* * *

Я падаю все ниже и ниже. Новое зло сотрясает дом.

— Опиум — адская вещь, ты угробишь себя!

— Спасибо ему в любом случае.

— Ты слишком быстро отдаляешься от этого мира.

— Еще раз ему спасибо!

— Я выбиваюсь из сил. А как же Аббас, ты же любишь его?

Он продолжил отпивать из стакана черный чай, не замечая меня.

— Одной моей зарплаты мало, чтобы покрыть расходы на хозяйство.

— Ты сдаешь комнату Рамадану.

— Этого не хватает, все словно взбесились…

Теперь я знаю тебя, поэтому боюсь. Ты не такой, каким я тебя представляла в самом начале. Ты растерял все, даже ту силу, которой так гордился. Мы разошлись по отдельным комнатам. Любви нет, в доме — пусто. Ты, ты, остался только ты, Аббас. Не слушай, что говорит отец… Не верь ему, он болен. И к лучшему, что ты один-единственный. С тобой Бог. В нем все. Будь ангелом. Пусть твоими друзьями будут учитель, книга и театр. Будь моим сыном и сыном других добрых людей. Ты — единственный луч света в этом доме, погруженном во тьму. Будь единственным во всем…

* * *

Иногда он смотрит украдкой, думает, я ему откроюсь. Вряд ли. Спорю, ты ненавидишь меня больше. Он спросил:

— Когда наступит зима, как мы будем в этой хилой лавке?

Я уверенно ответила:

— Когда к Аббасу придет успех, вся жизнь переменится.

Он горько усмехнулся:

— Когда к Аббасу придет успех!

Я бросила с вызовом:

— Я уйду вместе с ним. Он же не пожалеет денег тебе на пальто или плащ.

* * *

Красный буфет остался таким же. Он надсмехается над переменами, произошедшими с его постоянными посетителями. Он слышал много разговоров, но не верит никому. Дядюшка Ахмед Бургуль говорит мне:

— Вот лепешка, сейчас сделаю чай…

Подходит молодой человек и садится на кресло рядом со мной, тоже заказывает лепешку с бобами и чай. Судя по всему, он из театра, но не актер. Симпатичный молодой человек, с крупной головой и большим носом. Дядюшка Бургуль спрашивает меня:

— Опять насчет квартиры, барышня Халима?

И я отвечаю ему, смущаясь в присутствии незнакомца:

— Легче найти иголку в стоге сена.

Молодой человек вдруг спрашивает меня:

— Ищешь квартиру?

Я говорю, что да, и дядюшка Ахмед знакомит нас. Он дерзко спросил:

— Все ради замужества?

Ох… Начинаются заигрывания. В театре это происходит быстро. Он, не колеблясь, идет напролом. Жертву убивают под мелодию народной дудочки.

— У меня старый двухэтажный дом.

— По квартире на каждом этаже?

— Да нет. Он не поделен на квартиры.

Дядюшка Ахмед уточняет, могу ли я занять один этаж, и тот кивает. Я спросила у него:

— А это не помешает семье?

И он ответил с присущей ему наглостью:

— А я один живу…

Я возмущенно отвернулась, а он коварно продолжал:

— Вот увидишь, этаж подойдет тебе и твоей семье.

Я поблагодарила его и промолчала. Почему остался неприятный осадок? Чего он хочет? Он понятия не имеет о моей трагедии. И о моей любви. И о моем неверии людям.

* * *

Я сказала, что иду к Умм Хани, в ее маленькую квартирку в аль-Имам, где с ней живет Тарик Рамадан. Она встретила меня тепло. Мне пришлось подождать, пока Тарик проснется. Он вышел из комнаты взъерошенный, как черт, и ехидно усмехнулся:

— Молодец, что пришла.

Я выложила напрямую:

— Полагаю, до отъезда Аббаса ты был у него?

— Было дело…

— Не исключаю, что то, что ты ему наговорил, заставило его уехать…

Он цинично парировал:

— Попал в ловушку и дал деру.

Я разозлилась так, что прослезилась. Умм Хани закричала:

— У тебя нет сердца! Что я слышу! Я видела смерть Тахии, видела горе обезумевшего Аббаса!

Меня удивила сказанная правда и я спросила ее:

— Так ли об этом говорят, как ты это видела?

— Ничего подобного…

Тарик сказал:

— Ему оставалось только убить ее у тебя на глазах, дура.

— Дурость — считать Аббаса убийцей.

— Его признание каждый вечер звучит со сцены театра.

Умм Хани сказала:

— Благодаря ему ты стал актером, которому публика аплодирует неистовее, чем самому Исмаилу.

— Благодаря его преступлению. Преступлению, из-за которого он сбежал.

Я упрямо сказала:

— Он сидит в тихом месте и заканчивает новую пьесу.

Тарик расхохотался:

— Свою новую пьесу?! Спустись на землю, мать Аббаса!

* * *

Да… Когда-то он был адекватным и разумным, несмотря ни на что…

— Халима, как ты думаешь? Тарик Рамадан хочет снять у нас комнату.

Я запротестовала:

— Нет-нет! Пусть живет у себя.

— Он поссорился с Умм Хани и ушел из дома. Болтается по улицам без угла, а цены с каждым днем растут.

— Неприятно, если чужой будет жить с нами.

— Он нуждается в нас, а мы — в деньгах.

— Он похож на бродягу.

— Ему нужна наша милость, особенно твоя. У нас пустых комнат — на целую армию!

Я нехотя подчинилась. Хотя совершенно его не уважала. Актер-неудачник, живущий за счет женщин. Но и представить себе не могла, что он сделает с нами…

* * *

Неожиданно для нас в лавке появилась Умм Хани. Она пришла на следующий день после моего визита. Очевидно, ответным визитом она хочет извиниться за своего мужика, который дурно обошелся со мной. Ей за пятьдесят, как и Тарику, но она пышная, нельзя сказать, что несимпатичная, и живет неплохо. Она сказала:

— Все говорят о триумфе пьесы. Такого успеха еще ни один спектакль не имел.

Я произнесла с сожалением:

— Однако автор не желает объявляться.

— Он приедет, когда допишет новый сюжет.

Женщина немного помолчала, потом продолжила:

— Что за чушь распространяют? Тарик Рамадан — ненормальный!

Карам спросил, язвительно:

— Не лучше бы ему было убить свою мать?!

Я симпатизировала Умм Хани, и моя симпатия не убавлялась оттого, что она родственница мужа.

* * *

Дом в аль-Тамбакшия полон людей. Как в автобусе, от которого несет резиной. Тетка выгоняет всех, чтобы принять дядюшку Ахмеда Бургуля. Она говорит ему:

— Не забудь еду. После Бога — на тебя первого наша надежда.

Он весьма озабоченно отвечает:

— Я пришел по более важному делу.

— Тогда не молчи!

— Дело в Халиме…

Тетка смотрела то на него, то на меня. Это заставило меня покраснеть. Она спросила:

— Что? Жених?

— Угадала!

Она вопросительно посмотрела на него, и он сказал:

— Карам Юнес.

Тетка спросила:

— Кто такой Карам Юнес?

— Суфлер труппы.

— Кто?

— Не последний служащий театра.

— Дядюшка Ахмед, вы думаете, он подходит?

— Думаю да, но важно услышать мнение невесты.

— Невеста прекрасна, как луна. Но мы бедняки, дядя.

Настал мой черед говорить. Сердце мое было разбито, я скрывала свою кровоточащую правду. Я не люблю жениха, но неприязни к нему нет. Подходящий молодой человек. Возможно, я обрету с ним покой, может быть, даже счастье. Когда все посмотрели на меня, я сказала:

— Я не знаю о нем практически ничего.

— Служащий, с квартирой, говорят, хороший человек.

Тетка сказала:

— Ну, с Богом!

Она хоть любит меня, но рада избавиться. Я тоже хочу сбежать из ее гудящего улья. Сархан аль-Хиляли — мерзавец, на него надежды нет…

* * *

— Жизнь невыносима, нам угрожает голод.

Он уставился на меня с насмешкой и сказал:

— Я нашел способ заставить тебя замолчать.

— Ты выбросил эту адскую смесь?

— Аль-Хиляли согласился проводить вечера со своей компанией у нас дома!

Я не сразу поняла, что он имеет ввиду, и он продолжил:

— Мы обустроим им комнату для игры в карты, это принесет нам хороший доход.

Я спросила в недоумении:

— Картежный клуб?

— У тебя всегда мерзкие определения. Просто место встречи друзей.

— Но ведь…

Он не дал мне договорить:

— Ты не хочешь лучшей жизни?

— Хочу, но чистой жизни.

— Если намерение доброе, оно чисто. Лицемерие — вот грязь.

Я пробормотала обеспокоено:

— Но ведь здесь Аббас!

Он гневно закричал:

— Хозяин дома — я, а не Аббас. Твой сын умалишенный. Твое дело — его накормить и одеть.

* * *

Этой осенью солнце показывается нечасто, мое сердце окутано тяжелой печалью. По узкой улице в день проходит не одна похоронная процессия, она движется к святому аль-Шаарани. Муж, когда нет покупателей, заводит беседу сам с собой. Я живу надеждой, которую мне подсовывает Аббас, а мужу не о чем и помечтать.

* * *

Почему мы не записываем счастливые моменты нашей жизни, чтобы потом удостовериться в них? Разве это тот же самый человек? Был ли он искренним на самом деле?

— Я обязан дядюшке Ахмеду Бургулю своим сверхчеловеческим счастьем.

Я запрокинула голову, чтобы сказать:

— Не преувеличивай!

Он сказал голосом, отзвуки которого затерялись в бесконечности:

— Халима… Как счастлив тот, чье сердце бьется не напрасно!

Хоть я его и не люблю, слова его тронули меня, и я согрелась его теплом…

* * *

Пришел назначенный день. Мое сердце билось от радости и страха. Я сходила в индийскую баню. Умм Хани выручила меня платьем, пальто и обувью. Из парикмахерской я вернулась с великолепной прической, которая долго оставалась незамеченной. Муж уставился на меня с усмешкой:

— Ты все еще готова развратничать? Почему бы тебе не воспользоваться случаем и не гульнуть в наше располагающее к распутству время?

Я решила ни за что не портить этот светлый вечер. Мы пошли в театр, и нас встретили, как полагается. Сархан аль-Хиляли с удивлением посмотрел на меня. Я сказала:

— Но я не вижу автора…

Он ответил, улыбнувшись:

— Он не пришел, я же говорил тебе…

Первая надежда исчезла. Внутренний свет, молодивший меня, угас. Мы пошли навестить дядюшку Ахмеда. По старой привычке нам подали чай и сэндвичи. Он проговорил сквозь смех:

— Как в былые дни…

О чем ты говоришь, дядя Ахмед? Если бы всего этого не случилось! Даже мое единственное утешение пропало без вести. От пребывания здесь мои нервы напряглись и охватила печаль. В положенное время мы вошли в зал. Когда я неожиданно для себя увидела, что зал полон, мне стало легче дышать. Я произнесла:

— Это успех.

Я не слушаю, что отвечает муж. Вижу, как занавес приоткрывает старый дом. События начали разворачиваться. Перед моими глазами прошли страдания всей моей жизни. Они ожили вновь, после того как от них остались только горестные стенания. Я еще раз увидела себя в аду. Я клеймила себя так, как никогда раньше. Говорила, что здесь должна была бросить его, а здесь — отказать. Я уже не считала себя жертвой. Но что это за цепь преступлений, о которых никто и не знал? Почему он меня так изобразил? Неужели он и правда так меня видит? Что это, сынок? Ты пренебрегаешь своей матерью больше, чем отец, и еще больше унижаешь меня? Разве я была против твоего брака с Тахией из-за своего эгоизма и ревности? Какая ревность, какой эгоизм? Нет… нет… Это кромешный ад! Из своего отца ты делаешь едва ли не мою жертву. Твой отец был жертвой только собственной матери. Ты думаешь, что я шлюха и сводня? Сводня, которая бросила твою жену в объятья туристу, позарившись на деньги? Мне только кажется, или я действительно в аду? Ты режешь меня без ножа, Аббас. Ты сделал из меня демона своей пьесы. Люди аплодируют… Аплодируют!

Когда я была уже ни жива, ни мертва, нас пригласили в буфет. Муж спросил:

— Остаемся или уходим?

Он бросает мне вызов, смеется надо мной. И я отвечаю ему также вызывающе:

— Как мы можем не участвовать?!

На самом деле, я не принимала участия. Я была в полуобморочном состоянии. В голове вперемешку звенели голоса. Перед глазами проплывали чужие лица, визжащие и смеющиеся без причины. Моя голова вот-вот расколется, и наступит Судный день. Пусть наступит Судный день. Пусть наступит Судный день. Только Бог может меня осудить по справедливости. Ты убил, предал, покончил с собой. Когда я тебя увижу? Доведется ли мне увидеться с тобой?

На рассвете мы вернулись в старый дом. Я свалилась на диван в зале, а он стал разжигать печь. До меня донесся его голос:

— Понравилась пьеса?

Я ответила уклончиво:

— Она всем понравилась.

— А сюжет?

— Сильный сюжет.

— Почему мы изображены другими, не как в жизни?

— Ты думаешь, как Тарик Рамадан, который нас ненавидит.

— Все — правда, более, чем правда…

Я сказала в сердцах:

— Ничего общего между мной настоящей и персонажем пьесы.

Он мерзко рассмеялся, и я ответила, сдерживая свой гнев:

— Это всего лишь вымысел!

— Все такие, какими мы их знали в жизни.

— Здесь больше вымысла, чем правды.

— Почему он изобразил тебя такой?

— Автор — не мой сын, он независимая личность.

— А мне казалось, что он тебя любит и уважает!

— Никто и не сомневается.

— А вот на твоем лице написано совсем другое.

— Я знаю, что права.

— Даже Тарик! Жена — каких мало!

Я закричала:

— Избавь меня от своих грязных догадок!

— Мальчишка, который бросил нас за решетку!

— Он не себя изображал — тебя!

— Как он притворялся идеалистом!

Я сказала, превозмогая отчаяние:

— Когда он вернется, я уйду с ним.

Я ушла в свою комнату. Закрыла дверь и разрыдалась. Как же ты можешь не знать своей матери, Аббас?!

* * *

Пошатываясь, он в бессознательном состоянии спускается по лестнице. Видит меня и говорит:

— Одеколон… Мне ужасно плохо…

Я иду в свою комнату, чтобы принести ему одеколон. Он следует за мной.

— Вот, возьми.

— Спасибо. Я выпил больше меры.

— Тебе не везло с самого начала вечера.

Он постепенно приходит в себя. Смотрит на меня. Подходит к двери и закрывает ее. Я приготовилась к отпору.

Он говорит:

— Халима… Ты прекрасна!

— Иди наверх.

Он приблизился ко мне, а я, смутившись, попятилась.

— Ты верна этому животному?

Я серьезно отвечаю:

— Я — добропорядочная жена и мать.

Подбежав к двери, я распахнула ее. Секунду он колебался, потом вышел из комнаты и ушел из дома.

* * *

Всем тем, кто меня соблазнял, я отказала. Шлюха?! Однажды я была изнасилована, недолго жила с твоим отцом, потом стала монашкой. Я монашка, а не шлюха, сынок. Отец тебе так лживо меня нарисовал? Я обездоленная, несчастная женщина. Моя надежда только на тебя. Как же ты можешь выставлять меня в таком виде?! Я обо всем тебе расскажу, но когда же ты вернешься?!

* * *

Мерзавцы проникают в наш старый дом под покровом ночи. Своими грешными циничными сердцами они оскверняют дорогу, ведущую к святому аль-Шаарани. Сердце мое замирает, я слежу за их развратными взглядами. Испуганный Аббас кружит около комнаты. Ты сокровище, сынок, тебе нельзя задыхаться в грязи и бедности. Сейчас я приветствую их с притворной радостью и провожаю в комнату на верхнем этаже, которую, взяв кредит, для них оборудовала. Я прислуживаю им официанткой, подавая закуски и выпивку. Уже не знаю, на какой ступени к аду я стою.

— Не волнуйся, милый. Это друзья твоего отца. Все мужчины это делают…

— А ты, мама, какое имеешь к этому отношение?

— Они мои коллеги по театру, я не могу их не принимать.

Сархан аль-Хиляли говорит, занимая свое место за столом:

— Хорошее гнездышко, безопасное.

Исмаил тасует карты. Фуад Шельби смеется:

— Тахии нельзя сидеть рядом с Тариком.

Карам стоит за ящиком с наличными у края стола. Тарик комментирует со смехом:

— Для сбора пожертвований святому Караму Юнесу!

Сархан аль-Хиляли предупреждает:

— Не шуметь во время игры!

Карам растворяет опиум в черном чае. Лиха беда начало!

* * *

Я вернулась в лавку также как одежда, взятая мною напрокат, вернулась к своей хозяйке. Вот он сидит с рассеянно-печальным лицом. Продает орехи и семечки, вместе с покупателями жалуется на времена. Я заговорила, будто обращаясь к самой себе:

— Пьеса имеет успех — какое утешение!

Он сказал:

— Через неделю можно будет судить.

— Публика потрясена, это — главное.

— Знаешь, сколько аль-Хиляли дал ему за пьесу?

— Первую работу покупают задешево, Аббас не при деньгах.

Он захохотал. В душе я его прокляла.

* * *

В просторной комнате на меня уставился злой гений. Он улыбается и бормочет:

— Добро пожаловать, Халима. Дай-ка угадаю. Твой сын принес новую пьесу?

— Точно.

Он обращается к Аббасу:

— Предыдущие пьесы ничего не стоили.

Аббас говорит:

— Я каждый раз прислушиваюсь к вашим рекомендациям.

— Хвалю тебя, по крайней мере, ради матери.

* * *

Недели проходят одна за другой, и успех все очевиднее. Раньше у театра не было такой популярности. Проходят недели и месяцы. Когда объявится автор? Пусть будет, как ты задумал, пусть я буду страдать, сколько ты мне отмерил, но где же ты? Я сказала громко, чтобы услышал муж:

— Наверняка, у них в театре есть новости о пропавшем.

— Последний раз я ходил туда десять дней назад.

Я больше ничего не требовала, только бы не попасться на его острый язык. Время от времени он наведывался в театр, я же после премьеры не решалась туда зайти. А он пошел на утро следующего дня. Теплый день, солнечный. Мое сердце бьется, одержимое надеждой.

* * *

Я могу поверить в любые небылицы, но то, что Аббас женится на Тахии, я принять не могу. Аббас уйдет, а Тарик Рамадан останется. Где же высшая справедливость?

— Аббас, она старше тебя, по меньшей мере, лет на десять!

Он безразлично улыбается. Я продолжаю:

— Она немало пожила, многое уже повидала… Да ты, видать, не понимаешь, что это значит?

— Просто ты никогда не знала любви.

У меня все внутри сжалось от обиды, похороненные в глубине души печали напомнили о себе. Он опять сказал:

— Мы начнем новую жизнь.

— Человек не в силах изменить свое прошлое.

— Тахия все равно невинна.

Я была несправедлива, я позабыла саму себя. Желала ему лучшей доли. Ко мне пришла Тахия. Грустная и полная решимости. Она говорила, умоляя:

— Не стой на пути моего счастья.

Я ответила ей резко:

— Ты крадешь невинность.

— Я буду ему достойной женой.

— Ты?!

Она смутилась от моих слов, побледнела и произнесла:

— Все женщины в театре начинали с Сархана аль-Хиляли!

Я схватилась за сердце. Да, все судят по собственному опыту, да еще о том, о чем и понятия не имеют. Она как будто угрожает мне. Ненавижу ее. Но сын останется мне сыном, что бы ни случилось.

* * *

Почему муж задерживается?

Почему? Солнечные лучи уже сползают со стен домов по узкой улице, что же задержало его? Он узнал, где сын, и направился туда? Может, они вернутся вдвоем? Я представляю виноватое выражение на его улыбающемся лице, когда он будет просить прощения. Я верю, что эта мука не может продолжаться вечно. Да, пьеса действительно открыла мне глаза на то, что мои плоть и кровь уже слабы. Кто думал, что Халима, красавица, сама невинность, проживет такую жизнь? Сейчас мое сердце бьется только прощением и любовью. Рассуди, Господь, в чем ты нам судья. Даже Караму я прощу его жестокость, потому что он жалок. Я прощу ему все, когда он вернется, ведя под руку моего любимого заблудшего сына. Мое сердце бьется в неожиданном вдохновении, но каждый его удар приближает разочарование… Покупатель сказал мне, взяв свой кулек:

— Ты, мать Аббаса, витаешь в другом мире.

До меня доносится призыв на вечернюю молитву. Короткий зимний день накрывает тьма. Он не мог опоздать без причины. Ему ли не знать цены моего невыносимого ожидания? Но что так его задерживает? Свеча догорает, зимний ветер уносит ее огарок. Я встала, не нахожу себе места. Сердце забилось как-то иначе. Он предал меня без сожаления. Мое терпение кончилось, я иду… Первый, с кем я столкнулась у входа в театр, был Фуад Шельби. Он начал необычно мягко, протягивая ко мне руки со словами:

— Я хочу, чтобы это оказалось неправдой.

Я спросила, теряя последнюю надежду:

— Что случилось?

Он замялся и не произнес ни слова. Я спросила:

— Касается Аббаса?

Он кивнул, но ничего не добавил. Я потеряла сознание.

Очнувшись, я обнаружила, что лежу на диване в буфете, а дядюшка Ахмед хлопочет надо мной. Здесь же были Фуад Шельби и Тарик Рамадан. Дядя Ахмед сообщил мне новость голосом полным сочувствия. Он закончил:

— Никто не верит.

Фуад Шельби довез меня на своей машине. По дороге спросил:

— Если он покончил с собой, где же тело?

Я спросила:

— Зачем он написал это письмо?

И он ответил:

— Это его тайна. Придет время, и мы ее узнаем.

Но я знаю его тайну. Я знаю свое сердце. Я знаю свою судьбу. Аббас мертв. Это зло наиграла дудочка.

Аббас Карам Юнес

Старый дом и одиночество — мои спутники с первых лет жизни. Я помню его наизусть. Его ворота в форме арки. Смотровое окошко с железной решеткой. Комнаты на двух этажах с высокими потолками и покрашенными деревянными балками, кафельным полом. Старая выцветшая мебель, диван, тюфяки, циновки, коврики. Витражи в дверях из кусочков разноцветного стекла — красного, зеленого и кофейного. Населяющие его мыши, сверчки, ящерки. Крыша с натянутыми, как провода трамвая или троллейбуса, бельевыми веревками. Летом до сумерек с нее просматриваются другие крыши, кишащие женщинами и детьми. Я гуляю по крыше один, здесь всюду раздается мой голос, твердящий урок, читающий стих, разучивающий отрывок из пьесы или напевающий песню. Я смотрю на узкую дорогу, следя за живым потоком, высматриваю, с кем бы поиграть. Мальчик зовет меня:

— Спускайся!

А я отвечаю:

— Дверь заперта, а ключ унес отец.

Я привык к одиночеству и днем и ночью, я его не боюсь. Я не боюсь чертей. Отец говорит со смехом:

— Чертей нет, только люди…

Мать всегда говорила мне:

— Будь ангелом.

В свободное время я развлекался тем, что гонял мышей, ящериц и сверчков. Однажды мать сказала:

— Когда ты был младенцем, я брала тебя с собой в театр в кожаной сумке и укладывала рядом на диван в кассе. Часто в театре я кормила тебя грудью.

Я не помню той поры, но мне вспоминается относительно раннее время, когда мне было четыре или около того, и я гулял по холлу театра либо за кулисами. Я слушал, что произносят актеры, то там, то здесь заучивающие свои роли. В моих ушах звучали гимны добру, проповеди, обеты злу и аду. Так я получал воспитание, данное мне не отцом и не матерью — их никогда не было рядом, они или спали, или работали. Вместе с отцом я присутствовал на премьерном показе каждого спектакля и проводил время либо в свете рампы, либо спящим. Там же из рук Фуада Шельби я получил в подарок первую книгу — о сыне султана и ведьме. Так в театре я узнал, что есть добрый герой и злой демон. Ни у одного из моих родителей не было времени, чтобы наставлять меня. Отец совсем не заботился о моем воспитании, а забота матери ограничивалась тем, что она давала мне странное напутствие:

— Будь ангелом.

Про ангела она объясняла мне, что он любит добро, избавляет от страданий, чист телом, и одежда у него тоже чистая. Так, за меня серьезно взялся театр, потом школа, когда пришло ее время, и чужие люди, никак не связанные с моими родителями.

Поэтому я полюбил школу сразу же, как туда попал. Она спасла меня от одиночества и щедро одарила друзьями. Делая каждый шаг, я мог рассчитывать только на себя. Я просыпался рано, съедал холодный завтрак, состоявший из сыра и вареного яйца на тарелке, накрытой полотенцем. Одевался и как можно тише, чтобы не разбудить спящих родителей, выходил из дома. В полдень я возвращался и сталкивался с ними, когда они уже собирались уходить в театр. Я оставался один, делал домашнее задание, после играл сам с собой или читал книги — на первых порах рассматривая картинки. И в этом заслуга дяди Абду, продавца подержанных книг, сидевшего на развале у мечети святого аль-Шаарани. Ужинал я сыром и халвой, а после засыпал. Только с полудня до сумерек я был под присмотром родителей. Но часть и этого короткого времени уходила на сборы в театр. На заботу и ласку оставалось совсем чуть-чуть. Сердцем я тянулся к ним и тосковал. Красота, притягательность, нежность матери и ее ангельская натура, которой она ожидала и от меня, очаровали мою детскую душу. Отец казался мне чудесным человеком — он остроумно играл со мной и много шутил. Настроение короткой встречи не омрачалось ни предостережением, ни нотацией, ни угрозой. Он предпочитал обратить все в шутку и смех. Самое большее, он говорил мне иногда:

— Наслаждайся своим одиночеством, ты — король дома. Чего еще можно желать? Самостоятельный мальчуган, без посторонней помощи. Так жил твой отец, ты пойдешь еще дальше…

Мать поспешно вставила:

— Он ангел. Будешь ангелом, дорогой?

Я спросил у отца:

— Дедушка и бабушка тоже оставляли тебя одного?

Он ответил, смеясь:

— Что касается твоего деда, то он покинул меня еще до того, как я успел с ним познакомиться. А твоя бабушка служила в министерстве внутренних дел…

Мать нахмурилась, и мне показалось, что в его словах была какая-то тайна. Она пояснила:

— Твой дедушка умер рано, за ним последовала бабушка, и твой отец остался один…

— В этом самом доме?

— Да.

Отец добавил:

— Если бы стены могли говорить, они рассказали бы тебе много удивительного…

Это был дом не только одиночества, но и согласия. В то время отец и мать были любящими супругами, так мне, по крайней мере, казалось с полудня до вечера. Они беседовали друг с другом и шутили. Оба проявляли ко мне искреннее внимание. Отец стремился многое мне рассказать, но мать останавливала его, бросая предупреждающий взгляд, который я иногда замечал и который вызывал у меня вопросы. Момент их ухода был самым болезненным. Поэтому я с нетерпением ждал четверга, чтобы пойти с ними вместе на спектакль. Чем больше я читал и познавал, тем больше я просил карманных денег на покупку книг. В результате я собрал целую библиотеку из подержанных детских сказок. Как-то отец спросил меня:

— Разве тебе недостаточно того, что ты каждую неделю смотришь спектакль?

Но мне было этого мало. Мечты уносили меня к новым горизонтам, и однажды я сказал отцу:

— Я хочу написать пьесу!

Он громко рассмеялся:

— Мечтай стать актером, это интересней и перспективнее.

— У меня есть идея.

— Правда?

Ничего не изменяя, кроме того, что герой был мальчиком моего возраста, я стал пересказывать им сюжет «Фауста» — это было последнее из того, что я видел. Мать поинтересовалась:

— Как же мальчик побеждает дьявола?

И отец ответил:

— Человек расправляется с дьяволом дьявольскими же уловками!

Мать закричала:

— Держи свои мысли при себе. Ты не видишь, что говоришь с ангелочком?

С раннего возраста меня наполняла любовь к искусству и добру. Подолгу отводил ими душу в одиночестве. Это не могло остаться незамеченным сверстниками в школе. Я слыл белой вороной, так как большинство ребят было бесовского племени. Каждый раз, когда учитель выходил из себя, он кричал:

— Молчать, сукины дети!

Я же принадлежал к немногочисленной элите, которая жила чистым идеализмом. Мы даже организовали «Союз нравственных против нецензурщины». Мы распевали гимны, которым верили, и считали, что грядет новый, богатый Египет. В то время, когда многие давали обет посвятить жизнь военному делу или политике, не щадя себя, я дал обет театру, представляя его такой же трибуной для героизма. Это подходило мне с моим слабым зрением, из-за которого я всю начальную школу носил очки. Какими бы разными мы ни были, мы мечтали об идеальном мире. Мы были авангардом всех идеалистов нашей страны. Даже поражение не поколебало наших принципов. Гимны остались те же, да и лидер не сменился. Что же означает это поражение? Лицо моей матери побледнело, и она пробормотала что-то невнятное. Отец же пожал плечами, как будто это его не касалось, и принялся с насмешкой повторять осипшим голосом:

Родина моя — за тебя я кровь пролью

Театр на несколько дней закрылся. И я наслаждался тем единственным разом, когда родители остались на весь день дома. Отец взял меня с собой в кофейню на улице аль-Гейш, и я испытал новые ощущения. Таким образом, поражение неожиданно приобрело положительные стороны, пусть и не надолго.

* * *

Мать говорит, наливая в стаканы чай:

— Аббас… С нами будет жить чужой человек.

Я посмотрел на нее недоверчиво, и она продолжала:

— Это друг твоего отца. Ты его тоже знаешь, это Тарик Рамадан.

— Актер?

— Да. Ему пришлось уйти из дома, сейчас проблемы с жильем, он не может найти другого выхода.

Я пробормотал недовольно:

— Он плохой актер… И внешность у него не радует…

— Обычный человек. А ты, дорогой, ангел.

Отец сказал:

— Он будет приходить на рассвете и спать до полудня. Дом остается в твоем распоряжении кроме единственной комнаты!

Я не слышал, как он приходил, но уходил он обычно с родителями или сразу после них. Внешность у него была неприятная, выражался он грубо. Его внимание ко мне было деланным, чтобы угодить отцу и матери. Я его не уважал. Однажды, находясь в зале, он увидел мою библиотеку и спросил:

— Учебники?

Мать ответила с гордостью:

— Проза и пьесы. Ты разговариваешь с драматургом!

— К черту театр! Куда лучше быть галантерейщиком или торговать бараньими головами.

При этих словах я спросил его:

— Почему вы играете только маленькие роли?

Он низко кашлянул и ответил:

— Это мой удел! Злой рок преследует меня. Не прояви твой отец благородства, пришлось бы ночевать по общественным туалетам.

Мать сказала:

— Не пугайте нас, уважаемый Тарик, своими словами.

Он засмеялся:

— От драматурга ничего не должно быть скрыто, особенно зло. А зло начинается с театра…

Я возразил с наивным энтузиазмом:

— Но добро же всегда побеждает.

Он ответил насмешкой:

— Это в театре…

* * *

Непостижимая перемена надвигалась медленно и вкрадчиво, как тьма. Тишина была уже не тишиной, и слова не словами, мой отец — не моим отцом, мать — не моей матерью. Да, мы жили не без скандалов и недомолвок, но жизнь наша проходила в постоянном общении. Что же такое черное незаметно пробежало между ними? Она всегда сияла, теперь этот свет угас. Он жил внешним миром, хохотал, шутил, ласкался и… замкнулся в себе. Отношение матери ко мне — прежде нежное — теперь было отравлено горечью, с которой она не могла совладать. Отец же игнорировал меня напрочь. В моей душе зародилось беспокойство и безрадостные, томящие сердце предчувствия. За чаем, незадолго до ухода, я услышал, как Тарик Рамадан сказал:

— Не дайте дьяволу завладеть вами.

Мать с горечью ответила ему:

— Сам ты дьявол.

Отец запротестовал:

— Я не маленький мальчик.

Мать ушла от разговора, как мне показалось, из-за моего присутствия. Когда они вышли из дома, меня охватили горечь и растерянность. Нет сомнения, что-то произошло. Я спрашиваю мать, но она избегает ответа, делая вид, что ничего не случилось. Я слышу ее горячий спор с отцом, когда они уединились в зале. Съеживаюсь за едва прикрытой дверью и подслушиваю. Мать умоляет его:

— Но есть же какой-то выход.

Он грубо ей отвечает:

— Не вмешивайся в мои личные дела.

— Это же и нас с сыном касается. Не понимаешь?

— Терпеть не могу проповедей.

— Опиум сгубил мужа моей тетки!

— Доказательство, что от него есть польза.

— Как ты изменился! Ты стал невыносим.

Меня охватил ужас. Я знаю, что такое опиум. Я узнал о нем из спектакля «Жертвы». Сцена погибающих людей никак не сотрется из моей памяти. Мой отец становится одним из них? Обречен ли мой любимый папа на смерть?! До прихода отца и Тарика Рамадана мы сидели одни с матерью в зале. Я печально посмотрел на нее, и она спросила:

— Что с тобой, Аббас?

Я произнес дрожащим голосом:

— Я знаю, это опасная вещь. Я не забыл спектакль «Жертвы».

— Как ты узнал? Нет, все не так, как ты себе представляешь.

Вошел возбужденный отец. Значит, он слышал мои слова. Он закричал на меня:

— Знай свое место, мальчишка!

Я ответил:

— Я боюсь за тебя…

Он заорал еще страшнее:

— Заткнись, или я тебе башку проломлю!

Я впервые увидел его в другом, страшном образе. Затянувшийся счастливый сон развеялся. Я убрался в свою комнату. В моем воображении вставала идеалистическая театральная сцена, которая начиналась уходом Тарика и заканчивалась раскаянием отца передо мной. Я считал, что добро победит, если найдутся его поборники. Но становилось только хуже и хуже. Отец все глубже замыкался в себе. Образ прежнего отца заволакивался туманом. Он был не с нами. А если приходил в себя, то только для того, чтобы проклинать нас и унижать. Я стал бояться его и избегать. Моя несчастная мать не знала, что делать. Однажды она начала разговор:

— Моего жалования не хватает на хозяйство…

А он ответил ей:

— Тогда лезь на стенку.

Да, жизнь уже не была прежней. Скудная пища и жесткая экономия. Меня не беспокоят еда и деньги. Но на что же приобретать книги? Духовная жизнь, к глубокому сожалению, нуждается в материальной подпитке. А самое большое несчастье, свалившееся на меня, заключалось в том, что я потерял отца. Где тот прежний человек? Уловив мой взгляд, он говорит:

— Ты плохой образец, нежизнеспособный.

Становилось все хуже. Они разошлись по разным комнатам. Дом разломился на части. Мы стали просто чужими друг другу жильцами под одной крышей. Мне было тяжело смотреть, как мучается мать. И поэтому я представлял себе театральную сцену — битву отца с Тариком. Отец убивал Тарика Рамадана, его арестовывали, он отбывал наказание и взывал ко мне: «Если б я послушал тебя!» Прежняя чистота возвращалась в наш старый дом, но я испытывал раскаяние. Раскаяние за свое жестокое воображение. Я спрашиваю у матери:

— Как ты сводишь концы с концами в одиночку?

— Продаю по мелочи. Занимайся своим образованием, ты — единственная оставшаяся надежда…

— Сердцем я с тобой.

— Я знаю, но еще не пришло время, чтобы ты взял на себя заботу о нас. Ты должен постараться приобрести хорошую специальность.

— Моя мечта — стать драматургом.

— Эта профессия не принесет тебе богатства.

— Я презираю все материальное, ты же меня хорошо знаешь.

— Презирай, но не отказывайся.

Я вдохновенно заверил ее:

— Добро обязательно победит, мамочка!

Я одурманен мечтой так же, как мой отец опиумом. В мечтах я все меняю и творю заново. Подметаю и поливаю из шланга щебневый рынок, осушаю сточные воды, разрушаю старые дома и возвожу на их месте высотные здания, воспитываю полицейских, наставляю учеников и преподавателей, создаю пищу из воздуха, искореняю наркотики и алкоголь…

Однажды в полдень отец сидел в зале и подстригал ножницами усы. Напротив него сидел Тарик и штопал свой носок. Тарик говорит:

— Не принимай окружающую нас бедность за чистую монету, в стране полно подпольных миллионеров.

Отец отвечает:

— Аль-Хиляли купается в золоте.

Тарик посмеивается:

— Плевать на аль-Хиляли с его золотом. Расскажи мне лучше о женщинах и морях нефти!

— Это сводит меня с ума, но мы-то ничего не можем себе позволить.

Я вмешался:

— Абу аль-Аля прожил на одной чечевице.

Отец закричал на меня:

— Оставь эту премудрость для своей матери!

Я промолчал, подумав про себя «Что за животные!»

* * *

Тахия передо мной лицом к лицу. По-женски зрелая, с магнетическим взглядом. Я посмотрел на нее в растерянности, не веря самому себе. В дни перед экзаменом я бодрствовал ночью и засыпал днем. Когда я проходил по залу, дверь отворилась и вошла Тахия. Отец с матерью уже спали. Следом за Тахией вошел Тарик Рамадан. Я узнаю ее, — часто видел на сцене театра. Она играла вторые роли, как и Тарик. Я удивленно посмотрел на нее, и она сказала, улыбнувшись:

— Что разбудило тебя в такой поздний час?

Ответил Тарик:

— Он — трудяга, по ночам грызет гранит науки. Через неделю у него экзамен в средней школе.

— Браво!

Они прошли и поднялись по лестнице в комнату Тарика. У меня голова пошла кругом. Закипела кровь. Он водит ее к себе в комнату без ведома отца и матери?! Что, у нее нет дома, куда они могли бы пойти? Или наш дом настолько безнадежен, что летит в пропасть? Я не мог собраться с мыслями, в голове у меня разброд. Меня взбесило. В период созревания я страдал, еле сдерживая свое вожделение. Я боролся с ним, искренне желая оставаться чистым. Сгорал от злости, пока меня не одолел сон. В полдень я подошел к сидящим в зале родителям. Как только отец увидел меня, спросил с опаской:

— Что с тобой?

Я ответил в горячке:

— Что-то странное, невообразимое. Вчера ночью Тарик приводил в свою комнату Тахию!

Он долго смотрел на меня тяжелым взглядом, не произнося ни слова. Решив, что он мне не поверил, я добавил:

— Я своими глазами видел…

Я пришел в замешательство, когда он холодно спросил:

— И чего ты хочешь?

— Я сказал тебе это, чтобы ты его проучил и объяснил, что наш дом уважаем. Ты должен прогнать его!

Он резко ответил:

— Занимайся своим делом, хозяин дома сам решит, как поступить.

Мать проговорила тихим смиренным голосом:

— Она его невеста.

— Но он еще на ней не женился!

Отец обратился к матери с насмешкой, кивая в мою сторону:

— Он хочет умереть с голода.

Я ответил в порыве гнева:

— Мы из тех, кто нищ духом!

Он схватил чашку с чаем, чтобы швырнуть ее в меня, но мать встала между нами и отвела меня в мою комнату. Я видел, что она готова расплакаться. Мать сказала:

— Бесполезно его просить. Не общайся с ним. Как я хочу уйти из этого дома с тобой. Но куда нам идти? Где найти жилье? Откуда взять денег?!

У меня не было ответа. Правда предстала передо мной во всем своем ужасе, без прикрас. Мать смирилась, не в силах что-либо изменить. Отец не владел собой из-за пагубного пристрастия. Более того, иногда казалось, что у него вовсе нет никаких устоев. Я ненавижу его, не желаю ничего о нем слышать. Наш добрый очаг он превратил в публичный дом. Я тоже слаб, и не вижу никакого выхода, кроме как пролить море крови…

* * *

Я успешно сдал экзамены, но это не доставило радости, как полагалось. Мне было стыдно. В моей душе навсегда поселилась печаль. На время длинных каникул я переместился в библиотеку. И сочинил пьесу. Я хотел, чтобы отец показал ее Сархану аль-Хиляли, но он мне сказал:

— Это не детский театр.

Мать вызвалась отнести ему пьесу. Через две недели она принесла ее обратно со словами:

— Не думай, чтобы первую же твою пьесу приняли. Но ты обязательно должен продолжать писать.

Я расстроился, но не отчаялся. Как мог я отчаиваться, когда на театр была моя единственная надежда? Однажды в читальном зале я столкнулся с уважаемым Фуадом Шельби. Он пожал мне руку. Я напомнил ему о себе, и он был рад меня видеть. Ободряемый его добрым расположением, я спросил:

— Как мне написать приличную пьесу?

Он удивился:

— Тебе сколько лет?

— Идет шестнадцатый.

— В каком ты классе?

— В следующем году перехожу в старший класс.

— Не хочешь подождать, пока закончишь образование?

— Я чувствую в себе способность к драматургии.

— Но ты еще не знаешь жизни!

— У меня есть о ней серьезное представление.

Он спросил меня, улыбнувшись:

— Какой ты ее видишь?

— Жизнь — это борьба духа с материей.

Он улыбнулся еще шире:

— А смерть, какую роль она играет в этой борьбе?

Я заявил уверенно:

— Это абсолютная победа духа!

Он похлопал меня по плечу и сказал:

— Если бы все было так просто! Тебе еще опыта набираться и набираться. Исследуй, чем живет народ, что его волнует. Советую тебе погрузиться в водоворот жизни и подождать хотя бы лет десять.

Его слова повергли меня в еще более глубокое одиночество, чем раньше. Он думает, я стою в стороне от жизненных событий. Будто он не знает, что творится у нас дома. Разве ему не известно, что при созревании дух вступает в противоречие с плотью? Борьба возвышенного с похотью никогда не прекратится. Борьба поэзии безумных с Хаямом. Борьба образа Тахии в голове мечтателя с реальной женщиной, развратничающей в комнате наверху. Борьба белых облаков с комьями грязи…

* * *

Странные вещи творятся в зале, по соседству с комнатой Тарика. Старая мебель из него была распродана, на распродаже куплена новая и красивая. В центре поставили зеленый стол, кафельный пол накрыли большим ковром, вдоль большой стены установили буфет. Подозрительные приготовления. Я спрашиваю у матери, и она объясняет:

— Отец готовит зал для вечерних встреч с друзьями, так делают все мужчины.

Я с подозрением посмотрел на нее, упоминание об отце не внушает мне уже ничего, кроме опасения. Она сказала:

— Они будут собираться после закрытия театра.

У меня вошло в привычку прятаться в темноте своей комнаты и наблюдать оттуда. Все происходящее в нашем доме видится в настоящем свете только из темноты. Приятели явились далеко за полночь. Я видел, как они стекались: сначала отец, потом аль-Хиляли, Исмаил, Салем аль-Агруди, Фуад Шельби, Тарик, Тахия. В темноте она проскользнула на верхний этаж. Они расселись вкруг стола и раздали карты. Эту азартную игру я видел в театре. Театральные трагедии со своими героями и жертвами перебираются в наш дом. На сцене эти люди противостоят друг другу, а здесь они стоят единым строем на стороне зла. Они — актеры. Даже критик — тоже артист. Нет ничего более правдивого, чем ложь. Если случится потоп, только мы с матерью будем достойны взойти на ковчег. Эти перемены не наших рук дело. Даже мать готовит закуски и выпивку. Я говорю ей:

— Тебе не следует обслуживать этих мерзавцев.

Она говорит, как бы извиняясь:

— Они мои коллеги, а я — хозяйка дома.

— Какого дома? Это притон и картежный клуб.

Она с сожалением произносит:

— Я так хочу сбежать. Вот если убежать вместе с тобой. Но что мы будем делать?

Я говорю со злостью:

— Поэтому я и ненавижу деньги!

— Без них не обойтись. Вот, в чем беда. В любом случае, вся надежда на тебя…

* * *

Что же хорошего? Что же хорошего в ничегонеделании? Работает только воображение. А ему место в театре. Дом стал добычей в руках мерзавцев. Моя юность не принимается в оправдание. Это бессилие. Победа, как новостная строка, пробежала мимо. К жизни своих сверстников я мог быть причастен только в фантазиях. Красивые слова застывают в картинках, не превращаясь в поступки. Они танцуют танец смерти, а я аплодирую им с трибуны. Фуад Шельби и Доррия пришли, чтобы поворковать в третьей комнате под рамкой, завещанной моим дедом, в которую вписаны слова «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного». Я сказал матери:

— Шельби и Доррия тоже. Мы должны уйти.

Она, с покрасневшими глазами, ответила:

— Не раньше, чем ты сможешь это сделать.

— Я задыхаюсь.

— Я тоже. Мне еще хуже.

— Во всем этом виноват опиум?

Она промолчала. Я сказал:

— Может быть, это было следствием, а не причиной.

— Твой отец сумасшедший.

Потом еще, приглушенно:

— А я виновата в том, что доверилась ему.

— Я хочу убить его.

Она взяла меня за руку и прошептала:

— Ты должен с головой уйти в учебу, ты остался последней надеждой…

* * *

Огненная ночь, которая выжгла последний зеленый побег. Из темноты я увидел Сархана аль-Хиляли, спускающегося по лестнице неровным шагом. Волосы всклокочены, в глазах помутнение, охваченный слепой горячкой. Почему в разгар игры он вышел из зала? На шум из своей комнаты выглянула мать. А я думал, что она наверху. Мать остановилась с ним под лестницей. О чем они перешептывались, мне не было слышно. Она вошла в свою комнату, он бросился за ней. Я подскочил, но не двинулся с места. Мне было важнее узнать правду, чем предупредить ее. И моя мать тоже? Несколько минут я ничего не видел перед собой. Это край, за которым — пустота. Мир раскололся и разразился дьявольским смехом. Я кинулся в зал, из него в комнату и утонул во мраке. Включил свет, но никого не нашел. Погасил свет, вернулся в зал и включил свет там. От растерянности я застыл на месте. Вдруг я услышал, как по лестнице спускается отец. Он поравнялся со мной и строго спросил:

— Что тебя разбудило?

Я ответил, сам не зная, что несу:

— Вдруг бессонница…

— Ты видел Сархана аль-Хиляли?

— Если его нет наверху, значит, он ушел из дома.

— Когда?

— Не знаю.

— Мать видела его?

— Не знаю.

Я вернулся в свою комнату. Встал как вкопанный, обуреваемый безумными мыслями. Я не заметил, как прошло время, — очнулся от шума шагов уходящих. В зале остались только отец с матерью. Я прилип ухом к замочной скважине, чтобы разобрать голоса. Я услышал, как он спросил ее:

— Что произошло у нас за спиной?

Она не ответила. Он продолжал:

— Аббас видел?

Она не ответила и на это. Отец сказал:

— Ведь это он дал тебе работу… Ничего не дается даром, вот что меня беспокоит. А что до тебя, ну что тебя ревновать-то?!

Наконец я услышал ее голос:

— Ты — худший из паразитов.

И он разразился смехом:

— Кроме одной…

Вот она, правда. Это мой отец и моя мать. Сгори все огнем. Я всажу кинжал в глотку, ведь даже Цезарь был убит. Сирано де Бержерак боролся с призраками. Я отрекаюсь от своих родителей. Сводник и шлюха. Я вспомнил, что однажды видел ее шепчущейся с Фуадом Шельби. Но у меня и в мыслях не было ничего дурного. Другой раз с самим Тариком Рамаданом, но и здесь не закралось тени подозрения. Со всеми… со всеми… никого не пропустила… Разве нет? Она — мой первый враг. Отец безумен и наркозависим, мать в ответе за все зло на свете.

* * *

Я в своей комнате, раздается голос матери. Она кричит мне, но я не отзываюсь. Странно, моя ненависть к отцу несомненна, а к матери я испытываю не столько отвращение, сколько безотчетную злость. Вскоре она пришла и взяла меня за руку со словами:

— Отложи чтение и удели немного своего драгоценного времени.

Она усадила меня рядом с собой в зале, подала чай и сказала:

— В последние дни ты что-то мне не нравишься.

Я избегал смотреть ей в глаза. Она продолжила:

— Я знаю, что тебя печалит. Но не надо делать мне еще больнее. Час избавления близится, и мы уйдем отсюда вместе.

Какая притворщица! Я пробормотал:

— Этот дом очистится только огнем!

— Достаточно того, что я тебя боготворю!

Выплеснуть на нее лаву моего горящего сердца? В своих фантазиях я крушил все на свете, но замирал перед ее взглядом.

Она спросила:

— Пишешь новую пьесу?

Я ответил:

— Она напомнит тебе спектакль «Пьяница».

Этот спектакль приоткрывал завесу в мрачный мир падших женщин. Она сказала:

— Нет. Твои пьесы должны идти из твоего сердца.

В этот момент отец вышел из своей комнаты, спустились Тарик и Тахия. Я встал, чтобы вернуться к себе в комнату, но Тахия преградила мне выход и сказала:

— Посиди с нами, сочинитель.

Она практически впервые одарила меня вниманием. Я сел, а Тарик тут же посмеялся:

— Он будет писать трагедии.

Отец пробурчал со смехом:

— Он болен болезнью добродетели!

Тахия сказала, отпивая из стакана:

— Прекрасно, если в наше время остались добродетельные люди.

Отец:

— У него плохое зрение, он ничего вокруг не видит.

Тахия:

— Оставьте его в своем раю. Я тоже люблю добродетель!

Тарик засмеялся:

— Его добродетель просто смешна.

Тахия сказала:

— Он красивый, как его мать. Сильный, как отец. Он должен быть безупречен.

Отец сказал с издевкой:

— Посмотри на его очки, он ущербный — ничего не видит.

Как только они ушли, мое сердце наполнилось гневом и пленилось очарованием одновременно. Фантазия заработала на разрушение и созидание заново. Образ Тахии даже лучше образа матери. Когда она преградила мне путь и дотронулась до меня, я загорелся новой идеей. Оставшись один, я вспомнил ее прикосновение, и из пламени моей души вырвался сюжет новой пьесы. Этот старый дом, построенный потом и кровью моего деда, превращается в притон! Вот она идея. Не знаю, будет ли она удачной, но меня охватила радостная дрожь. Можно ли из этого сделать драму? Разве может быть пьеса без любви?

* * *

Я услышал негромкий стук в дверь. Открыл и увидел Тахию. Что привело ее к чаю? Она вошла со словами:

— Все спят, кроме тебя…

Тахия стояла посреди комнаты в плаще, обводя взглядом мое жилище. Она говорит:

— Это прям отдельная квартира, здесь и спальня, и библиотека. У тебя есть что-нибудь сладенькое?

Я сказал, извиняясь:

— К сожалению…

Вокруг ее упругого тела в центре комнаты образовалось возбуждающее магнетическое поле. Впервые я заметил, что цвет ее глаз — чистый мед. Она сказала:

— Ну, поскольку у тебя нет ничего, кроме книг, я пошла.

Но вместо того, чтобы сдвинуться с места, она продолжила:

— Наверное, хочешь спросить меня, почему я ухожу так рано? Я иду к себе на улицу аль-Гейш. Знаешь, где это? Одна остановка на трамвае от Баб-аль-Шиария… Дом 117.

Я попросил ее, совершенно одурманенный благоуханием женщины:

— Подожди, я сбегаю за конфетами…

— По дороге я найду, что мне хочется. Ты очень добр…

Я сказал, позабыв на мгновение, какие муки моей совести доставит ее пребывание здесь:

— Ты тоже добра…

Она посмотрела на меня взглядом, от которого я погрузился в мечты, потом медленно и грациозно направилась к двери.

Против своей воли я прошептал:

— Не уходи… я хотел сказать… Как хочешь…

Но она улыбнулась, довольная своей победой, и ушла, бросив:

— До встречи…

После нее в комнате остался аромат радостного возбуждения. Она приходила не просто так и совсем неслучайно упомянула номер дома. Мое бедное, все еще цепляющееся за наивность сердце, сильно забилось. Впервые оно встретило реальную женщину, в которую можно влюбиться до беспамятства. До этого оно было больно Лейлой, Лубной, Майей, Офелией и Дездемоной. В последующие дни каждый взгляд, которым мы обменивались украдкой, имел смысл, подтверждающий прелесть жизни. Другие и не подозревали о наших страстных отношениях. Пребывая в растерянности, я задавался вопросом: удержусь ли я на высоте или сорвусь в бездну?

* * *

Сквозь ревущие ветры месяца Амшира моего слуха все-таки достиг шум и гам с верхнего этажа. Я поднялся по лестнице, чтобы узнать, в чем дело, и увидел, как в зале Тарик обрушился на Тахию и ударил ее по лицу. От потрясения меня пригвоздило к месту. Она скрылась в комнате, и Тарик спросил холодно:

— Мы помешали тебе?

Я пробормотал, не выдавая своего волнения:

— Извините.

— Не беспокойся, получай удовольствие от зрелища наших манер.

Она выкрикнула из комнаты дрожащим голосом:

— Я не вернусь больше…

Тарик тут же последовал за ней, хлопнув дверью.

Я унес с собой новую печаль, еще глубже погрузившую меня в отчаяние. Почему такая женщина, как Тахия, согласна проживать унизительную жизнь с типом подобным Тарику? Приносит ли любовь несчастье? Пару дней она действительно не появлялась, но на третий день пришла с сияющим лицом! Мое сердце сжалось, и мне стало еще тяжелее. Я ненавидел то, как она поступала, но моя любовь к ней стала для меня реальностью, от которой никуда не деться. Словно она зародилась, долго прорастала и крепла до того, как я ее осознал. В тот самый день, когда они покидали дом, она задержалась, чтобы поправить чулок и, прежде чем догнать остальных, выронила записку. Я подобрал бумажку с замирающим от радости сердцем и прочитал в ней адрес и час.

* * *

Квартира маленькая, всего две комнаты и прихожая. Но симпатичная и чистая, по ней разлиты чарующие ароматы. В прихожей на тумбочке круглая ваза оранжевого цвета, из которой, словно брызги фонтана, выглядывают розы и другие цветы. Она встретила меня в черном халате и сказала, улыбаясь, указывая на букет:

— В честь нашей встречи!

От переизбытка страсти меня подтолкнуло к ней, наше объятие было долгим, в нем я познал радость первого поцелуя. И если бы у меня был выбор, мы простояли бы так вечность. Но она осторожно высвободилась из моих объятий и провела меня в голубую гостиную, обставленную просто, но со вкусом. Мы сели рядом на большом диване. Она тихо произнесла:

— Мы поступили дерзко, но так и надо.

Я согласился с ней:

— Так и надо.

— Невозможно и дальше скрывать наши отношения.

Я сказал, полный решимости распрощаться с детством:

— Так и надо. Я давно уже люблю тебя.

— Правда?.. Я тоже… Веришь? Я влюбилась в первый раз!

Я не ответил и не поверил. Она горячо выпалила:

— То, что ты видел собственными глазами и слышал, возможно, чересчур, но это был поиск любви, а не сама любовь.

Я заметил с сожалением:

— Жизнь, недостойная такой, как ты.

Она обрадовалась моим словам:

— Нищему не приходится выбирать, что достойно его, а что нет.

— Все должно быть по-другому!

— Что ты имеешь в виду?

— Мы должны начать достойную жизнь.

Она взволнованно заговорила:

— Мне не встречался еще такой человек. Все они были животными…

Я переспросил с отвращением:

— Все?

— Я не хочу ничего от тебя скрывать. Сархан аль-Хиляли, Салем аль-Агруди и, наконец, Тарик.

Я промолчал… Вспомнил свою мать. Она продолжила:

— Если ты из тех, кому трудно закрыть глаза на прошлое, то еще можно отказаться.

Я взял ее ладонь в свои руки. Внутри я ощутил неподвластную разуму силу, толкающую меня на отчаянный поступок. Я сказал:

— Меня интересуют только истинные ценности.

— Мое сердце всегда подсказывало, что ты будешь выше моих мелких страхов.

— Я не ребенок.

Она улыбнулась:

— Но ты все еще школьник.

— Это правда. Мне еще долго учиться.

Она сказала с нескрываемой простотой:

— У меня есть кое-какие сбережения, я могу потерпеть.

Я был пленен. У меня появилось тайное желание покинуть мрачный оскверненный дом. Я уже принял решение, после которого у нас двоих не будет дороги назад, и перед нами откроются новые горизонты. Я сказал:

— Мы обязательно должны заключить брак.

Ее лицо порозовело и от этого стало еще красивее, мои слова привели ее в трепет. Я сказал:

— Мы должны это сделать.

— Я на самом деле хочу изменить жизнь, хочу уйти из театра. Но будет ли отец тебя как-то содержать?

Я ответил с печальной улыбкой:

— Едва ли он предложит, и я вряд ли соглашусь принять его грязные деньги.

— Как же тогда мы поженимся?

— Совсем скоро я закончу среднюю школу. В армию меня не призовут по зрению. Лучше мне пойти работать. Тем более, что мой талант питается опытом, а не систематическим образованием.

— Хватит ли твоей зарплаты?

— Отец попросил освободить его от работы в театре, ему хватает денег от игр и всего остального. Они сейчас будут искать нового суфлера, и я предложу себя вместо отца. Найду работу в театральной сфере, только с театром я связываю свое будущее… Кроме того, у тебя есть квартира, жилищный вопрос стоять не будет.

— А мне продолжать работать в театре, чтобы было легче?

— Конечно, нет. От этих людей надо держаться подальше.

— Как и говорила тебе, я немного скопила. Но пока ты встанешь на ноги, от этих денег ничего не останется.

Я сказал с воодушевлением:

— Мы должны потерпеть, пока не добьемся желаемого благополучия.

После этого мы сдались нашим чувствам и на время забыли обо всем… Наверное, если бы их не было, между нами не состоялось этого разговора. Но она мягко освободилась от моих объятий, шепча:

— Я должна порвать с Тариком… Больше не буду с ним встречаться.

Я спросил ее раздраженно:

— А если он придет сюда?

— Я его не впущу.

Я сказал с вызовом:

— Я сам скажу ему обо всем.

Она забеспокоилась:

— Не дай Бог, это плохо кончится.

Я сказал заносчиво:

— Я готов к схватке с ним!

* * *

Я вернулся в Баб-аль-Шиария другим человеком. Впервые я окинул это место прощальным взглядом, сквозь пелену оно показалось привлекательнее и вызвало нежность. Еще немного и я поднимусь из зрительного зала, чтобы сыграть свою роль в спектакле жизни. Я вдохну свежего воздуха, а не этого гнилого духа старого дома. Я сидел на первом этаже в пустом зале, пока не увидел спускающегося Тарика Рамадана. Он поприветствовал меня и спросил:

— Тахия не приходила?

Я сказал, привстав:

— Нет.

— Я не видел ее в театре.

— Она не пойдет больше в театр.

— В каком смысле?

— Она не придет сюда, и в театр тоже.

— Откуда тебе все это известно?

— Мы женимся.

— Что?

— Мы решили пожениться…

— Мальчишка… Ты сошел с ума? О чем ты говоришь?

— Мы решили поступить с вами честно.

Не успел я сообразить, как он дал мне пощечину. Разозлившись, я пнул его ногой и чуть не свалил на пол. Сразу же прибежали родители. Тарик закричал:

— Комедия… Дитятя женится на Тахии…

Мать запричитала:

— Тахия?! Она же старше тебя на десять лет!

Тарик начал угрожать, и мать сказала ему:

— Собирай свои вещи и — прощай.

Уходя, он прокричал:

— Вам не отделаться от меня.

Некоторое время стояла тишина, потом отец пробормотал со смехом:

— Любовь зла!

Мать сказала мне:

— Аббас… Это временное помешательство, ничего более.

— Нет… Это новая жизнь!

— А как же твои мечты? Как же твое будущее?

— Все устроится лучшим образом.

— Что ты о ней знаешь?

— Она во всем мне призналась.

Отец захохотал:

— Театральная дамочка с принципами… Ты в себе? Зная свою мать, ты должен был избегать женского племени.

На этом мать увела меня в мою комнату. Она сказала:

— Она много прожила, многое повидала, да ты просто не понимаешь, что это значит.

Я избегал смотреть на нее. Старые раны снова закровоточили. Я сказал:

— Ты, к сожалению, не знала любви… Мы начнем новую жизнь.

— От своего прошлого человеку никуда не деться.

Ох… Она не догадывается, что мне все известно…

Я сказал:

— Тахия, несмотря ни на что, невинна.

Если бы то же самое я мог сказать и о тебе, мама…

* * *

Как только я закончил среднюю школу, встретился с аль-Хиляли и сообщил о намерении занять место отца. Мы с Тахией сразу зарегистрировали наш брак. Я попрощался со старым домом и его обитателями прозаично, как будто вышел в школу или библиотеку. Отец не произнес ни поздравления, ни слов молитвы. Он только сказал:

— Зачем так старался в школе, если тебе уготована участь театрального суфлера?

Мать же обняла меня и разрыдалась. Она сказала:

— Пусть Господь хранит тебя и убережет от злых людей. Иди с Богом и не забывай навещать нас…

Но я и не думал о возвращении в этот ад. Я жаждал новой жизни и глотка свежего воздуха. Я хотел забыть этот котел, в котором варился, задыхаясь и мучаясь от боли. Тахия ждала меня, ждала меня и любовь. Я познал счастье воссоединения со второй половиной. Все вокруг — в разговоре и в тишине, в веселом и в серьезном, за едой и на работе — все казалось волшебным. Если моей зарплаты не хватало, она затыкала дыры своими сбережениями. Я наслаждался душевным равновесием, которое возвращало мне то, что было растрачено в переживаниях, печалях и еле сдерживаемом гневе. Домой я приходил в два часа, вставал приблизительно в десять, а после время распределялось между любовью, чтением и творчеством. Оба мы связывали свои надежды с успехом в драматургии. Ради этого довольствовались простой жизнью, даже аскетической. Труд, терпение и надежда укрепляли наше взаимное счастье. Тахия достойно проявила силу воли и не пригубила ни капли алкоголя, вопреки своему многолетнему пристрастию. Чтобы экономить деньги, она также отказалась от привычки курить. Она призналась мне, что была близка к тому, чтобы подсесть на опиум, но он вызывал у нее неприятные симптомы — сильную рвоту. Поэтому с первого же раза она его возненавидела. Я отметил ее способности домохозяйки и сказал ей однажды:

— В твоем доме всегда чисто прибрано. Ты отлично готовишь. У тебя есть способности. Не стоило…

Она не дала мне договорить:

— Мой отец умер, а мать вышла замуж за пристава. От нее я видела безразличие, а от него — настолько плохое обращение, что мне пришлось спасаться!

Она больше ничего не рассказала, да я и не просил. Невольно я домыслил, что же могло произойти, если она пошла актрисой второго плана к аль-Хиляли.

Невольно я вспомнил и о матери, о ее работе в том же театре, полученную также милостью Сархана аль-Хиляли. Я замыслил войну без всякого снисхождения против всех форм рабства, от которых страдает человечество. Но ограничиться ли только территорией театра? Подойдет ли идея старого дома, который пал настолько низко, что стал притоном?

* * *

Тахия божьей милостью оставалась нежной и ласковой. Подобных отношений между моими матерью и отцом не было даже в период моего счастливого детства. Тахия — сущий ангел. И то, что она, приняв решение, смогла избавиться от вредных привычек, запятнавших ее в черные времена, — тому доказательство. Она искренне меня любит. И это выражается в ее желании родить ребенка. Я не приветствовал это. Средства наши были ограничены, к тому же, я боялся за судьбу своего творчества, самого ценного, что, как мне тогда казалось, было у меня в жизни, ценнее, чем наша любовь. Вместе с тем я не хотел противиться ее заветному желанию и не позволял своему эгоизму одержать верх над нравственным чувством. Вокруг все дорожало несоразмерно нашим скудным возможностям и нашим потребностям. Мы начали искать какой-нибудь выход, чтобы не впасть в нищету. Наконец исполнилось ее желание забеременеть, и новая забота схватила меня за горло. Я должен был быть готов одновременно и к близкому, и к далекому будущему. Вскоре я убедился, что без дополнительного заработка не прожить, если его вообще возможно найти.

Я научился печатать на машинке, узнав, что европейским и американским писателям она заменяет ручку. Когда однажды по дороге в театр я проходил мимо типографии «Фейсал», я предложил свои услуги ее владельцу, который тут же принял меня после проведенного им лично испытания. Я получил работу с восьми утра до двух, жалованье начислялось сдельно. Тахия встретила новость с противоречивыми чувствами. Она сказала:

— Ты ложишься спать в два ночи, чтобы встать не позднее семи, вместо десяти, с восьми до двух работаешь, возвращаешься в три, спишь максимум пару часов, с четырех до шести. Без перерыва, не остается времени на чтение или творчество.

Я ответил:

— Что же делать?

— У тебя отец — богач.

Я презрительно возразил:

— Не приму ни одной его грязной копейки.

Я не собирался спорить дальше. Она хорошая женщина, но что касается быта, слишком прагматична. В глубине души она хотела, чтобы я брал у своего отца деньги вместо того, чтобы полностью отдаваться работе, отнимающей время для творчества и отдыха. Чтобы закончить пьесу, пришлось на два дня отпроситься со службы в «Фейсале». Я принес текст Сархану аль-Хиляли. Он посмотрел на меня с улыбкой и спросил:

— Все упорствуешь?

В ожидании ответа я мечтал о будущем. Да, в творчестве заключалась единственная надежда для моей страстной мечты и моего реального существования. Я приступил к написанию пьесы до того, как меня осенило идеей рассказа о доме и притоне. И завершил пьесу до того, как эта идея оформилась. Я был доволен ее образцовой моралью, тем не менее, Сархан аль-Хиляли вернул мне ее со словами:

— У тебя еще долгий путь впереди…

Я нетерпеливо спросил:

— Чего мне не хватает?

— Это просто история, в ней нет драматизма!

Перед такой мукой меркнут все другие переживания. Даже страдание, причиняемое мыслями о старом доме. Творческий крах — конец всей жизни. Таким уж я создан. Творчество для меня не просто работа, это попытка найти себе применение, о котором мечтает беспомощный идеалист. Что я сделал для того, чтобы истребить зло вокруг? Что впереди, если я оказался неспособным что-либо осуществить на единственно данном мне поприще — театре?! Проходят дни, а я все работаю без искры. Темы любви практически не касаюсь. Я оторван от духовного существования — от чтения, от писательства. Из жизни ушла радость, остались только язвы на поверхности земли, сточные воды и кошмарный транспорт.

В редкие минуты отдыха рядом с Тахией жизнь кажется мне родником, иссякшим от цинизма и черствости. Мы обмениваемся нежными словами в печальной атмосфере, смягченной нашими мечтами. Пульсирующее в ее чреве шевеление играет на струнах воображаемого мной будущего успеха. Я мечтаю об успехе, но мои мечты то и дело распаляются зверской злобой. Я мечтаю, чтобы пламя поглотило старый дом и всех распутников в нем. Так материализуется моя ненависть к позору и злу. Но она не проходит без стыда и самокопания. В моем сердце нет ни капли любви к отцу, но сердце нет-нет, да порывается простить мать. От этого мне больно. Тахия говорит мне:

— Подпольный игорный клуб — преступление в глазах закона, но сегодняшние цены — не меньшее злодейство.

Я спрашиваю ее:

— Ты сможешь спокойно смотреть, если в твоем доме будет творится такое?

— Боже упаси! Я хочу сказать, что люди в отчаянном положении ведут себя как утопающие, ничем не гнушаются ради своего спасения…

Себе я признался, что тоже буду вести себя как тот утопающий. И если не совершу преступления в глазах закона, то всю жизнь потрачу на бессмысленную работу ради куска хлеба. И зеленый росток моей жизни засохнет, а разве это не зло?

Дни идут, а страдания только усиливаются. Скрытые замыслы с дьявольской одержимостью лезут на бумагу. Я сажусь за печатную машинку и смертельно тоскую по свободе… по потерянному человечеству… по несуществующему искусству… Как пленнику сбросить свои оковы? Я мечтаю о благословенном мире без греха, без рабства, без социальных условностей. Мире, который живет идеями, созиданием, творчеством. Мире, который наслаждается святым одиночеством, без отца, без матери, без жены, без потомства. Земля, по которой человек шагает легко, занятый только своим искусством… Ох, что за мечты? Какой дьявол сидит в сердце человека, посвятившего себя добродетели? Раскаяние изображается в образе плачущего ангела. Пусть Господь хранит мою жену, пусть он примет покаяние моих родителей. Она обращается ко мне:

— О чем ты думаешь? Ты меня совсем не слушаешь.

Я с нежностью беру ее ладонь и отвечаю:

— Я думаю о том, что будет, и как нам это пережить.

* * *

Я частенько сидел за стойкой дяди Ахмеда Бургуля. И однажды прочитал на его лице нечто мрачное, говорившее о недобром:

— Все в порядке, дядя Ахмед?

— Ты что, еще не знаешь?

— Я только пришел, а что случилось?

Он сказал еще печальнее:

— Вчера, на рассвете, полиция нагрянула в дом…

— Отец?

Он кивнул.

— Что произошло?

— Что происходит в таких случаях? Играющих отпустили, а твоих родителей арестовали…

Я почувствовал, что сломался и стал задыхаться, одержимый тревогой. Я забыл и старые обиды, и свой хладнокровный гнев. Мне было тяжело выносить горькую судьбу родных отца и матери. Так тягостно, что в пору расплакаться. Сархан аль-Хиляли немедленно пригласил меня к себе, чтобы сообщить:

— Я найму им хорошего адвоката… Деньги конфискованы… Они обнаружили большую партию наркотиков… Надежда есть…

Я сказал приглушенным голосом:

— Я хочу сейчас же встретиться с ними.

— Тебе, конечно, дадут разрешение, но это не означает, что на сегодняшний вечер ты освобождаешься от своих обязанностей… Таков театр… Даже смерть… Я хочу сказать, даже смерть близкого человека — не повод отказаться играть свою роль, даже комедийную.

Я вышел из кабинета совершенно разбитый. Подумал о своих ужасных мечтах, и стало еще больнее…

* * *

Тахир родился незадолго до суда. Он появился на свет в атмосфере скорби, которую венчал позор. Тахия даже скрывала свою радость в моем присутствии. На первом месяце его жизни дедушку и бабушку посадили в тюрьму. Он был болезненным ребенком, вызывающим опасения. Я работал как заведенный, чтобы топить в работе свои тревоги и чувство вины. Но суждено было случиться тому, что в одно мгновенье заставило меня забыть мои сегодняшние переживания — Тахия почувствовала себя плохо. Решив, что это грипп, мы стали лечить болезнь домашними средствами. Тахиру в это время было полгода. Прошла неделя без улучшений и я вызвал районного врача. Наедине он сказал мне:

— Необходимо сделать анализы, я подозреваю тиф…

На всякий случай он выписал нам лекарство. Спросил:

— Не лучше ли поместить ее в палату для тифозных?

Я наотрез отказался, решив сам дежурить у ее постели. Поэтому пришлось на время бросить работу в «Фейсале». Восполняя материальные потери и думая о предстоящих тратах, я продал холодильник. Я стал сиделкой Тахии и кормилицей Тахиру, которого поил искусственным молоком. Полностью отдался уходу за ними. Я изолировал Тахира в другой комнате. Здоровье Тахии, в отличие от состояния ребенка, стало улучшаться. Движимый любовью и благодарностью к женщине, которая одарила меня лаской и окружила добротой, я делал все возможное. На исходе третьей недели Тахия немного окрепла и поднялась с постели посидеть в кресле в лучах солнца. Ее красота и жизненная сила поблекли, она постоянно спрашивала о ребенке. Я успокоил ее, хотя Тахир был действительно нездоров. Пока я был на работе, с восьми вечера до двух часов ночи, о нем некому было позаботиться. Я надеялся, что Тахия встанет, чтобы избавить меня от этого бремени, но ее состояние резко ухудшилось, пришлось вызывать врача. Он сказал:

— Не следовало подниматься с постели… Это рецидив, часто бывает, но без особых последствий…

С удвоенной печалью и утроенной решимостью я вернулся к своим обязанностям сиделки. Я рассказал о своем положении Умм Хани, и она предложила сидеть с Тахией, пока меня нет дома. Доктор приходил к нам несколько раз, однако сердце мое сжималось в предчувствии предстоящей беды.

Я спрашивал себя, опустеет ли для меня мир без Тахии? Переживу ли я как личность смерть Тахии? Я разрывался между ней и ребенком, которому становилось все хуже. Беспокоился, что деньги утекают как песок сквозь пальцы. Что же еще можно продать? Будто прощаясь, я стал задерживать свой взгляд на ее бледном увядающем лице. Я вспоминал нашу прекрасную любовь, и свет меркнул в моих глазах.

Последнее предзнаменование я получил, стоя за дверью квартиры. Я возвращался из театра. Нажал на звонок. До меня донесся голос рыдающей Умм Хани. Сознание помутилось перед встречей с неотвратимой судьбой, и я открылся настежь безутешному горю.

* * *

Через неделю после смерти Тахии следом за ней ушел Тахир. Этого ожидали, врач, ничего от меня не скрывая, предсказал его смерть. У отцовства не было шанса закрепиться в моем сердце. Его мучительное пребывание на этом свете причиняло мне не проходящую боль. Эти дни мне запомнились только рыданием Тарика Рамадана. После того, как высохли мои слезы, пролитые в одиночестве, на людях я уже сдерживал себя. А надрывный громкий плач Тарика Рамадана привлекал внимание коллег по театру. Я задавался вопросом, что это значит? Любило ли ее это животное, которое переехало в дом к Умм Хани, чтобы играть в любовь? Я спрашивал себя о причинах его стенаний не только как вдовец, но и как драматург, ибо и в беспамятстве страдания я не забыл о своих тайных амбициях!

* * *

Вот оно, одиночество. Дом пуст, но в нем тесно от воспоминаний и призраков. Сердце разрывается от чувства вины и горя. Беспощадная реальность с каменным ликом говорит мне неслышным голосом, что все, что я замышлял, сбылось. Я хочу забыть об этом, даже ценой еще более горькой печали. Однако когда страдание достигает предела и касается самого дна, оттуда пробивается свет облегчения. Ох… Возможно, Тарик тайно смеялся в глубине души, демонстрируя соболезнующим свои безудержные слезы. Вот оно, одиночество. С ним печаль, терпение и противостояние. Мне предстоит прожить испытания аскетизмом и гордыней. Погрузиться в работу так, чтобы умереть. Я приступил к созданию пьесы «Притон в старом доме». Внезапно на меня нахлынули такие отчетливые воспоминания, что я увидел Тахию как живую. Меня осенила новая идея. Пусть старый дом будет местом действия, пусть притон будет судьбой, люди останутся те же, но в сущности это будет фантазия, а не реальность. Что из них сильнее? Безусловно, фантазия. Правда в том, что полиция нагрянула в дом, что болезнь унесла Тахию и ее ребенка. Но есть и другой убийца — это мое воображение. Оно сообщило в полицию, оно убило Тахию, оно же сгубило младенца. Настоящий герой пьесы — воображение. Вот, в чем драматизм обстоятельств. В этом будет мое признание, и в этом будет искупление моего греха. Так я впервые напишу настоящую пьесу. Думаю, Сархан аль-Хиляли выбросит ее. Он и иже с ним посчитают, что я признаюсь в правде, которая лежит на поверхности, а не в скрытом замысле. Однако все это — ничтожные потери на пути к искусству, на пути к очищению. На пути борьбы, необходимой человеку, родившемуся и выросшему в грехе и твердо решившему восстать.

Меня охватила творческая горячка.

* * *

В назначенный час я направляюсь к Сархану аль-Хиляли. Месяц, который он взял на ознакомление с пьесой, прошел. Сердце бешено бьется. На этот раз отказ будет последней каплей отчаяния. Однако в его глазах я увидел загадочную улыбку, перевернувшую мою порабощенную горем душу. Исполненный надежды, я присел по его знаку. Он произнес громогласным голосом:

— Наконец ты написал настоящую драму…

Он бросил на меня вопрошающий взгляд, будто спрашивая «Откуда это у тебя?» В этот момент все мои тревоги — пусть и временно — испарились, и я почувствовал, как краска залила мое лицо. Он сказал:

— Великолепно, страшная сила, будет успех. Почему ты назвал ее «Торжество возвышенного»?

Я, смутившись, ответил:

— Не знаю…

Он самодовольно засмеялся:

— Авторы не должны меня обманывать. Наверно, ты имеешь в виду торжество нравственной борьбы, несмотря на то, что кругом одни пресмыкающиеся. А, может, играешь словами, и подразумевается обратное?

Я улыбнулся с довольным видом. Он продолжил:

— Я дам тебе триста фунтов. Щедрость, наверное, мое единственное достоинство. Это огромный гонорар для первой работы.

Если бы ты была жива, то разделила со мной эту радость…

Немного подумав, он спросил:

— Ты как будто ждешь от меня вопросов, которые не дают тебе покоя?

— Это всего лишь пьеса, ее нельзя рассматривать глубже.

— Отличный ответ! Для меня важна только пьеса. Но она вызовет подозрения у твоих знакомых…

Я спокойно ответил:

— Мне нет до этого дела.

— Браво! У тебя еще что-то?

— Я хотел начать писать новую пьесу.

— Браво! Плодотворный сезон… Я жду тебя… Представлю текст труппе будущей осенью…

* * *

В моем скромном жилище меня часто охватывает тоска. Я хотел бы найти другое, но где? Я изменил комнаты до неузнаваемости. Продал кровать и вместо нее купил новую. Тахия значила в моей жизни гораздо больше, чем я себе представлял. В начале, находясь в шоке, я не почувствовал своего горя, но постепенно оно все сильнее давало о себе знать, и единственная надежда оставалась на то, что время его залечит. Многие решат, что я убил ее, но сейчас она знает всю правду. Незадолго до начала осени мои родители вышли из тюрьмы. И посчитав, что долг выше эмоций, я встретил их с любовью и сочувствием. Я нашел их совершенно раздавленными, и тоска моя усилилась. Сархана аль-Хиляли я попросил принять их на прежнее место работы в театр. Обеспечив их работой, я смогу уйти и посвятить себя творчеству. Он не возражал, но они, чувствуя ненависть к театру и к людям, в нем работающим, отказались наотрез. За исключением дядюшки Ахмеда Бургуля и Умм Хани никто не снизошел до того, чтобы их навестить. Я испытывал от этого удовлетворение, потому что события соответствовали описанному мною в пьесе. Отец остался мне чужим, несмотря на то, что ему пришлось отказаться от опиума. Между нами не было никакой связи. Правда, я так и не понял его, и не думаю, что когда-либо пойму и успокоюсь. Пьеса требовала, чтобы я изобразил его жертвой наркотиков и нищеты. Интересно, что он скажет о своей роли? Смогу ли посмотреть ему в лицо после премьеры?! А мать не потеряла связи со мной, она желает участвовать в моей жизни. Но я хочу остаться свободным и мечтаю подыскать новое жилье, хотя бы комнату. Даже если и не питаю к ней любви, то точно не держу на нее зла. Она удивится, когда увидит себя на сцене. Она поймет: мне известно все, что она пыталась от меня скрыть. Смогу ли я после этого посмотреть ей в глаза? Нет. Я оставлю их, прежде обеспечив. Лавка — хорошая идея, которая принадлежит Ахмеду Бургулю. Я надеюсь, что они обретут себя и искренне раскаются.

* * *

Я стою лицом к лицу с Тариком Рамаданом. В театре мы обменивались формальными приветствиями. На этот раз он врывается ко мне с присущей ему грубостью. Он из тех немногих, у кого нет ни чести, ни совести. Сколько раз я упрекал Умм Хани за сожительство с ним. Он начал беззастенчиво лгать:

— Я пришел поздравить тебя с пьесой.

Ты пришел, чтобы учинить подлый допрос. Однако я подыграл ему и поблагодарил. Как бы невзначай он передал мне мнение режиссера:

— Герой мерзок и отвратителен до тошноты. Публика не будет ему симпатизировать.

Я пропустил это суждение мимо ушей. Герой не таков ни в жизни, ни в пьесе. Тарик набрасывается на меня. Я с презрением посмотрел на него. Он спросил:

— Ты понимаешь, что сюжет пьесы вызовет поток слухов в твой адрес?

— Меня это не волнует.

И вдруг он произнес с нескрываемым возмущением:

— Какой хладнокровный убийца!

Я презрительно парировал:

— Вот ты и возвращаешься к прошлому. Для меня оно — опыт любви, а для тебя только горький опыт.

— Сможешь оправдаться?

— Я не обвиняемый, чтобы мне это требовалось…

— Скоро ты окажешься в прокуратуре.

— Ты злобный придурок.

Он поднялся, усмехнувшись:

— В любом случае, она заслуживала смерти.

И ушел, бормоча себе под нос:

— А ты заслуживаешь виселицы…

Этот неприятный визит заставил меня задуматься. Я убедился, что необходимо скрыться от глаз глупцов. Заслуживаю ли я виселицы? Нет… Даже учитывая мои тайные помыслы. Мое воображение было просто способом бегства от будничных забот, но не от любви и моей возлюбленной. Они были вызваны сиюминутным помешательством, а не итогом размышлений. В любом случае, я избавился от этой нечисти.

* * *

Риелтор нашел мне комнату в пансионе «Coute d`Azur» в Хелуане. Так я снова остался наедине с книгами и моим воображением. Почти все время я проводил в комнате, только ночью находил время, чтобы прогуляться. Я бросил работу, у меня осталось только творчество. Для себя я решил, что должен сосредоточиться на одной идее из десятков, витающих в моем воображении. На поверку, однако, мне стало ясно, что у меня нет ни одной идеи. Что это? Я живу не в одиночестве, а в пустоте. На меня накатывала глубокая, бездонная, пронизывающая тоска по Тахии, которая, сопротивляясь забвению, представала на фоне образа Тахира истощенная и невинная. Я искал спасения от своей тоски в творчестве, и не находил ничего, кроме пустоты и бездействия. Огонь угас, желание творить испарилось. Вместо них наступила вечная мерзлота и отвращение к жизни.

В тот период я много читал об ошеломляющем успехе пьесы и мне попадались десятки похвал таланту ее автора, пророчащие ему театральные лавры. Они кажутся колкими насмешками, следующими одна за другой, я прохожу все круги ада. Прохожу все круги ада и горя, мои средства тают день ото дня. Я говорил глядящей мне в лицо печали:

— Этого я не предвидел.

Где же плодотворный сезон, о котором распространялся аль-Хиляли? Нет идей. Если и есть какая-то мысль, она не получает воплощения, ускользает в небытие. Я вижу смерть, я ощущаю ее кожей, чувствую ее запах, я живу рядом с ней.

Когда закончились деньги, я направился к аль-Хиляли домой. Он не поскупился дать мне сто фунтов сверх контракта. Я ввязался в смертельную гонку, но мое бесплодие разрасталось как опухоль, которая растет, пока дух не покинул тело. Циничный голос смерти предупреждал, что мне конец. Она истязала меня, потом покинула, обнажив клыки жестокости и пустоты. Вскоре и эти деньги закончились. Я поспешил к Сархану аль-Хиляли. Он встретил меня с холодной вежливостью, объяснив, что готов сделать мне одолжение в следующий раз, но при условии, что я покажу ему любую часть новой пьесы. На этот раз я вернулся к одиночеству, печали и бесплодности, и к тому же без денег. Мне пришло в голову искать пристанища в Баб-аль-Шиария, но удерживало осознание того, что у меня нет дома, что я круглый сирота. При этом я сказал себе:

— Ничего не остается, только покончить с собой, как мой персонаж!

Наконец, выход был найден. Я взглянул на земные тяготы как бы с высоты и отрешенно. Написал прощальное письмо, скрыв от всех мою дальнейшую судьбу. Незадолго до полудня я отправился в японский сад. Я не обращал внимания на то, что происходило вокруг, не ощущал ничего, кроме собственных мыслей, пылающих огнем. Присел на скамью. Как и когда? От потока сухого воздуха голова отяжелела. Прошлой ночью мне удалось лишь вздремнуть. Вдруг меня одолела усталость, и я погрузился в темноту. Когда открыл глаза, уже медленно опускались сумерки. Казалось, я проспал час или больше. Поднялся я с неожиданной легкостью и ощутил прилив новых сил. Голова больше не болела, с сердца упал камень. Как удивительно! Печаль прошла, безнадежность исчезла. Я стал другим человеком. Когда возродился? Как? И для чего? Я спрашивал, что же произошло за этот час забытья? На самом деле это был вовсе не час. Я проспал целый век и проснулся в другой эпохе. Безусловно, что-то важное случилось во время сна. Если бы не радость внезапного избавления, сознание сохранило бы это в памяти. Радость отвлекла меня от неотступных воспоминаний, и то, что было бесценным прошлым — испарилось. Я завершил длинное счастливое странствие. Откуда и как пришло спасение? Это возрождение необъяснимо и незаслуженно. Однако правда, стоящая передо мной, реальна. Ее можно ощутить, увидеть, потрогать. Вопреки пустоте и безденежью. Вопреки неотвратимости событий. Вопреки потерям и горестям. Все равно я ухватился за эту радость как за волшебную палочку. Пусть ее природа останется тайной, покрытой мраком. Я вновь обрел и ощутил жизненную силу, несущую аромат победы. Я сразу же отправился на станцию, которая находилась неблизко. В движении жизнь забила ключом. В ней, как влага в темной туче, заключалась надежда. Это только обещание, только предчувствие, временное упоение. И вместе с тем — я банкрот, гонимый и печальный. Когда я был уже далеко, то вспомнил о письме, но понял, что забирать его теперь поздно. Я сказал себе — ладно. Сейчас важно идти вперед. Будь, что будет. Пусть случится, что случится. Человек торжествует на вершине восторга, он повержен нуждой и тщетностью, но воля его бросает ликующий вызов…

Об авторе

Нагиб Махфуз (1911–2006) — выдающийся египетский писатель, основоположник современной арабской литературы, лауреат Нобелевской премии.

Самый младший из семи детей в семье, Махфуз родился и вырос в народных районах Каира. Он начал писать уже в начальной школе, и этой любви к сочинительству было суждено продлиться более семидесяти лет.

Махфузу, окончившему философский факультет Каирского университета, предстоял драматический выбор — посвятить свою жизнь философии или литературе. В результате непростого решения он выбрал литературу, о которой позже скажет: «Роман стал тем искусством, в котором я обрел себя».

За свою долгую, успешную и плодотворную жизнь Нагиб Махфуз создал более 30 романов, свыше 350 рассказов, множество киносценариев. Его произведения варьируются в диапазоне от экзистенциализма до социального реализма, но все они неизменно искренни, талантливы и убедительны.

В 1988 году Нагиб Махфуз награжден Нобелевской премией «за реализм и богатство оттенков арабского рассказа, которые значимы для всего человечества». А в 1994 году на Нагиба Махфуза, приговоренного религиозными фанатиками к смерти за свои либеральные взгляды, было совершено покушение — писатель был серьезно ранен.

«Великий египтянин» и истинный гуманист, близкий как простым людям, так и интеллектуалам, Махфуз был не только блистательным писателем, но и удивительной личностью. Никогда не имея машины, этот скромный человек проводил много времени, прогуливаясь пешком по улицам его родного Каира. Бесчисленные прохожие, желавшие пожать ему руку или расспросить о том или ином произведении, не только не раздражали его, но, наоборот, доставляли радость — общение с простыми египтянами было для Махфуза потребностью. «Мои сограждане имеют право здороваться и разговаривать со мной, если у них есть такое желание. Не забывайте, что их поддержка и чтение моих работ — вот, что принесло мне Нобелевскую премию».

Content

Нагиб Махфуз
Торжество возвышенного

Тарик Рамадан

Карам Юнес

Халима аль-Кабш

Аббас Карам Юнес

Об авторе