Мэгги Стивотер

Жестокие игры

Посвящается Мэриан, видящей во сне лошадей

Пролог

Девять лет назад

Шон

Сегодня первый день ноября, а значит, сегодня кто-то умрет.

Даже под самым ярким солнцем холодное осеннее море играет красками ночи: темно-синим, и черным, и коричневым. Я наблюдаю за постоянно меняющимся рисунком на песке, пока по нему проносятся бесчисленные копыта.

Лошадей гонят на пляж, на песчаную полоску между черной водой и меловыми утесами. Это всегда опасно, но все же не настолько, насколько сегодня, в день бегов.

В это время года я живу пляжем, дышу им. Мои щеки краснеют от ветра, швыряющего песок мне в лицо. Бедра натерты седлом. Руки болят от того, что я удерживаю две тысячи фунтов лошадиной плоти. Я забыл, что это такое — ощущать тепло, и что это такое — спать целую ночь подряд, и как звучит мое имя, когда его просто произносят, а не выкрикивают через несколько ярдов песка.

Я бодр, я полон сил…

Когда я направляюсь к утесам вместе с отцом, один из распорядителей бегов останавливает меня.

— Шон Кендрик, тебе десять лет! Ты еще этого не знаешь, но есть куда более интересные места для того, чтобы покончить с жизнью, чем этот пляж.

Мой отец наклоняется с седла и хватает распорядителя за плечо, как будто тот — беспокойная лошадь. Они некоторое время спорят на тему возрастных ограничений на бегах. Мой отец побеждает.

— Но если твой сын не выживет, — говорит распорядитель, — виноват в этом окажешься только ты сам.

Мой отец даже не отвечает ему, просто пускает с места своего жеребца кабилл-ушти.

На пути к морю нас толкают и отпихивают мужчины и лошади. Я проскальзываю под одним из коней, когда тот встает на дыбы, а его всадник дергает за повод. Целый и невредимый, я оказываюсь у кромки воды, окруженный со всех сторон кабилл-ушти — водяными конями. Они тех же цветов, что и галька на пляже, — черные, красные, золотистые, белые, кремовые, серые, синие… Мужчины увешали уздечки красными кистями и маргаритками, чтобы ослабить опасность, исходящую от темного ноябрьского моря, но я бы не стал доверять свою жизнь горстке лепестков. В прошлом году водяная лошадь, сплошь увешанная цветами и колокольчиками, оторвала одному мужчине руку.

Это ведь не простые лошади. Можно обвешивать их талисманами и оберегами, можно прятать их от моря, но сегодня, на пляже, не поворачивайтесь к ним спиной!

Морды и крупы некоторых коней в пене. Она капает с их губ и с груди, похожая на пену морских волн, она скрывает те самые зубы, которые попозже вонзятся в людей.

Лошади прекрасны и смертельно опасны, они любят нас и ненавидят нас.

Мой отец посылает меня за чепраком для лошади и нарукавной повязкой для себя — мне нужно взять их у группы устроителей. Цвет ткани должен помочь зрителям, стоящим высоко-высоко на утесах, опознать моего отца, но в данном случае в этом нет необходимости — ведь шкура жеребца, на котором сидит отец, ярко-красного цвета.

— А, Кендрик, — говорит устроитель. Так зовут и моего отца, и меня. — Для него красный чепрак.

Когда я возвращаюсь к отцу, меня окликает какой-то наездник.

— Привет, Шон Кендрик! — Он маленький и жилистый, его лицо как будто высечено из скалы. — Отличный денек для бегов!

Я польщен тем, что со мной здороваются, как со взрослым. Как будто и я по-настоящему участвую во всем. Мы киваем друг другу, и он снова поворачивается к своему коню, чтобы закончить седлать его. Его маленькое скаковое седло сделано весьма искусно, и когда мужчина приподнимает его крыло, окончательно затягивая подпругу, я вижу слова, выжженные на коже: «Наш мертвый выпьет море».

Мое сердце подпрыгивает в груди, когда я подаю отцу чепрак. Отец выглядит неуверенно, и мне хочется, чтобы скакал я, а не он.

В себе я уверен.

Красный жеребец беспокоен, он фыркает, прядает ушами. Он сегодня очень разгорячен. Он будет скакать изо всех сил. Так быстро, что его будет трудно сдерживать.

Отец передает мне поводья, чтобы набросить на спину водяного коня красную ткань. Я облизываю зубы — у них соленый вкус — и наблюдаю за тем, как отец повязывает на руку такую же красную ленту. Каждый год я за ним наблюдаю, и каждый раз он надевает повязку очень уверенно… но не в этот раз. Его пальцы неловки, и я понимаю, что он боится красного жеребца.

Я скакал на нем, на этом кабилл-ушти. Когда я сидел на его спине, мне в лицо бил ветер, земля дрожала под его копытами, брызги морской воды падали на наши ноги, и мы никогда не уставали.

Я придвигаюсь ближе к жеребцу и пальцем обвожу его глаз, против часовой стрелки, шепча в мягкое ухо коня.

— Шон! — окликает меня отец, и кабилл-ушти резко дергает головой, едва не ударившись о мою голову. — Зачем ты сегодня тычешься в него носом? Разве не видишь, какие у него голодные глаза? Или ты думаешь, что будешь неплохо выглядеть с половиной лица?

Но я не отвечаю, а просто смотрю в квадратный зрачок жеребца, а он смотрит на меня, чуть отвернув голову. Я надеюсь, он запоминает то, что я ему сказал: «Не ешь моего отца».

Отец прокашливается и говорит:

— Думаю, теперь тебе лучше уйти наверх. Подойди-ка…

И он хлопает меня по плечу, прежде чем вскочить в седло.

Он выглядит маленьким и темным на спине красного жеребца. Его руки уже непрерывно натягивают поводья, чтобы удержать коня на месте. От этого мундштук во рту лошади дергается; я наблюдаю за тем, как красный конь мотает головой вверх-вниз, вправо-влево… Я бы не стал так с ним поступать; но я тут пока что ни при чем.

Мне хочется сказать отцу: надо помнить, что жеребца вечно заносит вправо, и потому кажется, будто он лучше видит левым глазом, но вместо этого я говорю:

— Увидимся после бегов.

Мы киваем друг другу, как посторонние; прощания здесь не приняты, они лишь вызывают неловкость.

Я наблюдаю за состязанием с утеса, когда вдруг какой-то серый водяной конь хватает моего отца зубами за руку, а потом за плечо.

На какое-то мгновение волны застывают, не достигнув берега, а чайки над нами перестают махать крыльями, и смешанный с песком воздух не в силах вырваться из моей груди.

А потом серый водяной конь вырывает отца из седла, сбрасывает со спины красного жеребца. Серый разжимает зубы, и отец падает на песок; кажется, он умер еще до того, как по нему прошлись многочисленные копыта. Он шел вторым, и потому тянулась долгая минута, прежде чем остальные лошади промчались над его телом и я смог снова его увидеть. К этому моменту он превращается в длинное черно-красное пятно, наполовину скрытое пенными барашками волн. Красный жеребец с голодным видом оборачивается к пятну, но выполняет мою просьбу: он не ест того, что было моим отцом. Он просто уносится в воду. Море сегодня краснее красного.

Я не слишком часто думаю о теле моего отца, смываемом покрасневшими волнами. Вместо того я вспоминаю отца таким, каким он был перед началом бегов: испуганным.

Я не повторю его ошибку.

Глава первая

Пак

Люди говорят, что мои братья без меня пропадут, но на самом деле это я пропаду без них.

Обычно, если вы спрашиваете кого-нибудь из островитян, откуда он, люди отвечают что-то вроде: «С другой стороны Скармаута», или «С задней части Тисби», или «Из-за тех камней, что упали с Тхоллы». Но только не я. Я помню себя совсем маленькой и как я цепляюсь за морщинистую руку отца и какой-то старый фермер с обветренным лицом, выглядевший так, словно его выкопали из-под дерна, спрашивает:

— Откуда ты, девочка?

А я отвечаю слишком громким для такой веснушчатой козявки голосом:

— Из дома Конноли!

Фермер удивляется:

— Это где?

И я важно сообщаю:

— Это где мы, Конноли, живем! И я — Конноли!

А потом (меня до сих пор немножко смущает эта часть разговора, потому что в ней видна дурная сторона моего характера) я добавляю:

— А ты — нет!

Но ведь все и на самом деле обстоит именно так. Есть Конноли и есть весь остальной мир… хотя этот остальной мир, если вы живете на Тисби, не слишком велик. До прошлой осени так мы и жили: я, мой младший брат Финн, мой старший брат Гэйб и наши родители. Мы были довольно тихой, спокойной семьей. Финн постоянно что-нибудь то разбирал, то снова собирал, а все запасные части хранил в ящике под своей кроватью. Гэйб тоже был не слишком разговорчив. Он старше меня на шесть лет и в то время берег силы, чтобы расти как следует; к тринадцати годам он уже вытянулся на шесть футов вверх. Наш папа, когда был дома, играл на тин-вистле[1], а наша матушка каждый вечер творила чудеса из хлеба и рыбы, только я не понимала, что это именно чудеса, пока она была с нами. Но все это не значило, что мы плохо относились к другим жителям острова. Просто нам было лучше в собственном кругу. На первом месте для нас стояли Конноли. Это было главным и единственным правилом. Можно было задевать любые наши чувства, только не чувство принадлежности к семье Конноли.

Сейчас середина октября. По утрам, как всегда осенью на нашем острове, холодно, но постепенно, когда поднимается солнце, теплеет, а краски становятся ярче. Я беру скребницу и щетку и вычищаю пыль из темной шкуры Дав, пока у меня не согреваются пальцы. К тому времени, когда я ее седлаю, она совсем чистая, а я грязная. Но она — моя кобыла, и я очень боюсь, как бы с ней не случилось чего плохого, потому что я очень ее люблю.

Когда я затягиваю на ней подпругу, Дав легонько тычет меня носом в бок и сразу отворачивает голову; она тоже меня любит. Я не могу кататься долго; вскоре мне придется вернуться и помочь Финну печь печенье для местных лавочек. Еще я расписываю чайники для туристов, а с приближением бегов у меня заказов больше чем достаточно. После бегов у нас не будет гостей с материка до самой весны. Океан уж слишком ненадежен в сезон холодов. Гэйба весь день не будет дома, он работает в скармаутской гостинице, подготавливает номера для прибывающих на бега. Сиротам на Тисби приходится трудиться в поте лица, чтобы сводить концы с концами. Я вообще-то не осознавала, чем обделена на острове, пока не начала несколько лет назад читать разные журналы. Я не слишком это ощущаю, но ведь на самом деле Тисби просто крошечный: здесь живут всего четыре тысячи человек, на голых камнях, выступающих из моря, в нескольких часах пути от материка. Здесь только и есть что утесы, да лошади, да овцы, да еще дорога с односторонним движением, что вьется через голые поля к Скармауту, самому большому городу. Но, по правде говоря, если не знаешь ничего другого, наш остров совсем не плох.

Вот только я знаю другое. И этого вполне достаточно.

В общем, я вскакиваю в седло и посылаю Дав вперед, ноги у меня тут же замерзают в старых ботинках. Финн тем временем сидит в нашем «моррисе» на подъездной дороге и тщательно заклеивает черной лентой прореху на пассажирском сиденье. Это постаралась Паффин, наша амбарная кошка. Что ж, зато теперь Финн знает, что не стоит оставлять окна машины опущенными. Он делает вид, что его раздражает необходимость заниматься ремонтом, но на самом деле это ему в радость. Просто не в правилах Финна демонстрировать подобные чувства.

Когда он видит меня верхом на Дав, то бросает в мою сторону веселый взгляд. Когда-то, давным-давно, еще до прошлого года, этот взгляд быстро сменился бы лукавой улыбкой, а потом он бы врубил мотор, и мы бы помчались вперед наперегонки, я на Дав, он на машине, хотя, строго говоря, он был еще слишком юн, чтобы сидеть за рулем. Слишком юн. Но это не имело значения. Кто бы стал нас останавливать? Так что мы могли бы отправиться на прогулку, я — прямиком через поля, он — по дорогам. И первым делом — на пляж.

Но мы уже почти год не развлекаемся вот так. С тех самых пор, как мои родители погибли в той лодке.

Я повернула Дав прочь, чтобы сделать несколько маленьких кругов в боковом дворе. Она этим утром слишком горяча и энергична, а я — слишком спокойна, чтобы придерживать ее и заставить идти медленно, в то время как ей хочется мчаться галопом. Я слышу звук заводимого мотора. И поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как «моррис» несется по подъездной дороге, оставляя за собой клубы весьма опрометчивых выхлопов. Мгновением позже я слышу, как Финн что-то кричит. Он высовывается из окна, его лицо выглядит бледным под шапкой запыленных волос, он так ухмыляется, что видны все до единого зубы.

— Эй, ты что, ждешь приглашения? — окликает меня он.

Потом он подает машину назад, и мотор взревывает, когда Финн переключает скорости.

— Ох, так ты решил… — говорю я, хотя он слишком далеко и не может меня слышать.

Дав прижимает уши, прислушивается ко мне, а потом, дрожа от нетерпения, делает несколько шагов к дороге. Утро стоит чистое, прохладное, и Дав не нужно уговаривать. Я вжимаю пятки в ее бока и щелкаю языком.

Дав срывается с места, ее копыта оставляют полукруглые вмятины в грязи, мы несемся за Финном.

Финну не увидать ничего интересного; он вынужден оставаться на дороге, а дорога здесь только одна, она идет мимо нашего дома прямо к Скармауту. Впрочем, слишком прямой эту дорогу не назовешь. Она вьется между небольшими полями, защищенными каменными оградами и живыми изгородями. Нам с Дав нет смысла повторять его серпантинное продвижение, отмеченное шлейфом пыли. Вместо того мы с ней летим прямиком через поля. Дав не слишком крупна — местные, островные лошади все таковы, потому что им достается не так уж много травы, — но она проворна и храбра. И потому мы с ней легко перескакиваем через живые изгороди, благо почва достаточно твердая.

Мы срезаем первый угол, пугая несколько овец.

— Прошу прощения, — бросаю я им через плечо.

Следующая часть изгороди возникает перед нами, когда я общаюсь с овцами, и Дав приходится самой набрать скорость, чтобы перелететь через нее. Я крепко сжимаю в руках поводья, но у меня хватает ума не натягивать их, не мешать Дав, — и она, подобрав под себя нога, прыгает и спасает нас обеих. Когда она уже скачет прочь от этих кустов, я снова подтягиваю поводья и хлопаю лошадку по холке в знак благодарности за спасение. Дав тут же настораживает уши, поворачивая их назад, показывая, что ценит мою ласку.

Потом мы минуем поле, на котором обычно пасутся овцы, но сейчас на нем сложены кучи мелких кустов вереска, приготовленные к сожжению. «Моррис» все еще немного обгоняет нас, — он кажется темным силуэтом перед столбом пыли. Я не слишком беспокоюсь о том, куда он может повернуть; чтобы добраться до пляжа, Финну нужно или проехать через город, где множество поворотов под прямым углом и пешеходы на перекрестках, или обогнуть городок, потеряв на этом несколько минут и дав нам отличный шанс догнать его.

Я слышу, как «моррис» словно колеблется несколько секунд перед развилкой, а потом поворачивает к городу. Я могу выбрать дорогу вокруг Скармаута и тем самым избежать новых препятствий, через которые придется перепрыгивать, — или могу проскочить по самой окраине города, через несколько садиков за домами, рискуя быть замеченной у гостиницы Гэйбом.

Но я ведь уже представляю, как первой влетаю на пляж…

И я решаю рискнуть, может, Гэйб меня и не увидит. Мы ведь уже очень давно не устраивали таких гонок, и нудным старым леди не приходится жаловаться на то, что через их дворы постоянно носится какая-то лошадь, особенно если Дав растопчет что-нибудь очень нужное.

— Вперед, Дав! — шепчу я.

Она делает рывок через дорогу и сквозь брешь в зеленой изгороди. Здесь уже стоят дома, которые выглядят словно выросшими прямо из камней, а их задние дворики загромождены вещами, не поместившимися внутри; по другую сторону домов — солидные каменные мостовые, по которым не положено скакать лошадям. И единственно возможный путь — через полдюжины задних дворов и мимо гостиницы.

Я надеюсь, что все обитатели этих домов сейчас на работе, или на причалах, или в кухнях. Мы с Дав летим через садики, перескакивая через тачки, стараясь не растоптать кучки сохнущей травы; нас сопровождает лай какого-то злобного терьера. Потом мы как-то умудряемся не угодить в старую пустую ванну в последнем дворе — и вот уже оказываемся на дороге к гостинице.

И конечно же, у входа я вижу Гэйба, а он тут же замечает меня.

Он подметает подъездную дорожку здоровенной лохматой метлой. Непритязательное здание гостиницы, увитое плющом, возвышается за спиной Гэйба; листья выстрижены аккуратными квадратами, чтобы пропустить солнечные лучи к оконным стеклам и подоконникам, выкрашенным в яркий голубой цвет. Здание высокое, оно отсекает утренний свет и бросает глубокую синюю тень на каменную дорожку, которую приводит в порядок Гэйб. Он выглядит высоким и взрослым, коричневая куртка обтягивает его широкие плечи. Его светлые, чуть рыжеватые волосы достают ему почти до плеч, они чуть длинноваты, но Гэйб все равно хорош собой. Меня вдруг охватывает отчаянная гордость за то, что он — мой брат. Гэйб прекращает работу и опирается на ручку метлы, наблюдая за тем, как я скачу на Дав.

— Вот только не надо злиться! — кричу я ему.

На его лице появляется улыбка — но только на половине лица. Это почти похоже на радость, если только не знать, как выглядит Гэйб, когда он по-настоящему счастлив. И самое печальное тут то, что я уже привыкла к этой фальшивой полуулыбке. Правда, я все-таки жду: вдруг когда-нибудь на его лицо вернется то, настоящее выражение радости, — только, наверное, для этого мне придется здорово постараться. Я скачу дальше, пуская Дав в галоп, как только мы уходим с дорожки и возвращаемся на траву. Земля здесь мягкая, песчаная, и уже начинается резкий спуск, тропа сужается, она скользит между холмами и дюнами, устремляясь к пляжу. Я не знаю, где Финн, — впереди или позади меня. Мне приходится снова придержать Дав, переведя ее на рысь, потому что уклон становится уже слишком крутым. Наконец она делает неловкий прыжок — и мы оказываемся на уровне моря. Когда мы огибаем последний на нашем пути нанос, я раздраженно фыркаю: «мор-рис» уже стоит там, где песок встречается с травой. Запах выхлопов висит в воздухе, постепенно растворяясь в запахе земли.

— Все равно ты хорошая девочка, — шепотом говорю я Дав.

Она тяжело дышит, но все-таки фыркает в ответ. Ей прогулка кажется весьма удачной.

Финн как будто собрался вылезать из машины, но на полпути задумался о чем-то: он стоит на подножке, держась одной рукой за распахнутую водительскую дверцу, а вторую положив на крышу. Лицо его обращено к морю, но когда Дав снова с шумом фыркает, Финн поворачивается в мою сторону, прикрыв глаза ладонью. Я вижу, что он чем-то встревожен, и потому заставляю Дав приблизиться к машине. Я бросаю поводья, чтобы Дав могла пожевать травы, пока мы здесь, но она не опускает голову к земле, а тоже устремляет взгляд к океану, куда-то вперед, в точку ярдах в ста от нас.

— Что такое? — спрашиваю я.

У меня возникает неприятное ощущение в желудке. Я тоже смотрю в ту сторону. И вижу чью-то серую голову, движущуюся к нам через волны прибоя, — но она так далеко и настолько сливается цветом с водой, что я уже почти верю: мне она просто почудилась. Но глаза Финна не расширились бы так, если бы он не был уверен… И вот голова снова поднимается над волнами, и теперь уже я вижу темные раздувшиеся ноздри, заметен даже красный оттенок на их внутренней стороне… А потом появляется и вся голова, и шея, и волнистая грива, которая прилипла к шкуре, пропитавшись соленой водой… наконец возникает мощный круп, мокрый, блестящий… Водяная лошадь выскакивает из океана и делает могучий прыжок, как будто последние шаги через начинающийся прилив — это некое огромное препятствие, которое трудно преодолеть.

Финн отшатывается назад, когда лошадь галопом мчится по пляжу в нашу сторону, и я кладу руку ему на локоть, хотя мое собственное сердце колотится так, что в ушах стоит оглушающий грохот.

— Не шевелись, — шепчу я. — Не шевелись-не-шевелись-не-шевелись…

Я цепляюсь за то, что нам повторяли снова и снова: водяным лошадям нравятся движущиеся цели, они любят охоту, преследование. Я быстро перебираю в уме причины, по которым она должна бы миновать нас: мы неподвижны, мы не рядом с водой, мы стоим около «морриса», а водяные лошади ненавидят железо…

Так или иначе, но кабилл-ушти проносится мимо нас, даже не приостановившись. Я вижу, как Финн тяжело сглатывает, кадык подпрыгивает на его тощей шее, и нам так трудно, так тяжело не дернуться до тех пор, пока водяная лошадь не погружается снова в океан.

Значит, они опять пришли. Это происходит каждую осень. Мои родители не ходили на бега, но я тем не менее знала достаточно много. Чем ближе ноябрь, тем больше лошадей выбрасывает море. И те островитяне, которые намереваются участвовать в будущих Скорпионьих бегах, начинают устраивать грандиозные охоты, чтобы поймать свеженьких кабилл-ушти, что всегда очень опасно, поскольку водяные лошади вечно голодны и их сильно тянет к себе море. И еще, когда из моря выходят новые лошади, это становится сигналом для тех, кто участвует в бегах текущего года. Значит, пора тренировать лошадей, пойманных годом раньше, кабилл-ушти, которые были относительно послушными, пока запах осеннего моря не начал пробуждать магию, скрытую в них.

На весь октябрь, до первого ноября, остров превращается в сложную карту опасных и безопасных участков, потому что если ты сам не наездник, то тебе не захочется оказаться где-нибудь поблизости в тот момент, когда кабилл-ушти впадают в безумие. Наши родители изо всех сил старались оградить нас от столкновения с миром водяных лошадей, но это было просто невозможно. Наши друзья пропускали занятия, так как по ночам кабилл-ушти убивали их собак. Папе приходилось объезжать горки костей на пути в Скармаут — свидетельства того, что здесь столкнулись водяные и сухопутные лошади. Колокола на церкви Святого Колумбы[2] могли зазвонить посреди дня, сообщая о похоронах какого-нибудь рыбака, захваченного врасплох на берегу.

Нам с Финном не нужно было объяснять, насколько опасны водяные лошади. Мы и сами это знаем. Мы помним это каждый день.

— Уходим отсюда, — говорю я Финну.

Он продолжает смотреть на море, тонкими руками опираясь о машину, и выглядит мой младший брат таким юным… хотя в действительности он уже вступил в тот странный возраст, когда мальчик начинает понемногу становиться мужчиной. Меня внезапно охватывает желание защитить его, уберечь от беды, которую может принести октябрь. Но на самом деле я не о нынешнем октябре тревожусь; дело в том горе, которое свалилось на нас другим, давно прошедшим октябрем.

Финн ничего мне не отвечает, он просто быстро садится в машину и захлопывает дверцу, не глядя на меня. День уже не задался. А еще ведь предстоит возвращение домой Гэйба…

Глава вторая

Шон

Бич Грэттон, сын мясника, только что зарезал корову и собирает для меня кровь в ведро, когда я слышу эту новость. Мы стоим во дворе за лавкой мясника, и наши негромкие слова и стук башмаков по булыжнику отражаются от окружающих нас камней. День прекрасный, солнечный, но уже слишком прохладно, и я беспокойно переминаюсь с ноги на ногу. Камни во дворике неровные, их выталкивают наверх корни деревьев, которые давно уже срублены, и они сплошь перепачканы коричневым и черным, на них осели бесчисленные брызги крови.

— Бич, ты уже слышал? Лошади вышли! — сообщает сыну Томас Грэттон, появляясь из открытой двери своей лавки. Он направляется во внутренний двор, но замирает на половине шага, увидев меня. — А, Шон Кендрик… Я и не знал, что ты здесь.

Я молчу, а Бич хмыкает.

— Пришел, когда услыхал, что я собираюсь резать скотину.

Он показывает на коровью тушу, которая теперь уже висит на деревянном треножнике, лишенная головы и ног. Земля омыта кровью, потому что Бич слишком поздно подставил ведро. Голова коровы лежит в стороне. Губы Томаса Грэттона изгибаются, как будто он хочет что-то сказать Бичу по поводу этой картины, но он молчит. Тисби — остров, на котором полным-полно сыновей, разочаровывающих своих отцов.

— Так ты уже слыхал об этом, Кендрик? — спрашивает Томас Грэттон. — Ты именно поэтому здесь, а не в седле?

Я здесь потому, что те новые люди, которых Малверн нанял, чтобы кормить лошадей, в лучшем случае боятся, а в худшем — просто ничего не умеют, а сена слишком мало, а мясных обрезков — и того меньше. О крови для кабилл-ушти конюхи и говорить не хотят, как будто надеются, обращаясь с водяными конями как с обычными, на самом деле превратить их в сухопутных жеребцов. Поэтому я и здесь — поскольку должен всем заниматься сам, если хочу, чтобы это было сделано как следует.

Но я просто отвечаю:

— Нет, еще не слышал.

Бич ласково хлопает убитую корову по шее и так и эдак поворачивает ведро. На отца он не смотрит.

— А тебе кто сказал?

Меня совсем не интересует ответ на этот вопрос; совершенно неважно, кто что слышал и кто кому сказал, важно только одно: кабилл-ушти выбираются из моря. Я просто нутром чую, что это действительно так. Вот почему меня снедает беспокойство. Вот почему Корр мечется по конюшне, вот почему я не могу спать.

— Младшие Конноли видели одного, — сообщает Томас Грэттон.

Бич хмыкает и снова хлопает коровью тушу, скорее чтобы выразить свои чувства, чем с какой-то практической целью. История Конноли — одна из самых жалостных историй на Тисби: трое детей рыбака осиротели дважды из-за кабилл-ушти. Но вообще на острове множество одиноких женщин, чьи мужчины исчезли однажды ночью, то ли сожранные дикими водяными конями, то ли поддавшись искушению сбежать на материк. И одиноких мужчин хватает — их жен либо утащили с берега внезапно появившиеся из воды зубы, то ли увезли туристы с толстыми кошельками. Но потерять обоих родителей разом… это уж слишком. Моя личная история — отец давно в земле, мать затерялась где-то на материке — слишком заурядна, чтобы кто-то вспоминал о ней, что для меня только к лучшему. Есть в мире вещи и поинтереснее.

Томас Грэттон молча наблюдает за тем, как Бич отдает мне ведро и тут же начинает грубо разделывать тушу. Вряд ли существуют какие-то особо художественные способы разделки коровьих туш, но все же Бич действует чересчур топорно. Я несколько долгих мгновений наблюдаю за тем, как он криво и косо разрезает шкуру, что-то непрерывно бормоча себе под нос, — и думаю, что он, возможно, пытается напевать. Я просто зачарован крайней неуклюжестью всего процесса и тем детским удовольствием, которое испытывает Бич, чрезвычайно плохо делая свою работу. Мы с Томасом Грэттоном переглядываемся.

— Он учился разделке у своей матери, не у меня, — поясняет Томас Грэттон.

Я не то чтобы улыбаюсь, но Грэттон, похоже, все равно доволен моей реакцией.

— Если тебе не нравится, как я это делаю, — говорит Бич, не отрывая глаз от работы, — то я лучше пойду в пивную, а этот нож отдам тебе.

Томас Грэттон издает громкий звук, который возникает, похоже, где-то между его ноздрями и глоткой; это очень похоже на то, как хмыкает Бич. Томас отворачивается от Бича и смотрит на красную черепичную крышу одного из строений, окружающих внутренний двор.

— Ну ты, конечно, будешь в этом году участвовать в бегах? — говорит он.

Бич помалкивает, потому что его отец обращается не к нему, а ко мне.

Я отвечаю:

— Думаю, да.

Томас Грэттон некоторое время молчит, просто продолжает смотреть на вечерние солнечные пятна, упавшие на черепицу и окрасившие ее в ослепительный оранжево-красный оттенок. Потом наконец продолжает:

— Да, наверное, именно это тебе и предложит Малверн.

Я работаю у Малверна с тех пор, как мне исполнилось десять лет, и кое-кто из местных считает, будто он дал мне работу из жалости, но они ошибаются. И средства к существованию, и имя Малвернов — под крышей их конюшни; они продают на материк спортивных лошадей, и им не нужно ничего такого, что могло бы их скомпрометировать, и уж меньше всего им нужна такая чисто человеческая вещь, как жалость. Я прожил у Малвернов достаточно долго и уже понимаю: Грэттоны не представляют для них интереса, и я знаю при этом, как хочется Томасу Грэттону, чтобы я сказал что-нибудь, позволившее бы ему еще сильнее презирать Бенджамина Малверна. И потому я тяну долгую паузу, чтобы немножко ослабела тяжесть его предположения, а потом говорю, позвякивая ручкой ведра:

— Ну, если это так, я к концу недели подумаю, насколько это выгодно.

Томас Грэттон негромко смеется.

— Ты самый старый из всех девятнадцатилетних парней, каких я только видывал, Шон Кендрик!

Я не отвечаю, поскольку он, наверное, прав. Он говорит, что мы рассчитаемся в пятницу, как обычно, а Бич вдогонку мне дружелюбно хмыкает, когда я ухожу с их двора с ведром крови.

Мне бы нужно подумать о том, что пора пригнать с пастбища пони, и о том, как накормить чистокровных красавцев, и о том, как согреть вечером мою крошечную квартирку над конюшней… но я думаю только о новости, которую сообщил мне Томас Грэттон. Я стою на твердой почве, но в душе я уже на песчаном пляже, и моя собственная кровь поет: «Я бодр, я полон сил…»

Глава третья

Пак

Этим вечером Гэйб нарушил наше единственное правило.

Мне не приходится слишком раздумывать насчет ужина, ведь у нас нет ничего, кроме сушеных бобов, а меня уже тошнит от них, Я пеку яблочный пирог и чувствую себя из-за этого ужасно добродетельной. Финн раздражает меня тем, что проводит весь день во дворе, занимаясь починкой древней, давно сломанной бензопилы, которую, как он утверждает, кто-то ему отдал, но которую он, скорее всего, вытащил из чьего-то мусора просто потому, что у нее есть механизм. Я сержусь, мне не нравится быть одной в доме, от этого у меня возникает чувство, будто я должна заняться уборкой, а я этого не хочу. Я хлопаю дверцами и с грохотом задвигаю ящики буфета и шкафов, наводя порядок, громыхаю посудой над вечно переполненной раковиной — но Финн меня не слышит или делает вид, что не слышит. Наконец, перед тем как солнце окончательно исчезает за возвышенностью на западе, я распахиваю во всю ширь боковую дверь и стою в проеме, многозначительно глядя на Финна, ожидая, пока он посмотрит на меня и что-нибудь скажет. Он согнулся над деталями разобранной бензопилы, аккуратно разложенными на утоптанной земле нашего двора. На нем один из свитеров Гэйба, и, хотя свитер довольно старый, он все еще слишком велик Финну. Брат закатал рукава, превратив их нижние части в пухлые, безупречно ровные манжеты, а его темные волосы увязаны в перепачканный машинным маслом хвост. Он выглядит по-сиротски, и от этого я тоже сержусь.

— Ты собираешься пойти в дом и съесть пирог, пока он еще хоть немного теплый?

Я знаю, что мой голос звучит резковато, но мне плевать.

Финн отвечает, не поднимая взгляда:

— Через минутку.

Он имеет в виду совсем не минуту, и я прекрасно это понимаю.

— Тогда я весь его съем сама, — заявляю я.

Финн не откликается; он полностью погружен в тайну бензопилы. Думаю, именно в такие моменты я просто ненавижу братьев — они не в силах понять, что именно важно для меня, их интересуют только собственные дела.

Я уже готова сказать что-нибудь такое, о чем позже пожалею, но тут вижу Гэйба, который идет к нам в сумерках, ведя свой велосипед. Ни я, ни Финн не приветствуем его, когда он открывает калитку, заводит велосипед во двор и снова закрывает калитку. Финн — потому что слишком погружен в себя, а я — потому что злюсь на Финна.

Гэйб ставит велосипед в специальную стойку с задней стороны дома, а потом подходит к Финну и останавливается рядом с ним. Сняв шапку и сунув ее под мышку, он скрещивает руки на груди, без слов наблюдая за действиями брата. Я совсем не уверена в том, может ли Гэйб в рассеянном голубоватом вечернем свете рассмотреть, что там творится, однако Финн чуть отодвигается от пилы, чтобы Гэйбу было лучше видно. Наверное, тому сразу становится все понятно, поскольку, когда Финн поднимает голову и смотрит на нашего старшего брата, Гэйб чуть заметно кивает.

Их безмолвный диалог и зачаровывает, и бесит меня.

— Там яблочный пирог, — снова говорю я, — и он еще теплый.

Гэйб достает шапку из-под руки и поворачивается ко мне.

А на ужин что?

— Яблочный пирог, — откликается присевший на корточки Финн.

— И бензопила, — добавляю я. — Финн соорудил чудесную бензопилу, можно ею поужинать.

— Яблочный пирог — это отлично, — говорит Гэйб, но голос у него усталый. — Пак, не держи дверь открытой. Холодно на улице.

Я отступаю назад, чтобы он мог войти в дом, и сразу чувствую запах рыбы. Я терпеть не могу, когда Берингеры заставляют его чистить рыбу. Потом ею воняет весь дом.

Гэйб задерживается в дверях. Я смотрю на него, на то, как он замер, положив руку на дверной косяк и повернувшись лицом к собственной ладони, как будто то ли изучает свои пальцы, то ли всматривается в облупившуюся красную краску под ними. Вид у него отстраненный, как у чужака, и мне вдруг хочется, чтобы он обнял меня, как бывало прежде, в моем детстве.

— Финн, — негромко произносит Гэйб, — когда ты соберешь эту штуку, мне нужно поговорить с тобой и Кэт.

Финн изумленно вскидывает голову, но Гэйб уже исчез, проскочив мимо меня в комнату, которую до сих пор делит с Финном, хотя комната наших родителей стоит пустой. То ли просьба Гэйба, то ли то, что он назвал меня настоящим именем, привлекает внимание Финна (чего не удалось моему яблочному пирогу), и он начинает торопливо собирать все части пилы и запихивать их в помятую картонную коробку.

Я чувствую себя неуверенно, пока жду, когда же Гэйб выйдет из своей комнаты. Кухня уже превратилась в маленькую, залитую желтым светом каморку, как всегда по вечерам, когда темнота напирает снаружи и делает комнату меньше. Я торопливо мою три одинаковые тарелки и отрезаю для каждого из нас по большому куску пирога, но самый большой для Гэйба. Я ставлю тарелки на стол, и то, что теперь их только три, хотя недавно стояло пять, угнетает меня, поэтому я спешу заняться мятным чаем, чтобы добавить к тарелкам еще и чашки. Пока я так и эдак передвигаю чашки, мне приходит в голову — с большим запозданием, — что яблочный пирог и мятный чай не слишком сочетаются друг с другом.

К этому времени Финн начинает процедуру мытья рук, что может продолжаться целое столетие. Он молча терпеливо намыливает руки куском молочного мыла, старательно промывая кожу между пальцами и втирая мыло в каждую складку на ладони. Он еще не закончил свое замятие, когда появляется Гэйб — в чистой одежде, но все еще пахнущий рыбой.

— Как приятно, — говорит мне Гэйб, отодвигая свой стул, и я успокаиваюсь, ведь ничего плохого не происходит, все будет отлично. — Мята так хорошо пахнет. То, что нужно после эдакого дня. Я пытаюсь вообразить, что сказали бы ему в такой момент мама или папа; по ряду причин разница в нашем возрасте ощущается сейчас как зияющая пропасть.

— Я думала, ты сегодня должен был заниматься подготовкой гостиницы вместе с хозяевами.

— Им пришлось на причале потрудиться, там рабочих рук не хватало, — отвечает Гэйб. — А Берингер знает, что я делаю все быстрее, чем Джозеф.

Джозеф — это сын Берингеров, он слишком ленив, чтобы делать быстро что бы то ни было. Гэйб как-то раз сказал мне, что нам следует быть благодарными Джозефу за неспособность думать о чем-либо, кроме себя самого, ведь именно поэтому у Гэйба и есть работа. Но в данный момент я ничуть не благодарна, поскольку от Гэйба пахнет как от селедки, и все из-за беспомощности Джозефа.

Гэйб держит в руке чашку с чаем, но не пьет. Финн все еще моет руки. Я сижу на своем обычном месте. Гэйб ждет еще несколько секунд, потом говорит:

— Финн, достаточно, ладно?

Но Финну требуется еще минута, чтобы смыть мыло с рук, и только потом он закрывает кран, подходит к столу и садится напротив меня.

— А что, мы все равно должны произносить благодарственную молитву, хотя у нас только яблочный пирог?

— И бензопила, — добавляю я.

— Боже, спасибо тебе за этот пирог и за пилу Финна, — негромко произносит Гэйб. — Так хорошо?

— Кому — Богу или мне? — спрашиваю я.

— Богу всегда хорошо, — сообщает Финн. — А поблагодарить следовало бы тебя.

Это меня поражает как неслыханная неправда, но я отказываюсь проглотить наживку. Я смотрю на Гэйба, который уставился в свою тарелку. Я спрашиваю его:

— Так в чем дело?

Слышно, как снаружи тихо ржет Дав, — там, где луг примыкает к нашему двору; ей хочется получить наконец свою горстку зерна. Финн смотрит на Гэйба, а тот по-прежнему не сводит взгляда с тарелки, прижимая пальцами край пирога, словно проверяя его плотность. Я внезапно осознаю: завтра годовщина смерти наших родителей. На самом деле эта мысль весь день смутно терзала меня, но ведь до этого момента мне даже в голову не приходило, что наш спокойный, надежный Гэйб тоже может думать об этом.

Он не поднимает глаз. Он просто говорит:

— Я уезжаю с острова.

Финн таращится на него.

— Что?!

Я лишаюсь дара речи; это похоже на то, как если бы Гэйб вдруг заговорил на чужом языке, и моему мозгу нужно сначала перевести его слова, чтобы понять их смысл.

— Я уезжаю с острова, — повторяет Гэйб, и на этот раз его заявление звучит тверже, оно уже более реально, хотя брат все так же не хочет смотреть на нас.

Финн первым умудряется произнести целое связное предложение:

— А мы что тут будем делать со всем этим?

Я добавляю:

— А как насчет Дав?

— Я один уезжаю с острова, — уточняет Гэйб.

У Финна такой вид, словно Гэйб дал ему пощечину. Я выставляю вперед подбородок и пытаюсь заглянуть в глаза старшему брату.

— Ты уезжаешь без нас? — И тут мой мозг подсказывает мне ответ, единственный возможный логически, тот, который объясняет поступок Гэйба, и я тут же произношу его вслух: — А, так ты уезжаешь ненадолго. Едешь, чтобы…

Я встряхиваю головой. Потому что не в силах представить, чего ради он вдруг куда-то собрался.

Гэйб наконец поднимает голову.

— Я уезжаю насовсем.

Финн, сидящий напротив меня, цепляется за край стола, его ногти впились в дерево так, что побелели на концах, а возле суставов его пальцы налились кровью; вряд ли он сам это осознает.

— Когда? — спрашиваю я.

— Через две недели.

Паффин мяукает возле его ног, трется мордочкой то о Гэйба, то о стул под ним, но Гэйб не смотрит вниз и словно не замечает ее присутствия.

— Я обещал Берингеру, что задержусь на это время.

— Берингеру? — недоверчиво переспрашиваю я. — Ты обещал Берингеру, что задержишься на это время? А как насчет нас? Что будет с нами?

Гэйб не хочет смотреть на меня. Я пытаюсь представить, как мы сможем выжить, лишившись единственного среди нас человека, способного заработать деньги, и с еще одной опустевшей кроватью.

Ты не можешь уехать, — говорю я. — Не можешь уехать так скоро.

Сердце отчаянно колотится у меня в груди, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы они не стучали.

На лице Гэйба ничего не отражается, и я знаю, что потом пожалею о сказанном, но думать больше ни о чем не могу.

— Я буду участвовать в бегах, — сообщаю я Гэйбу.

Вот так.

Теперь внимание обоих братьев приковано ко мне, и щёки у меня пылают так, будто я прижала их к раскаленной плите.

— Ох, да брось ты, Кэт, — говорит Гэйб, но его голос звучит совсем не так уверенно, как следовало бы.

Он почти верит мне, сам того не желая. А я, прежде чем сказать что-нибудь еще, должна подумать и решить: верю ли я сама себе. Я вспоминаю сегодняшнее утро, то, как ветер трепал мои волосы, как Дав пустилась в галоп… Я думаю о дне после бегов, о песке, покрытом красными пятнами там, куда вот-вот должны были подойти волны прибоя… Думаю о последних судах, отходящих от острова с наступлением зимы, и о том, что на одном из них будет Гэйб.

Я смогу это сделать, если дело до того дойдет.

— Да, буду. Ты разве не слышал в городе? Лошади уже выходят. Тренировки начинаются завтра.

Я так горда, так горда тем, что мой голос звучит уверенно!

Губы Гэйба шевелятся, как будто он говорит, не раскрывая рта, и я понимаю, что он мысленно перебирает все возможные возражения. И мне отчасти хочется услышать от него: «Нет, ты не можешь этого сделать», и я бы тогда спросила: «Почему?», а он бы тогда понял, что не в силах ответить: «Потому что ты не можешь оставить Финна одного». И он не может спросить: «Зачем?», ведь ответ на этот вопрос очевиден.

Я ощущаю себя ужасно умной и довольна собой, ведь очень даже нелегко довести Гэйба до состояния потери речи; но все же мое сердце слишком сильно бьется в груди, и я почти надеюсь: вот сейчас он скажет, что если я не стану участвовать в бегах, он никуда не уедет.

Но Гэйб наконец говорит:

— Хорошо. Я задержусь до окончания бегов. — Вид у него раздраженный. — Но не дольше, иначе корабли перестанут ходить до весны. Все-таки это очень глупо с твоей стороны, Кэт.

Он злится на меня, но мне на это наплевать. Меня только одно интересует: чтобы он задержался как можно дольше.

— Может быть, вот только если я выиграю, денежки нам не помешают, — говорю я, стараясь выглядеть как можно более взрослой и уверенной, но думая при этом, что если мне удастся получить деньга, Гэйбу, может быть, и не придется уезжать.

А потом я встаю из-за стола и кладу свои тарелку и чашку в раковину, как обычно по вечерам. Ухожу в свою комнату, закрываю дверь и кладу на голову подушку, чтобы никто ничего не услышал.

— Эгоистичный негодяй, — шепчу я, прижимаясь губами к наволочке.

А потом заливаюсь слезами.

Глава четвертая

Шон

В тот момент, когда меня будят, мне снится море.

Вообще-то мне всю ночь снится, как я ловлю Корра, но при этом я слышу голос моря. Старые женщины рассказывают, что кабилл-ушти, пойманные ночью, быстрее и сильнее других водяных лошадей, и потому сейчас, и три часа ночи, я скрючился среди валунов у основания утесов, в нескольких сотнях футов от песчаной полосы берега. Надо мной — полукруглый свод пещеры, выбитой морем в меловой стене; ее потолок — в доброй сотне футов над моей головой, белые стены обнимают меня. Здесь полагалось бы быть темноте, ведь лунный свет не проникает внутрь, — но океан отражает свет, идущий от бледных скал, и я вижу достаточно, чтобы не спотыкаться на крупных неровных камнях, опутанных гниющими водорослями, которые покрывают пол пещеры. Эти камни куда больше сродни морскому дну, чем суше, и мне приходится быть очень осторожным, чтобы не переломать ноги на их скользкой поверхности.

Я прислушиваюсь.

В темноте и холоде я прислушиваюсь к тому, как меняются звуки океана. Вода поднимается, быстро и тихо; прилив набегает на берег, и через час эта незавершенная пещера наполнится морской водой выше моей головы. Я ловлю всплески, надеясь услыхать шум копыт, бьющих по поверхности воды, любой признак того, что кабилл-ушти выходят из моря. Потому что в тот момент, когда вы слышите топот копыт по камням, вы уже покойник.

Но со стороны моря не доносится ничего, кроме зловещей тишины: ночью не кричат чайки, не шумят на берегу мальчишки, не гудят вдали лодочные моторы. Лишь ветер безжалостно сечет меня, забираясь в пещеру. В один из моментов от его внезапного удара я теряю равновесие, поскальзываюсь и опираюсь о стену, растопырив пальцы. И тут же поспешно отдергиваю руку, потому что стены пещеры покрыты кроваво-красными слизнями, которые блестят и перемигиваются в отраженном свете луны. Отец много раз повторял, что они совершенно безвредны. Вот только я ему не верю. Ничто не бывает совершенно безвредным.

Вода поднимается, расползаясь между камнями подо мной. Моя ладонь кровоточит.

Я слышу какой-то звук, вроде мяуканья котенка или плача младенца, и застываю на месте. На песчаном берегу нет ни котят, ни младенцев; здесь только я и водяные лошади. Брайан Кэррол как-то раз говорил мне, что когда он выходит в море ночью, то слышит иной раз, как лошади перекликаются под водой, и что это похоже на пение кита, или завывание вдовы, или странное хихиканье.

Я смотрю вниз, на воду в самой глубокой расщелине между камнями; она быстро поднимается. Как долго я стою здесь? Валуны передо мной уже превратились в чуть поблескивающие выступы над черной водой. Нужно поскорее выбираться, хоть меня и постигла неудача. Главное — успеть пробраться между скользкими от водорослей обломками скал, пока это еще возможно.

Я смотрю на свою руку; широкая струйка крови скользит по ней к щели между двумя пальцами. Она набухает, капли бесшумно падают в воду. Ладонь будет потом сильно болеть. Я смотрю в воду, туда, где исчезает моя кровь. И молчу. И пещера молчит.

Я оборачиваюсь — и вижу лошадь.

Она настолько близко, что можно почуять ее соленый морской запах, ощутить тепло ее все еще влажной шкуры. Настолько близко, что я могу заглянуть ей в глаза, увидеть расширенные квадратные зрачки. Я чую кровь в ее дыхании.

А потом они меня будят.

Это Брайан и Джонатан Кэррол, и на их лицах написана озабоченность. Брайан, как всегда, хмурит брови и поджимает губы. Джонатан виновато улыбается, но его улыбка меняется каждые несколько секунд. Брайан одного со мной возраста, и я знаю его по причалу; мы оба должны зарабатывать на жизнь у воды, так что у нас много общего, хотя мы и не друзья. Джонатан не отстает от брата никогда, подражает ему во всем, в том числе и в глупости.

— Кендрик, — говорит Брайан. — Проснулся?

Да, я уже проснулся. Я лежу в своей кровати так, словно привязан к ней, и молчу.

Джонатан добавляет:

— Извини, что разбудили тебя, приятель. Ты нам нужен, — говорит Брайан.

Хотя я не слишком рад его появлению посреди ночи, я его не перебиваю. Он говорит искренне.

— Нам просто ничего больше не оставалось; Мэтт в опасности. Он ждал, когда один из водяных коней выйдет из воды, а теперь дождался, только не думаю, что ему это нравится.

— Кабилл-ушти собирается их убить, — поясняет Джонатан. И похоже, очень доволен тем, что сумел сказать нечто само собой разумеющееся до того, как это успел сделать Брайан.

— Их? — повторяю я.

Мне холодно, сон полностью слетел с меня.

— Мэтта и нескольких его приятелей, — отвечает Брайан. — Они все там, и они вроде как поймали лошадку, вот только не могут ни отпустить, ни притащить куда надо.

Я уже сижу. Мне ни капельки не нравится Мэтт — известный также как Мэттью Малверн, незаконнорожденный сын моего хозяина, — и не нравится никто из тех конюхов, которые суетятся вокруг него, пытаясь завоевать его дружбу, но они не могут бросить там, на песке, стреноженную лошадь, какую бы дурацкую ловушку ни придумали для нее.

— Ты ведь здорово умеешь обращаться с лошадьми, Кендрик, — говорит Брайан. — Я так думаю, что кому-нибудь точно не выжить, если мы не приведем тебя туда.

Вот оно что… Теперь мне понятно выражение их лиц; они тоже в это замешаны и прекрасно знают, что именно я о них подумаю.

Я больше не говорю ни слова. Просто встаю с кровати, натягиваю старый свитер и хватаю замасленную черно-синюю куртку, в карманах которой — множество нужных пещей. Я кивком указываю им на дверь, и они оба спешат к ней впереди меня, как птицы песочники, а Джонатан открывает дверь и придерживает ее, чтобы Брайан мог показать мне дорогу.

Снаружи дует сильный ветер. Небо над Скармаутом — тусклого коричневого цвета, на нем светятся звезды, но все остальное залито чернотой. Конечно, среди звезд висит кусочек луны, так что возле океана будет светлее, но не намного. Мы несемся через поля, выбирая кратчайшую дорогу к пляжу. Вокруг ничего, кроме камней и овец, но можно легко налететь и на то и на другое.

— Фонарь, — коротко бросаю я, и Брайан достает из кармана фонарик, включает и протягивает мне.

Но я качаю головой. Мне нужны свободные руки. За нами трусцой бежит Джонатан, стараясь не отставать, и луч фонаря в его руке бешено подпрыгивает и дергается. И вспоминаю, как моя мать делает вид, что пишет на степс какие-то слова лучом фонарика, когда на нас налетает бешеный шторм.

— Где именно на пляже? — спрашиваю я.

Прилив начнется через несколько часов, и если они там, куда доходит вода, новый кабилл-ушти может стать последней из их проблем.

— Недалеко, — выдыхает Брайан.

Он не то чтобы нездоров, просто физическая активность обычно быстро утомляет его. И если бы не недавнее выражение их лиц, я бы остановился, чтобы дать им немножко отдохнуть.

Я как раз вижу то место, где холмы раскалываются, образуя ведущую к пляжу расщелину (это совсем черное пятно на фоне неба), и тут слышу крик. Его доносит до нас ветер; крик высокий, пронзительный, прерывистый, и невозможно понять, чей это голос, человека или зверя. Волосы у меня на затылке предостерегающе шевелятся, но я не обращаю на это внимания и припускаю вперед со всех ног.

Брайан не следует за мной — думаю, просто не в силах, — и я чувствую при этом, как Джонатан разрывается между желанием остаться с Брайаном и бежать со мной.

— Мне нужен фонарь, Джонатан! — кричу я через плечо.

Ветер швыряет мои слова назад, Джонатан что-то отвечает, но я его не слышу. Я вырываюсь из круга тусклого света его фонаря в темноту, спотыкаюсь и оскальзываюсь на крутом спуске к пляжу. На какое-то мгновение мне кажется, что я больше вообще не смогу продвинуться вперед, поскольку ничего не вижу, но все-таки делаю несколько шагов — и замечаю бешено пляшущие лучи фонариков внизу, на песке. За ними видна вода, слабо освещенная скудным лунным светом.

Ветер относит в сторону все звуки, и потому, когда я приближаюсь к месту событий, кажется, что люди здесь вдруг лишились голосов. Действуют Мэтт с компанией вроде бы умело, но только на первый взгляд. На песке — четверо мужчин, и они сумели набросить путы на шею серой водяной лошади и на одну из ее задних ног, как раз над копытом. Они тянут изо всех сил, но отпрыгивают назад, когда лошадь лягается и пятится, — да, они оказались в неудачном месте, и сами это понимают. Они схватили тигра за хвост и только после этого осознали, что длины хвоста достаточно для того, чтобы тигр мог цапнуть их когтями.

— Кендрик! — кричит кто-то из них. Кто — я не могу разобрать. — Где Брайан?

— Шон Кендрик? — кричит другой, и теперь я узнаю голос: это Мэтт, и он держит ту веревку, что наброшена на шею водяной лошади. Я различаю его силуэт — широкие плечи и толстую шею. — Кто позвал сюда этого придурка? Вали отсюда, ложись спать, живодер, я без тебя справлюсь!

Но он справляется с лошадью не лучше, чем рыбачья лодчонка — с бурным морем. Я теперь вижу, что другая веревка в руках у Паджета, мужчины постарше, которому следовало быть немножко умнее и не доверять Мэтту свою жизнь. Неподалеку от себя между порывами ветра я слышу негромкий звук и, взглянув в ту сторону, вижу одного из приятелей Мэтта. Он сидит у каменной стены, там, где утесы встречаются с песчаной полосой, и осторожно держит одной рукой другую, похоже, сломанную, это его завывания доносились до меня.

— Убирайся отсюда, Кендрик! — кричит Мэтт.

Я складываю руки на груди и жду. Водяная лошадь на мгновение прекращает борьбу. На фоне светлых меловых утесов я могу рассмотреть, как дрожат темные линии, тянущиеся к кабилл-ушти. Лошадь начинает уставать, но и люди — тоже. Напряженные мышцы Мэтта повторяют дрожь веревок. Другие мужчины крадучись бродят вокруг, раскладывая на песке веревочные кольца в надежде, что лошадь наступит в одно из них. Тому, кто не знает водяных лошадей, могло бы показаться, будто стоящий на песке кабилл-ушти с тяжело вздымающимися боками уже побежден. Но я вижу, как голова коня чуть поворачивается назад, и это движение хищника, кровожадного существа, а не мирной домашней лошадки, и понимаю, что задумала эта тварь.

— Мэтт! — предостерегающе окликаю я его.

Он даже не поворачивает голову в мою сторону, но я, по крайней мере, сделал, что мог.

Веревка, наброшенная на ногу водяной лошади, внезапно туго натягивается, и серый кабилл-ушти бросается на Мэтта. Меня осыпает песком и мелкой галькой, вылетевшей из-под копыт. Воздух взрывается криками. Паджет пошатывается и изо всех сил тянет свою веревку, пытаясь изменить направление броска лошади. Мэтт слишком занят своей частью задачи, чтобы оценить услугу. Веревка на шее водяной лошади внезапно ослабевает — кабилл разворачивается к Паджету. Копыта вычерчивают на песке круг. И вот уже водяная лошадь — рядом с Паджетом, и зубы впиваются в его плечо, а передние ноги поднимаются в воздух и обрушиваются на несчастного. Просто невероятно, что Паджет не падает на землю под таким весом, но на самом деле это зубы лошади, вонзившиеся ему в плечо, удерживают его в вертикальном положении… хотя и ненадолго, и вот уже лошадь валится, подогнув ноги, а Паджет придавлен к песку ее грудью. Теперь Мэтт хватается за веревку, висящую на шее лошади, но он слишком слаб, и уже слишком поздно, да что он вообще может сделать? Мэтт — против кабилл-ушти…

Паджет уже выглядит как-то неправдоподобно… он мало похож на человека, а скорее напоминает мясо. Я слышу, как кто-то жалобно зовет: «Кендрик…»

Я шагаю вперед и, как только оказываюсь рядом с лошадью, плюю на пальцы левой руки и хватаюсь за гриву кабилл-ушти, на затылке, сразу за ушами. Правой рукой выхватив из кармана куртки красную ленту, я прижимаю ее к костям лошадиного носа. Лошадь дергается, но моя рука на ее черепе тверда. Я шепчу зверю на ухо, и тот отшатывается назад и топчет копытом тело Паджета, пытаясь подняться. Судьба Паджета меня совсем не волнует. Меня волнует только необходимость удержать две тысячи фунтов дикой плоти с помощью тонкого поводка; при том, что эта громадина уже искалечила двух мужчин, а я должен отвести ее подальше от остальных до того, как моя рука ослабеет.

— Даже не думай отпускать эту лошадь! — говорит мне Мэтт. — Только не после всего этого! Отведи ее в конюшню! Нельзя, чтобы все оказалось впустую.

Мне хочется сказать ему, что это водяная лошадь, а не какая-нибудь собака и что увести ее в глубь острова, прочь от ноябрьских соленых вод, — это не тот фокус, который я готов показать прямо сейчас. Но я не хочу кричать слишком громко и вообще лишний раз напоминать лошади, насколько я близко от нее.

— Делай, что считаешь нужным, Кендрик! — вопит Брайан, наконец-то начавший что-то соображать.

— Не вздумай ее отпускать! — ревет Мэтт.

Если они все уйдут живыми — это уже станет победой. Если мне удастся просто отвести эту водяную лошадь подальше вдоль пляжа и отпустить ее в океан так, чтобы мы смогли убежать на безопасное расстояние, это уже будет что-то невероятное. Но я могу сделать куда больше, чем просто дать всем возможность уйти живыми, и все они это знают, и в первую очередь это знает Мэтт.

Но я шепчу в ухо лошади, как шепчет море, и делаю шаг назад, от прыгающего света фонаря. Один шаг от них всех, один шаг к океану. Мои носки становятся мокрыми от воды, попавшей в ботинки. Серая лошадь дрожит под моими руками.

Я оглядываюсь на Мэтта — и отпускаю водяную лошадь.

Глава пятая

Пак

Мне кажется, будто я не сплю, но это не так, потому что утром мои глаза слипаются, а одеяло выглядит так, будто в нем рылись кроты. Небо за окном синее, уже почти день, и я решаю, что неважно, который час, раз я проснулась. Я слишком долго стою, дрожа, в своей ночной сорочке — той, что с кружевными бретельками, немножко колючими, но которую я все равно люблю, ведь ее сшила мама, — стою, таращась на содержимое комода и пытаясь решить, что именно мне надеть на пляж. Я не знаю, замерзну ли после того, как проедусь верхом, и я не уверена, хочется ли мне появиться там одетой как девушка, хотя, возможно, там будет Джозеф Берингер, и он, возможно, будет смотреть на меня как… ну…

Но больше всего я стараюсь не думать о чем-нибудь вроде: «Ты запомнишь этот день на всю оставшуюся жизнь!»

В конце концов я просто надеваю то, что и всегда: коричневые просторные брюки, которые нигде ничего не натрут, и толстый темно-зеленый свитер, который мама связала для себя. Мне нравится думать, что мама его носила; от этого свитер обзаводится историей. Я смотрю в по крытое пятнами зеркало и корчу рожу веснушчатому отражению, брови которого сведены над голубыми глазами. Я выгляжу растрепанной и злой. Поразмыслив, я связываю часть волос в пучок над самым лбом, пытаясь выглядеть кем-то другим, а не собой. Наверное, кому-то станет смешно, когда я появлюсь на пляже. Впрочем, ничто мне не поможет. У меня слишком много веснушек. Я снова расчесываю волосы и стягиваю их в обычный хвост.

В кухне я нахожу уже проснувшегося Финна, он стоит у раковины. На нем тот же свитер, что и вчера, и выглядит он как человек, которого ночью постирали, он от этого дал усадку, и теперь одежда стала ему велика. В кухне чем-то слабо пахнет, почти приятно, это чуть напоминает запах поджаренного тоста… но тут я соображаю, что на самом деле это нехороший запах, как будто от тлеющей бумаги или волос.

— Гэйб уже встал? — спрашиваю я.

Я неловко всматриваюсь в кухонный шкаф, избегая взгляда Финна. Я не знаю, хочется ли мне разговаривать. А глядя на шкаф, понимаю, что и есть я тоже вроде бы не хочу.

— Он уже ушел в гостиницу, — отвечает Финн. — А я… это…

Бормоча так, он ставит на стол кружку, из которой торчит ложка.

Что бы там ни было в этой кружке, оно оставило следы на ее боках, и на столе остался круглый след, но над кружкой поднимается пар. Подозреваю, что в ней — горячий шоколад.

— Это ты приготовил?

Финн смотрит на меня.

— Нет, это святой Антоний принес мне ночью. И не разрешил сразу же подать тебе.

И он отворачивается от меня;

Я потрясена — и тем, что Финн проявил чувство юмора, и тем, что сделал для меня шоколад. Я только теперь замечаю ужасающий беспорядок на длинном кухонном столе, там громоздятся кастрюли, которые понадобились Финну для того, чтобы приготовить единственную чашку какао, и теперь я понимаю, что пахнет здесь пригоревшим молоком. Но все это не имеет никакого значения в сравнении с прекрасным порывом братишки. От этой мысли у меня как будто начинает дрожать нижняя губа, но я на мгновение стискиваю зубы, и постепенно все становится на свои места. К тому моменту, когда Финн усаживается на другом конце стола со своей кружкой, я уже в полном порядке.

— Спасибо, — говорю я, и Финн смущенно косится в мою сторону.

Мама всегда говорила, что Финн похож на фею: не любит, когда его благодарят. И я спешу добавить:

— Извини.

— Я положил в него соли, — сообщает Финн таким тоном, как будто это избавляет от необходимости выражать благодарность.

Я пробую какао. Если там и есть соль, я ее не ощущаю на фоне островков не до конца размешанного порошка. Они растворяются у меня во рту, оставляя приятный вкус. Я вообще не помню, случалось ли прежде такое, чтобы Финн готовил какао; думаю, он только наблюдал, как это делаю я.

— Я не чувствую там соли.

— Соль, — поясняет Финн, — делает какао слаще.

Высказывание кажется мне довольно глупым: непонятно, как можно сделать слаще то, что и без того сладкое, но решаю не сосредоточиваться на этом. Я помешиваю какао и ложкой растираю несколько комков о стенку чашки.

Финн тем не менее понимает, что я ему не верю, и с горячностью заявляет:

— Можешь пойти и спросить у Паллсонов. Я видел, как они делают шоколадные оладьи. С солью.

— Я не говорила, что я тебе не верю! Я вообще ничего не говорила!

Финн болтает ложкой в своей чашке.

— Я и так знаю.

Он не спрашивает, надолго ли я уйду сегодня или как я собираюсь раздобыть лошадь для бегов, не задает никаких вопросов о Гэйбе. А я не могу разобраться, то ли я рада, что не приходится об этом говорить, то ли это меня бесит. Мы просто молча допиваем какао, но когда я поднимаюсь, чтобы поставить свою чашку в раковину, то наконец сообщаю:

— Наверное, меня почти весь день дома не будет.

Финн тоже вскакивает и ставит свою чашку рядом с моей. Он выглядит очень серьезным, его тощая шея высовывается из ворота слишком большого свитера, как черепашья. Он показывает на кухонный стол позади меня. Среди горы кастрюль и тарелок лежит разрезанное яблоко; к его разрезу прилипли крошки.

— Это для Дав. Я сегодня хочу пойти с тобой.

— Ты не можешь со мной пойти, — возражаю я, ни на секунду не задумываясь о том, какие чувства вызывают во мне его слова.

— Это ведь не каждый день. Только сегодня. Только в первый день.

Я на несколько мгновений замираю, представляя два варианта своего появления на песчаном берегу: первый — я горда и одинока, вторая — я прихожу с одним из моих братьев, который будет наблюдать за всем со стороны.

— Ладно. Это, пожалуй, к лучшему.

Финн берет свою шапку. Я беру свою. Обе шапки я связала сама, и на моей — рисунок из белых ниток и двух оттенков коричневого. Шапка Финна — красно-белая. Они немножко несуразные, зато удобные.

Надев шапки, мы некоторое время стоим посреди кухонного беспорядка. На мгновение я вижу нашу кухню взглядом постороннего человека. Выглядит она так, как будто все вокруг Финна вылезло из стока кухонной раковины. Беспорядок ужасающий, и мы сами — сплошной беспорядок, и нечего удивляться тому, что Гэйбу так хочется уехать.

Глава шестая

Шон

В тот первый день Горри велел мне спуститься на пляж до того, как там появятся остальные, — чтобы испытать пегую кобылу, которую он выволок из моря неизвестно когда. Он совершенно уверен, что я захочу взять ее для Малверна, потому заломил цену вдвое выше обычной. Под темно-синим небом раннего утра едва начинается отлив, вода не спеша отступает с песка; на мне перчатки с обрезанными пальцами, и рукам очень холодно; я наблюдаю за тем, как Горри водит кобылу взад-вперед передо мной. Следы ее копыт — первые на пляже сегодня; прилив разровнял песок, смыв все следы бессмысленных ночных попыток Мэтта.

Кобыла, конечно, замечательная. Водяные лошади бывают всех тех же расцветок, что и сухопутные, но, как и большинство обычных лошадей, они чаще всего все-таки гнедые или каурые. Гораздо реже встречаются мышастые, или пегие с белой гривой, или черные, или серые. Очень, очень редко можно найти пегую водяную лошадь, шкура которой в равной мере и черная, и белая, — как будто четкие белые облака разбросаны по черному полю. Но бросающийся в глаза цвет не помогает выиграть бега.

Пегая кобыла стоит уж очень неподвижно. У нее хорошие, широкие плечи. Но у большинства кабилл-ушти широкие плечи. Так что на меня это не производит особого впечатления; я наблюдаю за черными бакланами, кружащими в небе над нами, — их силуэты похожи на маленьких драконов.

Горри подводит кобылу ко мне. Я вскакиваю ей на спину и смотрю на Горри сверху вниз.

— Она самая быстрая из всех кабилл-ушти, на каких только ты сидел! — заявляет Горри хриплым голосом.

Самый быстрый из всех — Корр.

Пегая кобыла подо мной пахнет медью и гниющими водорослями. Из ее глаза, косящегося на меня, сочится морская вода. Мне не нравится то, что я ощущаю, — хитрость, неуправляемость, — но я ведь привык к Корру.

— Испытай ее, — предлагает Горри. — И скажи, можно ли найти лошадку быстрее.

Я пускаю водяную лошадь рысью; она тут же поворачивает к воде, прижав уши. Я высовываю из рукавов свои железки и провожу ими против часовой стрелки по ее холке, по белому пятну в форме сердечка. Она вздрагивает и старается уйти от прикосновения. Мне не нравится то, как она совсем не по-лошадиному вскидывает голову, как продолжает прижимать уши. Ни одной из водяных лошадей нельзя доверять. Но этой я бы доверился еще меньше, чем всем другим.

Горри подстрекает меня пустить лошадь в галоп. Самому почувствовать, насколько она быстра. Я сомневаюсь, что в галопе она сильнее убедит меня, чем при рыси. Но я отпускаю поводья и слегка толкаю ее пятками в бока.

Она мчится по пляжу, как скопа, метнувшаяся за рыбой. Невероятно быстро. И при этом постоянно, неудержимо стремится к воде, понемногу забирая в сторону моря. И снова это зловещее неуловимое движение головой… Она кажется мне еще меньше похожей на обычную лошадь, чем другие водяные кони, даже сейчас, даже в первой половине октября, даже на суше. Даже при том, что я постоянно шепчу ей на ухо.

Но она и вправду быстра. Ее копыта пожирают песчаное пространство, и мы через несколько секунд уже проносимся мимо пещеры, которая обозначает конец ровной поверхности. Жар скорости наполняет меня, как пузырьки, всплывающие на поверхность воды. Мне не хочется думать, что она может быть быстрее, чем Корр, но она почти равна ему. Но в любом случае как мне узнать, если его здесь нет?

Дальше начинается каменистая почва. Когда я хочу приостановить лошадь, пегая мгновенно встает на дыбы, ее зубы хищно щелкают.

И тут вдруг меня захлестывает сильнейший запах моря, который испускает лошадь. Это не запах водорослей или соли, принимаемый большинством людей за морской. Это как будто твоя голова очутилась под водой, ты дышишь водой, твои легкие наполнились океаном. И железо ничуть не помогает, когда мы бросаемся к воде.

Мои пальцы быстро движутся в гриве водяной лошади, завязывая узлы по три и по семь в ряд. Я напеваю ей в ухо, а моя ладонь осторожно нажимает на ее шею, очерчивая круги по шкуре, отворачивая от воды… Но подействует ли все это?..

Мы скачем по песку, и магия водяной лошади взывает ко мне, коварно подкрадываясь… Видимо, какой-то кусочек моей кожи прикасается к ней, наверное, запястье прижалось к ее шкуре, ведь ноги у меня надежно защищены башмаками. И пульс водяной лошади начинает биться во мне. Призывая довериться. Убеждая войти в воду вместе с ней. И только то, что я уже добрый десяток лет имею дело с водяными лошадьми, помогает мне опомниться.

И то не до конца.

Все во мне хочет отказаться от борьбы. Улететь вместе с ней в океан.

Три узла. Семь узлов. Железо в ладони.

Я шепчу:

— Нет, только не ты меня утопишь…

Кажется, понадобилось несколько долгих минут, чтобы заставить водяную лошадь сбавить ход, вернуться к Горри, — хотя на самом деле, наверное, прошли считаные секунды. И все это время ее шея напряженно дрожит, а зубы оскалены так, как никогда не бывают оскалены зубы сухопутных лошадей. Кабилл-ушти содрогается подо мной.

Но мне трудно забыть о том, как быстра водяная кобылка.

— Ну, разве я тебе не говорил, что она быстрее всех, на ком ты скакал? — спрашивает Горри.

Я соскальзываю на землю и передаю ему поводья. Он берет их с выражением недоумения на и так уже озадаченном лице.

Я говорю:

— Эта лошадь обязательно кого-нибудь убьет.

— Эх, вот новость! — возражает Горри. — Они все кого-нибудь убивают!

— Я не желаю иметь с ней дела, — говорю я, хотя меня так и тянет к ней.

— Ну, кто-нибудь другой ее купит, — пожимает плечами Горри. — А ты об этом пожалеешь.

— Этот кто-нибудь будет покойником, — замечаю я. — Отпусти ее!

И отворачиваюсь от него.

А Горри негромко произносит мне в спину:

— Она быстрее твоего красного жеребца!

— Отпусти ее, — повторяю я, не оборачиваясь.

Но я знаю, что он этого не сделает.

Глава седьмая

Пак

Я и не предполагала, что это будет так ужасно.

Но на пляже, кажется, столпились разом все жители острова. Финн убедил меня отправиться на «моррисе», который, конечно, тут же сломался, так что мы приехали едва ли не самыми последними. Перед нами волновались два моря: темно-синий океан вдали и бурная масса лошадей и людей. И все это были мужчины — ни единой девушки, если не считать, конечно, Томми Фалька, потому что у него такие красивые губки! Мужчины шумели в тысячу раз громче океана. Я вообще не понимаю, как можно тренироваться, или двигаться, или дышать в такой толпе. Все разом кричат на своих лошадей и друг на друга. Это похоже на великий спор, но невозможно понять, кто на кого нападает, кто с кем ссорится.

Мы с Финном замешкались на длинной тропе, что спускается к пляжу. Земля под нашими ногами неровная, она изрыта копытами лошадей, которых уже свели вниз. Финн хмурится, глядя на все это сборище людей и животных. Но мои глаза уже замечают вдали лошадь, мчащуюся галопом по краю отступающей воды. Она ярко-красная, как свежая кровь, и на ее спине низко пригнулась маленькая темная фигурка. Копыта лошади с каждым ударом поднимают фонтаны воды.

Вид этой стремительно несущейся лошади, невообразимо быстрой, вытягивающейся в воздухе, настолько прекрасен, что у меня перехватывает дыхание.

— А вон ту как будто слепили из двух разных лошадей, — говорит Финн.

Его замечание вынуждает меня оторвать взгляд от красной лошади и перевести его ближе к утесам.

— Она просто пегая, — говорю я Финну.

Кобыла, на которую он показывает, снежно-белая с большими черными пятнами. Возле холки у нее черное пятно поменьше, очертаниями оно напоминает кровоточащее сердце. Коротышка в шляпе-котелке, похожий на гнома, водит ее в сторонке от остальных.

— Она просто пегая, — передразнивает меня Финн.

Я шлепаю его по затылку и снова поворачиваюсь в сторону красной лошади и ее всадника, но они уже исчезли.

Я почему-то огорчаюсь.

— Давай спустимся на берег, — говорю я.

— А что, сегодня все там, внизу? — спрашивает Финн.

— Похоже на то.

— А как ты собираешься раздобыть лошадь?

Поскольку у меня нет убедительного ответа, вопрос меня раздражает. И я еще сильнее раздражаюсь, когда замечаю, что мы с Финном стоим в абсолютно одинаковой позе. Непонятно, то ли это я стою так, как он, то ли он — так, как я. Я вытаскиваю руки из карманов и рявкаю:

— Сегодня что, день загадок? Ты собираешься без конца задавать мне вопросы?

Финн растягивает губы, его брови сдвигаются к переносице, соединяясь в сплошную линию. Он очень мило выглядит с этим выражением, хотя я и не слишком понимаю, что оно означает. Когда он был маленьким, мама называла его лягушонком как раз из-за этой гримасы. Но теперь, когда ему уже время от времени приходится бриться, он не слишком похож на амфибию.

Как бы то ни было, он строит лягушачью гримасу и бочком-бочком подбирается к толпе. Я еще секунду сомневаюсь, следовать ли мне за ним, но тут вдруг меня прижимает к земле пронзительный вопль.

Это пегая кобыла. Она отделилась от остальных и оглядывается — то ли на других лошадей, то ли на море. Ее голова закинута назад, но она не ржет. Она кричит.

Ее оглушительный крик несется по ветру, заглушая шум волн, шум толпы. Это вой древнего хищника. И это не имеет ничего общего с теми звуками, которые способны издавать обыкновенные лошади.

Этот звук ужасен.

У меня в голове остается только одно: «Неужели вот такое было последним, что слышали мои родители?»

Мои нервы просто лопнут, если я не спущусь на пляж прямо сейчас. Я это знаю. Я это чувствую. Но ноги становятся мягкими, как водоросли. Я так шатаюсь, что чуть не подворачиваю лодыжку, угодив ногой в одну из ям, оставленных конскими копытами. И меня охватывает облегчение, когда пегая кобыла наконец умолкает, но я уже не могу игнорировать то, что кабилл-ушти не только пахнут непохоже на настоящих лошадей. У моей Дав запах мягкий, он отдает сеном, травой, черной патокой. А кабилл-ушти пахнут солью, и мясом, и отбросами, и рыбой…

Я стараюсь дышать ртом и не думать об этом. Под ногами путаются собаки, никто не смотрит, куда идет. Лошади щелкают зубами, и мужчины предупреждающе кричат. Они куда более раздражены, чем терьеры в лавке мясника. Я рада, что Финн куда-то умчался, мне невыносима мысль о том, что он может увидеть меня совершенно растерянной.

По правде говоря, я весьма смутно представляю, как можно раздобыть лошадь для бегов, не заплатив за нее вперед, но кое-какие идеи у меня есть, и они в основном строятся на тех разговорах, которые я слышала в школе. Мальчишки там напропалую хвастали, что обязательно будут участвовать в бегах, когда вырастут. На самом деле ничего подобного не происходило; большинство из них либо уезжали на материк, либо становились фермерами, но их великие планы являлись неплохим источником информации. В особенности потому, что моя семья принадлежала к тем немногим, которые не посещали бега.

— Девчонка! — рявкает на меня мужчина, держащий в поводу чалую водяную лошадь, которая перебирает ногами и пританцовывает, как бы галопируя на месте. — Смотри под ноги, черт бы тебя побрал!

Я таращусь на собственные ноги, и мне требуется целая секунда, чтобы осознать: на песке вычерчен круг, а мои ботинки стерли часть линии. Я нервно отпрыгиваю от круга.

— Да не дергайся ты! — кричит мужчина, когда я пытаюсь восстановить нарушенную линию.

Чалая водяная лошадь тянется к бреши в круге. Я отступаю назад — и тут же на меня снова кричат, потому что я оказываюсь на пути двух мужчин, несущих парня. Его голова залита кровью, и он жутко ругается. Я шарахаюсь в сторону — и чуть не спотыкаюсь о грязного пса, перемазанного песком.

— Чтоб тебе! — рявкаю я на пса, просто потому, что он мне не ответит.

— Пак Конноли! — Это Томми Фальк с красивыми губками. — А ты что здесь делаешь?

Ну, по крайней мере, мне кажется, что он говорит именно это. Вокруг слишком шумно, голоса людей заглушают большую часть его слов, а остальное уносит ветер.

— Ищу кого-нибудь из котелков, — отвечаю я.

Черные шляпы-котелки вообще-то обычно носят торговцы. Но на Тисби такие люди появляются с одной целью — загрести побольше денег на перепродаже лошадей, участвующих в бегах. И у нас их пренебрежительно называют лошадниками. Иногда мальчишки надевают черные котелки, если хотят поважничать. Но их воспринимают просто как обычных балбесов.

— Я плохо тебя слышу! — кричит Томми.

Но я знаю, он все расслышал прекрасно. Он просто не может поверить в услышанное. Папа однажды сказал, что человеческие мозги часто воспринимают информацию избирательно. Но мне наплевать, что Томми прикидывается глухарем, так как я уже заметила шляпу-котелок — на голове того мужчины-гнома, который недавно держал пегую водяную кобылу.

— Спасибо, — говорю я Томми, хотя он не сообщил мне ничего полезного.

Я оставляю его и торопливо пробираюсь сквозь толпу, к гному. Вблизи мужчина не выглядит совсем уж коротышкой, но зато лицо у него такое, будто его несколько раз хорошенько двинули кирпичом, — пару раз для того, чтобы расплющить, и еще разок — чтобы подровнять.

Он с кем-то жарко спорит.

— Шон Кендрик! — выкрикивает лошадник, и мне это имя почему-то кажется знакомым, в особенности из-за того, что его произносят с таким презрением.

Надо сказать, что голос у обладателя котелка совсем не гномий. В нем слышится табачный хрип, и он жестко придыхает в начале слов.

— Ха! Да у него башка наполовину морской водой заполнена! Что он такое говорит о моих лошадях?

— Мне бы не хотелось это повторять, — вежливо произносит его собеседник.

Это доктор Халзал, с блестящими черными волосами, разделенными сбоку аккуратным пробором.

Мне нравится доктор Халзал. Он очень уравновешенный и рассудительный, и еще он подтянутый и аккуратный и напоминает мне скорее красивую картинку, чем настоящего человека. Когда мне было шесть лет, я хотела выйти за него замуж.

— Да он такой же бешеный, как сам океан, — заявляет лошадник в котелке. — Откажетесь — пожалеете потом!

— И тем не менее, — говорит доктор Халзал. — Боюсь, я вынужден спасовать.

— Она быстрая, как дьявол! — хрипит гном, но доктор уже уходит, а его спина явно ничего не слышит.

— Извините… — окликаю я лошадника, и собственный голос кажется мне слишком тонким.

Гном оборачивается. Его украшенное усами лицо выглядит просто жутко, в особенности сейчас, когда он раздражен. Я пытаюсь собраться с мыслями, чтобы задать осмысленно звучащий вопрос.

— Вы занимаетесь пятеркой?

«Пятерка», или «пятые доли», — это еще одна вещь, которую я узнала от фантазирующих мальчишек. Это своего рода игра при хорошей ставке. Иногда владелец лошади может дать вам ее с одним-единственным условием: если вы выигрываете на бегах, он забирает четыре пятых выигрыша. То есть если вы не приходите первым, он ничего не получает. А если за вами победа… ну, тогда и на пятую часть вы можете купить хоть весь остров, если захочется. По крайней мере, можете купить большую часть Скармаута, кроме того, что принадлежит Бенджамину Малверну.

Гном таращится на меня.

— Нет, не занимаюсь, — отвечает он.

Однако можно не сомневаться, что он подразумевает: «Только не с тобой».

Меня чуть-чуть трясет: мне не приходило в голову, что мне могут отказать; неужто вокруг так много людей, способных скакать на кабилл-ушти, что лошадники позволяют себе привередничать?

— Ладно. А вы не могли бы мне указать кого-то, кто занимается? — спрашиваю я и поспешно добавляю: — Сэр, — папа однажды мне говорил, что слово «сэр» превращает в джентльмена любого грубияна.

— Котелки. У них спроси, — бросает в ответ гном.

Что ж, некоторые грубияны так и остаются грубиянами. Когда была помладше, я могла бы плюнуть ему на ботинки, но мама отучила меня от этой привычки с помощью большого количества мыла, которым заставляла меня мыть рот.

Поэтому я просто ухожу, не потрудившись поблагодарить гнома — в конце концов, пользы от него оказалось даже меньше, чем от Томми Фалька, — и пробираюсь сквозь толпу, высматривая другую шляпу-котелок, но в итоге получаю тот же результат. Все они отказывают рыжеволосой девушке. Они даже не раздумывают. Один хмурится, другой смеется, а один даже не дает мне договорить до конца.

Подходит время обеда, и мой желудок уже ворчит на меня. В толпе бродят люди, продающие наездникам разную еду, но она дорогая, к тому же здесь все пахнет как кровь и порченая рыба. Финна нигде не видно. Начинается прилив, и не слишком храбрые зрители уже покидают пляж. Я отхожу в сторону и прижимаюсь спиной к меловому утесу, раскинув руки по его холодной поверхности. В нескольких футах над моей головой кончается полоса очень светлого мела, показывающая, насколько поднимется вода через несколько часов. Я представляю, как стою здесь, а соленая вода медленно поглощает меня…

На моих глазах вскипают слезы разочарования. Хуже всего то, что я вроде как рада получить отказ со всех сторон. Эти пугающие чудовища совсем не похожи на мою Дав, и я даже вообразить не в силах себя на одном из них, а уж тем более — что я привожу одного из этих коней домой и учу его есть дорогущее кровавое мясо вместо меня самой. Летом дети иногда ловят стрекоз и обвязывают их ниткой, сразу за глазами, и потом водят насекомых на этом поводке, как щенков. Так вот, взрослые мужчины на кабилл-ушти кажутся мне похожими на тех стрекоз. Лошади таскают их куда хотят, как будто и не ощущают никакого веса. А что же они могут сделать со мной?

Я смотрю на море. Ближе к берегу вода местами отливает бирюзой, — там, где в волны упали обломки белых скал; а там, где на дне лежат валуны, облепленные темно-коричневыми водорослями, вода черная. А за бесконечной водной гладью лежат города, в которых намерен затеряться Гэйб, Я знаю, мы больше никогда его не увидим. И неважно, что он будет продолжать где-то жить; для нас это будет то же самое, что утрата мамы и папы.

Мама любила повторять, что у всего находится своя причина и иногда возникают препятствия, у которых есть лишь один смысл: удержать тебя от какой-нибудь глупости. Она много раз говорила мне это. Но когда она сказала то же самое Гэйбу, папа возразил: иногда препятствия означают только то, что надо лучше стараться.

Я делаю глубокий вдох и бросаюсь к единственному мужчине в котелке, который не прячет от меня глаз. К тому. К тому же сейчас он единственный, кто держит в руках поводья водяной лошади: той самой пегой кобылы, что недавно так отчаянно кричала.

— А, это ты! — говорит гном, как будто я просто случайно прохожу мимо.

— Думаю, нам надо поговорить, — решительно произношу я.

Я сердита и потому груба. Все то обаяние, с которым я начинала свое предприятие, вернулось домой и ждет, когда его накормят.

— Да и я то же самое думал. Я собираюсь уходить. Я бы предпочел не возвращаться сюда завтра, а ты бы хотела получить водяную лошадь. Что ты мне дашь за нее?

Мне захотелось сначала подумать. Но тут же у меня в голове вспыхнуло: «А что, собственно, у меня есть?» — и ко мне вернулась сообразительность.

— Вперед — ничего, — отвечаю я. Я должна твердо стоять на своем. Если Гэйб действительно собирается нас бросить и нам придется самим добывать себе пропитание, то… — Я искала лошадь под часть выигрыша.

— Эта кобыла просто изумительна, — сообщает гном. — Самая быстрая из всех на данный момент. — Он чуть отступает назад, чтобы я могла ее рассмотреть.

Водяная лошадь беспокойно топчется на месте; ее морда обмотана цепью, пропущенной под недоуздок. Лошадь потрясающе красива, к тому же она огромна. Мне кажется, что нужно поставить одну Дав на другую, чтобы их спины сровнялись по высоте или чтобы я смогла заглянуть в дикие глаза пегой великанши. От нее воняет, как от трупа, выброшенного морем на берег. Она косит глазом на одну из собак, шныряющих по пляжу. И что-то в ее взгляде очень меня беспокоит.

— Значит, в общем вы не прочь рискнуть ею, — говорю я.

Меня сжигает нетерпение, но я изо всех сил стараюсь говорить деловым тоном. Не так-то легко добиться, чтобы во время переговоров к тебе относились как ко взрослому человеку, если от мысли об удачной сделке в желудке разыгрывается легкая буря.

— У меня нет ни малейшего желания возвращаться сюда и толкаться тут, — говорит лошадник.

Я складываю руки на груди. Я воображаю себя Гэйбом. Он умеет выглядеть совершенно незаинтересованным, когда это совсем не так. И я пытаюсь голосом изобразить скуку.

— Или она такова, как вы говорите, или нет. Если она действительно самая быстрая четвероногая тварь, то чего вам хочется больше: чтобы она выиграла или чтобы ее кто-то купил? А может, вы не верите, что она способна победить?

Гном окидывает меня взглядом.

— Я не в нее не верю.

Я сердито смотрю на него.

— Я как раз то же самое подумала.

Лошадник вдруг усмехается.

— Ну так давай садись на нее! — говорит он. — Давай посмотрим, на что ты способна.

Он резко кивает на седло, стоящее на песке.

Я делаю глубокий вдох и стараюсь не вспоминать недавний крик этой водяной лошади. И пытаюсь не думать о том, как погибли мои родители. Мне надо думать о Гэйбе и о том, какое было у него лицо, когда он сказал, что уезжает. Мне кажется, руки у меня трясутся, — но они совершенно спокойно висят вдоль боков.

Я могу это сделать.

Глава восьмая

Пак

Гном в котелке подводит кобылу к одному из облепленных водорослями валунов, чтобы я могла воспользоваться им и забраться на водяную лошадь. Лошадь нервно пританцовывает возле камня, оставаясь слишком далеко от него. Она не сводит глаз с собаки, которая топчется рядом, поскольку ее весьма привлекают брошенные кем-то остатки завтрака у самых копыт. Ветер холодит мне шею, а пальцы ног превратились в маленькие замороженные камешки.

— Она не станет спокойнее, чем сейчас, — говорит лошадник. — Решай, надо тебе это или нет.

Мои руки сжимаются в кулаки, я не хочу, чтобы дрожь в пальцах меня выдала. Я думаю об огромных зубах, увлекающих моих родителей под воду. Но не только страх останавливает меня сейчас. Я представляю, что мама и папа смотрят на меня оттуда, где они находятся… а виден ли этот пляж с небес? Может, утесы его заслоняют?.. И я думаю о том, что они могли бы сказать. Они всегда насмехались над бегами, но водяные лошади убили их, когда они плыли в своей лодке… а теперь я собираюсь заполучить одну из таких лошадей и участвовать в бегах. Я просто вижу перед собой лицо папы и те тонкие полукруглые морщинки, всегда появлявшиеся над его верхней губой, когда он бывал разочарован или недоволен.

Кобыла резко вскидывает голову; гном, висящий на поводьях, чуть не взлетает в воздух.

Должен же быть какой-то другой способ, путь… Должно быть что-то такое, что я могла бы сделать… только бы очутиться подальше от этой лошади. Но как без нее стать участником бегов?

Тут я замечаю, что невесть откуда появился Финн и он стоит рядом с валуном, на котором едва удерживаюсь я. Он ничего не говорит. Он обхватил себя руками и сжимает пальцами рукава, с силой дергая их и глядя на меня снизу вверх. Похоже, он сам не замечает, что делают его пальцы.

— Прекрати, — говорю я, и пальцы Финна замирают.

Кажется, я наконец определилась.

— Ну, девчушка, — говорит лошадник. — Давай, вперед!

Мышцы кобылы сжимаются, кожа над ними дергается.

Это не для меня.

Я говорю:

— Мне очень жаль. Я передумала.

Я только и успеваю заметить, как он презрительно закатывает глаза, — и в этот миг все приходит в движение. На меня налетает черно-белый ураган, сильный толчок сбрасывает меня с валуна. Я ударяюсь спиной о землю, и от этого весь воздух вылетает из меня. Лицо становится теплым и мокрым. Когда кобыла встает на дыбы надо мной, я осознаю, что одновременно со мной кричит кто-то еще, и тут же понимаю, что влага на моем лице — это кровь, но она льется откуда-то со стороны, не из меня. Она хлещет из того, что зажато в зубах пегой кобылы.

Я перекатываюсь в сторону, подальше от ее копыт, стираю с глаз мокрый песок, пытаясь встать. Пытаясь восстановить дыхание. Пытаясь что-то увидеть. Кобыла приседает на задние ноги, встряхивает свою жертву. Она рвет добычу, придерживая ее копытом. Песок залит кровью.

Я отчаянно кричу: «Финн!..»

Тут кобыла, прижав уши к черепу, швыряет в меня кусок своей добычи. Я то ли всхлипываю, то ли задыхаюсь, отскакивая от окровавленного сустава. Из него торчит что-то вроде ниток, вроде щупальцев медузы… Мне хочется упасть на колени и перестать думать. То, что лежит передо мной, покрыто короткими темными волосками, на кровь налип песок… Это нечто неопределенное, почти неопознаваемое. Касаться этого опасно, и все же я…

Это собака.

Люди вокруг кричат:

— Шон Кендрик! Шон!..

Но я зову Финна и наконец вижу его. Он сейчас похож на зловещие резные изображения на дверях церкви в Скармауте — маленький старичок с огромными округлившимися глазами.

Он бормочет:

— Я думал…

Я понимаю его, потому что и сама думала то же самое.

— Пожалуйста, не надо на нее садиться! — со страстью восклицает Финн.

Я даже и вспомнить не могу, когда он в последний раз просил меня о чем-нибудь, да еще так горячо.

— Не надо вообще на них скакать! — настаивает Финн.

— Я и не стану, — отвечаю я. — У меня есть Дав.

Глава девятая

Шон

Этим вечером, спустя много времени после того, как высокий прилив загнал всех в глубь острова, я привожу Корра на пляж. Наши гигантские тени движутся перед нами; в это время года темнеет уже в пять и песок остывает.

Я оставляю седло и ботинки у спуска для лодок, где сквозь мягкий песок еще пробивается трава. Глаза Корра не отрываются от океана, и он медленно забирает в сторону воды.

Следы тянутся за нами по твердому песку, выглаженному приливом; он холодит мои босые подошвы, особенно тогда, когда к коже прижимаются мокрые водоросли. Однако мне приятно, потому что ноги у меня натерты и покрыты волдырями.

Конец первого дня, бесконечного первого дня. Пляж получил свою долю жертв. Один парень упал с лошади и разбил голову о валун. Другого лошадь укусила, и рана выглядит впечатляюще, но достаточно будет пинты пива и нескольких часов сна для излечения. А потом еще та собака… Меня даже не удивило то, что с ней расправилась именно пегая кобыла.

В общем и целом — наихудшее начало тренировок.

Этим вечером в Грэттоне начнется регистрация. Я внесу в список нас с Корром, хотя в данном случае это выглядит чистой формальностью. Потом будет бешеная неделя, когда островитяне и туристы испытывают лошадей, чтобы проверить, хватит ли у них духу действительно участвовать в бегах, и если да, то хватит ли у них духу скакать именно на той лошади, которую они оседлали. Люди будут покупать, продавать, обменивать лошадей. Мужчины либо становятся владельцами, либо берут лошадь по договору, превращаясь в наездников… а для меня это весьма неприятное время. Слишком много торгов, слишком мало тренировок. И я всегда испытываю облегчение, когда первая неделя праздника завершается и наездники вынуждены уже официально внести в список своих лошадей.

И вот тогда-то все и начинается.

Корр вскидывает голову, прижимает уши, выгибает шею, как будто ищет расположения моря Скорпионов. Я шепчу ему на ухо и натягиваю поводья. Я хочу, чтобы он сконцентрировал внимание на мне, а не на песне этой могучей воды. Я всматриваюсь в его глаза, в его уши, в линии тела, пытаясь понять, чей голос сегодня ночью окажется сильнее — мой или океана.

Корр вдруг так быстро поворачивает ко мне голову, что я второпях выхватываю из кармана железный прут еще до того, как он заканчивает поворот. Но он не нападает, он просто внимательно изучает меня.

Корру я доверяю больше, чем любой другой водяной лошади.

Вот только доверять ему совсем не следует.

Шея у него мягкая, но кожа вокруг глаз натянулась, и потому мы ступаем в воду. Я резко выдыхаю, когда холодная вода охватывает мои лодыжки. А потом мы просто стоим на месте, и я наблюдаю за Корром, следя за тем, как действуют на него магические водовороты воды вокруг его ног. Он дрожит, но не напрягается; мы уже проделывали такое, а до конца месяца далеко. Я зачерпываю горсть соленой воды и лью ее на спину Корра; мои губы, когда я шепчу, прижимаются к его шкуре. Он стоит спокойно. И я стою вместе с ним, позволяя воде и песку успокаивать мои уставшие ноги.

Корр, красный, как закат, смотрит на океан. Берег обращен на восток, и конь смотрит в ночь, темно-синюю, потом черную, и небо и вода отражаются друг в друге. Наши тени тоже падают в океан, меняя цвета бурунов и пены под собой. Когда смотрю на тень Корра, я вижу элегантного гиганта. Когда смотрю на свою — я впервые вижу тень своего отца. Впрочем, не совсем отца. Мои плечи не приподняты, словно от постоянного холода. И волосы у него были длиннее. Но все равно я вижу его в напряженной позе, с постоянно вскинутым подбородком — даже в тени на земле виден наездник.

Я застигнут врасплох, и, когда Корр резко дергается вверх и в сторону, я ничего не делаю. Он уже почти становится на дыбы, пока я успеваю это осознать, — но потом снова опускает копыта точно на то же самое место, где они стояли, при этом основательно окатывая меня водой. Во рту у меня соль, и я вижу, как его уши поворачиваются в мою сторону, шея изгибается…

И я впервые за много дней смеюсь. В ответ на этот звук Корр мотает головой, как собака, что отряхивает воду. Я делаю несколько шагов в воде, и Корр следует за мной, а потом я бросаюсь к нему и бью ногой по волнам, обливая его водой. Он ржет, и вид у него оскорбленный, а потом он снова колотит копытами, посылая на меня фонтаны брызг. Мы прогуливаемся в воде взад-вперед — я не поворачиваюсь к нему спиной, — и он идет за мной, а я — за ним. Он делает вид, что пьет воду, и тут же вскидывает голову в насмешливом отвращении. Я тоже притворяюсь, будто хочу напиться, набираю воду в пригоршню — и выплескиваю на него.

Наконец я выдыхаюсь, ноги у меня болят от острой гальки на дне, да и вода уже так холодна, что невозможно терпеть. Я подхожу к Корру, он опускает голову и прижимает морду к моей груди; я ощущаю его тепло сквозь промокшую рубашку. Я поглаживаю отметку на его шкуре, за ухом, чтобы успокоить его, и запускаю пальцы в гриву — чтобы успокоиться самому.

Где-то неподалеку я слышу негромкий всплеск. Это может быть рыба, хотя она должна быть порядочных размеров, чтобы я услышал ее сквозь шум бурунов. Я оглядываю море — и вижу сгусток черноты.

Я не думаю, что это рыба, и Корр тоже так не считает, он смотрит на воду… Теперь он дрожит, и, когда я выхожу из воды, ему требуется целая долгая минута, прежде чем он решается последовать за мной. Он делает один медленный шаг, потом другой, и вот уже вода не касается его ног, тогда он останавливается, замирает. И оглядывается на море, вскинув голову, изгибая губы.

Я резко дергаю повод и прижимаю железо к груди Корра, пока он не успел испустить зов. До тех пор пока он в моих руках, он не будет петь песнь водяных лошадей.

Возвращаясь к покатому склону для спуска лодок, я вижу силуэты наверху, у дороги к Скармауту. Люди стоят на гребне холма, там, где он встречается с небом, черные на фоне пурпура. И хотя они далеко, одного из них не узнать невозможно, настолько он тяжеловесен по линиям, — это Мэтт Малверн. Поза зрителей говорит о том, что они интересуются моими успехами, и потому я продвигаюсь вперед с осторожностью.

Мне не требуется много времени на то, чтобы выяснить: Мэтт Малверн помочился в мои ботинки.

Люди на гребне хохочут. Я не желаю доставить Мэтту удовольствие, как-то проявляя свои эмоции, и потому просто выливаю мочу на пляж — там ей самое место, — и связываю ботинки шнурками. Я вешаю их на седло на спине Корра и начинаю подниматься по склону. Хотя уже почти полностью стемнело, у меня еще много дел; до десяти я должен успеть к Грэттону. День еще продолжается, растягиваясь передо мной, невидимый в темноте.

Мы идем в глубь острова.

Мои ботинки воняют мочой.

Глава десятая

Пак

Я очень давно не бывала в Скармауте после наступления темноты, и это напоминает мне то время, когда папа обрезал волосы. В первые семь лет моей жизни у папы были темные локоны, похожие на мои, — и он всегда говорил, что утром нужно первым делом их расчесать, а уж потом заниматься чем хочешь. Но когда мне было семь, папа однажды вернулся с причала с обритой головой, и когда я увидела, как он входит в дверь и целует маму в губы, я заплакала, потому что приняла его за чужака.

То же самое происходит со Скармаутом после наступления темноты: он превращается в совсем другой Скармаут, не тот, который я знаю всю свою жизнь, и мне совсем не хочется, чтобы он целовал меня в губы. Ночь раскрасила весь город в темно-синий цвет. Здания тесно прижимаются друг к другу и, цепляясь за скалы, всматриваются в бесконечную черную набережную под ними. Уличные фонари окружены сияющими гало; бумажные фонарики ползут по проволокам, привязанным к телефонным мачтам. Они похожи на рождественские огни или на светлячков, они поднимаются к едва заметным темным очертаниям церкви Святого Колумбы над городом. К стенам прислонены сотни велосипедов, а вдоль улиц припарковано столько автомобилей, сколько их и быть не может на всем острове, и фонари отражаются в их ветровых стеклах. Машины извергают из своего нутра совершенно незнакомых мне людей, а велосипеды принадлежат полузнакомым парням. Такое количество людей на улицах я видела только во время ярмарки.

Все это кажется волшебным и пугающим. Я теряюсь, а ведь нахожусь всего лишь в Скармауте. Я просто вообразить не могу, что будет делать Гэйб на материке.

— Пак Конноли! — кричит кто-то, и я догадываюсь, что это голос Джозефа Берингера. — Тебе разве не пора спать?

Я ставлю велосипед Финна как можно ближе к лавке мясника и прислоняю его к металлическим поручням, которые предназначены для того, чтобы вы не свалились на набережную, когда вам совсем того не хочется. Вода сегодня пахнет как-то таинственно, запах отдает рыбой, но я всматриваюсь вниз, на причал, выясняя, нет ли там рыбачьих лодок. Но там нет ничего, кроме черной воды и отражений, из-за чего кажется, что под поверхностью соленой воды прячется еще один Скармаут.

Джозеф кричит что-то еще, но я не обращаю на него внимания. Правда, отчасти я даже рада тому, что этот болван здесь, ведь он представляет собой устоявшуюся частицу моей жизни и придает всему вокруг более знакомый вид.

Моя голова дергается, когда Джозеф тянет меня за связанные в хвост волосы. Я резко оборачиваюсь, уперев руки в бока. Он одаряет меня чересчур широкой улыбкой. На лбу у него прыщи, сразу под линией волос. А губы сложены так, словно он восклицает: «У-ух!», восторгаясь тем, что я на него смотрю.

Я пытаюсь придумать что-нибудь остроумное, но ощущаю только раздражение от того, что кажущееся смешным такому вот одиннадцатилетнему сопляку, продолжает смешить и особу семнадцати лет. И потому лишь яростно бросаю:

— Сегодня мне не до тебя, Джозеф Берингер!

Это и всегда правда, но сегодняшним вечером в особенности. Дело в том, что я вроде как должна записаться на бега в качестве участника. Видя, как я спешу в Скармаут, Финн любезно предложил покормить Дав за меня. Когда я уходила, он заглядывал в кормушку с таким видом, как будто перед ним было самое сложное изобретение, какое он только видывал в жизни.

За моей спиной Джозеф снова твердит о том, что мне давно пора спать, — он всегда повторяет одно и то же до тошноты, — и я просто не слушаю его, спеша добраться до Грэттонов, до лавки мясника. Я поглядываю на прохожих; отчасти это уже туристы, и я вспоминаю о том, как мама повторяла, что нам просто необходимы бега, ведь без них остров бы просто вымер.

Ну, этим вечером остров уж точно жив.

У Грэттона ужасно шумно, люди выплескиваются на улицу. Мне приходится проталкивался к двери. Я бы не сказала, что жители Скармаута сплошь грубияны, просто от пива мужчины глохнут. Внутри все жужжит и гудит. Потолок, выставивший напоказ все свои балки, нависает низко над головой. Я никогда не видела здесь такого сборища. Но впрочем, есть смысл в том, что именно лавка мясника должна быть чем-то вроде неофициального клуба для участников бегов, ведь именно здесь наездники получают мясо для водяных лошадей.

Все, кроме меня.

Прямо перед собой, у противоположной стены, я вижу Томаса Грэттона, он что-то кричит кому-то в ухо. Его жена, Пег, стоит за прилавком, улыбаясь и болтая, и в ее руке — кусок мела. Возможно, Томас и является владельцем лавки, но, как говорил папа, по-настоящему всем тут заправляет Пег. Все мужчины в Скармауте влюблены в Пег. Папа говорил, это потому, что мужчины знают: Пег могла бы аккуратненько вырезать их сердца, и это их привлекает. Конечно, дело не в ее внешности. Я слышала, как Гэйб однажды сказал, что видал грудь и побольше. Наверное, это действительно так, но я помню, как меня задели эти слова. Неужели достоинства девушки определяются только размерами ее груди?

Я пристраиваюсь в хвост очереди людей, которые дожидаются, пока Пег запишет их имена на грифельной доске. Я стою за мужчиной в тускло-синей куртке и шляпе, и у него такая огромная спина, что я за ней ничего не вижу. Я чувствую себя младенцем, случайно попавшим в комнату, где в стены вбиты мясные крюки. Томас Грэттон ревет на толпу, требуя прекратить курение в лавке, а мужчины с хохотом орут что-то в ответ.

Меня охватывает неуверенность, как будто мне не полагается стоять в этой очереди. Мне кажется, что все на меня смотрят. Я слышу, как у прилавка мужчины делают ставки. Может, я ошибаюсь и все это не имеет отношения к записи на бега? Может, они даже не позволят мне записаться с моей Дав. Единственный плюс в этой ситуации — то, что я оторвалась от Джозефа Берингера.

Я делаю шаг в сторону, чтобы гигантская спина стоящего передо мной мужчины не мешала мне, и снова читаю то, что написано мелом на доске. В ее верхней части два заголовка: «Жокеи» и справа — «Кабилл-ушти». Рядом со словом «жокеи» кто-то написал маленькими буквами: «Мясо». А под всем этим — небольшое пустое пространство, и дальше уже идет список имен. Записей куда больше в графе «Жокеи», чем в графе «Кабилл-ушти». Мне хочется спросить человека-гору передо мной, почему это так. И я гадаю, знает ли это Джозеф. И еще думаю, вернулся ли Гэйб домой. И сумел ли Финн сообразить, что делать с кормушкой. Вот только я ни на чем не могу сосредоточиться надолго.

А потом я вижу его. Темноволосый парень, как будто сделанный из одних только углов. Он стоит в очереди к прилавку, молча и неподвижно, и на нем черно-синяя куртка, а руки сложены на груди. Он кажется диким и совершенно неуместным в этой лавке; у него язвительное выражение лица, воротник поднят, волосы растрепаны. Он ни на кого не смотрит и ни от кого не отворачивается; он просто стоит, уставившись в пол, и его мысли явно где-то далеко от лавки мясника. Все остальные сбиваются в кучки, суетятся, толкаются, но никто не подходит к нему, хотя вроде бы никто и не старается его избегать. Он просто как будто в каком-то другом месте, не там, где все прочие.

— Ох, Пак Конноли! — говорит кто-то за моей спиной.

Я оборачиваюсь и вижу какого-то старика, он не стоит в очереди, а просто рассматривает, кто тут есть. Вроде бы его зовут Рейли, или Турбер… или еще как-то. Я признаю в нем старого друга моего отца, одного из тех, кто вообще-то был достаточно давно знаком с ним, чтобы обзавестись каким-то именем, только мне незачем было его знать. Он сухопар и морщинист, и борозды на его лице такие глубокие, что в них запросто могли бы устроить свои гнезда чайки;

— Что ты здесь делаешь ночью?

— Лезу не в свое дело, — отвечаю я, потому что это такой ответ, с которым трудно поспорить.

Я снова смотрю на молодого человека у прилавка. Он как раз поворачивается, я вижу его профиль и вдруг понимаю, что видела его на пляже: он сидел на красном жеребце. И что-то в выражении его лица и в растрепанных волосах заставляет мое сердце несколько раз громко стукнуть.

— Пак Конноли! — говорит старик. — Не надо так на него таращиться.

Я заинтересовываюсь еще больше.

— А кто это?

— Господи, да это же Шон Кендрик! — отвечает старик, и я вскидываю брови, смутно припоминая это имя. Как обрывок истории, которую нам несколько раз рассказывали в школе, но которую незачем было запоминать. — Никто лучше его не знает лошадей. Он участвует в бегах каждый год. Вот только он одной ногой стоит на суше, а другой — в море. Так что держись от него подальше.

— Конечно, — киваю я, хотя на самом деле в этот момент представления не имею, где именно буду держаться.

Я снова смотрю на юношу, привлеченная его именем. Шон Кендрик.

Он как раз делает шаг к прилавку, и Пег широко улыбается ему — слишком широко, кажется мне. Я не слышу, что она ему говорит, но не могу отвести глаз от Шона, наблюдая за тем, как он слегка наклоняется к Пег и его руки начинают двигаться, словно бы подчеркивая короткими жестами произносимые слова. Он поднимает два пальца, потом прижимает их к поверхности прилавка и дважды постукивает, как будто что-то считая. И первым делом я вижу: он точно не влюблен в Пег Грэттон. Я гадаю, потому ли это, что он не знает о способности этой женщины аккуратно вырезать его сердце, или это знание просто не произвело на него впечатления.

Пег поворачивается, держа в руке мелок, и тянется вверх; теперь я вижу, что строчка под словом «Жокеи» намеренно оставлена пустой, поскольку Пег без малейшего сомнения вписывает туда: «Шон Кендрик», в самую верхнюю часть списка, над всеми остальными. В толпе вокруг меня раздается несколько возгласов, когда она пишет последнюю букву. Шон Кендрик не улыбается, но я вижу, как он кивает Пег.

Один из мужчин за разговором отводит Шона в сторонку. Очередь тем временем продвигается вперед. Я на один шаг приближаюсь к тому, чтобы оказаться внесенной в список. Потом еще на шаг. Я не понимаю, то ли мне жарко от того, что я нервничаю, то ли просто чрезмерная близость окружающих меня тел вызывает головокружение.

Еще один шаг вперед.

Внутри у меня все бурлит, когда мужчина передо мной кладет на прилавок плату. И тогда приходит мой черед.

Пег улыбается мне точно так же, как всем остальным. Она совсем не выглядит испуганной или растерянной. Она просто дружелюбно смотрит на меня и спрашивает:

— Ну, милая, что тебе нужно? Вообще-то ты выбрала неудачный вечер.

И тут я понимаю, что она решила, будто я пришла купить мяса. Мои щеки вспыхивают, я стараюсь говорить как можно более решительно:

— Я вообще-то хочу записаться на бега.

Улыбка остается на лице Пег, но она странным образом меняется, превратившись в пародию на улыбку, в подобие маски. Пег застывает, не делая ни единого движения, только глаза продолжают жить.

— Твой брат просил меня не вносить тебя в список. Он хотел, чтобы я нашла какое-нибудь правило, не разрешающее тебе участвовать.

Конечно, она говорит о Гэйбе. В моем желудке происходит нечто и вовсе невероятное. Я стараюсь не показывать охватившее меня бешенство, когда наклоняюсь через испачканный кровью прилавок. И только после этого осознаю, что Пег все это время знала, зачем я пришла, и все равно начала разговор с другого… Похоже, мне нужно изменить мнение о ней, но я не могу, потому что она выглядит все такой же простой и приветливой.

— Но такого правила не существует! И нет причин для меня отказаться от участия.

— Правила нет, и это я ему сразу сказала. Но… — Ее улыбка гаснет, и вот теперь я легко могу представить, как Пег вырезает мое сердце — уверенно и спокойно, что значит: крови она просто не замечает. — Но что бы сказали твои родители? Об этом ты подумала? Все люди умирают, милая. А я полностью на стороне женщин, только это не женская игра.

Почему-то последние слова раздражают меня куда сильнее всего того, что я слышала за день. Они вообще неуместны, они не имеют отношения к делу! Я окатываю Пег злобным взглядом, который отрабатывала перед зеркалом.

— Я обо всем подумала. И хочу внести свое имя в список. Будь любезна.

Она смотрит на меня еще мгновение-другое, и я не позволяю выражению своего лица измениться. Потом Пег вздыхает, берет мелок и поворачивается к доске. Она начинает писать букву П, но тут же стирает ее ладонью. И оглядывается на меня.

— Я не помню твое настоящее имя, милая.

— Кэт, — отвечаю я, и мне кажется, что все до единого жители Скармаута вдруг уставились мне в спину. — Кэт Конноли.

Бывают такие моменты, которые вы запоминаете на всю жизнь, а бывают и такие, о которых вы думаете, что запомните их навечно, и далеко не всегда это одни и те же моменты. Но когда Пег Грэттон снова поворачивается к доске и вносит мое имя в список, белым по черному, я не сомневаюсь в том, что эту минуту мне никогда не забыть.

Когда Пег снова смотрит на меня, одна ее бровь приподнята.

— А кличка твоей лошади?

— Дав, — сообщаю я.

Слово звучит слишком тихо. Мне приходится его повторить.

Пег записывает, ничего больше не спрашивая, да и в самом деле — почему она должна усомниться в том, что моя Дав — это кабилл-ушти?

Я прикусываю нижнюю губу. Пег ждет.

— Пятьдесят, Пак, — напоминает она. — За участие.

Я ощущаю легкую тошноту, доставая из кармана монеты. На один ужасный момент мне кажется, что денег у меня не хватит, но потом я нахожу то, что отложила на покупку муки. Я достаю их, но не опускаю в протянутую руку Пег.

— Погоди, — говорю я. И, наклонившись через прилавок, понижаю голос. — А есть… э-э… какие-то правила насчет лошадей? — Если меня дисквалифицируют и я потеряю свои деньги, мне будет по-настоящему плохо. — Насчет их… них…

Пег спрашивает:

— Тебе нужны правила?

Ей приходится поискать их. Мне кажется, что все таращатся на мое имя, записанное на доске, пока она этим занимается. Когда наконец Пег протягивает мне помятый листок бумаги, я быстро просматриваю его. Лошадей касаются только две строчки: «Жокеи должны заявить своих лошадей к концу первой недели, до начала парада участников Скорпионьих бегов. После этой даты замена лошадей не допускается».

Я снова просматриваю правила, но больше там ничего нет о лошадях. Ничего такого, что запрещало бы мне ехать на Дав.

Я наконец отдаю Пег монеты.

— Спасибо, — говорю я.

— Хочешь оставить себе? — спрашивает она, показывая на листок.

Вообще-то он мне не нужен, но я киваю.

— Отлично, — говорит Пег. — Ты — участник соревнований.

Я — участник.

Выйдя наружу, в темноту, я глубоко вдыхаю холодный воздух. Соленый морской запах уже почти не пробивается сквозь автомобильные выхлопы, висящие над улицей, но в сравнении с вонью пота и сырого мяса в лавке это кажется почти божественным. У меня кружится голова от переполняющих меня гордости и страха, и, кажется, зрение так обострилось, что я вижу каждую кочку на дороге передо мной, каждое пятнышко ржавчины на перилах над набережной, каждую волну на воде… Все кругом черное — бездонное небо и чернильная вода — и сливочно-желтое: уличные фонари и свет, льющийся из окон магазинов.

Я вдруг слышу, что неподалеку от меня, в нескольких ярдах, звучит какой-то спор, и узнаю куртку Шона Кендрика. Перед Шоном стоит Мэтт Малверн; рядом с Кендриком он выглядит огромным и потным. И по тому, как несколько человек остановились неподалеку от спорящих, видно: их разговор не слишком приятен.

Это похоже на то, как пугаются мелкие птицы, когда к ним приближается ворона. Мне приходилось видеть такое в полях, когда ворона подбирается слишком близко к их гнезду или же их пугает что-то другое. Птицы стремительно пикируют на ворону и пронзительно кричат, а ворона просто стоит в траве, и вид у нее мрачный, спокойный, равнодушный…

Вот и сейчас я вижу нечто похожее: Шон — и Мэтт, наследник главного состояния на острове. Внезапно Мэтт плюет на ботинки Шона.

— Хорошие башмаки, — говорит Мэтт.

Он смотрит на них, но Шон Кендрик — нет. Он наблюдает за лицом Мэтта с тем же самым выражением, что было у него там, в лавке: «смотрю, но не вижу». А я то ли рассержена, то ли зачарована выражением лица Мэтта. Это не гнев, но что-то близкое.

После долгого мгновения Шон поворачивается, как будто собираясь уйти.

— Эй! — восклицает Мэтт. На его лице — улыбка, но она выражает нечто прямо противоположное веселью. — Ты так торопишься вернуться в конюшню? Ты же только что получил жалованье! — Он презрительно надувает губы.

Подстрекательство Мэтта могло бы встревожить меня, если бы я не увидела улыбку Шона. Собственно, это лишь намек на улыбку, губы Шона почти не шевельнулись, только в глазах мелькнуло что-то такое… мудрое и снисходительное… и тут же исчезло. И я только теперь осознаю, что выражение на их лицах, пусть и кажется разным, означает одно и то же: ненависть.

— Скажи же что-нибудь, ты, любитель лошадок, — наступает Мэтт. — Тебе понравился мой подарочек?

Но кулаки у него крепко стиснуты, и я не думаю, будто он подразумевает что-то приятное.

А Шон снова ничего не отвечает. Вид у него почти скучающий, и он просто собирается уйти.

— Эй, нечего ко мне спиной поворачиваться! — рявкает Мэтт. Он в три неровных шага догоняет Шона и хватает его огромной ручищей за плечо, разворачивая к себе лицом легко, как ребенка. — Ты на меня работаешь! Ты не можешь вот так взять и уйти!

Шон засовывает руки в карманы куртки.

— И в самом деле, мистер Малверн, — произносит он таким убийственно спокойным тоном, что доктор Халзал, наблюдающий за сценой, хмурится и быстро уходит в лавку мясника. — И что же я могу сделать для вас прямо сейчас?

Это на мгновение ставит Мэтта в тупик, и мне кажется, он сейчас готов просто ударить Шона Кендрика — и получить достойный ответ.

Но наконец до него что-то доходит, и он заявляет:

— Я попрошу отца уволить тебя. За воровство. И не говори, что ты этого не делал. Я поймал ту лошадь, Кендрик, а ты ее отпустил! Придется тебе за это отработать.

Деньги — это не то, чем обладает большинство жителей острова. И работа в обмен на услугу или за долги — обычное дело. Вообще-то меня это не касается, но у меня уже начинает сжиматься желудок, как в те моменты, когда я открываю дверь кладовой и вижу, что там почти ничего не осталось.

— Прямо сейчас попросишь? — негромко спрашивает Шон. Следует долгая пауза, становятся слышны приглушенные голоса, доносящиеся из лавки мясника. — Я видел, что ты записался на бега. Но рядом с твоим именем нет клички лошади. Почему бы это, Мэтт?

Лицо Мэтта багровеет.

— А я думаю, — продолжает Шон, и всем приходится задержать дыхание, чтобы расслышать его тихий голос, — это потому, что твой отец, как и каждый год, ждет, пока я найду для тебя лошадь.

— Это ложь! — выпаливает Мэтт. — Ты наездник не лучше, чем я! Мой отец просто позволяет тебе помогать мне, жалея тебя! Он позволяет тебе забирать себе лучших скакунов, а мне оставлять самых скромных лошадок. Я ничего не имею против, иначе давно бы сидел на красном жеребце! Но в этом году я тебе не позволю обойти меня!

Дверь лавки открывается, и доктор Халзал возвращается вместе с Томасом Грэттоном. Они стоят на пороге, и Томас Грэттон вытирает руки о свой фартук, взглядом оценивая ситуацию. Из-за того, что Шон Кендрик говорит негромко, стычка выглядит весьма впечатляюще — как затихший ночной океан, полный сдерживаемой силы. Пространство между Шоном Кендриком и Мэттом Малверном кажется насыщенным электричеством.

— Эй, парни! — окликает их Томас Грэттон, и хотя его голос звучит довольно весело, я слышу в нем предостережение. — Думаю, пора уже вам убраться отсюда.

Но Шон, как будто ничего не слыша, наклоняется к Мэтту и цедит сквозь зубы:

— Пять лет подряд я не даю тебе погибнуть на том пляже. Это то, о чем просит твой отец, и именно это я и делаю. И скакать ты будешь на том, что я для тебя найду.

Он поворачивается к Грэттону, коротко кивает, прежде чем уйти, и как будто в один миг становится на много лет старше. Мэтт делает ему вслед оскорбительный жест. Но тут же замечает, что Грэттон смотрит на него, и прячет руки в карманы.

— Мэттью, — бросает ему Грэттон, — поздно уже.

Доктор Халзал оглядывается на меня. Его глаза прищуриваются, как будто он не уверен в том, что именно видит, — и я поспешно отступаю к велосипеду Финна, пока доктор не успел что-нибудь сказать. Да мне в любом случае пора возвращаться домой. Как сказал Томас Грэттон, поздно уже. А мне завтра рано вставать.

К тому же Шон Кендрик мне никто, и с чего бы меня тревожили его проблемы? Он просто еще один наездник, который будет участвовать в гонках на пляже.

Глава одиннадцатая

Пак

Этой ночью мне снится, что мама учит меня ездить верхом. Я пристроилась перед ней, как будто мы — одно существо, ее руки обнимают меня. Пальцы у нее такие же короткие, как у меня, и их легко сравнивать, — мои вцепились в гриву пони, а ее — легко держат поводья. Погода невнятная: ни солнца, ни дождя, просто серое небо, как частенько бывает на Тисби. Ладони у меня влажные от пота.

— Не надо нервничать, — говорит мне мама.

Ветер бросает ее волосы мне в лицо, а мои волосы — в лицо ей. Они одного цвета, как рыжеватая осенняя трава на утесах, что склоняется к земле и снова выпрямляется.

— Пони острова Тисби норовисты. Но легче оторвать намертво приросшую ракушку от скалы, чем женщину из семьи Кеоун[3] — от лошади.

Я ей верю, ведь мама выглядит как настоящий кентавр, она словно сливается с пони. Просто невозможно поверить, что кто-то из нас может свалиться в море.

Я просыпаюсь. У меня возникает смутное ощущение, что хлопнула входная дверь, и я думаю, меня разбудил именно этот звук. Я лежу, глядя в никуда, так как в комнате слишком темно, чтобы что-нибудь видеть, и жду, когда мои глаза привыкнут к темноте или же я снова засну.

Приходится смахнуть со щек несколько слезинок. Через пару-другую минут я начинаю сомневаться в том, что слышала звук закрывшейся двери.

Но потом я ощущаю запах соленой воды, на мгновение пугающий меня, и в дверях моей спальни возникает Гэйб, он всматривается внутрь. Я вижу линию его шеи. И мысленно повторяю: «Войди же, войди, пожалуйста», — повторяю снова и снова. Мне очень хочется, чтобы он сел на край моей кровати, как делал это прежде, до того, как погибли наши родители, и спросил бы, как прошел вчерашний день. Мне хочется услышать, что он передумал и что мне не придется участвовать в бегах. Мне хочется, чтобы он рассказал, почему вернулся так поздно.

Но больше всего мне хочется, чтобы он просто вошел и сел рядом со мной.

Однако он этого не делает. Лишь бесшумно постукивает кулаком по дверному косяку, как будто я сказала что-то такое, что его разочаровало. А потом отворачивается и исчезает, и я постепенно снова погружаюсь в сон. Но мама мне больше не снится.

Шон

В конюшнях Малверна по ночам бродят призраки.

Хотя я уже провел на ногах семнадцать часов, а встать придется через пять, если хочу утром застать пляж пустым, я не отправляюсь сразу в свое жилище. Вместо того я задерживаюсь в холодной конюшне, прохаживаюсь между тускло освещенными стойлами, убеждаясь, накормлены ли чистокровные животные и вычищены ли они как положено. Большинство самих стойл вычищено, однако уже близится ноябрь, а конюхи слишком трусливы для того, чтобы войти в те несколько отделений, где стоят кабилл-ушти, даже тогда, когда я увожу водяных лошадей на песчаный берег. Я думаю, что это отчасти из-за репутации водяных лошадей, а отчасти — из-за репутации самой конюшни. Но как бы то ни было, три стойла оставлены мне, и я не хочу, чтобы кабилл-ушти всю ночь топтались в грязи. Поскольку я — старший тренер, мое время стоит достаточно дорого, и мне вроде бы не пристало заниматься уборкой, но я лучше сделаю все сам, чем позволю двум новым боязливым работникам Малверна сделать это кое-как.

Потому, пока лошади размеренно, по-ночному, посапывают, а темные, все понимающие стены конюшни как будто обнимают меня, я чищу три стойла. Я тщательно мою кормушки. Даю водяным лошадям их порцию мяса, хотя мне и кажется, что они слишком возбуждены, чтобы съесть его. И все это время я воображаю, будто эта огромная конюшня принадлежит мне, и лошади, за которыми я ухаживаю, — мои, и покупатели, испытывающие их, одобрительно кивают мне, а не Бенджамину Малверну.

В конце концов, конюшни Малверна на самом деле не совсем конюшни Малверна — это большой комплекс каменных амбаров, где содержались все лошади Тисби задолго до того, как имя Малверна услыхали на острове. Единственное здание, которое может соперничать с этими строениями, особенно с главной конюшней, — это церковь Святого Колумбы в Скармауте. Амбары были сотворены с тем же воодушевлением. Потолки здесь подпирают резные колонны, изображающие большеглазых мужчин, на чьих руках стоят другие мужчины, а те поддерживают ноги следующих и так далее — и на самом верху красуются мужчины с лошадиными головами. Как и в скармаутской церкви, потолок в главной конюшне сводчатый, балки каменные, а пространство между ними разрисовано перепутавшимися животными, чьи ноги и лапы обвивают друг друга. Стены тоже покрыты картинами с маленькими изогнутыми фигурами, разбросанными в самых неожиданных местах: в углу стойл, у самого пола, слева от окон… Мужчины с копытами вместо рук, и женщины, изрыгающие лошадей, и жеребцы со щупальцами вместо грив и хвостов…

Но самая впечатляющая из всех росписей скрывается в конце главной конюшни. На этой картине изображены море и какой-то мужчина — возможно, давно забытый океанский бог, — который тащит в воду лошадь. Вода на картине — цвета крови, а лошадь красная, как волны.

Такие лошади — самые старые обитатели на острове.

И везде видны следы былой жизни этой конюшни. Стойла в ней огромные, как три обычных, и Малверн поделил их, чтобы мы могли разместить побольше спортивных лошадей, которых он продает на материк. Дверные проемы — железные, дверные ручки поворачиваются только против часовой стрелки, а над одним из порогов что-то написано красными руническими символами. Пол десятого стойла, ближайшего к утесам, запачкан кровью, стены выгибаются аркой и сплошь покрыты пятнами словно от морской пены. Малверн много раз перекрашивал здесь все, но как только восходит солнце — все пятна опять становятся видны. Одно из них, рядом с дверной ручкой, похоже на отпечаток человеческой ладони с растопыренными пальцами.

В общем, ясно, что в этих строениях далеко не всегда жили изящные спортивные лошади.

Я наконец заканчиваю уборку стойл и отделения для приготовления корма, а заодно и всякую прочую работу, какую только мог для себя придумать, потом гашу свет и остаюсь один в темном, древнем брюхе конюшни. Один из кабилл-ушти фыркает, другой отвечает. И хотя я знаю, что это лошади, моя кожа покрывается мурашками. Все остальные обитатели конюшни хранят молчание и настороженно прислушиваются.

Вообще-то на самом деле я не хочу владеть конюшнями Малверна ни в каком их виде. Я не желаю иметь дел с богатыми покупателями, каждый октябрь приезжающими на бега и для покупки породистых лошадок Малверна. Мне не нужны ни его деньги, ни его репутация, ни возможность заниматься чем угодно, уезжая с острова. Мне не требуется сорок голов лошадей, чтобы ощущать себя полноценным человеком.

А хочется мне вот чего: иметь собственную крышу над головой, открытые счета у Грэттона и Хэммонда, но самое главное — мне нужен Корр.

Впервые за девять лет я запираюсь в своей квартире, помня о Мэтте Малверне и его здоровенных кулаках. Я долго лежу без сна, прислушиваясь к тому, как яростно бьется о скалы океан на северо-западном берегу острова, и думаю о пегой кобыле.

Наконец я засыпаю, и мне начинает сниться тот день, когда я смогу повернуться спиной к Мэтту Малверну и отправиться своей дорогой.

Глава двенадцатая

Пак

Рассвет едва занимается, когда я спешу к большому загону, где пасется Дав. Ужасно холодно. «Холоднее, чем в аду» — так говаривал мой папа, а мама всегда интересовалась: «Ты вот такому языку хочешь научить сыновей?» И так оно и было на самом деле, ведь Гэйб тоже однажды так сказал. Да, сегодня холодно, но не настолько, чтобы подморозить грязь, — такое вообще в очень редкие годы бывает, — так что я поскальзываюсь и вздрагиваю и дрожу по пути через грязный двор. Я стараюсь не замечать того, как нервничаю. Это почти помогает.

Я зову Дав и колочу кофейной жестянкой по столбику ограды. Корма я принесла немного — я дам ей еще после нашей тренировки, — но в общем достаточно, чтобы ее привлечь. Я вижу ее грязный крестец, что высунулся из-под навеса. Хвост Дав даже не вздрагивает, и я снова поднимаю шум.

Я подпрыгиваю на месте, когда прямо у моего правого уха раздается голос Финна:

— Она же знает, что ты чокнутая, вот и не хочет подходить.

Я окатываю Финна бешеным взглядом. Где-то в Скармауте кто-то готовит мясной пирог, и ветер доносит до нас его запах. Мой желудок тут же отзывается громким урчанием, как будто хочет рвануться навстречу соблазнительному аромату.

— Я не чокнутая. А тебе разве не следует сейчас прибираться в кухне или что-то еще такое делать?

Финн пожимает плечами и встает на нижнюю перекладину изгороди. Холод на него как будто не действует.

— Дав! — весело зовет он.

Я с удовлетворением отмечаю, что Дав ни на дюйм не сдвигается с места, слыша его голос.

— Ну, — заявляет Финн, — она просто бесполезная кляча, вот что. Чем ты сегодня займешься?

— Отведу ее на пляж, — говорю я и касаюсь носа тыльной стороной ладони; погода такая, что мне кажется: из носа вот-вот потечет, хотя пока все в порядке.

— На пляж? — переспрашивает Финн. — Зачем?

Мысль о том, что нужно ему отвечать, раздражает меня, как и сам ответ, потому я просто достаю из кармана шерстяной куртки лист с правилами бегов и протягиваю Финну. Пока он разворачивает листок, я снова стучу жестянкой по столбику и пытаюсь не слишком жалеть себя, пока Финн читает. Я точно знаю, когда он добирается до того самого места правил, потому что он вдруг поджимает губы.

Когда мне впервые пришла в голову мысль об участии и бегах не на водяной лошади, а на Дав, я думала, что смогу тренировать ее где-нибудь вдали от пляжа и только в день бегов приведу туда. Но в правилах, которые дала мне Пег Грэттон, четко сказано: я не могу этого сделать. Все участники должны тренироваться в ста пятидесяти ярдах от береговой линии. Штраф за нарушение: дисквалификация и потеря денежного взноса. Мне даже кажется, что все это придумано специально для того, чтобы помешать лично мне, хотя я и понимаю, что тому есть серьезные причины. Никому не хочется, чтобы водяные лошади бешено носились где попало по острову, тем более до ноября осталось совсем немного.

— Может, ты могла бы попросить сделать для тебя исключение? — предполагает Финн.

— Я вообще не хочу, чтобы они меня замечали, — возражаю я.

Если я пойду к распорядителям и устрою шумиху по поводу Дав, меня могут сразу дисквалифицировать. В данный момент мой план кажется мне абсолютно несбыточным. И все это из-за брата, который ушел из дома еще до того, как мы с Финном проснулись.

Мы с Финном разом настораживаемся, когда слышим шум автомобильного мотора на ведущей к дому дороге. Машины всегда были дурным знаком. На острове они есть лишь у немногих, и еще меньше островитян могли бы найти причину для того, чтобы приехать к нам. Обычно сюда являются только те, кто не трудится снимать шляпу, здороваясь, а просто протягивают нам неоплаченные счета.

Финн, храбрая и отчаянная душа, мгновенно исчезает, предоставив мне разбираться во всем в одиночку. Деньги все равно придется отдать, как бы то ни было, просто чувствуешь себя немного лучше, если не сам их отсчитываешь в чужие руки.

Но это не сборщик денег по счетам. Я вижу длинную элегантную машину размером с нашу кухню, с большой и тоже элегантной декоративной решеткой — размером с контейнер для мусора. У машины круглые симпатичные глаза с хромированными бровями; ее выхлопная труба выдыхает белые комочки пара, которые расползаются вокруг колес. И она красная, эта машина, — не такая красная, как та водяная лошадь, которую я вчера видела на пляже, но такая, какую только может вообразить человек. Красная, как леденцы. Красная настолько, что хочется ее попробовать или хотя бы намазать ею губы.

Красная, частенько с грустью замечает отец Мунихэм, как грех.

Мне знакома эта машина. Она принадлежит церкви Святого Колумбы, ее пожертвовали отцу Мунихэму для того, чтобы он мог посещать свою паству на дому, — а подарил ее кто-то из прихожан, явившихся с материка и вроде как обретших душевное просветление в водах рядом со Скармаутом.

Теперь отец Мунихэм действительно разъезжает по всему острову в этом автомобиле, навещая местных жителей и отправляя последние и первые требы, отпевая умерших и крестя новорожденных. Но он никогда не покидает пассажирское сиденье. Если не находится никого, кто пожелал бы сесть за руль, отец Мунихэм, хоть он уже и старик, отправляется, как и прежде, в путь на велосипеде.

Мне становится немножко жаль, что Финн спрятался в доме, ведь он вполне мог бы оценить великолепную красную машину священника. Я говорю себе, что от трусости он сам же многое теряет.

Прежде чем я успеваю подумать о том, зачем бы мог приехать к нам отец Мунихэм, водительская дверца открывается и из машины выходит Пег Грэттон. Ее ноги защищены темно-зелеными резиновыми ботиками, от которых, впрочем, немного толку в нашей грязи. Я вижу, что отец Мунихэм как-то беспокойно ерзает на своем сиденье, но остается в машине. Значит, именно у Пег ко мне какое-то дело… и это меня сразу настораживает.

— Пак, — начинает она. Волосы у нее короткие, кудрявые и красные — но не такого оттенка, как машина или лошадь с пляжа; Пег явно нервничает, и это вселяет в меня некоторую надежду. — Доброе утро. Найдется у тебя минутка-другая?

Она произносит это с особенной интонацией, когда вопрос звучит совсем не как вопрос. Мне было бы довольно трудно ответить отрицательно. Я беру это на заметку, чтобы в будущем воспользоваться таким приемом.

— Да, — отвечаю я и потом, хотя мне и нелегко произнести следующие слова, поскольку наша кухня выглядит так, словно в ней всю ночь ведьмы варили зелье для черной магии, добавляю: — Не хочешь выпить чаю?

— Я не могу задерживать отца, — быстро отвечает Пег. — Он и так был слишком добр, согласившись заехать со мной сюда по дороге.

Это, безусловно, неправда, потому что наш дом не «по дороге» никуда. Я слегка прищуриваю глаза, глядя на Пег, Вид красного автомобиля напоминает мне о том, как давно я не была на исповеди, а ведь успела совершить множество таких поступков, в которых следовало бы покаяться. От этого мне становится не по себе.

Пег явно колеблется. Она оглядывает наш жалкого вида двор. Я, конечно, время от времени выдираю самые крупные из сорняков, что вырастают вдоль изгороди и дома, но все равно эти темные пышные бандиты красуются где только можно. А вот приличной газонной травы между ними не слишком много, есть только грязь. Надо будет сказать Финну, чтобы починил тачку, брошенную в углу двора. Но тут я замечаю, что взгляд Пег привлек вовсе не беспорядок, а седло, которое я оставила висеть на изгороди, рядом с набором щеток. И жестяная банка с зерном в моих руках.

— Мы с мужем вчера вечером говорили о тебе, поздно, уже перед сном… — говорит Пег.

Почему-то от ее слов у меня возникает странное чувство… я представляю Пег и краснощекого Томаса Грэттона вместе в постели, и мне неловко при мысли, что они говорят обо мне. Хотелось бы мне знать, о чем они говорят, когда не обсуждают меня. Возможно, о погоде, или о стоимости тыкв и кабачков, или о том, что туристы, похоже, в дождь всегда надевают белую обувь. Мне кажется, если бы я была женой мясника, я бы говорила с ним именно об этом.

А Пег продолжает:

— И он, представь себе, думает, будто ты собираешься скакать вовсе не на одном из кабилл-ушти. Я возразила, конечно, сказала, что это невозможно. Уже то плохо, что ты вообще решила участвовать в бегах, не говоря уж о том, чтобы еще больше все усложнять.

— А он что на это ответил?

— Он сказал, ему помнится, — отвечает Пег, глядя на грязный хвост Дав, — что вроде бы у Конноли была маленькая мышастая лошадка по кличке Дав, а я сказала, что ты, как мне кажется, внесла в список именно это имя.

Я стою совсем неподвижно, сжимая в руках жестянку с зерном.

— Это правда, — тихо говорю я. — И то и другое — правда.

— Вот и я так подумала. И потому сказала ему, что заеду к тебе и мы все это обсудим. — Пег явно и самой очень не нравится эта идея.

А я думаю, что подобные идеи, наверное, кажутся намного лучше, когда лежишь в постели со своим крепким муженьком, а вот если стоишь туманным холодным утром и смотришь на живую меня…

— Мне очень жаль, что тебе пришлось так далеко ехать, — говорю я, хотя мне ничуть не жаль, и мне самой странно, что я успеваю соврать, даже не позавтракав. — Потому что я не хочу все это обсуждать.

Пег упирает одну руку в бедро, а другую поднимает вверх, приглаживая растрепавшиеся кудряшки. Это поза откровенного разочарования, и мне неприятно, что причиной тому — я.

— Что, дело в деньгах? — спрашивает она наконец.

Я и сама не понимаю, оскорбительно это для меня или нет. То есть я хочу сказать — мы безусловно нуждаемся в деньгах, но я была бы последней идиоткой на острове, если бы думала, что могу обогнать огромных водяных лошадей.

Часть меня вполне все это осознает, но тут я смущенно понимаю, что другая моя часть — совсем-совсем крошечная, такая, которая могла бы раствориться в чашке или натереть волдырь на пятке, попав в ботинок, — все-таки мечтает о такой возможности. Победить лошадей, убивших моих родителей, — на пони, на спине которого я выросла. Должно быть, я все-таки самая последняя идиотка.

— Это мое личное дело, — напряженно произношу я.

Мама всегда учила меня отвечать именно так, если речь заходила о причинах ссоры с братьями, или о болезнях вроде расстройства желудка, или о начале женских дней, или о деньгах. А мое решение имело за собой сразу два повода из четырех перечисленных, так что я сочла себя вправе так ответить.

Пег смотрит на меня, и я вижу, как она пытается понять, что скрыто за моими словами. И наконец говорит:

— Не думаю, что до тебя действительно доходит, в какую историю ты ввязываешься. Там ведь настоящая бойня.

Я пожимаю плечами, отчего тут же смущаюсь, ощущая себя похожей на Финна.

— Ты можешь погибнуть.

Теперь я понимаю, что Пег пытается напугать меня. Вот только способ она выбрала неудачный.

— Я должна это сделать, — говорю я.

Дав решает, что настал самый подходящий момент, и наконец показывается из-под навеса, демонстрируя, какая она грязная, и маленькая, и просто жалкая, Подойдя к изгороди, она пытается пожевать висящее на перекладине седло. Я сердито смотрю на нее. Лошадка моя мускулиста и в хорошей форме, но в сравнении с теми кабилл-ушти, которых я видела вчера, кажется игрушечной.

Пег, глубоко вздохнув, осторожно кивает, но не мне, а скорее себе самой, словно говоря: «Ладно, по крайней мере, я попыталась». Она шлепает по грязи, возвращаясь к малине, и стучит ботиками по колесу, чтобы не запачкать удивительный красный автомобиль. Я поглаживаю Дав по морде и огорчаюсь из-за того, что так сильно разочаровала Пег Грэттон.

Через мгновение я слышу свое имя и вижу, что это отец Мунихэм окликает меня. Вряд ли Пег сумела убедить отца Мунихэма в том, что мое участие в бегах продиктовано духовными потребностями, и я плетусь к машине, не испытывая ни малейшей радости. Это просто долг.

— Кэт Конноли, — говорит отец Мунихэм. Он очень высокий, даже длинный человек, и лицо у него длинное, и подбородок, и нос… к тому же все его суставы и выдающиеся части немного красноваты. Еще у него есть кадык, который я видела однажды, когда он свалился с велосипеда и у него расстегнулся воротник. Кадык у него не красный.

— Отец… — бормочу я.

Он смотрит на меня и чертит большим пальцем крест на моем лбу, как делал, когда я была маленькой и плевалась в церкви.

— Приходи на исповедь. Ты давно уже не приходила.

Мы с Пег ждем, скажет ли он что-нибудь еще. Но отец Мунихэм поднимает оконное стекло и жестом велит Пег выезжать с нашего двора. Когда они уже удаляются, я вижу лицо Финна, прижавшееся к окну спальни, — Финн успевает только проводить взглядом красный автомобиль.

Глава тринадцатая

Шон

Я стою в круглом загоне конюшен Малверна, а рядом со мной топчется какой-то американец, и оба мы наблюдаем за Корром, бегущим рысью по кругу. Утро пока еще бледное, синее; нужно время, чтобы распогодилось. Я намеревался пойти на пляж, пока там еще пусто, но Малверн поймал меня и заставил заниматься покупателем, и я не успел удрать. Я не думал, что вести чужака на пляж — хорошая идея, поэтому отправился к загону, чтобы погонять лошадь, пока визитеру не станет скучно. По правилам тренировать кабилл-ушти можно только на берегу и только оседланных — и я пользуюсь этой оговоркой. Хотя в загоне водяную лошадь вряд ли можно научить тому, что ей пригодится на песчаном берегу.

Корр уже двадцать минут носится по кругу, натягивая корду. Американец полон восторга, но в то же время почтителен, и мне думается, что я внушаю ему большее благоговение, чем Корр. Мы довольно осторожно обмениваемся замечаниями.

— Что за удивительное у вас тут сооружение! Оно построено специально для кабилл-ушти? — спрашивает американец. Он весьма тщательно выговаривает последнее слово, но у него неплохое произношение.

Я киваю. По другую сторону конюшни имеется другой круглый загон, где я тренирую спортивных лошадей, — он шестнадцати ярдов в диаметре, с изгородью из тонких металлических труб. Корр не стал бы слишком долго терпеть железо, да если бы и стал, все побоялись бы выпускать кабилл-ушти в такую загородку, которую, кажется, может сдуть ветром. Поэтому мы и находимся вот в этом невиданном и пугающем загоне, который Малверн придумал еще до моего появления здесь, — он врыт в склон холма на восемь футов, так что земля образует мощную стену вокруг него. Единственным входом служит дорожка, также огражденная высокими земляными стенами; она заканчивается у дубовой двери, которая представляет собой часть стены загона. Мне это вполне нравится, кроме тех моментов, когда здесь все заливает водой.

— А здесь никогда не разобрать, то ли идет дождь, то ли нет? — продолжает свои расспросы любознательный американец.

Он очень хорош собой, ему ближе к сорока, чем к тридцати, на нем кепка, похожая на жокейку, белый джемпер с треугольным вырезом и просторные брюки, которые вряд ли надолго сохранят приличный вид в такой сырости. Небо оплевывает нас, но это не настоящий дождь. И он прекратится еще до того, как я спущусь на пляж вместе со всеми.

— И долго вы будете вот так его гонять? — задает он следующий вопрос, не дождавшись моего ответа.

Корру уже основательно надоело бегать рысью на привязи. Мой отец как-то раз сказал, что ни одна водяная лошадь не приспособлена к рыси. Вообще у лошадей четыре естественных способа движения — шаг, рысь, укороченный легкий галоп — кентер и полный галоп, и у лошадей вроде бы нет причин предпочитать что-то одно. Но Корр скорее предпочтет галопировать до тех пор, пока не покроется пеной, как волны прибоя, чем хотя бы половину того же времени бежать рысью. Моя мать говорила, что я и сам не приспособлен к рыси, и это тоже правда. Рысь слишком медленна, чтобы волновать, и слишком тряска, чтобы чувствовать себя удобно. И я готов позволить Корру делать, что ему вздумается, тем более когда я на нем не сижу.

Но в этот момент Корр, прекрасно понимая, что за ним наблюдает какой-то чужак, начинает чуть выше вскидывать ноги и сильнее обычного встряхивать головой. Я позволяю ему это небольшое представление. У водяных лошадей есть недостатки и похуже тщеславия.

Американец все еще смотрит на меня, и я отвечаю:

— Да это просто чтобы он немножко размялся. Пляж сегодня снова будет битком набит, а я не хочу приводить туда сразу трех новых лошадей.

— Ну, этот настоящий красавец, — говорит американец. Видимо, он хочет мне польстить, и ему это удается. Он добавляет: — Вижу по вашей улыбке, что вы и сами это знаете.

Я и не замечал, что улыбаюсь.

— Кстати, меня зовут Джордж Холли, — сообщает американец. — Я бы пожал вам руку, если бы она не была занята.

— Шон Кендрик, — представляюсь я.

— Я знаю. Я из-за вас здесь. Говорят, если вы не участвуете в бегах, то на них и смотреть незачем.

У меня дергаются губы.

— Малверн говорил, что вы приехали за какими-то однолетками.

— Ну и за ними тоже. — Холли стирает со лба осевшие на коже капли тумана. — Но я мог за ними и своего агента прислать. Сколько раз вы уже выигрывали?

— Четыре.

— Четыре раза! На вас стоит сделать ставку. Сокровище нации! Ну, может быть, сокровище региона. А что, Тисби — автономный остров? У вас самоуправление? Почему вы не выступаете на материке? Или, может, вы где-то скакали, а я это пропустил? К нам новости не скоро доходят, знаете ли.

Джордж Холли этого, конечно, не знает, но я однажды бывал на материке, вместе с отцом, мы посетили тамошние бега. Какое это было зрелище! Жилеты, и красные жокейки, и шляпы-котелки, и дорогие трости, и лошади в изукрашенных уздечках, и наездники в шелковых рединготах, и беговая дорожка, огороженная белыми перилами, и женщины, похожие на куколок… Нарядные склоны холмов мягко поднимались со всех сторон. Сияло солнце, делались ставки, и фаворит выиграл два корпуса. Мы вернулись домой, и больше я никогда там не бывал.

— Я не жокей, — говорю я.

Корр направляется к нам, а я щелчком кнута отгоняю его назад, к стене. Кнут не настолько длинен, чтобы достать Корра, но на его конце привязана полоска красной кожи, и она напоминает коню о его месте.

— Я тоже не жокей, — сообщает Холли, засовывая руки в карманы, как мальчишка. Он покачивается на пятках, а я отворачиваюсь, наблюдая за бегущим вокруг нас Корром. — Просто люблю лошадей.

Теперь, когда он мне представился, я точно знаю, кто он такой. Я с ним прежде не встречался, но знаком с его агентом, который приезжает сюда каждый год для покупки двух-трех однолеток. Холли — американский эквивалент Малверна, владелец большого конезавода, известного своими скакунами и гунтерами, и он в достаточной мере богат и эксцентричен, чтобы проделать долгий путь до Тисби для пополнения своих запасов. «Люблю лошадей» — это слишком скромно сказано, хотя мне и нравится подобная сдержанность.

А Малверн заставил меня нянчиться с этим американцем. Наверное, я должен быть польщен этим. Но я продолжаю соображать, трудно ли будет от него избавиться, чтобы удрать на пляж.

— Как вы думаете, Бенджамин Малверн может уступить это дивное существо? — спрашивает Холли.

Он наблюдает за тем, как Корр бежит и бежит без малейших признаков усталости, и, наверное, представляет этого коня на своих землях.

У меня сбивается дыхание. И впервые я радуюсь тому, что должен ответить на такой вопрос, хотя до сих пор это лишало меня сна.

— Малверн никому не продает своих водяных лошадей.

К тому же вывозить кабилл-ушти с острова — противозаконно, хотя это вряд ли может остановить такого человека, как Холли. Если бы он был лошадью, думаю, мне бы пришлось очень, очень долго гонять его по тренировочному кругу, прежде чем он выдохся бы.

— Ну, может, ему просто не предлагали настоящую цену?

Мои пальцы стискивают конец корды так, что Корр чувствует напряжение и ведет ухом в мою сторону; он всегда ощущает мое настроение.

— Ему делали очень хорошие предложения.

По крайней мере одно очень хорошее предложение действительно было. Я предложил ему все, что скопил за годы выигрышей в бегах. Я мог на эти деньги купить у Малверна десяток породистых жеребят от любых других его лошадей. Но я не мог купить ту единственную, которая была мне нужна.

— Ну, полагаю, уж вам-то это известно, — говорит Холли. — Но не всегда дело в деньгах.

Он совсем не выглядит огорченным; этот человек настолько привык покупать лошадей и не переживать из-за отказов, что его не удивит никакой поворот событий.

— Но мне уж очень нравится, как он выглядит. Лошади Малверна! Черт побери!

Он так искренне восхищен, что трудно его винить.

— Вы надолго к нам? — интересуюсь я.

— Я сяду на паром на следующий день после бегов, заберу с собой все то, без чего просто не могу жить, как убеждает меня Бенджамин Малверн. Хотите со мной? Мне бы пригодился парень вроде вас. Не как жокей, а в любой роли, какую вы сами для себя подберете.

Я чуть заметно улыбаюсь, показывая ему невозможность подобного.

— Да, понимаю, — кивает Холли. И указывает в сторону Корра. — А можно мне его немного подержать? Он мне позволит?

Он просит настолько вежливо, что я протягиваю ему конец корды и свой хлыст. Холли осторожно берет их, его ноги машинально меняют положение, он расставляет их для лучшего упора. Хлыст легко лежит в его правой руке, как естественное ее продолжение. Этот человек, должно быть, управлялся с сотнями лошадей.

Но Корр все равно мгновенно устраивает ему проверку. Он вскидывает голову и поворачивает к внутренней стороне круга, и Холли приходится сразу же пустить в дело хлыст. Корр продолжает двигаться в пашу сторону.

— Щелкните, — говорю я. Я уже готов оттащить Холли назад, если понадобится. — Надо сильно щелкнуть.

Холли снова взмахивает хлыстом, на этот раз так, чтобы кожаная полоска громко щелкнула, — и Корр поворачивает голову, скорее вопросительно, чем сердясь, прежде чем вернуться к стене. Холли широко, радостно улыбается.

— И сколько времени вам понадобилось, чтобы вот так его воспитать?

— Шесть лет.

— А вы могли бы проделать то же самое с теми двумя кобылами, которых я видел?

Вообще-то я уже попробовал взять на корду чисто гнедую кобылу, и хотя нельзя сказать, что все закончилось полной неудачей, приятным опытом это тоже не назовешь. И уж конечно, мне бы не хотелось, чтобы в тот день в тренировочном загоне рядом со мной оказался бы Холли либо кто-то еще. Кроме того, я совсем не уверен, что шесть лет упорной работы привели бы к такому же результату, как шесть лет труда с Корром. Хотя прошло уже достаточно много времени, я все равно не понимаю, почему это так: то ли он понимает меня лучше, чем другие водяные лошади, то ли я понимаю его лучше, чем всех остальных.

— Кто вас этому научил? Уж точно не Малверн, — говорит Холли, поглядывая на меня искоса.

И в этот самый кратчайший миг, который понадобился Холли, чтобы посмотреть на меня, Корр бросается от стены к нам. Стремительно и беззвучно.

Я не жду, пока Холли отреагирует. Я выхватываю из его руки хлыст и встречаю Корра ударом хлыста по корпусу. Корр тут же поднимается на задние ноги, уходя от прикосновения, но я не отступаю. И когда Корр встает на дыбы, красная кожаная полоска ложится на его щеку, подзадоривая водяного коня испытать меня так же, как он испытывает Холли.

Мы и раньше играли в эту игру, и оба знаем, чем кончится раунд.

Корр валится на землю.

Холли вскидывает брови. Он передает мне корду и вытирает ладони о брюки.

— Как будто в первый раз за рулем! Ну, по крайней мере, не разбил машину вдребезги.

Он ничуть не раздосадован.

— Добро пожаловать на Тисби, — говорю я.

Глава четырнадцатая

Пак

Когда Пег Грэттон уезжает, мы с Финном собираемся, чтобы ехать в Скармаут. Мне, конечно, не нравится, что я не могу отправиться туда верхом на Дав, но нам нужно отвезти в город чайную посуду, а наш «моррис» не желает заводиться. Столь печальный поворот событий вынуждает меня запрячь Дав в нашу маленькую тележку. Мне заранее неловко, что я появлюсь вот так в городе, и от этого я злюсь и укладываю чашки и чайники с ужасным шумом.

И тут мне в голову приходит внезапная мысль.

— А как ты доставишь тележку домой? — спрашиваю я Финна, который аккуратно выравнивает коробки в тележке, чтобы их углы точно совпадали.

С той стороны, где погрузкой занимался он, в тележке идеальный порядок, коробки стоят, как кирпичи в стене, но это требует от Финна немалого времени. Мне наплевать, окажется ли крупная коробка на дне тележки или в верхнем ряду, если только ей не грозит падение по дороге.

— Я же заберу Дав на пляж, — напоминаю я брату. — А тележка сама уж точно не вернется.

— Я ее сам прикачу, — вежливо отвечает Финн.

Он осторожно прижимает пальцы к коробке, чтобы передвинуть ее на расстояние, примерно равное вздоху бабочки.

— Ты сам?!

— Конечно, — беспечно кивает Финн. — Она ведь будет пустая.

Перед моим мысленным взором на мгновение вспыхивает картина: братец рысью покидает Скармаут, волоча за собой тележку для пони, — он похож на отощавшего тролля в огромном свитере… и мне хочется тоже, как Гэйбу, исчезнуть на материке, где ни единая душа меня не знает. Но мне остается либо согласиться, либо попасть на пляж уже тогда, когда начнется прилив. Вокруг нас все еще клубится туман, но он уже начинает редеть, напоминая мне о том, что время уходит.

— Может быть, Дори позволит нам оставить тележку за ее лавкой? — говорю я. — А я потом ее заберу, когда мы с Дав закончим тренировку.

Финн почесывает спину Дав одним пальцем, отчего она взбрыкивает задними ногами с таким видом, словно собирается взлететь, как муха. Финн сообщает:

— Дав говорит, что ей совсем не хочется волочить тележку после того, как ты заставишь ее удирать от морских чудовищ.

— Дав говорит, что ты будешь выглядеть как последний идиот, таща за собой тележку! — парирую я.

Финн рассеянно улыбается, глядя на коробки с посудой.

— Да мне наплевать.

— Это уж точно! — огрызаюсь я.

Мы так и не приходим к соглашению к тому моменту, когда заканчиваем погрузку, но времени у нас уже нет, и потому мы отправляемся в путь; я держу вожжи, Финн тащится сзади. Наша кошка Паффин плетется за нами, и Финн прикрикивает на нее, отчего ее желание составить нам компанию становится только сильнее.

На полпути к городу ветер доносит запах, похожий на вонь гниющего мяса, и мы с Финном переглядываемся. На острове никого не удивить дурными запахами — шторма выносят на берег огромных рыбин, и те гниют на песке, рыбаки в теплые дни выбрасывают успевшую испортиться рыбу, или же вечерами ветер разносит запахи протухшего рыбного рассола, — но то, что мы ощущаем сейчас, не связано с морем. Что-то сдохло и брошено там, где бросать не следовало. Я не хочу останавливаться, но это может быть и человек, поэтому я оставляю Финна возле Дав, а сама карабкаюсь через каменную стену у дороги, туда, откуда доносится вонь.

Ветер дует мне прямо в лицо, — при этом он умудряется проноситься сквозь туман, вместо того чтобы унести сто прочь, — и я вся сжимаюсь, стараясь сохранить тепло, когда обхожу кучу овечьего дерьма. И все это время думаю о том, что лучше было бы отправить Финна искать источник запаха, но он не выносит вида крови, а потому толку от него никакого. Вскоре я нахожу источник — это то, что не слишком давно было овцой. От нее не много осталось, только копыта, короткий хвост и кучка внутренностей, которые и воняют так отчаянно; еще я вижу раздавленную овечью голову с остатками шерсти. Шерсть на затылке овцы покрашена в синий цвет, это метка одного из стад Хэммонда. Впрочем, краску едва можно различить, ведь ни затылка, ни шеи овцы практически нет.

По коже у меня ползут мурашки от страха, хотя я и сомневаюсь, что где-то рядом может находиться кабилл-ушти. Мы все-таки слишком далеко от берега, чтобы сюда забрались водяные лошади.

Я возвращаюсь к Финну и Дав. Они развлекаются: Финн хлопает Дав по верхней губе, а Дав делает вид, что сердится.

Финн вопросительно смотрит на меня, и я отвечаю:

— Овца.

— Так я и знал, — говорит Финн.

— В следующий раз ты уж направь свое ясновидение на пастбище до того, как я полезу в грязь, — сержусь я.

— А ты не спрашивала.

И мы продолжаем путь к Скармауту.

Мы поворачиваем к лавке Дори-Мод; лавка называется «Фатом и сыновья», но почему — я и вообразить не могу, ведь у Дори нет ни мужа, ни сыновей, если уж на то пошло. Она живет с двумя сестрами, и ни одна из сестер не носит имя Фатом, и ни у одной нет сыновей. Дори весь год копит всякую всячину, чтобы все разом продать туристам за октябрь и ноябрь. В детстве я прежде всего обращала внимание на то, что Дори постоянно носит непарные туфли, это делало ее самой экстравагантной особой на всем острове. Теперь же я в первую очередь отмечаю для себя то, что ни у Дори, ни у ее сестер нет фамилий, а это сделало бы ее самой экстравагантной особой где угодно в мире.

Лавка «Фатом и сыновья» расположена на одной из узеньких боковых улочек Скармаута — это окруженная камнем дорожка, ширины которой едва хватает для Дав и ее детской тележки. Ни туман, ни солнце не проникают в этот переулок, и мы дрожим, пока копыта Дав выбивают эхо из стен зданий.

Через несколько домов от лавки, что, впрочем, совсем близко, я вижу стоящего в дверях Джонатана Кэррола, который бросает кусочки печенья шотландской овчарке. Оба брата Кэррол кудрявы и черноволосы, но у одного из них голова, похоже, вместо мозгов заполнена сырым тестом, а у другого такой же ком сырого теста забивает легкие. Однажды мы с мамой по дороге в лавку наткнулись на Брайана, того, который с больными легкими. Он скорчился под причалом, весь дрожа и хватая ртом воздух. Мама сказала ему, чтобы он делал глубокий выдох, прежде чем вдыхать снова, а потом оставила меня наблюдать за ним и пошла купить ему черного кофе. Я очень разозлилась, ведь она обещала мне рогалик с корицей из пекарни Паллсона, а их раскупают очень быстро. Мне стыдно вспоминать, но я тогда сказала Брайану, что если он умрет и я из-за этого не успею купить рогалик, я плюну на его могилу. Правда, не знаю, помнит ли он вообще об этом, поскольку в тот момент был полностью сосредоточен на своем дыхании через сложенные ковшиком у рта руки. Надеюсь, что не помнит, ведь с того времени характер у меня заметно улучшился. Теперь я только подумала бы, что плюну на его могилу, но уж точно не высказала бы этого вслух.

Но вообще-то сейчас не Брайан, а Джонатан бросает печенье собаке. Взглянув на меня, Дав и Финна, он говорит только:

— Привет, пони!

Это только подтверждает, что у него тесто вместо мозгов.

— Начинай разгружаться, — говорю я Финну. — А я пойду спрошу насчет тележки.

Лавка представляет собой узкий темный коридор, тесный, как курятник, и она битком набита всякой ерундой с маленькими белыми ценниками, которые светятся в тусклом помещении, как белые зубы. Здесь всегда пахнет чем-то похожим на сливочное масло, тающее на сковородке, — то есть просто божественно. Я вообще-то не знаю, много ли покупателей приходит в саму лавку, чтобы купить что-нибудь; думаю, в основном все продается в палатке в выходные дни и в то время, когда остров заполнен толпой народа, приехавшего на бега. Так что большую часть года и ценники, и соблазнительный маслянистый аромат просто ни к чему.

И сегодняшний день — не исключение; я делаю глубокий, немножко голодный вдох, открыв дверь. В лавке сестры ссорятся, как всегда. Я едва успеваю перешагнуть порог и углубиться в тусклое, загроможденное помещение, как Дори-Мод сует мне в руки каталог.

— Вот, — говорит она. — Вот это. Ты ведь что-нибудь купишь, да, Пак?

— Сестры зовут меня Пак, а не Кэт, поскольку все три согласны в том, что человека следует звать так, как ему самому хочется, а не просто глупо твердить имя, данное ему при рождении. Я вообще-то не помню, говорила ли им, что мне больше нравится имя Пак, чем Кэт (хотя оба имени — мои), но все равно ничего не имею против.

— Да у нее денег совсем нет, — небрежно бросает Элизабет, стоящая на лестнице в задней части лавки.

Эта лестница ведет на второй этаж, который делят между собой сестры. Я никогда там не бывала, хотя втайне мне хочется туда попасть. Мне кажется, что там сплошь должны быть туфли и кровати. И масло.

Элизабет продолжает:

— Хотя вроде бы ей это подошло.

Я бросаю взгляд на то, что Дори-Мод сунула мне в руки. К моему удивлению, это красочный каталог лавки «Фатом и сыновья». Я открываю его наугад — и вижу элегантную черно-белую иллюстрацию: женщина в свитере ручной вязки, в вязаных перчатках, а на шее у нее красуется одно из тех ожерелий из мелких цветных камешков, которые так любят туристы. Мелкими буквами подробно описан каждый из предметов, а крупная надпись под картинкой гласит: «НЕ УПУСТИ МОМЕНТ! ПОТРАТЬСЯ НА ТО, ЧТО НИКОГДА НЕ ВЫХОДИТ ИЗ МОДЫ!»

Журнал выглядит точь-в-точь как те настоящие каталоги, что прибывают на остров на почтовом катере, только в нем перечислены вещи, продающиеся вот в этой лавке. Мое дурное настроение сразу исчезает.

— Просто изумительно! — восклицаю я.

Я делаю шаг в сторону, чтобы пыльная антикварная фигура богини плодородия перестала тыкать мне в плечо каменными пальцами. Она очень давно здесь стоит, а ее никто не покупает.

— Как это вы такое сделали? А буквы какие! Само совершенство!

— Это сделал мистер Дэвидж, типограф, — отвечает довольная Дори-Мод, заглядывая мне через плечо.

— Потому что Дори-Мод сделала мистера Дэвиджа, — сообщает с лестницы Элизабет.

Она до сих пор в халате, а волосы укладывала явно дня два назад.

— Ох, вернись лучше в постель! — без особого пыла произносит Дори.

Мне не хочется слишком много думать об этом, но все равно я помню, что мама обычно называла Дори «мощной женщиной». Это значит, что сзади она похожа на мужчину, а когда вы смотрите на нее спереди, то думаете, что лучше смотреть сзади.

А Элизабет — симпатичная, у нее длинные волосы соломенного цвета и носик, вечно вздернутый благодаря родословной и привычке. Но вот как выглядит третья сестра, Энни, никто не замечает, потому что она слепая.

Я листаю каталог, понимая, что слишком задерживаюсь, но вдруг обнаруживаю, что только рада здесь задержаться.

— А наши чашки и чайники здесь есть? И кто вообще все это увидит?

— Ох, это увидят те два-три бездельника, которые читают объявления в дальнем углу почтамта, — говорит Элизабет. Она поднялась на две ступеньки вверх, но не похоже, чтобы собиралась вернуться в постель. — И те, кому охота ждать сто лет, пока подвернется попутный кораблик.

— Почтамт? На материке! — восклицаю я.

Я уже нашла нашу чайную посуду: это очень точный рисунок одного из толстеньких чайников с изображением вполне заурядного чертополоха на боку, нарисованного мной, — и теперь я вижу: иллюстрации сделаны той же рукой, что рисует картинки к объявлениям на последней странице нашей маленькой скармаутской газеты, выходящей каждую среду.

Надпись под рисунком сообщает, что это чайник «уникального дизайна» и что «количество ограниченно». Также говорится, что все чашки и чайники подписаны автором и пронумерованы, чего я на самом деле не делаю. Мне очень странно думать, что вроде бы некая часть меня самой отправляется через океан без меня. Я тычу пальцем в написанное под картинкой и спрашиваю:

— А это что такое?

Дори-Мод читает.

— А… от этого они будут дороже стоить. Тебе нужно всего одно мгновение, чтобы расписаться на них и пронумеровать. Заходи-ка, выпьем чаю. Элизабет не будет больше ворчать. А где твой брат?

— Я не могу остаться, — с сожалением отвечаю я. — Мне нужно… нужно отвести Дав… туда, на пляж. Как вы думаете, Финн мог бы оставить тележку за магазином, когда разгрузится?

— Я говорю очень быстро, чтобы не дать им возможности что-то спросить, но сестер, похоже, не интересуют мои дела, так что я могу не беспокоиться. Дори-Мод уже распахивает дверь — и видит за порогом Финна, держащего на руках Паффин, которая все-таки явилась в Скармаут следом за нами.

— Надеюсь, тебе понравится сидеть в долговой яме, — продолжает брюзжать Элизабет. — Реклама и так дорого стоит, а ты подумала о том, во что обойдется доставка каталога домохозяйкам на материке?

Дори-Мод возражает:

— Каталог платный. Это сказано прямо на первой странице, я же показывала ее тебе меньше часа назад. И если бы ты раскрыла глаза пошире, так увидела бы. Финн Конноли, входи же! Зачем тебе эта кошка? Она что, тоже продается? Неужто до такого дело дошло?

Финн бормочет:

— Нет, мэм…

Он быстро входит в лавку — и тут же натыкается на богиню плодородия. Я отступаю на шаг назад, чтобы он мог ее обойти; меньше всего мне бы хотелось, чтобы Финн вдруг начал плодоносить.

— Мне правда нужно идти, — говорю я.

Мне очень не хочется выглядеть невежливой.

— Куда ты опять отправляешься? — спрашивает Дори-Мод.

— Мне, пожалуй, тоже стоит позвонить мистеру Дэвиджу, — заявляет с лестницы Элизабет. — Тогда, может, я перестану обращать внимание на счета. Как это делается, сестрица? «Мистер Дэвидж, вам нравятся такие, как я?..»

Дори-Мод поворачивается к ней и любезно просит:

— Заткнись, корова!

Финн вовсю таращит на них глаза. Паффин тоже. Дори-Мод энергично хватает Финна за руку и тащит его в глубину лавки, где ждет горячий чайник.

— Пока! — шепчу я брату.

Мне немножко не по себе из-за того, что я оставляю его в гуще этой схватки, но он, по крайней мере, выпьет горячего чая в качестве компенсации.

Дверь закрывается за моей спиной.

Дав, терпеливо ждущая у входа, смотрит на меня, когда я направляюсь к ней. Финн отцепил тележку, но сбруя осталась на Дав. Уж очень она не похожа на скакуна…

Я заново связываю волосы в хвост; две или три дюжины прядей успели уже вырваться на свободу.

Наверное, и я уж очень не похожа на жокея.

Глава пятнадцатая

Шон

На пляже какая-то девушка.

Здесь, у океана, в отличие от всего острова, ветер рвет туман в клочья, и потому лошади и наездники четко вырисовываются на песке. Я вижу каждую пряжку на уздечках, кисти на каждом поводе, замечаю дрожь в каждой руке. Сегодня второй день тренировок, и первый день — когда это уже не игра. Первая тренировочная неделя — это сложный кровавый танец, в котором партнеры определяют, насколько силен тот, с кем придется иметь дело. Именно сейчас жокеи выясняют, подействуют ли амулеты и обереги на их скакунов, когда море так близко, и как именно им убедить своих водяных лошадей скакать по прямой линии. И сколько у них времени от того момента, когда они падают с лошади, до того, когда на них уже нападают. Все эти напряженные занятия ни в чем не похожи на обычные бега.

Сначала я не замечаю ничего необычного. Прайвит лупит своего серого кабилл-ушти хлыстом, а Гейл продает обереги, которые никого ни от чего не уберегут, и здесь же Томми Фальк, который висит на поводьях, в то время как его черная кобыла изо всех сил тянется к соленой воде.

И еще там какая-то девушка. Когда я в первый раз увидел ее и ее мышастую кобылку со своего наблюдательного пункта на утесе, меня прежде всего поразило не то, что это девушка, а то, что она — в океане. Это же устрашающий второй день, когда люди уже начинают умирать и ни один не подойдет близко к волнам прибоя. Но вон же она, пустила лошадку легкой рысью по колено в воде… И никакого страха.

Я медленно спускаюсь по каменистой дорожке к песчаному берегу. Все те дурные мысли, которые могли зародиться у Корра этим утром, вышибло из его головы хорошим галопом. Но эти две кобылы не устали, как Корр, и они не настолько приручены, как он. Их копыта резко позвякивают каждый раз, когда их заносит в сторону; я привязал к их бабкам колокольчики, посылающие мне предостережения, чтобы я не расслаблялся. На круп худшей из двух кобыл наброшен кусок черной сетчатой ткани. Эта ткань, доставшаяся мне от отца, соткана из тонких металлических ниток с сотнями узких железных петелек: наполовину траурный покров, наполовину — плетеная кольчуга. Я надеюсь, что тяжесть покрывала придавит кобылу к земле. И это нечто такое, чего я никогда не использовал с Корром; его бы это лишь разозлило и породило неуверенность, да и в любом случае мы с ним слишком хорошо знаем друг друга, нам это не нужно.

Теперь, когда я подобрался ближе к линии прибоя, я вижу, почему девушка держится так храбро. Ее лошадь — обычный островной пони, со шкурой цвета сероватого песка и ногами, черными, как мокрые водоросли-ламинарии. Я вижу по брюху кобылы, что скудная трава Тисби набивает его, но не насыщает.

Я хочу знать, почему девчонка оказалась на моем пляже. И почему никто ничего ей не говорит. Хотя все лошади ее чуют. Уши у них насторожены, шеи выгнуты, губы тянутся в ее сторону. И конечно, среди всех — пегая кобыла, она тихонько ржет, изливая свой голод и свое желание. Мне следовало бы догадаться, что Горри ее не отпустит.

При звуке голоса пегой кобылы мышастая островная лошадка в страхе прижимает уши. Она понимает, что здесь она — просто кусок мяса, и звук, издаваемый пегой водяной лошадью, — это заявка на смерть несчастного пони. Девушка наклоняется и похлопывает мышастую по шее, успокаивая.

Я неохотно отворачиваюсь от них, чтобы заняться своими делами. На губах у меня вкус соли, а ветер догоняет меня, куда бы я ни направился с лошадьми. Сегодня — один из тех дней, когда никому не удается согреться. Я нахожу расселину в утесах, похожую на отметину гигантского топора, и веду в нее кобыл и Корра. Ветер приглушенно завывает в верхней части расселины, как будто там умирает кто-то невидимый. Я черчу на песке круг и плюю в него.

Корр наблюдает за мной. Кобылы смотрят на океан. Я смотрю на девушку.

Мои мысли снова и снова возвращаются к загадке присутствия на пляже этой незнакомки, пока я открываю свою кожаную сумку и достаю сверток из вощеной бумаги, заранее туда уложенный. Я бросаю в круг несколько кусков мяса, но кобылы к нему не прикасаются. Они не сводят глаз с пони и девушки в волнах, эта еда их интересует куда больше.

Повесив сумку на плечо, я возвращаюсь к входу в расселину и скрещиваю руки на груди, ожидая, пока появится брешь в сутолоке лошадей и людей и я снова смогу увидеть пони и девушку. В пони нет ничего особенного, совсем ничегошеньки. У лошадки достаточно красивая голова, она в общем неплохо сложена. И если оценивать ее именно как маленькую лошадку, она прекрасна. Но по сравнению с кабилл-ушти — пустое место.

В девушке тоже вроде бы нет ничего особенного — худощавая, с волосами цвета имбиря, связанными в хвостик. Девушка выглядит совсем не такой испуганной, как ее пони, вот только ей грозит куда большая опасность.

Я слышу, как ржет одна из моих кобыл, и быстро разворачиваюсь, чтобы, открыв сумку, швырнуть в ее сторону горсть соли. Лошадь вскидывает голову, когда несколько крупинок попадают на ее морду; она оскорблена, но ей не больно. Я смотрю ей в глаза достаточно долго для того, чтобы она поняла: у меня найдется и кое-что другое. Эта кобыла гнедая, без единого белого пятнышка где бы то ни было, и это предположительно говорит о ее хорошей скорости, но мне сначала нужно заставить ее проскакать по прямой линии на достаточное расстояние, что бы с этим разобраться.

Я снова поворачиваюсь лицом к океану, и ветер бросает мне в лицо песок — оскорбительно, но не больно. Я слегка улыбаюсь иронии момента и поднимаю воротник. Девушка снова гонит своего пони по воде. Я вынужден одобрить ее тактику: она выбрала то единственное место, где сегодня к ней никто не приблизится. Конечно, девушке следует здесь, на пляже, беспокоиться не только из-за тех кабилл-ушти, которые тренируются на песке, но я вижу, что она и об этом подумала. И очень часто поглядывает на линию воды, следя за ее подъемом. Я и представить не могу, что она способна заметить вышедших на охоту кабилл-ушти — когда они плывут параллельно бурунам, стремительные, темные, под самой поверхностью воды, их практически невозможно увидеть, — но не могу и представить, что мне удастся отвести от нее взгляд.

Где-то совсем недалеко громко стонет какой-то мужчина; либо его ударили копытом, либо укусили, либо он оказался сброшенным с седла. Его голос звучит так, словно он не то возмущен, не то удивлен. Неужели его никто не предупредил, что в этом песке живет боль, зарывшись в него, омывшись нашей кровью?

Я смотрю на руки девушки, держащие поводья, на то, как уверенно сидит она в седле. Она умеет скакать, но на Тисби все это умеют.

— Могу поспорить, ты такого никогда не видел, Шон Кендрик, — звучит рядом со мной хриплый голос Горри.

Я смотрю на него достаточно долго, чтобы удостовериться: при нем все та же пегая кобыла, — потом задерживаю взгляд еще на секунду — пусть он видит: я отметил то, что пегая кобыла все еще при нем. Лишь после этого я снова устремляю взгляд в сторону океана. Прямо перед нами возникает клубок дерущихся лошадей, они рычат и бьют копытами, сцепившись, как бешеные коты. Резко звенят колокольчики. Каждая из водяных лошадей на этом пляже рвется к морю, жаждая охоты, погони…

Я снова смотрю на пегую кобылу. Горри обмотал ее поводья медной проволокой, в чем нет никакого проку, хотя и выглядит впечатляюще.

— Она записалась на бега, — сообщает Горри. Он курит, и сигаретой тычет в сторону девушки у линии прибоя. — Вот на этом пони. Так я слышал.

Его сигарета воняет куда хуже, чем ветер. Девушка собирается скакать на этой лошадке? Значит, через неделю она будет мертва.

Пегая кобыла бьет копытом по песку; я вижу, как она уходит из поля моего зрения, слышу, как она скрипит зубами. Уздечка — это ее проклятие, этот остров — ее тюрьма. От нее все еще пахнет гнилью.

— Не могу продать эту кобылу, вот ведь дела, — говорит Горри. — Что скажешь как знаток?

Я не знаю, что ему ответить. Когда торгуешь чудовищами, всегда рискуешь нарваться на что-нибудь такое, слишком чудовищное, чтобы это переварить.

Колокольчики снова звенят, и я отвожу взгляд от прибоя, пытаясь найти источник звука. Это не мои кобылы; это не пегое чудовище. Это просто какая-то из лошадей в общей мешанине, но в звоне слышится нечто особенно настойчивое, взывающее ко мне. На пляже поет опасность, и ветер бросает ее голос на отвесные белые утесы, рождая эхо. На берегу сегодня слишком много всадников, пытающихся самоутвердиться, подготовиться, заставить своих лошадей бежать как можно быстрее… Они еще не поняли, что не самый быстрый победит в день соревнований.

Всего-то и нужно, что оказаться самым быстрым из тех, кто остался.

Внезапно раздается громкий крик, потом — ужасающее визгливое ржание, и я поворачиваюсь на шум как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джимми Блэкуэлл стремительно спрыгивает со спины своего бело-серого жеребца, когда тот бросается в бьющиеся о берег волны. Блэкуэлл едва успевает откатиться с дороги еще двух жутких кобыл. Блэкуэлл достаточно зрел и проворен. Он уже сумел пережить полдюжины Скорпионьих бегов.

— А ты говорил, с моей кобылой будут проблемы! — говорит Горри. И смеется.

Я слушаю, но и наблюдаю при этом. Блэкуэлл все еще уворачивается от взбунтовавшихся кобыл. Это всего лишь мелкая стычка между двумя дикими лошадьми, но у них слишком опасные зубы и копыта… Один из мужчин пытается растащить их, но действует чересчур самоуверенно. Тут же щелкают крупные зубы — и пальцы мужчины исчезают.

Кто-то вскрикивает: «Ох!..» — но это и все. Просто человек ощутил потребность что-то сказать, а сказать-то тут нечего.

Мой взгляд уходит от этой картины к воде, туда, где жеребец Блэкуэлла наполовину скачет, наполовину плывет, и вода под ним кипит белой пеной. Глаза жеребца устремлены на мышастого островного пони и на девушку на его спине.

Я слышу громкий голос, и поначалу мне кажется, что это просто бессвязный крик, но тут же я различаю свое имя.

— Где Кендрик?!

Кажется, кому-то грозит опасность.

Я ставлю сумку на камни, подальше в сторонку, и бросаюсь бежать; пятки мои глубоко вбиваются в песок. Я не могу находиться одновременно в двух местах, а драка на песке мне неподвластна. В волнах прибоя мышастая кобылка, она по грудь в воде, а белый жеребец встает перед ней на дыбы, и его копыта готовы опуститься на девушку. Девушка дергает поводья своей лошадки, сбивая ту с ног, и они обе падают в ледяную воду.

А белый кабилл-ушти, чудовищный тупой Пегас с рассыпающимися в клочья крыльями пены, как раз того и хотел. Он скалит зубы цвета мертвого коралла, и его огромная голова ударяет по голове девушки, показавшейся над водой. Зубы сжимаются на свитере с капюшоном; жеребец вскидывает ноги, готовясь нырнуть. Я уже в воде, мои пальцы сразу немеют от холода, и я плыву к жеребцу по опасным, гибельным волнам, но продвигаюсь с мучительной медлительностью. Девушка под водой старается отступить как можно дальше назад.

Я подбираюсь наконец к пышному хвосту жеребца, расплывшемуся в воде. Я взбираюсь на его спину и, дотянувшись до шеи, хватаюсь за гриву. У меня нет времени на то, чтобы отследить направление вен жеребца железным стержнем или развернуть его против часовой стрелки. И уж конечно, я не успеваю ничего нашептать ему на ухо. У меня есть время только на то, чтобы выхватить из кармана куртки горсть смертельно красных ягод барбариса и прижать их к раздувшимся ноздрям кабилл-ушти.

Его тяжелые ноги судорожно колотят по воде, и я вижу, как одно из его колен скользит по голове девушки, но мне уже не разобрать, сумела ли она удержаться над водой, потому что жеребец громко храпит, из его ноздрей вокруг красных ягод летят водоросли, слизь, крошки кораллов… и когда он падает в воду и бьется в агонии, мне нужны все силы, чтобы не дать ему увлечь меня под воду вместе с собой.

Пасть жеребца разворачивается в мою сторону, она широко разинута; время как будто останавливается, леденя ужасом, и я отчетливо вижу жесткие волоски на его морде и то, как соленая вода собирается на них бусинками…

У меня перед глазами вспыхивают тысячи разноцветных пятен.

А потом вдруг я снова слышу звуки, ко мне возвращается зрение, и вместе с ним — ощущения; рука девушки выталкивает мою голову наверх, мой нос забит вонючей водой океана… а труп белого кабилл-ушти волны тащат к песку, и грива жеребца плывет по волнам. Мышастая лошадка стоит на берегу и тихо жалобно ржет, глядя на девушку, — это высокий, тревожный звук… Я вижу кровь в воде и кровь на песке — там, где неосторожный мужчина лишился пальцев. С пляжа все еще доносятся голоса, выкликающие мое имя, хотя я и не понимаю, зовут ли они на помощь меня, или на помощь мне. Девушка кашляет, но воду не выплевывает. Она дрожит, хотя взгляд у нее при этом яростный.

Я убил одного из прекрасных, смертельно опасных кабилл-ушти, которых так люблю, и сам чуть не погиб, и мои вены наполнены лихорадочным жаром, но девушке я могу сказать только одно:

— Держи своего пони подальше от этого пляжа.

Глава шестнадцатая

Пак

Когда я добираюсь до своего двора, то все еще дрожу и кашляю. Дав шарахается от каждой тени, двигается резко и неуклюже, как марионетка. Даже скрип ворот, закрывающихся за ней, заставляет лошадку метнуться подальше в загон, и задние ноги у нее подгибаются. Мне повезло, что она не охромела.

Я закрываю глаза. Мне повезло, что она осталась жива.

Ведь еще несколько мгновений — и тот жеребец обрушился бы на нас, а еще через мгновение я бы навеки ушла под воду.

Я прислоняюсь к воротам, ожидая, когда Дав успокоится настолько, чтобы начать пощипывать сено, но она все не приходит в себя, и я наконец замерзаю в мокрой одежде. Уйдя в дом, я снимаю с себя все и надеваю сухое, но мне все равно холодно.

Она могла умереть.

В кухне я съедаю целый апельсин и кусок хлеба, основательно намазав его нашим драгоценным маслом. Апельсины настолько дороги, что мне приходится пользоваться маминым способом извлекать из них как можно больше пользы. Из нескольких апельсинов мама могла приготовить апельсиновый пирог, душистую добавку для масла или сахарной глазури, сняв с них цедру, да еще и варила из остатков немножко мармелада. А если уж мы ели апельсин просто как плод, то делили его между собой по долькам.

Но на этот раз я одна съела его целиком и к тому времени, когда расправилась с ним, наконец перестала дрожать. Но в голове у меня до сих пор худит, особенно в том месте, о которое стукнулось колено кабилл-ушти.

Я облизываю указательный палец, чтобы не потерять ни капли апельсинового сока, но чувствую только океанскую соль, и это меня еще сильнее раздражает. Мой первый день с Дав на пляже окончился тем, что я вся осыпана песком и получила удар по голове.

И даже могла вообще не вернуться обратно, если бы меня не спасли.

Я пытаюсь выбросить из головы Шона Кендрика, но передо мной продолжает всплывать его энергичное лицо, я слышу его голос, хриплый от морской воды. И каждый раз, когда я заново переживаю этот момент, мое лицо загорается от смущения.

Я провожу ладонью по лбу, шершавому от соли, и у меня вырывается долгий судорожный вздох.

«Держи своего пони подальше от этого пляжа».

Мне хочется отступить, сдаться. Я ведь все это делаю только для того, чтобы еще на несколько жалких недель задержать на острове своего брата Габриэля. А что толку? Я его и краем глаза не видела с тех пор, как заявила о своем участии в бегах. Мой план вдруг начинает казаться мне чистой глупостью. Похоже, я собираюсь выглядеть полной идиоткой в глазах всего острова, а может быть, даже позволю погибнуть себе и Дав ради брата, который даже не трудится являться домой.

Мысль о том, чтобы бросить все это, вызывает одновременно и облегчение, и беспокойство. Мне невыносимо думать о возвращении на пляж. Но я и того не могу представить, что скажу Гэйбу: я передумала. Вот уж не предполагала, что у меня осталось достаточно гордости, чтобы страдать из-за этого, но так и есть.

В дверь кто-то стучит. Я не успеваю привести в порядок волосы — впрочем, не думаю, что их вообще можно привести в порядок, я просто чувствую, какие они липкие и противные после купания в соленой воде. На сердце у меня неспокойно. Я ничего хорошего не жду от этого внезапного стука.

Дверь открывается, и я вижу Бенджамина Малверна. Я знаю, что это Бенджамин Малверн, ведь в «Черноглазой красотке» на стене у бара висит его фотография с автографом. Я однажды спросила папу, зачем она там, и он ответил, что Бенджамин Малверн вложил кучу денег в этот бар, и без этого заведение бы просто не открылось. Но я все равно не понимаю, с какой стати вешать на стену чью-то подписанную фотографию.

— Габриэль Конноли здесь живет? — спрашивает Малверн, проходя в кухню.

Я продолжаю придерживать дверь, не давая ей закрыться. Самый богатый человек на Тисби стоит в нашем доме, сложив руки на груди, и его взгляд переходит от загроможденного кухонного стола к куче дров и торфяных брикетов у камина в гостиной, потом — к седлу, которое я водрузила на спинку папиного кресла. На Малверне шерстяной джемпер с треугольным вырезом и галстук. У него седые волосы, а лицо какое-то неприятное, правда, от него хорошо пахнет, и у меня это вызывает негодование.

Я не закрываю дверь. Мне почему-то кажется, что если я позволю ей закрыться, это будет выглядеть так, словно я пригласила Малверна войти, а я его не приглашала.

— Его сейчас нет, — отвечаю я.

— А, — произносит Малверн. Он продолжает осматриваться по сторонам. — А ты — его сестра.

— Кэт Конноли, — уточняю я как можно более вызывающим тоном.

— Да. Думаю, мы могли бы выпить чаю.

И он усаживается к нашему столу.

— Мистер Малверн, — сурово начинаю я.

— Отлично, ты знаешь, кто я такой. Это облегчает дело. И вот что… я, конечно, не собираюсь указывать тебе, что ты должна делать, но снаружи очень холодно, а открытая дверь совсем не защищает от ветра.

Я захлопываю дверь. А заодно захлопываю и рот. И начинаю готовить чай. Я в равной мере и оскорблена, и сгораю от любопытства.

— Зачем вы пришли? — спрашиваю я наконец.

И мне наплевать, вежливо или нет звучит мой вопрос.

Взгляд Малверна задерживается на седле, но когда я заговариваю, он поворачивается ко мне. Меня немножко пугают его глаза. В целом Малверн выглядит просто как богатый старик, но в глазах его читается ум.

— У меня довольно неприятное дело, — отвечает он очень приятным тоном.

— А мне-то казалось, что вы должны иметь специальных людей, которые занимаются за вас неприятными делами, — говорю я, чувствуя себя отчаянно дерзкой. — Сахар или молоко?

— Масло, молоко и соль, пожалуйста.

Я оборачиваюсь к Малверну, уверенная, что он смеется надо мной. Но не вижу ничего подобного. И вообще, всмотревшись в его лицо, я не уверена, что он способен шутить. Такое лицо можно скорее представить на банкноте в один фунт стерлингов. Я подаю ему чашку с чаем, солонку и нашу крошечную масленку. Ставя напротив Малверна кувшинчик с молоком, я наблюдаю за тем, как он опускает в чашку маленький кусочек масла, добавляет основательную порцию соли, а потом наливает молоко и начинает все тщательно перемешивать. На поверхности жидкости появляется пена. Это похоже на то дымящееся молоко, которое, как я однажды видела, выливается из коровы. Мне кажется, что он не решится это выпить, однако Малверн пьет.

Прижав пальцы к боку чашки, как будто желая их согреть, он спрашивает:

— Это твой пони там, во дворе?

— Лошадь, — поправляю я. — В ней пятнадцать ладоней.

— Она бы выглядела гораздо лучше, если бы ты ее как следует кормила, — сообщает мне Малверн. — Избавь ее от этого жалкого сена, и она наберется сил. И брюхо у нее подтянется.

Конечно, она бы набралась энергии, если бы у меня были зерно и сено получше. И я набралась бы энергии, если бы могла есть что-нибудь кроме бобов и яблочного пирога, но нам обеим придется обойтись тем, что имеется, по одной и той же причине.

Мы пьем чай. Я думаю о Финне, который может вот сейчас вернуться домой и обнаружить Малверна за нашим кухонным столом. Я собираю со стола крошки и строю из них пирамидку за масленкой.

— Значит, ваши родители погибли, — говорит Бенджамин Малверн.

Я со стуком ставлю на стол чашку.

— Мистер Малверн!..

— Я знаю эту историю, — перебивает он меня. — И не собираюсь ее обсуждать. Я хочу знать, что теперь с вами происходит. Как вы трое — вас ведь трое? — справляетесь одни?

Я пытаюсь представить, как бы повели себя в этой ситуации мои родители. Они всегда были безупречно вежливы и замкнуты. Мне удается только одно. И я неловко отвечаю:

— Вполне справляемся. Гэйб работает в гостинице. Мы с Финном тоже прирабатываем. Расписываем всякие мелочи для туристов.

— На чай вам хватает, — говорит Малверн, но его глаза посматривают на дверь кладовой.

Знаю, что он заметил, насколько в ней пусто, когда я брала оттуда масленку.

— Мы вполне справляемся, — повторяю я.

Малверн допивает свой чай — как он умудрился выпить эту жуткую смесь, ни разу не поморщившись, остается за пределами моего понимания, — и складывает руки на столе. Потом он чуть наклоняется в мою сторону, и я чую запах его одеколона.

— Вообще-то я пришел, чтобы вас выселить.

До меня далеко не сразу доходит смысл его слов, но потом я вскакиваю, В голове у меня гудит и бухает в том месте, по которому ударило колено водяной лошади. И я мысленно повторяю слова Малверна.

А он продолжает:

— За этот дом никто не вносил плату уже целый год, вот я и захотел посмотреть, кто здесь живет. Я хотел увидеть твое лицо, когда я это скажу.

Я думаю, что на острове, населенном чудовищами, Малверн — самый страшный из всех монстров. Мне требуется довольно много времени, чтобы заставить язык двигаться.

— Я думала, дом оплачен. Я не знала.

— Это знает Габриэль Конноли, и знает довольно давно, — говорит Малверн.

Его голос звучит совершенно спокойно. Он внимательно наблюдает за моей реакцией. Я просто поверить не могу, что напоила его чаем!

Я смотрю на него и крепко сжимаю губы. Я хочу быть уверенной, что не ляпну чего-нибудь такого, о чем потом пожалею. Но больше всего я потрясена предательством: Гэйб знал, что мы живем на бомбе с запущенным часовым механизмом, и ничего нам не сказал! Наконец я с трудом выговариваю:

— Ну, теперь вы увидели мое лицо. Это именно то, за чем вы явились?

Это звучит как вызов, однако Малверна ничуть не трогает мой тон. Он просто слегка кивает.

— Да. Да, думаю, то. А теперь скажи мне, на что вы с братьями готовы, чтобы сохранить этот дом?

На острове несколько лет назад возникла проблема с собачьими драками. Скучающие пьяные рыбаки натравливали псов друг на друга, и те рвали противников в клочья. Я сейчас чувствую себя одной из тех собак. Малверн швырнул меня в яму, а теперь заглядывает в нее и ждет моих дальнейших действий. Он хочет выяснить, сдамся лия или способна на драку.

Я не желаю доставлять ему удовольствия, он не увидит слабости. Будущее внезапно отчетливо вырисовывается передо мной.

— Дайте мне три недели, — говорю я.

Малверн не расположен ходить вокруг да около.

— До окончания бегов.

Мне хочется понять, считает ли он безумием то, что девчонка вроде меня собралась участвовать в бегах, и не полагает ли он, что нет смысла ждать до конца месяца, ведь денег он все равно не получит, поскольку я или проиграю, или просто буду покойницей.

«Держи своего пони подальше от этого пляжа».

Я коротко киваю.

— Но у тебя нет шансов, — говорит Малверн спокойно, без малейших признаков злорадства. — На этом пони… Почему именно он?

«Это не пони, а лошадь», — мысленно твержу я.

— Кабилл-ушти убили моих родителей. Я не собираюсь позорить их память, скача на одной из водяных лошадей.

Малверн не улыбается, но его брови поднимаются вверх, как будто он обдумывает мои слова.

— Что ж, причина достойная. А это не потому, что никто не дал тебе шанса обзавестись кабилл-ушти?

— Шанс у меня был, — огрызаюсь я. — Но я предпочла им не пользоваться.

Малверн и над этим немножко раздумывает.

— Если выиграешь — это реальные деньги.

— Знаю, — коротко бросаю я.

— И ты действительно ожидаешь, что я отложу выселение, поверив в то, что ты и тот островной пони пересечете линию финиша раньше всех остальных?

Я смотрю на его дурацкую чашку с дурацким чаем в ней. Разве обычный чай не хорош сам по себе? Кто вообще пьет чай с маслом и солью? Никто, кроме скучающих стариков, которые переставляют фигуры на своих островах, как на шахматной доске.

— Думаю, вам любопытно будет посмотреть, что получится. И вы ведь уже ждали двенадцать месяцев.

Малверн отодвигает стул и встает. Он достает из кармана лист бумаги, разворачивает его и кладет на стол.

Это официальный документ. Я узнаю подпись Малверна на нижней части листа. И еще там подпись моего отца. Малверн говорит:

— Я совсем не щедрый человек, Кэт Конноли.

Я молчу. Мы внимательно смотрим друг на друга.

Малверн двумя пальцами подталкивает бумагу через стол ко мне.

— Покажи это своему старшему брату. Я вернусь за договором, когда ты будешь мертва.

Глава семнадцатая

Шон

Все они боятся.

Я сижу в лодке вполоборота, наблюдая за своим подопечным. На черной корме лодки написано белыми буквами: «Черный как море». Следом за мной плывет Фундаментал, гнедой жеребчик, обещающий много и очень много, спортивный конь, которого предполагается продать за многие сотни на материке. Один из тех жеребят, которыми, я уверен, Малверн предполагает соблазнить Джорджа Холли. Шкура Фундаментала потемнела от воды. Через каждые несколько взмахов ногами он фыркает и выплевывает воду, но не выказывает никаких признаков усталости. Лодка и лошадка медленно движутся через озеро в надежно укрытой бухте. Скалы здесь наклоняются внутрь, как будто бухту выкопал между стенами какой-то ребенок, и они отрезают почти весь ветер и почти все волны. Шум мотора отдается от утесов и возвращается ко мне.

Обычно я не стал бы радоваться такой простой тренировке во время месяца бегов. Но после странного утра с облегчением позволяю себе немного посидеть спокойно и поразмыслить над недавними событиями. Я до сих пор совершенно не представляю, о чем думает та девушка.

Я смотрю на вход в бухту. Один из наших новых работников, Дэйли, стоит там на страже. Я не могу сейчас следить за тем, не подкрадываются ли к нам кабилл-ушти, потому что меня оглушают шум мотора и громкое дыхание Фундаментала. Но эту бухту легко обезопасить; вход в нее настолько узкий, что достаточно поставить на страже одного человека, и второй может проводить тренировку. Плавание — это вполне щадящее упражнение, которое тем не менее позволяет лошадям набраться сил, поэтому дело стоит риска. В руках у Дэйли дробовик, от которого, конечно, мало проку, но у него есть еще и хорошие легкие, так что я услышу его крик и успею выгнать Фундаментала из воды.

Дэйли перебрался сюда с материка, он молодой и нервный. Но такая нервозность нравится мне больше, чем самоуверенность. Дэйли должен сейчас быть моими глазами, а мои глаза должны быть сосредоточены на узком входе в бухту.

Фундаментал плывет и плывет. Я присутствовал при его рождении, видел, как появилось на свет это существо, все состоявшее из угловатых суставов и огромных глаз. Он плывет и не смотрит на меня. Сам по себе процесс продвижения в воде за лодкой — его единственная цель.

Он сосредоточен. В нем достаточно крови кабилл-ушти, чтобы придать ему такую целеустремленность. Я должен наблюдать за ним так же внимательно, как Дэйли наблюдает за входом в бухту. Фундаментап может плыть до тех пор, пока не утонет.

Завтра Малверн захочет, чтобы я помог Мэтту с выбором лошади. Каждый год на третий день он просит меня решить этот вопрос, и каждый раз я боюсь, что он предложит посадить Мэтта на Корра.

Мне даже мысль об этом невыносима.

Фундаментал встряхивает головой, как будто ему хочется, чтобы мокрая грива отклеилась от его шеи. Я наклоняюсь, проверяя, не устает ли он. Упражнения в воде не так утомительны, как тренировка на суше, но я все равно не хочу, чтобы он выдохся; мне сказали, что завтра приедут покупатели, желающие взглянуть на него.

Я ощущаю тревогу. И не знаю толком почему. Может, из-за той девушки, нарушившей привычный ход вещей, которому я следовал много лет. Или из-за того, что Мэтт помочился в мои ботинки. Или потому, что когда мы пересекаем бухту в обратном направлении, уровень воды возле утесов кажется мне каким-то не таким. Вроде бы слишком высоким. Небо над головой яркое, по нему проплывают пухлые облачка; если шторм и собирается, то никак не сегодня.

Но я не могу успокоиться.

— Кендрик! Кендрик!

Я слышу свое имя, слегка приглушенное шумом мотора.

У меня несколько секунд, чтобы увидеть все.

Дэйли стоит на маленьком выступе берега, рядом с лодочным спуском, далеко от входа в бухту. Мне некогда думать о том, почему он оставил свой пост. Потому что это он кричит.

А на том месте, где недавно стоял Дэйли, я вижу чей-то силуэт. Мэтт Малверн. Он просто наблюдает за мной. Нет… он смотрит на воду передо мной.

Он смотрит на углубление на поверхности воды всего в тридцати футах перед лодкой.

Мне знакомо такое углубление, неестественная расщелина в море. Она выглядит безобидно, но возникает потому, что в соленой воде, совсем недалеко от поверхности, очень быстро движется некое массивное тело. У меня уже нет времени вывести жеребенка на берег. Фундаментал взбрыкивает задними ногами, закидывает назад голову.

И исчезает под водой.

Мэтт Малверн неподвижно стоит у входа в бухту. Я прыгаю в воду.

Глава восемнадцатая

Шон

Я плыву не в воде. Я плыву в крови, Она клубится вокруг меня, как огромная подводная грозовая туча, когда одна моя рука находит спину Фундаментала. В другой моей руке ягоды барбариса. Я многие годы не пользовался ими для того, чтобы убивать водяных лошадей, и вот они в моей ладони второй раз за один и тот же день.

Спина Фундаментала дергается. Я чувствую, как меня как будто утягивает вниз, когда одна из ног жеребенка бьет в воде под моими ногами, меня тащит течением… Я на ощупь пробираюсь вперед, хватаясь за гриву Фундаментала. Мои легкие как будто сжимаются в груди.

Сначала я ничего не вижу, а потом…

Глаза Фундаментала широко открыты, они побелели, но меня он не видит. Гибкий, темный кабилл-ушти сжимает в зубах подбородный ремень Фундаментала. Кровь хлещет из рваной раны потоком. Ноги кабилл-ушти разрезают соленую воду, стройные и уверенные. На меня водяная лошадь не обращает внимания, держа жеребенка в стальном захвате. Я, маленький, хрупкий чужак в этом мире, не выгляжу угрозой.

Мне необходимо вздохнуть. Мне необходимо больше, чем просто вздохнуть. Мне нужен хороший, огромный глоток воздуха, и еще один, и еще… Но я вижу прямо перед собой ноздри кабилл-ушти, узкие и длинные. Ягоды в моей ладони — твердые и смертельные. Я могу прямо сейчас утопить водяную лошадь…

Но тут я вижу две головы и замечаю размеры раны Фундаментала. Большое храброе сердце жеребенка выталкивает в воду остатки жизни в том же ритме, в каком колотится мой пульс.

Спасти его невозможно.

Я видел, как он родился. Фундаментал, редкий жеребенок, настолько близкий к водяным лошадям, что любит океан так же, как я.

Пятна неведомых цветов мелькают вокруг меня.

Я должен оставить малыша здесь.

Глава девятнадцатая

Пак

Этим вечером мы с Финном оба ждем Гэйба. Я сварила бобы — чертовы бобы, проклятые, как и вся наша еда, — и медленно закипаю в собственной коже, представляя свой разговор с Гэйбом, когда он явится. Финн топчется у окна, пока я готовлю, а когда я его спрашиваю, что он там делает, бормочет что-то насчет шторма. Темнеющее небо за окном выглядит чистым, если не считать нескольких высоких клочковатых облачков, настолько прозрачных, что сквозь них можно смотреть, и такое оно до самого горизонта. Никаких признаков дурной погоды. Кто знает, почему Финн делает иной раз то, что делает. Я даже не пытаюсь переубедить его.

Мы ждем и ждем Гэйба, и во мне то вскипает, то чуть остывает, то снова кипит ощущение предательства. Но просто невозможно злиться так долго. Мне хочется рассказать Финну, что именно грызет меня изнутри, но я не могу упомянуть о Малверне. От этого он просто начнет еще тщательнее мыть руки, и его утренние ритуалы станут дольше обычного.

— Как ты думаешь, — небрежно спрашиваю я, вертя в руках маленькую масленку так, что нарисованная на ней сова смотрит то на меня, то на Финна, то снова на меня, — если бы мы продали «морриса»… Почему ты смеешься?

Финн осторожно постукивает по оконному стеклу.

— Да он даже не едет.

— Но ведь раньше ездил?

— Я мог бы починить его завтра, — рассеянно произносит Финн. Я теперь думаю, что окно нужно ему для того, чтобы иметь повод смотреть наружу, на тот случай, если вдали покажется Гэйб. — Не хотелось бы мне очутиться там, когда шторм разыграется.

— Ну да, конечно, дождь, — говорю я. — Если продадим… что ты думаешь об этом?

— Ну, наверное, дело в том, зачем нам его продавать.

— Чтобы лучше кормить Дав во время тренировок.

Следует мучительно долгая пауза, я жду и жду ответа Финна. А он постукивает пальцами по краю стекла, потом наклоняется и всматривается в то место, где стекло соединяется с деревом, приближает лицо почти вплотную… И похоже, остается доволен тем, что защита от дурной погоды выглядит вполне надежной, после чего готов продолжать разговор.

Он говорит наконец:

— А что, корм получше дорого стоит?

— А ты видел, чтобы на нашем острове росла люцерна?

— Ну, как посмотреть, — задумчиво произносит Финн. — Я ведь не знаю, как люцерна выглядит.

— Точно так, как начинка твоей пыльной головы. Да, она дорого стоит. Ее привозят с материка.

Мне немножко не по себе из-за того, что я сорвалась на Финна. Не он ведь причина моей злости, а Гэйб. И я не желаю верить в то, что сегодня вечером мне, может, и не удастся выложить ему все насчет появления в нашем доме Малверна. Но я не могу из-за Гэйба бодрствовать всю ночь. Мне завтра нужно рано встать, если я собираюсь вернуться на пляж.

У Финна унылый вид. Я чувствую себя ужасно. Может, мы могли бы продать что-нибудь другое, вроде бесполезных кур, которые только тем и заняты, что подыхают до того, как я успеваю их зарезать на обед. Но весь этот выводок даст возможность купить только один тюк сена и ни горсти хорошего зерна.

— А она от этого будет бегать быстрее? — спрашивает Финн.

— Спортивные лошади должны питаться как спортивные.

Финн бросает косой взгляд на наш ужин — бобы с маленьким кусочком бекона, который пожертвовала нам Дори-Мод.

— Стоит ли оно того…

Он говорит так, словно я предложила ему отпилить левую ногу. Но я понимаю его чувства. Он любит «морриса» так же, как я люблю Дав, и что ему останется, если у него не будет мотора, в котором можно копаться? Только окна, а их в доме всего пять.

— Если я сумею победить, — говорю я брату, — у нас будет достаточно денег, чтобы выкупить его обратно.

Финн все так же мрачен, и я продолжаю:

— У нас даже хватит денег на две машины. Одна понадобится для того, чтобы тащить другую, когда у той заглохнет мотор.

На этот раз на его лице появляется подобие улыбки. Мы садимся за стол и едим бобы с беконом. Не говоря ни слова, мы доедаем яблочный пирог, не оставив Гэйбу ни крошки. Два человека за столом, рассчитанным на пятерых. Я просто не представляю, как мне удастся заснуть с таким комком гнева в груди. Куда же провалился Гэйб?

Я думаю о той овце с отрубленной головой, которую мы с Финном нашли по дороге в Скармаут. Откуда нам знать, то ли Гэйб работает допоздна, то ли лежит мертвый где-нибудь на обочине дороги? И если уж на то пошло, откуда ему знать, сидим ли мы в безопасности дома или валяемся где-то на обочине?

Именно Финн наконец высказывает созревшую мысль:

— Похоже на то, что он уже сбежал.

Глава двадцатая

Шон

Этой ночью, вместо того чтобы спать, я лежу на своей кровати и смотрю на маленький квадрат черного неба, который виден через окно моей квартиры. Хотя теперь я сухой, меня пробирает холодом до костей, как будто я проглотил целое море и оно плещется во мне. Руки у меня болят. Я поддерживаю ими наклонные скалы.

Я думаю о Фундаментале, целеустремленно плывущем за лодкой. Нет, я не об этом думаю. Я думаю о закинутой назад голове Фундаментала, о его выкатившихся глазах, о том, как он исчезает под водой, клубящейся туманом вокруг меня…

Я снова и снова прыгаю в воду. И снова и снова там слишком темно, слишком холодно, слишком поздно…

И снова и снова я вижу Мэтта Малверна, стоящего на мыске перед входом в пещеру, наблюдающего…

Я пока не виделся с Бенджамином Малверном, но это впереди. Это всего лишь вопрос времени.

«Кендрик!»

Голос Дэйли, предупреждающего меня, но слишком поздно.

Я больше не в силах оставаться в постели. Я встаю. Моя куртка до сих пор мокрая и грязная, она висит там, где я ее повесил, — на железных кольцах радиатора. Не включая света, я нахожу брюки и шерстяной свитер и по узкой лестнице спускаюсь в конюшню.

Три лампочки, висящие над центральным проходом, только и освещают, что круги пола прямо под собой. Все остальное окутано тенями; от того, как растворяются в темноте звуки моего дыхания, тьма кажется необъятной. Когда чистокровные и упряжные лошадки слышат мои шаги в проходе, они начинают тихонько ржать, выражая надежду. Но после того, что случилось днем, я даже смотреть на них не могу. Я видел, как рождались на свет все они, точно так же, как наблюдал за рождением Фундаментала.

Но я не могу заставить их молчать, когда прохожу мимо. Они неторопливо жуют сено и топают копытами, желая избавиться от зуда в ногах. Солома шелестит о солому. Мирные звуки конюшни.

Однако я прохожу мимо всех них, в самый конец, туда, где стоит Корр. Сюда не дотягиваются лучи слабого света, и цвет его шкуры похож на цвет старой, засохшей крови. Я прислоняюсь к столбу возле его стойла и смотрю. Корр, в отличие от сухопутных лошадей, не копается в сене всю ночь напролет и не вздыхает сквозь зубы. Вместо того он стоит в середине стойла совершенно неподвижно, насторожив уши. И в его взгляде есть нечто такое, чего никогда не будет во взглядах породистых лошадей: нечто напряженное, хищное.

Он смотрит на меня левым глазом, а потом устремляет взгляд мимо меня, прислушиваясь. У него нет возможности расслабиться, ведь он слышит звуки поднимающегося прилива, чует запах лошадиной крови на моих руках, видит меня, встревоженного, стоящего перед ним…

Я не знаю, почему Мэтт Малверн оказался на месте Дэйли, и я не знаю, как он рассчитывает скрыть от своего проницательного отца то, что именно он, Мэтт, стоял у входа в бухту, когда туда проник кабилл-ушти. Я снова думаю о жеребенке, о его огромных выкатившихся глазах. Мэтт вполне мог пожертвовать им ради того, чтобы причинить мне боль. Ради того, чтобы получить желаемое.

А чем был бы готов рискнуть я ради достижения желаемого?

— Корр, — шепчу я.

Уши красного жеребца мгновенно поворачиваются в мою сторону. Глаза у него черные и загадочные, как частицы океана. Он с каждым днем становится все опаснее. Мы все с каждым днем становимся опаснее.

Мне и подумать невыносимо о том, что на Корре поскачет Мэтт Малверн, если меня выгонят.

Мэтт думает, что Бенджамин Малверн понизит меня в должности после случившегося сегодня. А я думаю о том, как бы мне уйти самому. О том, какое испытал бы удовлетворение, если бы смог забрать накопленные деньги и распрощаться с Малвернами.

Корр издает особый ночной звук — едва слышное, нарастающее по тону ржание. Так кричат под водой кабилл-ушти. Но у Корра получается нечто совсем другое. Некое утверждение, на которое следует ответить.

Я коротко щелкаю языком, и он сразу затихает. Ни один из нас не делает движения навстречу другому, но мы оба одновременно переступаем с ноги на ногу. Я вздыхаю, и он тоже вздыхает.

Нет, я не смогу уйти без Корра.

Глава двадцать первая

Пак

Основываясь на опыте предыдущего дня, я строю новый план. Я решаю отправиться на пляж во время высокой воды, когда существует опасность нападения кабилл-ушти из океана, — вместо того, чтобы скакать позже, когда мне наверняка будут грозить водяные лошади, которые тренируются на песке. Поэтому я ставлю будильник на пять часов и седлаю Дав еще до того, как она окончательно проснулась.

Гэйб уже ушел. Впрочем, я не уверена, что он вообще возвращался домой. И я даже немножко рада видеть опасный темный склон: благодаря ему мне не до размышлений о том, что может означать для нас с Финном отсутствие Гэйба.

Как только мы спускаемся к основанию утесов, мне приходится двигаться гораздо медленнее, стараясь не допустить, чтобы Дав налетела на один из валунов, разбросанных вдоль высокой линии воды. Едва заметные признаки света вокруг отражаются в дыхании Дав — клубы пара, вылетающие из ее рта, превращаются в нечто белое и плотное. Темно так, что я скорее слышу море, чем вижу его. Оно говорит: «Ш-ш-ш, ш-ш-ш…» — как будто я — напуганный ребенок, а море — моя матушка, хотя если бы море было моей матерью, я предпочла бы остаться сиротой.

Дав насторожена, ее глаза косятся на волны прилива, все еще слишком высокого для настоящей тренировки. Когда рассвет наконец наберет должную силу, море неохотно уступит несколько десятков ярдов плотного песка всадникам, позволяя им работать, давая побольше места в стороне от океана. Но пока что прилив бурен и близок, он прижимает меня к стенам утесов.

Меня совсем не переполняет храбрость.

Высокая вода, абсолютный мрак, да еще под почти уже ноябрьским небом… в океане рядом с Тисби сейчас так много кабилл-ушти… Я знаю, что мы с Дав очень уязвимы на этом темном пляже. Ведь прямо сейчас там, в приливных волнах, может скрываться какая-нибудь водяная лошадь.

Сердце колотится прямо у меня в ушах. «Ш-ш-ш, ш-ш-ш», — бормочет море, но я ему не верю. Я поправляю стремена. Я не сажусь в седло. Я напрягаю слух в поисках какого-нибудь звука жизни. Но слышу только океан. Вода вдруг вспыхивает, как коварная улыбка. Это может быть отражением гибкой спины кабилл-ушти… Но Дав почуяла бы это. Я должна доверять своей лошадке. Уши у нее все так же насторожены. Дав внимательна, но не встревожена. Я целую ее в серое плечо — на удачу — и вспрыгиваю в седло. Я направляю ее как можно дальше от волн. Еще немного выше по берегу — и песок сменится галькой и обломками скал, по которым невозможно скакать. Еще немного ниже — и уже «ш-ш-ш, ш-ш-ш…».

Я разогреваю Дав, пуская ее по кругу легкой рысью. Я жду, когда наконец мое тело расслабится, забыв, где я нахожусь, но ничего не получается. Каждый блик на воде заставляет меня вздрагивать. Все мое тело как будто кричит, твердя мне об опасности этого черного океана. Я помню ту историю, которую всем нам рассказывали, как только мы становились подростками: о двух молодых возлюбленных, решивших тайком встретиться на пляже, — их уволокла в волны водяная лошадь, ожидавшая добычи поблизости от берега. Предполагалось, что эта сказочка служит хорошим предостережением всей скармаутской молодежи и учит нас не целоваться где попало.

Но эта история никогда не выглядела настоящей, реальной, хотя ее и пересказывали постоянно в школе и в лавках. А вот здесь, на песчаном берегу, все воспринималось иначе. Но нет никакого смысла об этом думать. Я должна разумно тратить свое время. Я стараюсь представить, что нахожусь на мокром, грязном лугу. Несколько бесконечных минут мы с Дав сначала рысью мечемся по берегу в одну сторону, потом в другую, потом переходим на галоп — в одну сторону, в другую… Время от времени я останавливаю лошадку, чтобы прислушаться. Чтобы всмотреться в океан в поисках какого-то пятна, более темного, чем вода. Дав постепенно успокаивается, но я продолжаю дрожать. И от холода, и от того, что слишком напряжена.

Далеко-далеко, на краю горизонта, небо слегка светлеет. Скоро на песчаный берег явятся другие всадники.

Я останавливаю Дав и вслушиваюсь. Ничего, кроме «ш-ш-ш, ш-ш-ш…».

Я выжидаю долгое, очень долгое мгновение. Но слышу только океан.

И тогда я пускаю Дав в полный галоп.

Она радостно бросается вперед, ее хвост развевается по ветру. Волны сливаются в длинную темную полосу сбоку от нас, а утесы превращаются в стену бесформенной серости. Я уже не слышу, как шуршит океан, я слышу только стук копыт Дав и ее шумное дыхание.

Мои волосы тут же вырываются из хвоста и летят мне в лицо, как крошечные тонкие хлысты. Дав взбрыкивает раз, другой — просто от восторга, от чистого наслаждения бегом, и я смеюсь. Мы резко останавливаемся — а потом несемся в обратную сторону той же дорогой.

Мне кажется, что я замечаю краем глаза какого-то человека, стоящего наверху, на утесе, наблюдающего за нами, но когда поднимаю голову и смотрю туда, там никого нет.

Я обдумываю результаты столь ранней тренировки.

Дав уже выдохлась, и я тоже выдохлась, а море постепенно отступает от берега. Скоро на пляже появятся другие всадники, но мы с Дав уже сделали то, что должны были сделать в этот день.

Что ж, такая схема может сработать.

Я не знаю, насколько быстро мы с Дав прошли дистанцию, но прямо сейчас это не имеет значения. Не все сразу. По одной победе в день.

Глава двадцать вторая

Шон

В такой час на втором этаже чайной никого нет. Только я — и множество маленьких столиков, покрытых скатертями, и на каждом пурпурный цветок чертополоха в вазочке. Комната длинная, узкая, с низким потолком; она выглядит как уютный гроб или как душная церковь. Все отливает легкими розоватыми оттенками из-за ярко-розовых кружевных занавесок на маленьких окнах за моей спиной. Я — самый темный предмет в комнате.

Эвелин Каррик, молоденькая дочь владельца, стоит у стола, за которым я сижу, и спрашивает, что я хочу. Она не смотрит на меня, и это правильно, потому что и я тоже не смотрю на нее. Я смотрю на маленькую печатную карту, лежащую на скатерти передо мной.

В меню — несколько французских слов. Перечень на английском — длинный и цветистый. Если бы даже я хотел заказать чай, то не уверен, что сумел бы узнать его в этом списке.

— Я кое-кого жду, — говорю я.

Она колеблется. Ее взгляд устремляется на меня — и снова в сторону, как у лошади, увидевшей незнакомый предмет.

Могу я взять вашу куртку?

— Пусть здесь остается.

Моя куртка, высушенная ночью на обогревателе, стала жесткой от соленой воды и покрыта пятнами грязи и крови. На ней записан каждый день, проведенный мною на пляже. Я даже представить не могу, что Эвелин прикоснется к ней маленькими белыми ручками.

Эвелин проделывает что-то сложное, непонятное, но вроде бы необходимое с салфеткой и блюдцем на другой стороне стола, а потом снова уходит вниз по узкой лестнице. Я прислушиваюсь к скрипу ступенек; каждый шаг заставляет их хрипеть и стонать. Высокое, узкое здание чайной — одно из самых старых в Скармауте, оно зажато между почтой и бакалейной лавкой. Я гадаю, что могло в нем быть до того, как его продали под чайную.

Малверн опаздывает на встречу, которую сам же и назначил, на встречу, которой я ожидал, хотя и не предполагал, где именно она состоится. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть в окно за розовой занавеской, на улицу внизу. Там уже бродят несколько любопытствующих туристов, они приехали на фестиваль, и я слышу, как в нескольких кварталах отсюда репетируют барабанщики. Через несколько дней, думаю я, все столики на верхнем этаже чайной будут заняты, а улицы забиты народом. В конце праздника все всадники, и я вместе с ними, проедут парадом сквозь эту толпу. Если к тому времени меня еще не выгонят.

Я немного отгибаю манжет рукава и смотрю на свое запястье; жесткая куртка за время утренней тренировки натерла кожу. Этим утром водяные лошади сцепились между собой, мне пришлось вмешаться. Мне хочется, чтобы Горри оставил попытки продать пегую кобылу; она дурно влияет на других лошадей.

Ступеньки начинают стонать и вздыхать, когда по ним поднимается кто-то потяжелее Эвелин. Бенджамин Малверн проходит через комнату широким шагом и останавливается у стола, выжидая; я встаю, чтобы поздороваться с ним. Малверн, богатый как будто с самого рождения, выглядит хорошо ухоженным уродом вроде дорогой спортивной лошади с грубой, не подходящей к туловищу головой. Лоснящаяся одежда, глаза-щелочки, нос картошкой над слишком толстыми губами…

— Шон Кендрик, — говорит он. — Как дела?

— Терпимо, — отвечаю я.

— А море как?

Это он пытается пошутить, проявляя нечто вроде сочувствия, и если я сделаю вид, что мне смешно, я как бы покажу, что ценю свое место и жалованье.

Я сдержанно улыбаюсь.

— Неплохо, как всегда.

— Сядем?

Я жду, пока сядет он, и только потом опускаюсь на свой стул. Он берет карточку меню, но не читает.

— Значит, ты готов к фестивалю в эти выходные?

Ступеньки снова скрипят, к нам подходит Эвелин. Она ставит перед Малверном чашку, до краев наполненную пенистой жидкостью.

— А вам что подать? — снова спрашивает она меня.

— Ничего, пожалуй.

— Он не станет злоупотреблять твоим гостеприимством, милая, — говорит ей Малверн. — Принеси ему чашку чая.

Я киваю Эвелин. Малверн, похоже, и не замечает, что она уходит.

— Нет смысла тянуть, от этого неприятные дела становятся еще неприятнее, — изрекает Малверн.

Он делает глоток своего странного пенистого чая и после паузы продолжает:

— Ты — работник выше всяких похвал, Шон Кендрик.

За окном барабанщики, готовящиеся к Скорпионьим бегам, выбивают быструю дробь, все набирая и набивая темп, но это происходит вне розового мира, в котором мы находимся. Малверн наклоняется вперед, ставит локти на стол.

— Не думаю, что я тебе когда-либо рассказывал о том, как именно стал заниматься лошадьми.

Он выдерживает паузу. Но я лишь смотрю ему в глаза, и он истолковывает это как согласие слушать дальше.

— Я был молодым бедным островитянином, только не на этом острове. У меня не было ничего, кроме башмаков и синяков на шкуре. А неподалеку от нас жил человек, который продавал лошадей. Королевских лошадей и настоящих кляч, скакунов и тех, что годились только на мясо. Каждый месяц проводился аукцион, и люди приезжали из такой дали, какую ты себе и вообразить не можешь.

Он снова ненадолго умолкает, но лишь для того, чтобы понять: грустно ли мне оттого, что я уже врос в этот остров. Не разгадав моего молчания, Малверн продолжает:

— Однажды он купил где-то жеребца, золотого, словно к нему прикоснулся царь Мидас. Семнадцати или восемнадцати ладоней в высоту, с гривой и хвостом как у льва. Стоило раз увидеть этого коня, и ты понимал: так и должна выглядеть настоящая лошадь. Но вот какая проблема: никто не мог оседлать этого жеребца. Он сбросил четверых и убил одного, и он пожирал четыре или даже восемь тюков сена в день, и никто не мог прикоснуться к этому убийце. И вот я сказал его хозяину, что могу укротить жеребца, а если я это сделаю, он даст мне работу, и я никогда больше не буду бедным. Торговец ответил, что не может мне обещать избавления от бедности навечно, но работа у меня будет до тех пор, пока он сам жив. Так что я взял золотого жеребца и взнуздал его. Я вырезал шоры и закрыл ему глаза, и сел в седло. Мы носились по всем окрестным полям, и он ничего не видел, а я чувствовал себя королем. Когда я привел его обратно, он стал кротким, а я получил работу. Что скажешь на это?

Я смотрю на Малверна. Он снова подносит к губам чашку с непонятным чаем. Я чувствую, что от чая пахнет сливочным маслом.

— Я вам не верю, — говорю я. Когда брови Малверна взлетают вверх, я добавляю: — Вы никогда не были молодым.

— Надо же, а я думал, у тебя нет чувства юмора, мистер Кендрик!

Он умолкает, когда Эвелин ставит передо мной чашку чая. Она предлагает мне молоко и сахар, но я отрицательно качаю головой. Потом он еще пережидает, пока Эвелин спускается вниз, и только после этого снова начинает говорить.

Он накрывает салфеткой свою чашку, как будто это труп, а не пустая чашка.

— Мой сын говорит, ты убил одну из моих лошадей.

Гнев обжигает мне губы, грудь, руки становятся горячими.

— Ты как будто и не удивлен, — добавляет Малверн.

— Я не удивлен, — отвечаю я.

Снаружи слышится бой барабанов, он все приближается, становится громче, слышен смех… Потом — негромкое насмешливое хихиканье, такое, которое заставляет хмуриться тех, кто не участвует в веселье или не понимает шутку. Брови Малверна сдвигаются к переносице, голова склоняется набок, как будто сцена на улице предстает перед ним более отчетливо, чем мое лицо. Барабаны теперь стучат равномерно, как копыта бегущих лошадей, и я гадаю, не вспоминает ли Малверн золотого жеребца размером с амбар, несущегося по лугам какого-то далекого, неведомого острова.

— Куинн Дэйли рассказал мне, что он сам видел, — говорит Малверн. — Как ты тренировал Фундаментала в той бухте. И ты выглядел рассеянным. Он сказал, что твои мысли были далеки от работы, поэтому ты так и не заметил опасность в воде.

Конечно, я был рассеян. Я думал о той девушке с имбирными волосами и о ее сухопутном пони, о пятнах крови на песке, о яростных кобылах… Я и представить не могу, что Малверн уволит меня за это, вообще за что бы то ни было, но… если подумать, то могу. Я балансирую на острие ножа.

Я смотрю в глаза Малверну.

— Что еще рассказал вам Куинн Дэйли?

— Что Мэттью сменил его на посту и сам наблюдал за бухтой. А потом Дэйли увидел, как Фундаментал уходит под воду, а ты ныряешь за ним, — Малверн сложил руки на столе перед собой. — Но это не совпадает с рассказом моего сына. Их слова противоречат друг другу. А ты что можешь сказать?

Я стискиваю зубы. Убеждать его в чем-то бесполезно. И я выдавливаю из себя:

— Я не могу высказываться против вашего сына.

— Тебе и незачем, — отвечает Малверн. — Твоя куртка уже сообщила мне, какая из историй правдива.

Мы оба молчим.

Потом Малверн говорит:

— Хотелось бы мне знать, что у тебя на уме. Чего тебе хочется в этой жизни?

Вопрос застает меня врасплох. Наверное, существует на свете такой человек, перед которым мне захотелось бы вывернуть душу наизнанку, вот только Бенджамину Малверну никогда не стать этим человеком. Я и вообразить не в силах, что исповедуюсь перед Малверном, а уж еще меньше могу вообразить, что он исповедуется передо мной.

Под его пристальным взглядом я говорю:

— Хочется иметь крышу над головой, и поводья в руках, и песок под ногами.

Это в общем правда — точнее, небольшая ее частица.

— Ну, тогда у тебя уже есть все, чего ты хочешь.

Я не могу, сидя вот здесь, перед Малверном с чашкой чая, взять и заявить, что хочу я на самом деле только одного: избавиться от самого Малверна.

— Много времени прошло с тех пор, как я укротил того первого жеребца, — говорит Малверн. — И я не знаю, как это выглядит со стороны — то, что я решил приехать на этот заброшенный островок в середине океана… И я не могу сравнить путь Мэттью со своим, я не знаю, куда он может направиться.

Мэтт Малверн может направиться по разным путям, но я думаю, что мы оба знаем: ни один из них не закончится ролью важной персоны на прославленном на весь мир конном заводе.

— Ох, ладно. Ты достаточно долго наблюдаешь за лошадьми, чтобы представить, как они пойдут?

Малверн имеет в виду, какая из водяных лошадей быстрее всех.

— Я это знал с первого дня.

Малверн улыбается. Это не слишком приятная улыбка, но ее неприятность направлена не на меня.

— Тогда которая из них самая тихоходная?

— Гнедая кобыла без белых пятен, — отвечаю я не раздумывая.

Я не дал ей имени, потому что она пока его не заработала. Эта кобыла взбалмошна и раздражительна; она не бежит быстро — ей наплевать на то, чего хочется всаднику.

Малверн спрашивает:

— А быстрее всех кто?

Я чуть медлю, прежде чем ответить. Я понимаю, что от моего ответа зависит, кого Малверн даст Мэтту в этом ноябре. Я не хочу говорить правду, но врать нет смысла, ведь он сразу это поймет.

— Корр. Красный жеребец.

Малверн задает следующий вопрос:

— А самый безопасный из них кто?

— Эдана. Гнедая с белой звездочкой.

Малверн пристально смотрит на меня. Действительно смотрит на меня, в первый раз за все это время. Он хмурится, как будто увидел меня как-то по-другому — меня, мальчишку, который вырос в его конюшнях, воспитывая его лошадей. Я же не поднимаю глаз от своей чашки.

— Почему ты прыгнул в воду за Фундаменталом? — задает следующий вопрос Малверн.

— Он был моим подопечным.

— Твой подопечный, но принадлежавший Малверну. Хозяином был мой сын, — Бенджамин Малверн отодвигает свой стул и встает. — Мэттью поскачет на Эдане. А другую гнедую отпусти, если не думаешь, что она образумится к следующему году.

Он смотрит на меня, ожидая ответа на свои слова. Я отрицательно качаю головой.

— Значит, отпускай. А ты, — он кладет несколько монет рядом со своей чашкой, — ты поскачешь на Корре.

Каждый год я жду, когда он это скажет. Каждый год, когда он принимает решение, у меня становится легче на сердце.

Но в этот раз меня не покидает ощущение, что я все еще чего-то жду.

Глава двадцать третья

Пак

К обеду на следующий день я в дурном настроении. Встав с постели и обнаружив, что Гэйба уже нет дома, я решаю взять дело в собственные руки и отправиться в скармаутскую гостиницу, чтобы найти брата. В гостинице мне говорят, что Гэйб на причале, а на причале сообщают, что он вышел в море на лодке, а когда я спрашиваю, на какой именно лодке, рыбаки смеются и говорят, что, наверное, на той, у которой дырка в днище. Иногда я просто ненавижу мужчин. Вернувшись домой, я разражаюсь тирадой перед Финном — на ту тему, что нам больше никогда не удастся поговорить с Гэйбом.

— Я с ним говорил утром, — сообщает мне Финн. — До того, как он ушел. О рыбе.

Я изо всех сил стараюсь сдержать гнев, но мне это плохо удается.

— Когда в следующий раз его увидишь, дай мне знать. Мне необходимо с ним переговорить. О какой рыбе?

— Что? — рассеянно откликается Финн.

Он улыбается фарфоровой собачьей голове с таким видом, словно находится где-то далеко-далеко.

— Ладно, неважно, — говорю я.

Потом я веду Дав на пляж для дневной тренировки, но Дав сердита и ленится, у нее нет настроения работать. Конечно, с ней и прежде не раз такое случалось, но тогда это не имело значения. Вообще-то это и сегодня значения не имеет, но если она будет вести себя вот так в день бегов, я могу с равным успехом провести весь тот день в постели.

Вернувшись домой, я отпускаю ее в загон и бросаю через изгородь охапку сена. Это грубое островное сено, я понимаю это, хотя до сих пор не слишком об этом тревожилась. Я сердито смотрю на вздутый «сенной» живот Дав и открываю дверь в дом.

— Финн?

Но его в доме нет. Я надеюсь, что брат во дворе, чинит своего глупого «морриса». Хоть что-нибудь на этом острове должно же работать…

— Финн? — зову я снова.

Ответа нет. Чувствуя себя виноватой, я беру жестянку из-под печенья и громыхаю монетами, которые мы держим в ней. Я пересчитываю их, потом снова складываю в жестяную коробку. И представляю, как могла бы бегать Дав, если бы ее лучше кормили. Потом снова высыпаю монеты. Я прикидываю, что если всего неделю кормить ее как следует, на это уйдут все наши деньги. И опять прячу их в жестянку.

Но если я не найду выхода, мы просто потеряем наш дом.

Я сжимаю кулаки и таращусь на жестянку.

«Я уговорю Дори-Мод дать мне аванс за расписные чайники».

Оставив в жестянке несколько монет, я засовываю остальные в карман. Без Финна или, возможно, все еще недвижного «морриса» у меня остается только один способ добраться до «Колборна и Хэммонда», лавки товаров для фермеров, так что я иду в пристройку с односкатной крышей и вывожу оттуда Дав, чтобы добраться до маминого велосипеда. Я проверяю покрышки и, сев в седло, не слишком уверенно скачу по дороге, стараясь не попасть в кротовьи норы. Я рада тому, что прогноз Финна насчет бури не оправдался, так как «Колборн и Хэммонд» находятся далеко за Скармаутом. У меня и без того будут болеть ноги от долгой езды, так что мокнуть под дождем мне и вовсе незачем.

Я жму на педали, сначала еду по гравийной дороге, потом по асфальту и смотрю вперед, чтобы не пропустить какую-нибудь машину. Они, конечно, появляются здесь нечасто, но после того, как отец Мунихэм умудрился очутиться в канаве, столкнувшись с грузовиком Мартина Берда, я предпочитаю соблюдать максимальную осторожность.

Ветер дует прямо с холмов. Мне приходится наклоняться навстречу ему, чтобы велосипед не шатался. Дорога передо мной извивается, обходя самые опасные обнажения породы. Папа говорил, что когда эту дорогу впервые замостили, она выглядела как шрам или застежка-молния, черная на фоне тускло-коричневых и зеленых холмов вокруг нее. Но теперь асфальт и линии разметки на ней поблекли, так что дорога кажется уже просто естественной частью изогнутого, изломанного ландшафта. И на ней много заплаток, там, где провалилась почва; они темнеют свежим гудроном. Похоже на камуфляжную раскраску. Ночью почти невозможно ее рассмотреть.

Позади я слышу гул мотора, заглушающий шум ветра, прижимаюсь к обочине, чтобы пропустить машину. Но вместо того, чтобы проехать мимо, она останавливается. Это Томас Грэттон на своем большом грузовике для перевозки овец, «бедфорде», фары и решетка радиатора которого похожи на Финна, когда тот делает лягушачье лицо.

— Эй, Пак Конноли! — Красное, как всегда, лицо Томаса Грэттона высовывается в открытое окно грузовика. Он уже открывает дверцу. — Куда это ты отправилась на этой штуковине?

— В Хастуэй.

Я не слишком хорошо представляю, как проделаю весь путь на велосипеде, но тут вижу, как Грэттон подхватывает его и укладывает в кузов грузовика, говоря при этом:

— Надо же, и я туда еду.

Если уж мне везет, я никогда не упускаю удачу и потому быстро забираюсь на пассажирское сиденье кабины, отодвинув сначала в сторонку банку с пивом, газету и шотландскую овчарку.

— И еще, — сообщает Томас Грэттон, с кряхтеньем усаживаясь в кабину, как будто это невесть какой тяжкий труд, — у меня есть печенье. Так что мне не придется жевать его в одиночестве.

Мы не спеша едем по дороге, я жую печенье, а одно предлагаю собаке. И осторожно поглядываю на Томаса Грэттона — заметил ли он? Но если и заметил, то не обратил внимания — он просто напевает что-то себе под нос и так крепко держит руль, как будто тот может сбежать. Я думаю о том, что они с Пег говорили обо мне, и гадаю, не совершила ли ошибку, забравшись в кабину его машины.

Какое-то время мы едем в относительной тишине — хотя грузовик громыхает так, будто его мотор намерен выбраться из капота, так что «тишина» — вряд ли самое удачное слово. Мне нравится то, как выглядит кабина: вокруг валяются пустые пакетики из-под леденцов, молочные бутылки и обрывки грязных газет, ставшие ломкими от старости. Аккуратность всегда вызывает у меня ощущение, что я должна вести себя как можно лучше. А вот беспорядок — естественная для меня среда.

— Как там твой брат поживает? — спрашивает Грэттон.

— Который из них?

— Тот, что героически сражался с тележкой.

— А, Финн.

Я вздыхаю так глубоко, что собака тут же сочувственно облизывает мне лицо.

— Он очень серьезный малый. Как ты думаешь, он готов уже учиться делу?

Учиться делу у мясника было бы, безусловно, просто прекрасно. И мне очень жать, что я вынуждена ответить:

— Он не выносит вида крови.

Томас Грэттон смеется.

— Тогда он живет не на том острове.

Я без особой радости вспоминаю о той овце, которую нашла в поле совсем недавно. А еще о том, что Финн слижком часто заглядывает в пекарню Паллсона. Если уж Финн и будет где-нибудь учиться ремеслу, так, скорее всего, именно там. Там, где он сможет класть соль в горячее какао. Впрочем, им тогда нужен будет специальный человек, чтобы приводить кухню в порядок после Финна.

— Эй, а это что такое? — говорит вдруг Томас Грэттон.

Я не сразу понимаю, о чем это он, но тут замечаю одинокую темную фигуру, идущую вдоль дороги. Грэттон останавливает грузовик и опускает окно со своей стороны.

— Шон Кендрик! — окликает он, и я таращу глаза.

Это действительно Шон Кендрик; он ссутулился, защищаясь от ветра, воротник его темной куртки поднят.

— Что это ты тут делаешь на своих двоих, без коня?

Шон отвечает далеко не сразу. Выражение его лица вроде бы не меняется, и все-таки… он как будто включил другую скорость.

— Да просто разбираюсь в собственных мыслях.

Грэттон спрашивает:

— И где ты намерен в них разобраться до конца?

— Не знаю. В Хастуэе?..

— Ну, ты можешь разбираться в них в грузовике. Мы как раз туда и едем.

На мгновение я просто поражена несправедливостью: мне предложено прокатиться, а теперь я должна делить удовольствие вот с этим Шоном «Держи Свою Пони Подальше От Пляжа»! Вот именно Кендрик, из всех людей на земле! А потом я вижу, что и Кендрик меня заметил и что это вызывает у него сомнения, и радуюсь. Наверное, я очень страшная. Я одаряю его улыбкой.

Но должно быть, выражение лица Грэттона говорит о чем — то другом, потому что Шон Кендрик оглядывается назад, туда, откуда он шел, и начинает огибать грузовик. Идет на мою сторону. Грэттон открывает свою дверцу и велит собаке перебраться назад, что та и делает, окатив нас весьма недобрым взглядом. Я подвигаюсь на сиденье и оказываюсь рядом с Грэттоном, от которого пахнет лимонными леденцами, обертками от которых усыпан пол кабины. И при этом мне ужасно хочется придумать что-нибудь хитроумное, такое, отчего Кендрик сразу бы понял: я прекрасно помню его слова на песчаном берегу, но при этом не желаю обращать на них ни малейшего внимания, а может, заодно и дать ему понять, что я куда умнее, чем ему кажется.

Шон Кендрик открывает дверцу.

Он смотрит на меня.

Я смотрю на него.

С такого близкого расстояния он выглядит, пожалуй, слишком суровым, чтобы можно было назвать его красивым: острые скулы и тонкий нос, темные брови… Руки у него покрыты синяками и исцарапаны из-за постоянного общения с кабилл-ушти. Его глаза, как у местных рыбаков, то и дело щурятся, защищаясь от солнца и блеска морских волн. Он похож на дикого зверя. Не на доброжелательного соседа.

Я ничего не говорю.

Кендрик садится в кабину.

Когда он захлопывает дверцу, я сжимаюсь между здоровенной ножищей Томаса Грэттона, которая, как мне думается, должна быть такой же красной, как все то, что остается на виду, и напряженной ногой Шона Кендрика. Мы касаемся друг друга плечами, поскольку кабина не слишком просторна, и если Грэттон кажется сделанным из муки и картофеля, то Шона явно соорудили из камня, обломков плавника, и, может быть, еще и из тех шипастых актиний, которых иногда выбрасывает на берег.

Я стараюсь отодвинуться от него. Он смотрит в окно.

Грэттон напевает себе под нос.

Сзади слышится поскуливание шотландской овчарки. Грузовик встряхивает, и звуки от этого становятся прерывистыми, похожими на неровный свист.

— Я слыхал, что Мэтт… Мэттью вроде как не слишком рад тому, какую лошадь ты для него выбрал, — вежливым тоном говорит наконец Грэттон.

Шон Кендрик бросает на него быстрый взгляд.

— И кто же говорит такое?

Я удивлена его голосом, тем, как он звучит, когда Шон Кендрик просто разговаривает, а не кричит, заглушая шум ветра. От этого Кендрик как будто кажется мягче. Я замечаю, что от него пахнет сеном и лошадьми, и он начинает мне даже немножко нравиться.

— А, да он сам, — отвечает Грэттон. — Он недавно у нас в лавке уж так разорался! Говорит, ты хочешь, чтобы он проиграл бега. Ты, мол, просто не выносишь соперников.

— А, вот оно что… — небрежно бросает Шон.

Он снова отворачивается к окну. Мы проезжаем мимо одного из пастбищ, принадлежащих Малверну, — на нем пасутся на зеленой траве прекрасные чистокровные кобылы.

Грэттон постукивает пальцами по рулевому колесу.

— Ну и конечно, Пег ему тут же выдала по первое число.

Шон снова поворачивается к Грэттону. Он ничего не говорит, только ждет. Я вижу, что его взгляд просто вытягивает слова из Грэттона, как бы неуловимо забирая вверх над ним, и даю себе слово научиться такому приему.

— Ну, он говорил, что если бы он скакал на том твоем красном жеребце, так тоже выиграл бы четыре раза подряд. Вот Пег ему и сказала, что он ни черта не понимает и лошадях, если думает, будто все дело в том, на каком скакуне сидишь. Она немножко кипятилась этим утром, ну, понимаешь, просто у нее день такой.

Я смеюсь, и это напоминает Грэттону о моем присутствии, потому что он тут же добавляет:

— И конечно, тебе незачем состязаться с Мэттом Малверном. У тебя и с Пак забот хватит.

Я мысленно клянусь попозже отравить Томаса Грэттона каким-нибудь медленно действующим ядом. Мне хочется провалиться сквозь сиденье и исчезнуть. Но вместо того я таращусь на Шона Кендрика, надеясь услышать от него хоть что-нибудь.

Но он молчит. Он просто всматривается в мое лицо, чуть заметно хмурясь, как будто надеется увидеть причины, по которым я решила устроить все это представление с Дав. А потом снова отворачивается к окну.

Я не понимаю, то ли я оскорблена, то ли нет. Вроде бы молчание Кендрика должно задеть меня больше, чем какие-нибудь неприятные слова. Я поворачиваюсь к Томасу Грэттону, игнорируя Шона Кендрика.

— Ты сказал, что ищешь ученика?

— Да, это так.

— А Бич как же?

Грэттон поясняет:

— Бич после бегов уезжает на материк.

Я разеваю рот, но из него не вылетает ни звука.

— Они с Томми Фальком и твоим братом Габриэлем собираются отправиться туда вместе. Я должен тебя поблагодарить, Пак, за то, что он еще несколько недель побудет с нами. Я слышал, твой брат задерживается до окончания бегов только потому, что ты решила в них участвовать, а с ним и остальные подождут.

Мне иногда кажется, что абсолютно все на Тисби знают о моих делах куда больше, чем я сама.

— Да, это так, — говорю я, повторяя слова Грэттона. Почему-то при известии о том, что Гэйб едет не один, я становлюсь еще мрачнее. — Но ведь и Томми будет скакать, разве нет?

— Да, он решил участвовать, раз уж все равно будет здесь.

— А вы огорчены из-за Бича?

Едва произнеся эти слова, я соображаю, что вопрос не самый разумный, но взять его обратно уже невозможно.

— Ох, да ведь на этом острове всегда так происходит. Не каждый может здесь жить, да и если все будут оставаться, мы в конце концов просто начнем падать с утесов в море от тесноты, — но голос Томаса Грэттона звучит совсем не так весело, как его шутка. — И не каждый рожден для этого острова. Не то что ты. Я прав?

— Я никогда не уеду, — пылко отвечаю я. — Это… ну, это как будто потерять сердце или что-то в этом роде.

Я чувствую себя ужасно глупо из-за собственной сентиментальности. Снаружи, за проливом, я вижу один из тех крошечных каменистых островков, что расположены поблизости от нас, голубой силуэт, слишком маленький для того, чтобы быть обитаемым. Но в его бесполезности сеть некая странная красота.

Мы все довольно долго сидим тихо, очень тихо, а потом Шон Кендрик говорит:

— У меня есть лишняя лошадь, Кэт Конноли, — ну, если ты хочешь скакать на одном из кабилл-ушти.

Глава двадцать четвертая

Пак

Финн смотрит на меня, неторопливо разминая печенье и превращая его в горку крошек.

— Значит, Шон Кендрик собирается продать тебе одну из водяных лошадей?

— Мы сидим в задней комнате лавки «Фатом и сыновья». Это тесное помещение, вызывающее клаустрофобию, вдоль стен стоят полки с коричневыми коробками, а на полу едва хватает места для обшарпанного стола. Здесь пахнет не сливочным маслом, как в остальном здании, а скорее пыльным картоном и старым сыром. Когда мы были маленькими, мама оставляла нас здесь с тарелкой печенья, пока сама болтала в лавке с Дори-Мод. Мы с Финном развлекались тем, что гадали, чем заполнены коричневые коробки. Скобяные товары? Крекеры? Кроличьи лапки? Кое-какие части тел невидимых любовников Дори-Мод?

— Не обязательно, — отвечаю я, не отрывая глаз от работы, Я подписываю и нумерую чайники, время от времени пригубливая из чашки чай, к сожалению уже остывший. — Я пока не знаю. Он вообще-то не говорил «продать».

Финн смотрит на меня.

— А я не говорила «куплю», — добавляю я.

— Я думал, ты поскачешь на Дав.

Я пишу свое имя на дне чайника. «Кэт Конноли». Выглядит так, будто я подписываю школьную работу. Что мне нужно, так это побольше пышности. Я добавляю завитушку к последней букве «и».

— Возможно, так оно и будет, — говорю я. — Пока не знаю.

Я краснею, хотя и не понимаю почему, и это приводит меня в бешенство. Я надеюсь, что благодаря маленькой тусклой лампочке над нашими головами и узким окошкам над полками, почти не пропускающим света, Финн этого не заметит. И добавляю:

— У меня всего два дня осталось, чтобы заявить другую лошадь. Так что надо подумать и решить наверняка.

— А ты будешь участвовать в параде наездников? — интересуется Финн.

Теперь он не смотрит на меня. Окончательно раскрошив печенье, он лепит из крошек комок.

Каждый год Скорпионий фестиваль начинается через неделю после выхода водяных лошадей. Я только один раз была на празднике, да и то мы не дождались парада наездников, главного вечернего события, когда жокеи официально представляют своих скакунов и делаются ставки.

У меня ноет в желудке при мысли об этом.

— Да, действительно будешь? — раздается в комнате голос Дори-Мод.

Она стоит в дверях, приподняв одну бровь. На ней платье, которое она как будто украла. У платья кружевные рукава, а у Дори-Мод не те руки, на которые можно надевать кружево.

Я сердито хмурюсь, глядя на нее.

— Но ты ведь не собираешься меня отговаривать?

— От участия в параде или от участия в бегах? — Дори-Мод придвигает к столу третий стул и садится. — Вот чего я не понимаю, — продолжает она, — так это почему такая умная и умелая девушка, как ты, Пак, хочешь потратить столько времени на то, чтобы выглядеть идиоткой или просто стать покойницей?

Финн улыбается крошкам печенья.

— У меня есть причины, — огрызаюсь я. — И не надо мне говорить, что это огорчило бы моих родителей. Это я уже слышала. Я все уже слышала.

— Она что, всю неделю такая? — спрашивает Дори-Мод Финна, и тот кивает. Она снова поворачивается ко мне. — Твой отец был бы, конечно, недоволен, но вот твоя мать… она не слишком много болтала. Зато была озорницей, и единственное, чего она не сделала на этом острове, так это не поучаствовала в бегах.

— В самом деле? — бормочу я, надеясь услышать еще что-нибудь полезное.

— Пожалуй, да, — непонятно отвечает Дори-Мод. — Финн, что это такое ты жуешь? Похоже на кошачий корм.

— Это я из дома принес, — Финн тяжело вздыхает. — У Паллсона пекли рогалики с корицей.

— А… ну да.

Дори-Мод начинает что-то царапать на листке бумаги. Почерк у нее ужасно неразборчивый, и я не уверена, понимает ли она сама, что пишет.

— Ими даже на улице пахнет.

У Финна делается задумчивое лицо.

Я чувствую себя виноватой из-за того, что купила сена и зерна. Я не уверена, что вложила деньги удачно; может, лучше было бы купить рогаликов с корицей?

— Дори-Мод, а нельзя ли получить аванс за часть чайников? — спрашиваю я. И пододвигаю к ней одну из пронумерованных посудин, чтобы она убедилась в моей обязательности. — Лошадиный корм такой дорогой…

— Я не банк. Но если ты мне поможешь установить палатку для праздничной торговли, днем в пятницу, — тогда другое дело.

— Спасибо, — говорю я, не чувствуя особой благодарности.

Через мгновение Финн заявляет:

— Не понимаю, почему тебе просто не скакать на Дав.

— Финн!..

— Ну, ты же сама говорила…

— Я хочу получить шанс выиграть деньги, — говорю я. — И потому подумала, что это может действительно мне помочь — ну, понимаешь, если я буду скакать на водяной лошади на бегах для водяных лошадей.

— Мм, — мычит Дори-Мод.

— Точно, — кивает Финн. — А откуда ты знаешь, что они бегают быстрее?

— Ох, умоляю!

— Ну, это ведь именно ты мне объясняла, что водяные лошади далеко не всегда бегут по прямой. Вот я и не понимаю, почему ты теперь передумала просто из-за того, что сказал какой-то знаток?

Я ощущаю, как мои щеки снова загораются.

— Он не просто какой-то знаток. И он мне ничего не говорил. Я пока просто думаю.

Финн вжимает большой палец в крошки с такой силой, что кончик пальца белеет.

— Ты говорила, что принципиально не сядешь ни на одну из них. Из-за мамы с папой.

Его голос звучит ровно, потому что рядом — Дори-Мод и потому что это Финн, но я чувствую, как он волнуется.

— Ну, принципами счета не оплатишь, — решительно заявляю я.

— И что же это за принципы, если ты можешь взять и передумать… вот так. Сразу. Как… — Но он, должно быть, не в силах придумать, как именно, потому что встает и пулей проскакивает мимо стула Дори-Мод за дверь, вон из комнаты.

Я хлопаю глазами ему вслед.

— Что… Что?!

Мне кажется, что мои братья — самые необъяснимые существа на планете.

Дори-Мод стряхивает со своего листка невидимые крошки и изучает взглядом написанное.

— Мальчики, — говорит она, — иной раз просто не понимают, что можно чего-то бояться.

Глава двадцать пятая

Шон

Этим вечером я седлаю молодую кобылку, названную Малверном Маленьким Чудом, — она получила эту кличку, так как при рождении на свет была настолько тихой и неподвижной, что ее сочли неживой.

Я измучен, устал. У меня что-то не так с правой рукой, которой днем досталось от одной из лошадей, и я хочу только одного: забраться в свою постель и подумать, не слишком ли глупой идеей выглядит назначенная на завтра встреча с Кэт Конноли. Но на остров прибыли два покупателя, и мне сообщили, что я должен показать им пару трехлеток, пока еще светло. Почему нельзя подождать с этим до завтра, я не знаю.

Когда я выхожу в залитый золотым светом вечерний двор, чтобы встретиться с покупателями, то с удивлением вижу, что одна из кобыл, серая, по кличке Суитер, уже там и на ней кто-то сидит. Мне хватает доли секунды, чтобы узнать силуэт Мэтта Малверна, и горечь подступает у меня к горлу. Трое мужчин стоят рядом с кобылой, их внимание сосредоточено на Мэтте. Он поворачивает голову в мою сторону; его лицо в тени, но я знаю, он хочет, чтобы я его узнал. Мечтает задеть меня тем, что сам вывел Суитер и демонстрирует ее. Но когда я слышу его разглагольствования о том, как он любит эту кобылку, у меня перед глазами вспыхивает картина: Мэтт стоит у входа в бухту и ждет, когда Фундаментал исчезнет под водой.

Маленькое Чудо горячится. Она легко, боком уносится в сторону, а потом мчится через двор к тому месту, где стоит Мэтт, и ведет себя она настолько дерзко, что Суитер уклоняется с ее пути. Под нашими ногами лежат голубые тени.

— Шон Кендрик! — радостно восклицает Джордж Холли.

Услышав мое имя, двое других покупателей оборачиваются, чтобы посмотреть на меня. Но я их не знаю. Из новеньких, наверное.

— Шон вам покажет вторую кобылку, — говорит им Мэтт со снисходительным видом. И улыбается. — Поскольку я не могу сесть одновременно на двух лошадей.

Я не уверен и в том, что он на одной усидит. Не помню, когда в последний раз видел, чтобы он пускал лошадь галопом.

Один из покупателей тихонько произносит мое имя, обращаясь к другому, и Мэтт тут же наклоняется к ним и спрашивает:

— В чем дело?

— Кендрик. Звучит как-то знакомо.

Мэтт смотрит на меня.

— Я просто занимаюсь лошадьми, — говорю я.

Улыбка Джорджа Холли — как светлое пятно во тьме.

— Но вы и в бегах участвуете? — спрашивает покупатель.

Я киваю.

— На красном жеребце, — уточняет Холли. — На том, которого вы уже видели.

Они что-то одобрительно бормочут и спрашивают Мэтта, на которой лошади он сам будет сидеть во время соревнований.

Мэтт поджимает губы. Я не думаю, что он вообще помнит кличку Эданы. Но все же собирается на нее взгромоздиться.

Я понимаю, в эту минуту Мэтт ждет от меня, как от служащего Малвернов, что я вмешаюсь и как-то спасу его репутацию. Я только этим и занимаюсь большую часть своей жизни, и я уже предчувствую, как с моих губ вот-вот сорвутся слова, благодаря которым Мэтт будет выглядеть вполне пристойно. Слова, которые заодно напомнят клиентам об иерархии, царящей во владениях Малвернов.

Но вместо того я говорю:

— Я для него выбрал гнедую кобылу с белой звездочкой, Эдану. Думаю, они друг другу подойдут.

Во дворе становится очень тихо. Мэтт устремляет на меня пристальный взгляд, и в позе его появляется что-то змеиное, враждебное, невыносимо отвратительное. Покупатели переглядываются, Холли покачивается с носка на пятку.

Я просто вижу, как мои слова проникают под кожу Мэтта. И чувствую себя сорвавшимся с привязи.

Маленькое Чудо танцует на месте, время от времени шарахаясь от чего-то невидимого. Стук ее копыт отражается от каменных стен, рождая эхо. Я поворачиваюсь к Мэтту. Я представляю, как он уходит под воду вместо Фундаментала. Как Корр хватает его зубами. Как его вместо моего отца топчут конские копыта.

— Стемнеет скоро. Не пора ли показать твоих кобылок?

Мэтт молча разворачивает Суитер.

Мы должны пройти галопом семь фарлонтов, почти милю, и беговая дорожка здесь прямая, как стрела. Лошади сразу воодушевляются, ступив на нее, поскольку знают, что будет дальше. Я ощущаю на себе взгляд Мэтта и когда смотрю на него, его губы изгибаются. Вообще-то не предполагается, что Суитер и Маленькое Чудо должны соревноваться, но теперь я понимаю: по-другому и быть не может.

Суитер бросается вперед. Маленькое Чудо отстает на одно мгновение, ожидая, когда я дам ей сигнал. Мы мчимся вперед галопом, дорожка расчерчена голубыми тенями. Воздух свистит у меня в ушах, холодный, обжигающий. Тени настолько густые, что обе кобылки то и дело принимают их за реальные предметы и вскидывают ноги, перепрыгивая через невидимые барьеры.

Мэтт оглядывается, проверяя, где нахожусь я, но ему незачем беспокоиться. Я уже рядом с ним. Кобылки мчатся по дорожке ноздря в ноздрю. Я знаю, что по скорости они равны друг другу, но я знаю также и то, что только половина успеха в гонке зависит от скорости лошади. Я скакал по этой дорожке сотни раз, на сотне разных лошадей и знаю, где начинается склон, знаю, где почва слишком мягкая, и еще я знаю, где лошади замедляют ход и таращатся на трактор, стоящий у дорожки. И о Маленьком Чуде я тоже все знаю: она любит рвануть куда-нибудь в сторону, как только ослабишь внимание, и нужно довольно сильно понукать ее, чтобы она не теряла скорости на подъеме. А работать кнутом нужно очень осторожно, чтобы она помнила о стоящей перед ней задаче и не увлекалась разглядыванием трактора.

Мэтт знает только одно: как колотить своего скакуна, если тот начинает отставать.

Я понимаю, что должен бы придержать Маленькое Чудо. Полагалось бы позволить Мэтту и Суитер финишировать первыми.

Я чувствую, как покупатели смотрят мне в спину.

Я наклоняюсь вперед и шепчу кое-что на ухо Маленькому Чуду. Она настораживает уши — и я отпускаю поводья.

Это даже и не соперничество.

Маленькое Чудо обходит Суитер на корпус, потом на два корпуса, на три, на четыре — и даже не сбивается с дыхания. Мэтт застревает где-то позади, в вязкой почве у ограды беговой дорожки, Суитер двигается медленно и не желает сосредоточиваться на состязании.

Я разворачиваюсь, встаю на стременах и салютую Мэтту своим кнутом.

Я понимаю, что затеял смертельно опасную игру.

— Говорите, не жокей? — говорит мне Холли, когда я привожу Маленькое Чудо обратно во двор.

— Я просто люблю лошадей, — отвечаю я.

Глава двадцать шестая

Пак

Шон Кендрик предложил мне встретиться с ним на утесах над бухтой Фелл, но когда я прихожу туда, его не видно.

Утесы здесь не такие высокие, как те, что окружают песчаный берег, где проходят бега, и они не такие ослепительно-белые. Берег бухты представляет собой нечто причудливое и неудобное, и когда однажды мы с Дав сумели спуститься туда по узкой неровной дорожке, я обнаружила, что скакать там невозможно. Пляж каменистый и кочковатый, а море подходит слишком близко. Сейчас отлив, но все равно до воды всего пятнадцать футов сплошных камней, на которые набегают волны. Это одно из тех мест, насчет которых нас всегда предостерегали, так как водяные лошади могут здесь выйти из океана и снова исчезнуть в нем, прихватив нас, — и все это займет у них ровно столько времени, сколько нужно волне, чтобы нахлынуть на сушу и уйти обратно.

Мне вдруг приходит в голову: а не пригласил ли Шон Кендрик меня сюда просто ради шутки?

Но прежде чем я успеваю подумать о том, похож ли Шон Кендрик на подобного шутника, и изобрести какую-нибудь гадость для него, раздается стук лошадиных копыт. Я не сразу понимаю, с какой стороны доносится звук, а потом соображаю, что это где-то наверху. Я задираю голову, чтобы посмотреть.

Одинокая лошадь несется полным галопом по самому краю утеса, из-под ее копыт вылетают куски дерна.

Я узнаю скакуна за мгновение до того, как могу разглядеть всадника — Шона Кендрика, пригнувшегося к спине жеребца; они двигаются как одно существо. Когда кроваво-красный водяной конь проносится над моей головой, я вижу, что Шон Кендрик скачет без седла, а это самый опасный из всех возможных способов. Кожа к коже, пульс к пульсу, и ничто не защитит, если тебя захватит магия водяной лошади.

Я не желаю восхищаться Кендриком, признавать, что эти двое совершенно не похожи на все, что мне приходилось когда-либо встречать, — но не могу удержаться от восхищения. Красный жеребец так стремителен, что у меня захватывает дыхание, а сердце начинает биться быстрее от восторга. Я-то думала, будто те лошади, за которыми я наблюдала в первый день тренировок, достаточно быстры, но я никогда не видела лошади, которая мчалась бы вот так.

И Шон Кендрик на спине красного жеребца… Конечно, он неприятный тип, в этом нет сомнений, но тот старик, с которым я встретилась в лавке мясника, был прав: что-то в нем есть. Он знает своих лошадей, но дело не только в этом.

Я думаю о том, что ощущали мои руки, когда я держала его голову над водой.

И еще думаю о том, каково это: скакать на подобной лошади. Легкое чувство вины укалывает меня, когда я вспоминаю Финна и его принципы или, скорее, мои принципы, которые начали рушиться в тот момент, когда на кону оказался дом. Мне бы хотелось не так переживать по этому поводу.

Мы с Дав возвращаемся к вершине холма, и Дав слегка пригарцовывает. Хотя мы поднимаемся вверх по склону и я гоняю ее уже несколько дней подряд, она все еще горит жаждой бега. А я слышу тихий голос Финна, когда она взмахивает хвостом.

К тому времени, когда добираюсь до верхней дороги, я уже знаю, о чем попрошу Шона.

Шон

Кэт Конноли еще нет, когда я добираюсь до места встречи, и потому я жду несколько долгих минут — которых, и общем-то, у меня нет. Я привязываю гнедую кобылу, черчу на земле круг и плюю в него, а потом позволяю Корру пробежаться. Если Кэт не появится, я хотя бы дам Корру размяться. Он сегодня полон энтузиазма и рад галопу, как и я.

Чтобы нестись галопом по верху этих утесов, нужно обладать сердцем чайки и нервами акулы. Утесы здесь, конечно, не так высоки, как те, что окружают песчаный берег, где проходят бега, но если свалиться с них, разобьешься точно так же. А для кабилл-ушти зов моря почти так же могуч в ста футах над морем, как в ста футах от воды, на ровном песке пляжа.

Но именно эти невысокие утесы — то самое место, где отец впервые посадил меня на спину кабилл-ушти. Здесь, а не на пляже, где учился сам. Потому что всегда, всегда мой отец боялся моря куда сильнее, чем высоты.

Я думаю о том, что оба места смертельно опасны, но это не означает, что я струсил.

Когда я возвращаюсь, Корр подходит к краю утеса, где трава повыше, и я вижу внизу Кэт Конноли, стоящую рядом со своим маленьким мышастым пони. Волосы у Кэт такого же цвета, какой становится осенью трава на склонах утесов, и все ее лицо покрыто веснушками, отчего на первый взгляд кажется, будто лет ей меньше, чем на самом деле. Это некая странная магия: вот только что Кэт казалась сердитым ребенком — и вдруг становится взрослее и какой-то диковатой, словно выросшей из грубой земли острова. Она смотрит на мои вещи, лежащие там, где я их оставил, — седло, поставленное на луку, рюкзак, термос, колокольчики, — и почему-то я чувствую себя странно, как будто мою кожу обожгло песком и ветром.

Когда Кэт замечает меня, она хмурится или, по крайней мере, прищуривает глаза. Я не настолько ее знаю, чтобы понять разницу. Меня охватывает такая же тревога, как в той пещере. Снова Фундаментал исчезает под водой, и я вместе с ним. Но сейчас я не тону; я задерживаю дыхание.

Корр воодушевляется, почуяв кобылу; вместо того, чтобы замедлить шаг, он несется к ней, дрожа от возбуждения. Я не осмеливаюсь приблизиться к Кэт настолько, насколько того требует вежливость, и потому с расстояния в пятнадцать футов, придерживая танцующего подо мной Корра, говорю, стараясь, чтобы мой голос звучал громче ветра:

— Как мне тебя называть?

— Что?

Я спрашиваю:

— Тебя зовут Кэт или как-то иначе?

— О чем ты?

— На доске у Грэттона я видел «Кэт», но Томас Грэттон называл тебя не так.

— Пак, — отвечает она, и голос у нее кислый, как лимонный сок. — Это прозвище. И некоторые люди меня именно так называют.

Но она не предлагает мне присоединиться к этим людям.

Ветер, пронзительный, надземный, мечется у ее ног, приглаживая траву, путаясь в лошадиных гривах. Здесь, наверху, почему-то всегда сильнее пахнет рыбой. Через мгновение девушка добавляет:

— Я думала, в правилах сказано, что ты должен тренироваться на пляже.

Я не сразу ее понимаю, но потом до меня доходит, и я поясняю:

— В пределах ста пятидесяти ярдов от линии воды.

Что-то вспыхивает в ее глазах, и на мгновение она как будто забывает обо мне, осененная неким прозрением.

Я смотрю на наручные часы.

— А где другая лошадь? — спрашивает девушка.

Ее кобылка пытается ухватить Кэт за волосы, и Кэт рассеянно шлепает ее. Пони встряхивает головой в насмешливом недовольстве. Это игра двух близких существ, от которой на душе у меня становится тепло.

— Там, подальше.

Кэт рассматривает нас.

— Он всегда так носится?

Корр не перестает двигаться, он пританцовывает на месте, изгибая шею. Я уверен, он выглядит глупо, вот так распуская хвост перед ними. Вообще-то жеребцы кабилл-ушти предпочитают смотреть на сухопутных кобыл как на еду, а не как на подруг, но иногда какая-нибудь кобыла вдруг захватывает воображение жеребца, и он тут же превращается в идиота.

— Гнедая кобыла похуже, чем он, — говорю я.

Кэт корчит рожицу — наверное, ей смешно.

— Расскажи о ней.

— Она капризна и ненадежна, и она влюблена в океан, — отвечаю я.

Я поймал ее во время урагана, от соленой воды все мои кожаные ремни стали слишком скользкими, их было не удержать, тучи превратили небо в море, и наоборот, от холода мои пальцы едва шевелились. Кобыла попала в сеть рядом с лодкой, когда я только-только отошел от берега. Местные легенды гласят, что кабилл-ушти, пойманные во время дождя, всегда хотят быть мокрыми, но я в это не очень верю.

— Не слишком обнадеживающе, — замечает Кэт.

— Так оно и есть.

— Тогда зачем я здесь?

Я изучаю ее взглядом. И озвучиваю то, что меня мучает с первого момента, как я увидел эту девушку на пляже.

— Потому что это бега для кабилл-ушти.

Кэт смотрит мимо меня, на край утеса, потом ее брови сдвигаются, она стискивает зубы. Что-то в ее виде возникает бескомпромиссное, я вижу ярость, присущую юности.

— Я не хочу даже думать об этом, пока не удостоверюсь, что она лучше, чем Дав, — заявляет девушка.

Она бросает на меня долгий взгляд, и я наконец соображаю, что она ждет от меня согласия или возражения.

Я не уверен, что именно она хочет услышать. Она ведь и сама должна все это знать, но все-таки я продолжаю свою мысль:

— Нет лошадей быстрее кабилл-ушти. И точка. Меня не интересует, как ты ее тренируешь и чем кормишь, бегает ли она в волнах или еще что-нибудь. Водяные лошади сильнее твоей кобылы, они выше ростом, и твоя кобыла выросла на траве. А водяные лошади выросли на крови, Кэт Конноли. У тебя нет ни единого шанса.

Это, похоже, совпадает с мнением Кэт, потому что она коротко, резко кивает.

— Ладно, хорошо. Тогда давай устроим состязание, или не хочешь?

Она произносит эти слова удивительным тоном. Ее «или не хочешь?» звучит так, что мне вроде как придется с ней согласиться.

— Состязание? Я на той кобыле, а ты — на Дав?

Кэт снова кивает.

На нас опять налетает могучий порыв ветра, и он наконец заставляет Корра замереть и принюхаться. Я чую дождь, где-то далеко.

— Не понимаю, зачем тебе это.

Девушка просто молча смотрит на меня.

— Там, в конюшне, остались две партии лошадей, которым необходима пробежка. Меня ждет Джордж Холли и еще по меньшей мере два покупателя, которые болтаются вокруг загонов, высматривая лошадку, способную прославить их материковые конюшни или, по крайней мере, выиграть хоть однажды. Мне нужно переделать слишком много дел до того, как упадет ранняя октябрьская ночь. У меня нет времени на дурацкие гонки — на состязание кабилл-ушти с какой-то пони, которая из-за малого роста не может даже заглянуть в глаза Корру.

— Если я стану ее проверять, это займет ровно столько же времени, — говорит Кэт. — Так что если ты откажешься, то только потому, что для тебя оскорбительна сама идея.

В общем, в итоге мы устраиваем гонку.

Я иду за гнедой кобылой, а на ее месте оставляю Корра, одарив его хорошим куском говяжьего сердца из моего рюкзака. Когда возвращаюсь, то вижу, что Кэт уже прилаживает стремена, перекинув одну ногу через седло. Такое нельзя проделать, если вы не доверяете своей лошади, и я не уверен, что мог бы вот так же поступить с каким-нибудь из кабилл-ушти.

Гнедая кобыла подо мной беспокоится, перебирает ногами. Ею так же трудно управлять, как пегой, но она не такая злобная. Она скорее вас утопит, чем съест.

— Ты готов? — спрашивает меня Кэт, хотя, как мне думается, этот вопрос должен был задать я. Мне кажется, нет ни малейшей надежды на то, что девушке захочется сесть на ту лошадь, на которой сейчас сижу я. — Вон до того выхода породы, ага?

Я киваю.

Я успокаиваю себя, мысленно рассуждая: это не должно быть совсем уж пустой тратой времени. Если сумею заставить гнедую кобылу нормально бежать по прямой все эти пять минут, я пересмотрю то, что говорил Малверну. Терпеть не могу отпускать лошадь после того, как я уже потратил на нее какое-то время, а гнедая сожрала этого времени более чем достаточно. Может, я ошибался и она к следующему году станет совсем другой. На Корра ведь у меня ушло много лет.

— Мы ждем какого-то сигнала? — спрашивает Кэт, пуская свою лошадку через поле.

Гнедая кобыла бросается за ней с хищным видом, и я временно позволяю ей это. Кэт почему-то зажимает в руке часть гривы Дав, и я сначала думаю, что она просто держится за нее, но потом понимаю: это для того, чтобы грива не била девушку по рукам и лицу, она слишком длинная. Мне на этот счет беспокоиться не приходится: Гнедая кобыла ободрала большую часть собственной гривы о дверь своего стойла, пытаясь вырваться к морю.

Обе лошади мчатся по поросшему травой утесу, обеим ничуть не мешает неровная поверхность.

Гнедая кобыла не слишком старается. Я понукаю ее, чтобы она набрала скорость, обошла Дав и со всем этим было покончено. Но кобыла как будто прижимается к моим ногам, вместо того чтобы избегать их прикосновения и заворачивает к краю утеса, двигаясь не столько вперед, сколько вбок.

А островной пони, конечно же, несется строго вперед и основательно обгоняет нас.

Мне требуется несколько долгих секунд, чтобы выровнять гнедую кобылу, но когда она наконец решает бежать куда надо, то легко догоняет пони. Мышастая лошадка весело скачет в нужном направлении. Уши у нее торчком от удовольствия, хвост развевается по ветру. Но она тоже не слишком сосредоточена на достижении цели, как и кабилл-ушти.

Кэт оглядывается на меня, и я подгоняю гнедую. Я шепчу ей на ухо, прося бежать побыстрее, и она слушает и нажимает. У мышастой не остается шансов.

Сквозь гул ветра я слышу какой-то звук и, вовремя оглянувшись, вижу, как Кэт резко хлопает свою лошадку ладонью по заду. Это заставляет пони сосредоточиться, и он наконец устремляется вперед, выкладываясь до конца.

Впрочем, толку от этого нет никакого. Моя водяная лошадь бежит быстрее, чем может присниться любой островной малышке, и мы уходим вперед. К тому времени, когда я оказываюсь возле нужного выхода породы, между нами расстояние в тридцать корпусов.

Гнедая спотыкается, но удерживает равновесие. Мои руки забрызганы грязью. Я поглядываю назад, выясняя, где находится Кэт. Она со своим пони далеко-далеко позади. В такой гонке нет никакого удовольствия. Легкая победа не радует. К тому же что толку в победе, если лошадь в ней совсем не заинтересована?

И как раз в это мгновение ветер окатывает нас запахом моря. Гнедая кобыла раздувает ноздри, разворачивается, вскидывает голову… Я шепчу ей на ухо и черчу на ее шкуре буквы, но она не желает успокаиваться.

Она хочет добраться до края, утеса. Запах океана слишком силен, ей не совладать с ним. Я достаю из кармана железный стержень, провожу им вдоль ее вен, но — без толку. Она встает на дыбы, колотя в воздухе передними ногами, а когда ей не удается меня сбросить, решает прихватить меня с собой, Ее шкура горяча и наполнена электричеством там, где ее касаются мои ноги. И что бы я ни делал, она не желает на это реагировать.

Впереди я вижу густую траву и еще траву, а потом, дальше, — ничего, кроме неба.

Я резко дергаю один повод — самый опасный способ остановки обычной лошади, потому что так легко можно вылететь из седла, — но гнедой кобыле все равно. Она решительно скалит зубы, ее легкие уже полны морем.

Двадцать футов до края обрыва.

У меня меньше секунды на то, чтобы принять решение.

Я прыгаю с нее, сильно ударяясь плечом о землю, и перекатываюсь, чтобы смягчить силу удара. Я вижу порыжевшую траву, синее небо, потом снова траву. Приподнявшись на локте, я успеваю еще увидеть, как гнедая побыла напрягает все мышцы — и прыгает.

Я подбираюсь настолько близко к краю утеса, насколько могу решиться. Я не уверен, что мне так уж хочется видеть внизу на скалах разбившуюся водяную лошадь, но взглянуть я все равно должен.

Водяная кобыла выглядела бесстрашной, когда взвилась в воздух, как будто всего лишь прыгала через случайное препятствие. Но сейчас она уже не должна быть похожа на лошадь, ее тело расплющилось на камнях…

Я не могу посмотреть вниз.

И тут я слышу ужасающе громкий всплеск. Гнедая кобыла исчезает в волнах прибоя, и последнее, что я успеваю заметить, — это ее хвост.

Я вздыхаю и засовываю руки в карманы. Непонятно, сможет ли она выжить после такого прыжка. И мое седло в любом случае пропало. Я рад только тому, что это не седло моего отца; хоть и висит в конюшне без дела, но все равно оно мне дорого; я даже отдавал его в ремонт два года назад, что и вовсе излишнее потворство слабостям. Впрочем, незачем об этом говорить.

Горячее дыхание обжигает мое плечо. Это Дав, и рядом с ней стоит Кэт, и ее имбирного цвета волосы выбились из-под ленты. Дав выдохлась, но не настолько, насколько я мог бы предположить.

Кэт смотрит вниз и на мгновение хмурится, а потом вдруг показывает на что-то.

Я прослеживаю за ее взглядом и вижу блестящую черную спину, уплывающую в море. Мои губы насмешливо дергаются.

— Похоже, ты выиграла, Кэт Конноли.

Она похлопывает Дав по плечу и говорит:

— Зови меня Пак.

Глава двадцать седьмая

Шон

Я возвращаюсь на конный двор и обнаруживаю там полный беспорядок. Половину лошадей не вывели вовремя на прогулку. Меттл топчется в загоне возле конюшни, методично обгрызая и облизывая верхнюю перекладину ограды. Эдану вообще не вывели из стойла, а Мэтта нигде не видно. Если он думает, что таким образом бросает вызов мне и Корру, то здорово ошибается.

Меня не оставляет чувство, будто я забыл что-то сделать, пока наконец не доходит: я отправился из конюшни с двумя лошадьми, а возвращаюсь с одной. За мной не идет в поводу лошадь, мне не нужно ее расседлывать.

Джордж Холли находит меня сразу, как только я снова возвращаюсь во двор после кормления кабилл-ушти, держа в руках перепачканное кровью ведро. Он нацепил на голову ярко-красную кепку, чтобы не мешали волосы, а на лицо нацепил улыбку, чтобы не выдавать своих чувств.

— Привет, мистер Кендрик! — бодро приветствует он меня, шагая в ногу со мной через мощеный двор. — Вы, похоже, в неплохом настроении.

— Вот как?

— Ну, у вас такое лицо, словно вы только что улыбались, — говорит Холли.

Он окидывает взглядом мою одежду; слева, на нее налипла, наверное, половина островной почвы.

Я коленом нажимаю на рычаг шлангового насоса и начинаю полоскать ведро над стоком.

— Я сегодня одну лошадь потерял.

— Вас это как будто не удручает. А что случилось?

— Она прыгнула с утеса.

— С утеса?! Это что, в порядке вещей? Это нормально?

Эдана, стоящая в конюшне, испускает высокое нетерпеливое ржание, в нем слышна тоска по морю. В прошлом году в это же время Мэтт уже гонял своего скакуна по пляжу до изнеможения. А сейчас во дворе конюшни тихо без Мэтта; похоже на затишье перед бурей. Я думаю о том, что завтра начнется Скорпионий фестиваль и в параде наездников в этом году будем участвовать и мы с Мэттом, и сумасшедшая Кэт Конноли.

Я перестаю качать воду и внимательно смотрю на Холли.

— Мистер Холли, в этом месяце ничего нормального просто быть не может.

Глава двадцать восьмая

Пак

Итак, сегодняшний вечер — это вечер начала великого Скорпионьего фестиваля.

Я только однажды была на этом: фестивале; мама взяла нас с собой, пока папа был в море. Папа никогда не одобрял ни праздник вообще, ни бега в особенности. Он говорил, что одни бандиты воспитывают других бандитов, и в целом у них на две ноги больше, чем им нужно, поскольку с таким количеством им не справиться. И мы всегда думали, что мама тоже не одобряет все это. Но в тот год, когда стало ясно, что папа не вернется к вечеру, мама велела нам надеть пальто и шапки, а Гэйба попросила оживить «морриса» (с ним уже тогда нелегко было управиться). И мы, чувствуя, что делаем недозволенное, набились в нашу машину; Гэйб занял привилегированное переднее место, мы с Финном пихались и толкались сзади. Мама прикрикнула на нас и погнала «морриса» по узкой дороге в Скармаут, нагнувшись над рулем, как будто сидела на капризной лошади.

И вот мы очутились в Скармауте. Вокруг — народ в маскарадных костюмах, и барабанщики, и группы певцов… Мама купила нам колокольчики и ленты и особые ноябрьские пирожные, от которых руки у меня на несколько дней стали липкими. И везде был шум, шум, шум, так что наконец Финн, тогда совсем еще маленький, расплакался. Невесть откуда появилась Дори-Мод с одной из страшных карнавальных масок в руках и надела эту маску на Финна. Спрятавшись за мордой зубастого монстра, Финн как будто мгновенно рассвирепел.

За все те годы, что мама была с нами, я всегда видела ее за каким-нибудь делом: она то мыла кастрюли, то разрисовывала чайники, то забиралась на крышу, чтобы приколотить на место отставшую дранку. Но почему-то теперь, думая о маме, я всегда вспоминаю тот праздничный вечер и то, как она весело плясала с нами в хороводе, и как сверкали в улыбке ее зубы, и каким незнакомым казалось ее лицо в свете костров, и как она пела ноябрьские песни…

Прошло много лет, и сегодня снова — день начала фестиваля. Теперь мы можем идти, куда нам захочется, так как не осталось в живых никого, кто мог бы нам что-то запретить. Это очень странное, опустошающее чувство.

— Я завел «морриса», — сообщает Финн, входя в дом.

Он наблюдает за тем, как я мою посуду, с гораздо большим интересом, чем заслуживает того процесс.

— Понадобилось время, — добавляет он.

Я ему верю. Он вымазался с головы до ног.

— Ты страшен как смертный грех, — говорю я. — Что это ты делаешь?

Вместо того чтобы отправиться в ванную комнату и привести себя в порядок, Финн идет за своей курткой, которая валяется на полу у очага, рядом с папиным креслом.

— Я боюсь выключать мотор, вдруг он не заработает снова.

— Но ты ведь не можешь весь вечер его гонять.

Брат натягивает свою неуклюжую шапку.

— Просто поверить не могу, что мама считала тебя умной.

— Она и не считала. Это она о Гэйбе говорила, — откликаюсь я.

Финн берется за ручку двери, и я вдруг догадываюсь, куда он задумал отправиться.

— Погоди… ты что, собрался на фестиваль? — выпаливаю я.

Финн молча оглядывается и смотрит на меня.

— И Гэйб еще не вернулся… Да почему ты решил, что мы туда поедем? Мне завтра очень рано вставать.

— Потому что ты должна довести до конца свою регистрацию, — говорит Финн. — Так написано на листке с твоими правилами.

Конечно же, он прав. Я чувствую себя ужасно глупо из-за того, что сама об этом забыла, а потом у меня внутри все куда-то падает. До сих пор между мной и всеми теми, кто мог что-то сказать о моем участии в бегах, было весьма приличное расстояние. А теперь оно уж слишком сократилось.

Но уклониться мне уже не удастся. А может быть, ну, просто может быть, Гэйб там окажется… Там ведь весь остров будет.

Что касается мытья тарелок, я с легкостью оставляю это занятие. Но затем уже гораздо медленней нахожу свою жалкую зеленую куртку и беру шапку, а Финн уже открывает дверь. Теперь, когда внимательнее присматриваюсь к брату, я вижу, что он просто из кожи вылезает от возбуждения. Финн никогда в жизни не выглядел таким… Он даже двигаться стал быстрее. Хотя вообще-то он самый медлительный человек в мире.

«Моррис» выглядит зловеще под темнеющим розовым небом, под широко раскинутыми черными руками облаков, протянувшимися поперек заката, но лицо Финна, ждущего меня на водительском сиденье, — это сияющий маяк. Я думаю о том, как чувствовал себя братишка в пугающей маске Дори-Мод, и воображаю, что он снова счастлив, что у него липкие от пирожных пальцы.

— Погоди… — говорю я и быстро возвращаюсь в дом, чтобы взять несколько монет из наших убывающих запасов в коробке из-под печенья.

Я найду способ снова заработать денег. Даже если нам на этой неделе ничего больше не придется съесть, кроме ноябрьских пирожных. Я снова бегу к машине и сажусь в нее. Финн починил сиденье, на котором мне вечно было неудобно.

— А эта штуковина не собирается где-нибудь остановиться? Мне бы не хотелось застрять посреди поля в темноте, чтобы в окно заглядывала какая-нибудь лошадь.

— Ты только не включай обогреватель, — отвечает Финн.

Я не желаю знать, как Финну удалось заставить машину ехать. В прошлый раз понадобились два человека, чтобы толкать ее, а Финн сидел за рулем. Когда мы уже подпрыгиваем на дороге, Финн добавляет:

— Сдается мне, что Гэйб там. Спорим, он на фестивале.

От этого я начинаю только сильнее нервничать. Ведь мысль о том, что придется говорить с Гэйбом об угрозе Малверна выселить нас, преследует меня постоянно. И если Гэйб сейчас там, на празднике, ему от меня не скрыться.

— Хо!

Сначала я думаю, что это произнес Финн, хотя и голос вроде бы не его, и вообще я не думаю, что Финн хоть раз в жизни произнес «Хо!». Потом я вижу братьев Кэррол. Они оба тащатся вдоль дороги, как черные кайры в сумерках, и это крикнул Джонатан, привлекая наше внимание.

Финн позволяет «моррису» замедлить ход. Я сильнее опускаю стекло.

— Подвезете нас до города? — спрашивает Джонатан.

В ответ Финн дергает рычаг стояночного тормоза.

Я почему-то поражена его смелостью. Я бы ни за какие коврижки не согласилась посадить в машину Кэрролов, и мне казалось, что сам Финн слишком застенчив для самостоятельного решения. Я как-то и не заметила, когда он повзрослел.

Мне приходится выйти, чтобы парни забрались назад. Джонатан втискивается внутрь первым и пинает при этом спинку сиденья Финна, а Финн вполне учтиво смотрит на него в зеркало заднего вида. Брайан кивает мне в знак благодарности. To ли за то, что согласились их подвезти, то ли за то, что я вышла из машины, впуская их, не знаю. Теперь машина набита битком, как будто нас снова стало пятеро вместо двоих.

Когда мы снова трогаемся с места, Джонатан наклоняется вперед, хватается за спинку водительского сиденья и спрашивает:

— А вы не знаете, когда будут зажигать костер?

— Я не знаю, — отвечает Финн.

Я вздрагиваю, когда чья-то рука хватается за спинку моего сиденья. Ее сопровождает запах рыбы. Я слышу:

— Добрый вечер, Кэт!

Я оглядываюсь на руку; это вполне приятная с виду, сильная рука, хотя и пахнет рыбой.

— Добрый вечер.

Джонатан трясет спинку сиденья Финна.

— Я думаю, по закону мне уже можно сделать ставку в этом году. Вы не знаете, с шестнадцати или с семнадцати можно ставки делать? С какого возраста?

— Я не знаю, — отвечает Финн.

— Ну, — бодро заявляет Джонатан, — толку от тебя, как от титек борова. Я видел, ты вчера утром заходила в палатку к Дори-Мод, Пак. Что она нынче продает? Всякую ерунду, вот что.

Я не понимаю, зачем он задал вопрос, если сам же на него и ответил.

Брайан наклоняется к окну и ко мне, и его голос звучит теперь немного ближе. Голос у него вполне приятный и сильный, как и его рука, и говорит Брайан с тем старым добрым островным акцентом, который так хорош в разговорах о погоде и о том, сколько нынче на скалах бакланов. Когда я была младше, то частенько пыталась подражать этому выговору, стоя в ванной комнате, где было небольшое эхо. На острове букву «р» выговаривали совсем не так, как мои родители.

— Я слыхал, ты собираешься в гонках участвовать. Это правда?

Джонатан что-то болтает, а Финн включает фары. Ночь под тонким покровом облаков сгущается быстрее. Откуда-то пахнет гарью. Я надеюсь, что не от «морриса».

Я отвечаю:

— Да, это правда.

Он ничего не говорит, только издает протяжный немелодичный свист, выражающий то ли удивление, то ли страх, и откидывается назад, на спинку своего сиденья. Тем временем Джонатан Кэррол продолжает рассуждать о чем-то, но говорит он, скорее всего, с самим собой. Ему вполне достаточно видеть, что голова Финна чуть заметно наклонена в его сторону, и это поощряет его к разговору. Я не уверена, что Финн хотя бы кивнул ему разок; наверное, его голова вздрагивает из-за ям на дороге. Но когда мы одолеваем подъем, даже Джонатан умолкает. С верхней части дороги нам на несколько мгновений открывается океан. Он серый и бесконечный под таким же бесконечным небом, и даже с такого расстояния я вижу, как волны накатывают друг на друга. Мы привыкли к дождям, и шторма у нас случаются достаточно часто, но вообще наша погода не склонна к крайностям. И все-таки что-то в зрелище белых бурунов тревожит.

— Хо! — снова восклицает Джонатан. — Смотрите! Смотрите туда! Голова!

И мы невольно смотрим туда же, куда и он. Вода меняется, она то черная, то серо-синяя, то снова черная, пена на волнах похожа на гофрированный воротник, и в этом воротнике мы видим ее. Темная лошадиная голова поднимается над водой, ее рот широко раскрыт. А потом, прежде чем море поглощает первую лошадь, мы видим гнедую гриву, вырвавшуюся на поверхность, и каурую спину, изогнувшуюся рядом с ней. А потом все они исчезают под водой, а я покрываюсь гусиной кожей.

— Да уж, в такую ночь лучше оставаться на берегу, — говорит Брайан Кэррол.

Он произносит это совсем не так беспечно, как произнес бы его брат. Я думаю о запахе рыбы, сопровождающем его, и о том, как просто он спросил меня, буду ли я участвовать в бегах. Похоже, тому, кто для прокорма вынужден ловить рыбу в ноябрьском море, участие в гонках не кажется таким уж отчаянно смелым предприятием.

— Если бы мне пришлось выбирать одну из них, я бы выбрал красную, — говорит Джонатан. — Красные всегда выигрывают.

Брайан возражает:

— Ты хочешь сказать, Шон Кендрик всегда выигрывает.

Джонатан ерзает на сиденье.

— Ну, мне кажется, красные и гнедые выглядят более быстрыми.

— А мне кажется, — заявляет Брайан, — это все зависит от Шона Кендрика. Ты с ним знакома, Кэт?

Финна как будто веселит это «Кэт». может, потому, что когда это произносит Брайан, кажется, будто я куда более важная особа, чем есть на самом деле.

— Да, — бурчу я.

Я дважды видела Кендрика после того дня на пляже, но незаметно было, чтобы ему хотелось со мной заговорить. На самом деле скорее наоборот. В любом случае он не из тех, кому можно бросить на ходу: «Привет!» Или: «Хо!»

— Он какой-то странный, — говорит Джонатан.

— Зато только сами водяные лошади знают кабилл-ушти лучше, чем он. — В голосе Брайана Кэррола слышится восхищение. — Но ты можешь приобрести друзей и более подходящих, чем он. Ну, я думаю, Кэт, ты и сама это знаешь.

Я знаю только то, что Шон Кендрик скакал на той гнедой кобыле и сидел на ее спине до тех пор, пока чуть не свалился с утеса, и только тогда потрудился спасти собственную шкуру, а еще я знаю, что даже покойники разговаривают больше, чем он.

— Я сделаю ставку на тебя, — великодушно заявляет Джонатан, — если не поставлю на него.

— Джонатан! — предостерегающе произносит Брайан.

Как будто меня может интересовать, на кого сделает ставку его глупый брат.

— Или на Яна Прайвита, — допускает Джонатан. — У него с прошлого года жутко быстрая серая лошадка. — Он выбивает фестивальную дробь по спинке сиденья Финна, а потом наклоняется ко мне. — В пивной на тебя уже ставки делают. На то, появишься ли ты сегодня вечером на параде. Джерри Олд говорит, что тебя не было на пляже уже несколько дней и что ты сдалась. Уотчисфейс говорит, что ты вообще померла, но это уж точно неправда. Так как ты думаешь, Кэт, стоит на тебя делать ставку?

Брайан шумно вздыхает.

Я отвечаю:

— Если моя лошадь будет выступать против твоего языка, у меня нет шансов.

Брайан и Финн смеются. Джонатан заявляет, что я просто нахалка. Я принимаю это за комплимент.

Я смотрю в окно машины. Небо быстро наливается чернотой. Вдали, где притаился Скармаут, видно красноватое свечение, но остальной остров темен и загадочен. Во мраке не понять, где море, а где суша. Я вспоминаю, как утром скакала на Дав к вершине утеса. И как холодный воздух щипал мне щеки, и запах моря, от которого сильнее билось сердце. Знаю, мне следовало бы бояться и сегодняшнего вечера, и завтрашнего утра, и я боюсь, но ощущаю и кое-что еще: возбуждение.

Глава двадцать девятая

Пак

— Парад наездников начнется в одиннадцать, — сообщает Брайан Кэррол. — Ну, думаю, ты и сама уже это знаешь.

— Я не знала, но теперь знаю. Одиннадцать утра — это еще так не скоро, до одиннадцати еще множество часов, наполненных праздничным шумом.

— Мне нужно найти брата, — говорю я Брайану. — Второго брата.

Но что мне на самом деле нужно найти, так это точку опоры. Я очутилась на мамином празднике, но без мамы. Финн и Джонатан Кэррол уже исчезли в толпе, оставив меня с Брайаном, с легкими которого я знакома уже лучше, чем с ним самим, и у меня начинает щекотать в животе на нервной почве.

Я считаю, что мои слова звучат как прощание, но Брайан говорит:

— Отлично. И где он может быть, как ты думаешь?

Если бы я знала ответ на этот вопрос, я бы поговорила с Гэйбом уже три дня назад. Но в последние дни я вообще ничего не знаю о своем старшем брате. Брайан вытягивает шею, глядя поверх толпы, присматриваясь к лицам, ища Гэйба. Мы стоим в начале главной улицы Скармаута, и мне видно все до самого причала. Люди заполняют каждый дюйм пространства. И относительно свободно только там, где шагают скорпионьи барабанщики, но это далеко от нас, у воды. Откуда-то доносится аппетитный запах, и мой желудок тут же начинает урчать.

— Где-нибудь в таком месте, что и в голову не придет, наверное. А у тебя есть еще братья?

— Сестры, — отвечает Брайан. — Целых три.

— И где они сегодня?

— На материке.

Он произносит это спокойно, и я гадаю: то ли это перестало его огорчать, то ли вообще никогда не огорчало.

— Ладно, но если бы они сегодня были здесь, где бы ты их искал?

— Ну… — задумчиво и неторопливо тянет Брайан, и мне трудно расслышать его голос сквозь царящий вокруг шум. — Наверное, на причале или в пабе. Заглянем туда?

И вдруг этот разговор с Брайаном Кэрролом вызывает у меня странное чувство. Брайан стоит достаточно близко, чтобы его было слышно, он смотрит на меня и кажется огромным, и сильным, и очень взрослым — с вьющимися волосами, рыбацкими мускулами… и еще он смотрит на меня как-то… я не привыкла к таким взглядам. Сначала мне кажется, что он просто посмеивается надо мной, как над ребенком, он ведь уже совсем зрелый мужчина, — но потом я как будто впервые замечаю собственные руки. Это мамины руки, а не руки маленькой девочки, и я знаю, что лицо у меня тоже мамино. Я пытаюсь представить, сколько времени мне понадобится на то, чтобы внутренне почувствовать себя такой же взрослой, как я выгляжу.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Мы шагаем по улице. Широкие плечи Брайана легко раздвигают толпу. У туристов, которых тут великое множество, незнакомые лица. В них вообще есть нечто неуловимо другое, как будто они совсем иной биологический вид. Носы у них чуть более прямые, глаза чуть более близкико посаженные, губы тоньше. Они так же сродни нам, как Дав — водяным лошадям.

Гэйба нигде не видно. Но вообще-то разве такое возможно — найти его в бесконечной толпе? Однако Брайан продолжает упорно двигаться вперед, по направлению к причалу.

Вокруг шум, шум, шум. Грохот барабанов и крики, смех, пение, рев мопедов и мотоциклов, завывание скрипок…

Мы добираемся наконец до причала, и здесь немного тише; с одной стороны вместо толпы людей — океан. Вода беспокойно набегает на стену, она ближе, чем обычно, она подбирается к нам. Да, здесь достаточно тихо для того, чтобы я услышала какой-то шум на утесах над городом.

— Что там происходит? — спрашиваю я. — Костер готовят?

Брайан прищуривается, как будто и вправду может что-то там рассмотреть кроме зданий, прилепившихся к склону.

— Ну да, и просьбы к морю.

Я немногое знаю об обращенных к морю просьбах — только то, что отец Мунихэм советовал никогда их не высказывать. И от мамы мне не удалось узнать больше.

— А ты когда-нибудь посылал просьбы морю?

Брайан явно поражен.

— Нет, конечно!

— А что это вообще такое?

— Ну, ты берешь листок бумаги и пишешь на нем кусочком угля из костра. Что-то пишешь, а потом бросаешь листок на ветер с вершины утеса.

— Вроде бы ничего особенного.

— Это ересь, Кэт. Такие просьбы — богохульство. Ты пишешь слова задом наперед и бросаешь их в море.

Я взволнована и испугана. И тут же пытаюсь сообразить, является ли ересью то, что я моментально вообразила себя бросающей просьбу с утеса. Я просто вижу перед собой фигуру, силуэт на фоне костра, швыряющую в океан что-то отвратительное.

— Ты настоящая дикарка, Кэт Конноли, — говорит Брайан. — По глазам видно.

Я в этом не уверена, но когда поднимаю взгляд на Брайана, то вижу, что он очень пристально всматривается в меня. Вдруг мне в голову приходит ужасная мысль: вдруг он собирается меня поцеловать? И я отскакиваю назад на несколько футов, не успев даже сообразить, что он вообще не пошевелился. Брайан смеется, и это добрый и надежный смех.

Может, я и в самом деле дикарка?

— Идем, — говорит Брайан. — Проверим, здесь ли он.

Мы спускаемся к причалу. Вдоль него стоят лотки продавцов всякой еды, и ясно, что Брайан надеялся увидеть тут Гэйба. Торговля идет очень оживленно, и нам приходится проталкиваться между рядами лотков и палаток. Брайан вытягивает шею, высматривая моего брата, и меня снова охватывает странное чувство оттого, что я брожу в толпе с кем-то, кто не является членом нашей семьи. Зачем это нужно Брайану — тратить праздничные часы на поиски Гэйба, когда он мог бы просто повеселиться?

— Тебе незачем тратить на меня весь вечер, — говорю я. — Ты бы лучше шел развлекаться. Я сама поищу его.

Брайан смотрит на меня сверху вниз. Мне кажется, будто он становится все выше и выше ростом. К тому времени, когда мы отыщем наконец Гэйба, он, наверное, вытянется с церковь Святого Колумбы, что стоит на холме, и мне придется раздобыть лестницу, чтобы поговорить с ним.

— Я и так веселюсь. Или тебе хочется, чтобы я ушел?

Я ему не верю. Я видела, как люди веселятся, и это всегда означало, что они кричат и пляшут в хороводах и нередко обдирают коленки. А происходящее сейчас интересно, но это совсем не развлечение.

— Мне просто неловко из-за того, что я тебя так задерживаю.

Брайан сглатывает и оглядывает толпу, как будто продолжая искать Гэйба.

— Последняя из моих сестер уехала на материк в прошлом году. Иначе я был бы здесь с ней.

— Гэйб сказал, что он тоже уезжает.

Я выпалила это, не успев подумать, и тут же растерялась, не понимая, почему сообщила об этом Брайану. Зачем я говорю об этом Брайану Кэрролу, если даже с Финном неприятную тему не обсуждаю? Самый длинный разговор с Брайаном Кэрролом, случившийся за всю мою жизнь, заключался в том, что я пообещала плюнуть на его могилу, которая наверняка будет вырыта очень скоро… а теперь выворачиваю перед ним душу, выкладываю семейные тайны!

— Значит, так он говорит, — задумчиво произносит Брайан.

Мне хочется закричать: «Да он молчал до последнего момента!», но это уж была бы и совсем сокровенная тайна нашей семьи, поэтому я просто покрепче закрываю рот. Я жалею о том, что пришла сюда. Лучше бы осталась дома. Мне хочется, чтобы Брайан Кэррол не посматривал на меня с высоты своего все увеличивающегося роста. Я складываю руки на груди и засовываю ладони под мышки. Когда найду Гэйба, точно дам ему в глаз.

Брайан Кэррол вроде и не замечает моих страданий. Он добавляет:

— Наверное, он сказал, что поедет вместе с Томми Фальком и Бичем Грэттоном.

Я чувствую, как от мгновенно вскипевшего гнева из моего горла вырывается странный звук.

— Ну конечно! Все об этом знают! Все уезжают. А ты тоже собираешься на материк?

— Нет, — серьезно отвечает Брайан. — Мой прапрапрадед помогал строить вот этот причал, и я от него не уеду.

Звучит это так, словно Брайан женат на этом причале. Почему-то я вдруг ощущаю себя уставшей и злой.

— Эй, вот что, — говорит Брайан, как будто наконец-то почувствовав мое раздражение, — давай заглянем в паб. Я вообще-то туда и собирался. Гэйб вполне может быть там, там иногда все местные прячутся. А если его и нет, то ты хотя бы ненадолго согреешься.

Мы снова пробираемся сквозь людское море — к пабу «Черноглазая красотка», зданию с зеленым фронтоном, с открытыми настежь дверями. Меня всегда поражает то, что хотя зал предназначен для пивнушки, здесь сплошь полированное дерево, и жатая кожа, и бронзовая гарнитура. Здесь безупречно чисто и большую часть дня неправдоподобно пусто. А вечером, когда рыбаки устают быть серьезными, паб наполняется, шум из него выплескивается на улицу и на причал.

До этого вечера я никогда не заходила внутрь этой непонятной разновидности пивной. Здесь тоже полно народу, но ощущается это не так, как на улице. Плотная, дымная, слишком жаркая теснота замкнутого пространства наполнена криками и смехом. Меня сразу смущает то, что я слышу в разговорах собственное имя.

— Эге, ну и ну, да это никак Кэт Конноли? — восклицает какой-то мужчина, стоящий у самой двери.

При упоминании моего имени сразу несколько голов поворачиваются в нашу сторону. У меня такое ощущение, что на каждой из них не по два глаза, а гораздо больше.

— Кэт Конноли! — радостно кричит другой мужчина, у бара.

Он отодвигает барный табурет, чтобы подойти поближе. У него грудь как бочонок и рыжие волосы, а пахнет от него пивом и чесноком.

— Курочка среди петушков!

Брайан берет меня за руку, не слишком вежливо, и показывает на дальний конец зала. Потом поворачивается к мужчине:

— Да, это она. Так что успокойся, Джон. Как ты думаешь, почему сегодня прилив такой высокий? Шторм приближается?

Я прекрасно понимаю, когда меня пытаются спасти, и потому быстро прохожу в глубь помещения, подальше от них. Оглядываю дальнюю часть зала — и вот вам пожалуйста, в угловой кабинке сидит Гэйб! Он слегка наклонился вперед, перед ним кружка пива, длинные пальцы по-паучьи движутся над поверхностью стола, когда он что-то говорит, сопровождая слова жестами. Он смеется, и хотя я этого не слышу, все равно замечаю, как не похож он здесь того Гэйба, которого я знаю. Он кажется развязным и грубым. Во мне закипает гнев.

Брайан продолжает меня прикрывать, так что я бросаюсь сквозь дым и становлюсь рядом со стулом Гэйба, прямо около его плеча. Я жду, когда он меня заметит; Томми Фальк — чертов заговорщик — сидит напротив Гэйба, и он уже видит меня и мило улыбается. Но Гэйб продолжает жестикулировать.

— Гэйб! — окликаю его я.

Я раздражена, как ребенок, стоящий рядом с отцом и пытающийся оторвать его от чтения газеты.

Он оборачивается. Не скажу, чтобы у него стало виноватое лицо. Впрочем, об этом я сейчас вообще не думаю.

Гэйб просто восклицает:

— О, Пак!

— Да, о Пак.

— Слушай, я просто поверить не могу, что ты записалась на бега, — вмешивается Томми. Перед ним две пустые кружки, очевидно, поэтому слова у него сливаются, он произносит их без пауз, только легкое шипение отделяет одно от другого. — Видел тебя там в первый день. Вообще первая девушка! Всем утерла нос!

— Нечего ее поощрять, — говорит Гэйб, но очень весело.

От него попахивает алкоголем.

— Ты пьян! — ужасаюсь я.

Гэйб смотрит на Томми, потом снова на меня.

— Не говори глупостей, Кэт. Всего одна кружка.

— Папа не хотел, чтобы ты пил. И ты ему обещал, что не будешь!

— Слушай, ты ведешь себя как истеричка.

Какая же я истеричка? Чтобы продемонстрировать собственное спокойствие, я произношу нарочито тихо:

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Хорошо. — Но он и не думает встать с места.

По его позе я догадываюсь, что он отлично осознает: Томми наблюдает за нами, и старается выглядеть как можно умнее в глазах приятеля.

Я чуть наклоняюсь и произношу одно слово:

— Наедине.

Больше всего меня задевает то, как он смотрит на меня после этого. Одна его бровь приподнимается, как будто он все еще считает, что я делаю из мухи слона.

Потом Гэйб поднимает руку ладонью к потолку.

— Вообще-то здесь неподходящее место для серьезных бесед. А подождать это не может?

Я кладу руку на его ладонь и хватаю его за рубашку.

— Нет. Больше не может. Нам нужно поговорить прямо сейчас.

— Врежь ему, Пак! — говорит Томми, взмахивая кулаком.

Я тут же переполняюсь презрением к Томми и его смазливой мордашке. Я даже не смотрю на него. Вместо того я тащу Гэйба к двери в самой дальней части паба. За ней скрывается крошечная уборная, в которой пахнет так, словно здесь недавно кого-то вырвало. Мне хочется получить несколько мгновений передышки, чтобы собраться с мыслями, как следует вспомнить, что именно я хотела сказать Гэйбу, но, похоже, все слова остались за только что захлопнувшейся дверью.

— А здесь уютно, — заявляет Гэйб.

Над раковиной висит зеркало размером с книгу, и я рада, что не вижу в нем себя.

— Где ты пропадаешь?

Гэйб смотрит на меня так, словно вопроса глупее и не придумать.

— Работаю.

— Работаешь? Круглые сутки? По ночам?

Габриэль переступает с ноги на ногу, таращась в потолок.

— Я не пропадаю по ночам. Ты именно об этом хотела поговорить?

Конечно, не только об этом, но я не могу припомнить в точности остальное и начинаю кричать на него. Мысли у меня прыгают, они вывалились из головы и хрустят под ногами. Я лишь отчетливо помню свое желание дать Гэйбу в глаз, но тут вдруг самое главное возвращается в мою память.

— Бенджамин Малверн приходил к нам на этой неделе.

— Хм…

— Хм! Он сказал, что собирается отобрать у нас дом!

— А…

— А! Почему ты нам ничего не сказал? — грозно вопрошаю я, продолжая цепляться за его руку. Я ненавижу себя за это. Но откуда мне знать, не сбежит ли он, если я его отпущу.

— Да как бы я сказал? — отвечает Гэйб. Он выс обождает руку. — Финн тут же свихнулся бы окончательно и распереживался бы до смерти, а ты бы устроила истерику.

— Я — нет! — рявкаю я.

Впрочем, я не уверена, не начинается ли у меня истерика прямо сейчас. Все, что я сказала, вроде бы выглядит логично, вот только голос у меня срывается.

— Но это очевидно.

— Мы заслуживаем того, чтобы знать правду, Габриэль!

— Да что в ней толку? Вы же оба все равно не можете раздобыть денег. И как ты думаешь, чем я занимаюсь все это время, все эти вечера? Стараюсь их раздобыть!

— А потом уедешь.

Брат смотрит на меня, и его улыбка наконец гаснет. Ее сменяет несчастное выражение. Точнее, на лице Гэйба нет теперь никакого выражения, только глаза прищурились, словно защищаясь от ветра, которого здесь нет. Я не могу воззвать к чувствам Гэйба, потому что не знаю, есть ли они у него вообще.

— Человек только и может, что постараться, приложить усилия. Это я и делал.

— Видно, плохо старался, — говорю я.

Он выдергивает рукав рубашки из моих пальцев и открывает дверь. Шум и запахи паба врываются в лишенную воздуха комнатку.

— Да вообще все плохо. Ничего не поделаешь.

Гэйб захлопывает за собой дверь. Я решительно подавляю в себе печаль. Она даже не успела добраться до горла.

Теперь все зависит только от меня. Вот до чего дело дошло.

После ухода Гэйба я задерживаюсь в туалетной еще на несколько долгих минут, стою, прижавшись лбом к дверному косяку. Выйти сразу я не могу, поскольку Томми Фальк тут же начнет ухмыляться и отпускать глупые шуточки, и тогда я разревусь прямо на глазах у всех, а я совсем этого не желаю. Я знаю, Брайан Кэррол, скорее всего, так и ждет меня перед входом, и мне жаль, что он теряет время, — но не настолько жаль, чтобы поскорее выйти.

Немного погодя я глубоко вздыхаю. Наверное, до этого момента мне казалось, что я как-то сумею убедить Гэйба не уезжать. Что он все-таки, взвесив все хорошенько, передумает. Но теперь его отъезд не вызывает сомнений. Он как будто уже одной ногой на палубе парома.

Я выскальзываю из туалетной и обнаруживаю, что в нескольких футах от нее — задний выход из паба. Я мгновение-другое мечусь между двумя возможностями: то ли мне пройти через зал, мимо Гэйба и Томми Фалька, под взглядами множества мужчин, туда, где, наверное, все же ждет Брайан Кэррол, то ли выскочить через заднюю дверь в переулок и отправиться зализывать раны и дожидаться начала парада наездников.

Но больше всего мне хочется поскорее добраться до дома, залезть в постель, накрыть голову подушкой и лежать так до декабря или даже до марта.

Я могла бы съесть свой позор на обед, такой он густой и увесистый…

Я открываю заднюю дверь и выхожу, оставив где-то позади Брайана Кэррола.

Ветер стремглав несется по узкому переулку за пабом, между высокими каменными стенами, и когда я возвращаюсь к улице, то горестно думаю о горячем шоколаде и о доме, который уже не кажется домом. Я вижу, что море людей на улице стало еще плотнее, и мне совсем, совсем не хочется прямо сейчас пускаться по нему вплавь.

Потом я слышу, как меня кто-то окликает; это голос Финна.

Он хватает меня за локоть, но как-то неуверенно, и на одно короткое, странное мгновение Финн кажется мне пьяным, потому что я уже не доверяю обоим своим братьям, — но потом вижу: его просто подталкивает сзади клубящаяся вокруг нас толпа. Финн нащупывает мою левую руку, разжимает мне пальцы — и сует в ладонь ноябрьское пирожное. Оно истекает медом и маслом, ручеек пышного искристого крема с медом наполняет углубление в моей ладони. Крем просто умоляет, чтобы его поскорее слизнули. Неподалеку кто-то кричит, как водяная лошадь. Сердце мое бьется лихорадочно, как у кролика.

Предоставив пирожному таять сладостью, я поворачиваюсь, посмотреть в глаза Финну. И вижу перед собой незнакомца, некоего черного демона с призрачной белой ухмылкой. Мне требуется некоторое время, чтобы узнать брата под росписью углем и мелом, нанесенной на его щеки. Только губы у Финна розовые, потому что раскраску с них смыло, когда он жевал свое ноябрьское пирожное. На спине Финна висит на кожаном шнуре игрушечное копье, изготовленное из плавника.

— Где ты это взял?

Мне приходится кричать, чтобы он услышал меня сквозь оглушительный шум.

Финн хватает вторую мою руку и в нее тоже что-то кладет. Но когда я разжимаю пальцы, желая посмотреть, что это такое, он поспешно притискивает мою руку к туловищу. Я моргаю, чувствуя в ладони комок бумажных купюр.

Финн наклоняется ко мне. Дыхание у него сладкое, как нектар; он явно съел не одно пирожное, а куда больше.

— Я продал «морриса».

Я торопливо прячу деньги.

— И кто же дал тебе за него так много?

— Да какая-то глупая туристка, она решила, что «моррис» просто очаровательно выглядит.

Финн улыбается мне, его кривоватые зубы кажутся очень яркими на фоне перепачканного углем лица, волосы у братишки растрепаны… Я чувствую, как расплываюсь в улыбке.

— Наверное, это ты показался ей очаровательным. Улыбка исчезает с губ Финна. Как гласит одно из правил его личного кодекса, никому не следует упоминать о том, что Финн может показаться привлекательным представительницам противоположного пола. Я не знаю, в чем смысл этого правила, но оно сродни тому, которое запрещает благодарить Финна. Как-то это связано с комплиментами, которые Финну не нравятся.

Ну, неважно, — говорю я. — Отличная работа. — Вот только, — говорит Финн, облизывая пальцы, — я не знаю, как мы теперь доберемся до дома.

— Если выдержу парад наездников, — отвечаю я, — я перенесу тебя на своих крыльях!

Глава тридцатая

Шон

Скорпионьи барабаны выбивают отрывистую дробь, когда я пробираюсь через толпу, заполнившую все улицы Скармаута. Воздух настолько холоден, что обжигает легкие; ветер приносит множество незнакомых запахов. Пахнет едой, которую готовят только в дни бегов. Пахнет духами, которыми пользуются лишь женщины с материка. Пахнет горячей смолой, тлеющим мусором, пивом, пролитым на камни мостовой. Этот Скармаут груб и голоден, он шумен и суетлив, я не знаю его. У меня самого бега вызывают ощущение крови, сочащейся сквозь все улицы.

Впереди меня местные пробиваются сквозь толпу туристов, которые движутся медленно из-за выпитого и шумны от возбуждения. Но если ты уверенно придерживаешься нужного тебе направления, то даже пьяные расступаются перед тобой. Я проскальзываю сквозь людское море к лавке мясника, внимательно глядя вокруг. Я ищу Мэтта Малверна. Лучше видеть самому, чем быть увиденным, пока я не выясню, что он замышляет этим вечером.

— Шон Кендрик…

Я слышу свое имя, сначала произнесенное тихо, потом громче, но не останавливаюсь. Меня слишком многие узнают сегодняшним вечером.

Я иду дальше, смотрю мимо людей на город за их спинами. Его камни в свете уличных фонарей стали золотыми и красными, а тени — черные, и коричневые, и темно-темно-синие, и все это краски ноябрьского океана. К стенам прислоняются велосипеды, как будто их вынесло сюда волнами, а потом волны отступили, а велосипеды остались. Девушки задевают меня, они звенят на ходу, потому что на их лодыжках висят колокольчики. На одной из боковых улиц горит костер, пламя вырывается из бочонка, вокруг огня собрались мальчишки. Я смотрю на Скармаут, а Скармаут смотрит на меня, и глаза у него одичавшие.

На одной из стен висит реклама конюшен Малверна. «ЧЕТЫРЕХКРАТНЫЕ ПОБЕДИТЕЛИ СКОРПИОНЬИХ БЕГОВ, — говорится в ней, — НЕ УПУСТИТЕ СЛУЧАЙ ПРИОБРЕСТИ ПОБЕДИТЕЛЯ! АУКЦИОН ПО ПРОДАЖЕ МОЛОДНЯКА — В ЧЕТВЕРГ, В СЕМЬ УТРА».

Все, о чем сказано в этой рекламе, — моих рук дело, но мое имя даже не упомянуто.

Мне приходится остановиться, чтобы пропустить барабанщиков, когда те с грохотом выносятся с боковой улочки, ведущей к воде. Это все подростки лет четырнадцати, крепкие, энергичные, ими движет скорее энтузиазм, нежели способности. Все одеты в черное. Скорпионьи барабаны — широченные, в размах моих рук, они обтянуты перепачканной кровью кожей. Ритмичное биение барабанов как будто заменяет мой пульс. За барабанщиками следует женщина в кроваво-красной тунике и маске водяной лошади. То есть на самом деле это не маска, это настоящая голова мертвой лошади, пустая внутри. За спиной женщины развевается хвост, и невозможно понять, то ли он сделан из пакли, то ли настоящий. Женщина босая в соответствии с традицией. И узнать ее невозможно.

Барабаны тяжело, глухо стучат, и всем прохожим приходится прижаться к стенам, чтобы пропустить процессию. Кое-кто из туристов хлопает в ладоши. Местные топают ногами. Богиня-кобыла медленно оглядывает толпу, из-за огромной, душной лошадиной маски ее тело кажется маленьким, как у карлицы. Я вижу, что некоторые из местных чертят перед собой в воздухе крест, потом еще раз — но уже в обратном порядке. В середине улицы женщина с лошадиной головой вскидывает руки — и толпу осыпает дождь из тысяч крошечных камешков. По традиции она по дороге роняет одну-единственную раковину, и у того, кому достанется эта раковина, сбудутся желания.

Но на этот раз в ее руках нет ничего, кроме крупного песка.

Однажды такой же ночью, много лет назад, когда я стоял рядом с отцом, богиня посмотрела на меня — и высыпала полную горсть песка и камешков и ту самую единственную крученую раковину на землю прямо передо мной. Я рванулся от отца, чтобы схватить раковину. И загадал желание еще до того, как мои пальцы сомкнулись на ней.

Я отворачиваюсь, ожидая, пока пройдет мимо эта женщина и уйдут воспоминания.

Но тут я слышу шумные вздохи — человеческие и конские — и снова поворачиваю голову.

Богиня-кобыла стоит прямо передо мной, в нескольких дюймах. Огромная старая серая голова чуть повернута, она рассматривает меня левым глазом, точь-в-точь как Корр, который одним глазом видит хуже. Только настоящие глаза этой лошади заменены блестящими кусочками сланца, отполированными так, что они блестят и кажутся влажными, как глаза пегой кобылы. С такого близкого расстояния я вижу полосы более темного красного цвета на тунике женщины — там, где ткань смялась и собрала кровь, Костюм богини сделан настолько искусно, что становится не по себе — невозможно понять, где кончается женщина и начинается фальшивая голова, и еще непонятно, как женщина может что-то видеть. Мне даже кажется, будто я ощущаю на лице горячее дыхание, вырывающееся из крупных ноздрей… Мое сердце начинает биться быстрее.

Я снова превратился в мальчишку, я жду, когда раскроется ладонь богини, рассыпая камешки и песок. Остров, пляж, вся моя жизнь… все в один миг проносится у меня перед глазами.

Богиня-кобыла берет меня рукой за подбородок. Пустые глаза таращатся на меня. Шерсть вокруг них поблекла от старости.

— Шон Кендрик, — говорит богиня, и голос у нее гортанный, не похожий на человеческий. Я слышу в нем море. — Исполнилось ли твое желание?

Я не в силах отвести взгляд.

— Да. Много лет назад.

Сланец поблескивает, моргает…

Голос снова застает меня врасплох.

— И это принесло тебе счастье?

Это такой вопрос, над которым я бы не стал вообще задумываться. Меня нельзя назвать несчастным. Но счастье — это нечто, редко урождающееся на нашем острове; здесь слишком каменистая земля и слишком скудное солнце, чтобы оно могло тут произрастать.

— Вполне.

Пальцы богини сжимают мой подбородок — сильно, еще сильнее, еще сильнее… Я ощущаю запах крови и вижу теперь, что свежая кровь, которой пропитана ее туника, запачкала руки богини.

— Океану ведомо твое имя, Шок Кендрик, — говорит она. — Загадай еще одно желание.

Она поднимает руку и проводит тыльной стороной ладони по обеим моим щекам.

А потом богиня-кобыла отворачивается и идет за барабанщиками — это просто женщина, скрывшаяся под головой мертвой водяной лошади. Но во мне возникает странная пустота, и впервые победа не кажется мне достаточной целью.

Я не могу выбросить из головы богиню-кобылу: мне вспоминается ее странный голос, воображаемое ощущение жара ее дыхания на моей коже. В горле у меня жжет, как будто я наглотался морской воды. Я проплываю сквозь толпу, возвращаясь после встречи с богиней-кобылой в реальный мир. Приходится прижимать себя к земле мыслями о вполне заурядном деле, ради которого мне нужно зайти к Грэттону. Я должен заплатить по счетам и сделать новый заказ для водяных лошадей.

Но мой ум сам собой обращается к женщине с лошадиной головой, я пытаюсь понять, чьи же руки касались меня. Если мне удастся опознать ее, я заполню пустоту внутри меня. Да, если я пойму, чей это голос так странно звучал из-под мертвого черепа, все превратится в обычную салонную игру. Я думаю, что это могла быть Пег Грэттон, привыкшая к крови на руках и даже с лошадиной маской на голове не ставшая выше меня ростом.

Я врываюсь в лавку мясника. Как всегда, это самое чистое место во всем Скармауте, и оно очень ярко освещено, внутри царит настоящий день. Но в лавку как-то умудрились залететь две птицы, и, когда я вхожу, свет из-за мелькания их крыльев перед лампочками мигает, становясь тусклее.

Я не вижу за прилавком Пег Грэттон, значит, это именно она пряталась под лошадиным костюмом. Мне становится легче. Как будто я уже не так выделен из толпы.

Я стою у прилавка, и Бич Грэттон угрюмо записывает мой заказ. Его дурное настроение относится не ко мне, а к его работе, потому что ему приходится торчать в лавке, хотя он хочет отправиться на праздник.

— Ну у тебя и видок, — восхищенно ворчит он, посмотрев на меня, и я вспоминаю, что та женщина испачкала мое лицо кровью. — Чистый дьявол!

Я не отвечаю.

— Я ухожу через двадцать минут, — сообщает мне Бич, хотя я ни о чем его не спрашиваю.

— Через тридцать! — доносится из задней части лавки голос Пег Грэттон.

Я ощущаю вкус крови во рту. На меня смотрят, моргая, глаза из сланца.

Бич записывает мой заказ, а я кидаю взгляд на доску, висящую на стене за прилавком. На ней написано мое имя, и имя Корра, и, кроме того, обычная ставка, которую на нас делают: один к пяти.

Ниже — имена других жокеев, в том числе нескольких новичков с материка, приобретших скакунов в первые дни тренировок. Они только зря толпятся на пляже, ни на что не годные и чересчур храбрые. Я просматриваю список дальше, ища Кэт Конноли; сначала мне в глаза бросается кличка ее пони, потом уже имя самой девушки. На нее ставят сорок пять к одному. Я гадаю, какого вида могут быть сделаны ставки: на пони или на то, что женщина выживет в этих скачках.

Мои глаза снова скользят по списку в поисках имени Мэтта. Конечно, оно там есть, и рядом кличка лошади. И безусловно, рядом с именем Мэтта должна быть записана Эдана, та лошадь, к которой он не подходил уже два дня, гнедая с белой звездочкой. Та лошадь, которую я для него выбрал и о которой говорил его отцу.

Но в списке указана не Эдана.

Рядом с именем Мэтта написано слово «Ската». Хорошее имя для лошади, энергичное и короткое. Ската — это местное название сороки. Птицы, известной своим умом, своей страстью к блестящим вещам, своей черно-белой окраской. Но там, на пляже, есть только одна водяная лошадь, окрашенная в эти цвета.

Ската — это пегая кобыла.

Глава тридцать первая

Шон

Я нахожу его около одного из костров.

Пламя высоко взвивается в черное небо, смешиваясь с ночью. Я чувствую на языке вкус дыма.

— Мэттью Малверн, — окликаю его я, и это звучит как рык, как призыв к битве, это ничуть не более доброжелательно, чем крик Корра на песчаном берегу.

Мэтт огромен, он выглядит на фоне костра как некое мифическое существо, окруженное чернотой, в одной руке у него кусок угля, а в другой — листок бумаги: морское желание. Если у Мэтта и есть лицо, я его не вижу.

Я кричу:

— Ты что, записал тут свое желание умереть?

Мэтт вертит в руках листок достаточно долго, чтобы я мог рассмотреть на нем собственное имя, записанное задом наперед. Потом выпускает листок, позволяя тому излететь над краем утеса. Бумажка исчезает в черноте.

— Эта лошадь убьет тебя!

Мэтт с важным видом делает шаг ко мне. Дыхание у него темное, как морские глубины.

— С каких это пор, Шон Кендрик, тебя стала заботить моя безопасность?

Он подходит ближе, еще ближе, пока наши тени не сливаются в одну. Я не отступаю. Если он хочет подраться этой ночью, я ничего не имею против. Во мне уже бушует буря, я опять вижу, как уходит под воду Фундаментал, это как будто случилось минуту назад…

— Она могла бы убить кого-нибудь другого, — говорю я. — Но никто не заслуживает смерти из-за тебя.

Жар костра обжигает мою кожу.

Я знаю, почему ты не хочешь, чтобы я скакал на ней, — смеется Мэтт. — Тебе известно, что она быстрее, чем твой жеребец.

Столько лет я делал все, что мог, лишь бы сохранить жизнь Мэтту, и все ради его отца: я сажал его на самых безопасных лошадей, каких только мог найти, я тренировал этих лошадей до одури, пригашая в них тягу к океану, я наблюдал за тренировками самого Мэтта, чтобы удостовериться, что никто ему не помешает. У меня сломаны два ребра, хотя поломать их должен был Мэтт.

И вот теперь он сам ставит себя в такое положение, что я не в силах ему помочь, и для меня это — почти облегчение. Если он сядет на пегую кобылу, я ничего не смогу сделать.

Я вскидываю вверх руки.

— Ладно, делай что хочешь. Я сдаюсь.

Краем глаза я вижу нескольких появившихся неподалеку человек; они здесь, чтобы собрать нас на парад наездников. Ночь подходит к концу, и теперь начнутся уже настоящие тренировки. Но прямо сейчас трудно представить, что после этой ночи может настать день. Кажется, она готова длиться вечно.

— Вот-вот, — говорит Мэтт. — И правильно делаешь.

Глава тридцать вторая

Пак

Парад наездников на самом деле никакой не парад.

Просто какой-то человек кричит через толпу:

— Наездники? Наездники! На ту скалу!

Он отчетливо дает понять, что все должны следовать за ним. Я выжидаю, пока установится хоть какой-то порядок, но ничего подобного не происходит. Единственным моментом, слегка напоминающим парад, является то, что несколько всадников движутся в одном направлении, к вершине утеса. И толпа расступается перед ними, а я спешу следом, и Финн старается не отстать от меня.

Вот только меня никто и не думает пропускать, так что мне достается множество толчков локтями в ребра.

К этому времени вокруг уже чернее черного, и света только и есть что от двух костров, один из которых горит мощно, яростно, а другой, маленький, плюется искрами. Я уже и не понимаю, где мне следует находиться.

— Кэт Конноли! — произносит кто-то не слишком любезно.

Обернувшись, я вижу только глаза, которые смотрят куда-то в сторону, и сдвинутые к переносице брови. Очень странное зрелище и очень странно то, что говорят не со мной, а обо мне.

Чья-то рука хватается за мою руку, я разворачиваюсь в другую сторону, шипя и злясь, но обнаруживаю рядом Элизабет, сестру Дори-Мод. У нее светлые волосы, даже в этом тусклом свете, и на ней платье красное, как машина отца Мунихэма. Лице у нее очень кислое. А губы тоже красные, как машина отца Мунихэма. Я немало удивлена, увидев ее здесь; я вообще ни разу ее не видела за пределами палатки «Фатом и сыновья», и, наверное, мне казалось, будто она может растаять или рассыпаться, если выберется в реальный мир. У каждой из сестер была собственная реальность: у Дори-Мод она была самой пространной, потому что включала в себя весь остров, Элизабет обитала в доме и в ларьке, а мир Энни был самым маленьким, он состоял только из второго этажа лавки «Фатом и сыновья».

— Ты потерялась? Дори-Мод говорила, что ты не заблудишься, но я-то знала, что именно так и случится!

На лице Элизабет написано откровенное презрение.

— Потеряться — это не знать, куда идти, — огрызаюсь я. — А я просто никогда раньше не была на параде.

— Нечего кусаться, — говорит Элизабет. — В эту сторону. Финн, мальчик мой, ты что, мошек ловишь? Закрой рот и не отставай!

Ее пальцы впиваются в мое предплечье, когда она ведет меня вверх, вверх, вверх по утесу, что навис над песчаным берегом, где происходят бега. Финн топает за нами, неуверенный, как щенок.

— А где Дори? — спрашиваю я.

— Играет, — фыркает Элизабет. — Само собой. А мне приходится работать.

Я не совсем понимаю, почему она считает работой то, что провожает меня на утес, но все равно я ей благодарна. Я также не могу представить Дори-Мод, делающую ставки на лошадей. То есть не представляю, насколько она могла быть этим увлечена, чтобы заслужить это «само собой», брошенное Элизабет. Я изо всех сил стараюсь вообразить Дори-Мод в лавке мясника, делающей ставку, но вижу ее только в «Черноглазой красотке», не более того. И в моем воображении она чувствует себя там гораздо лучше, чем я, и спокойно подходит к стойке, как мужчина.

Элизабет прикрикивает на меня, чтобы я наконец очнулась, и уверенно тащит сквозь толпу к вершине утеса. Лишь через несколько долгих минут она останавливается и уточняет направление. Но я уже вижу: мы попали туда, куда надо. Потому что замечаю в бурлящей толпе неподвижную фигуру: это Шон Кендрик. Он в темной одежде, лицо у него мрачное, и он смотрит куда-то в ночь, в сторону моря, явно чего-то ожидая.

— Пришли, — говорю я.

— Нет, — возражает Элизабет, проследив за моим взглядом. — Тебе не сюда нужно. Думаю, бега и без того достаточно опасны. В эту сторону.

Шон поворачивает голову как раз в тот момент, когда Элизабет дергает меня в противоположную сторону, и наши взгляды встречаются. В его глазах я вижу что-то пронзительное и беззащитное, но тут же вынуждена посмотреть себе под ноги, чтобы не упасть.

Финн болтается рядом со мной, спрятав руки в карманы от холода. Он меланхолически посматривает на Элизабет.

Я чуть поворачиваю голову и шепчу ему:

— Можно подумать, гонки уже начались и Элизабет хочет всех обогнать.

Финн улыбается одними глазами. А потом Элизабет резко останавливается.

— Вот, — говорит она. — Здесь.

Мы подошли к третьему костру, перед которым лежит огромный плоский камень, обрызганный и исполосованный чем-то коричневым. Я не сразу понимаю, что именно нижу. Это старая-престарая кровь, она покрывает здесь все камни. Лицо Финна мучительно кривится. Вокруг камня бродит множество людей, они ждут точно так же, как Шон, и теперь я узнаю кое-кого из наездников: доктора Халзала, Томми Фалька, Мэтта Малверна… Еще здесь Ян Прайвит. Некоторые переговариваются между собой и смеются — они здесь не в первый раз, и им уже все знакомо. Мне вдруг становится не по себе.

— Откуда эта кровь? — шепотом спрашиваю я у Элизабет.

— Ох уж мне эти сопляки… — отвечает она.

Тут Элизабет замечает, что на нее смотрит Ян Прайвит, и скалит зубы. Правда, у меня и мысли нет о том, что она пыталась изобразить улыбку.

Схватив меня за плечи, Элизабет заслоняется мной, как щитом.

— Это наездники. Ты тоже пойдешь туда и прольешь кровь, показывая этим, что участвуешь в бегах.

Я смотрю на скалу. Крови здесь столько, что наездники не могли бы пролить ее даже за много лет.

На камень взбирается какой-то мужчина. Я узнаю в нем Фрэнка Итона, давнего знакомца моего отца. На Итоне один из тех странных традиционных шарфов, которые так любят покупать туристы, — он перекинут через плечо и заколот на бедре и выглядит невероятно глупо в сочетании с вельветовыми штанами. Традиционные костюмы у меня почему-то ассоциируются с запахом пота, и Итон выглядит так, что вряд ли мои впечатления изменятся. Держа в руках маленькую чашку, он кричит, обращаясь к толпе, теперь немного притихшей:

— Мне выпало говорить за того человека, который не будет скакать.

Итон наклоняет чашку, и кровь выплескивается на камень у его ног. Итон не отступает назад, и потому капли крови попадают ему на штаны. Не думаю, что его это сильно заботит.

— Наездник без имени, — говорит Итон. — Лошадь без клички. Его кровь.

— Овечья это кровь, — бормочет Элизабет. — Или, может быть, лошадиная. Не помню.

— Что за варварство! — Я ошеломлена и напугана.

У Финна такой вид, словно его вот-вот вырвет.

Элизабет передергивает плечом. Ян Прайвит видит это.

— Пятьдесят лет назад здесь убили некоего человека, точно так же, как каждый год до того. Человека, который не будет скакать.

— Зачем? Почему? — резко спрашиваю я.

Элизабет говорит скучающим голосом; наверное, ее ответ вполне соответствует истине, только ей совсем не хочется эту истину знать.

— Потому что мужчинам нравится убивать. Хорошо, что это прекратилось. Тебе лучше держаться подальше от мужчин.

— Потому что, — перебивает ее голос, который я мгновенно узнаю, — если ты напоишь остров кровью до начала бегов, он, может быть, не заберет так много крови во время состязаний.

Элизабет с мрачным видом оборачивается к Пег Грэттон. Я смотрю на Пег, моргая: ее трудно узнать в необычном, сложном головном уборе. Он похож на одну из тех пугливых птиц, смешно названных топориками, которых можно иногда увидеть на островах: большой остроконечный козырек изображает клюв, веревочные желтые косы, отходящие от него вверх над ушами, похожи на длинные рога. Я пытаюсь рассмотреть светлые волосы Пег, но они надежно скрыты под тканью странной шляпы.

— Не жди доброжелательной встречи, Пак, — говорит мне Пег Грэттон, как будто Элизабет здесь нет. — Большинство из этих людей уверены, что женщина на пляже — не к добру. Так что им не в радость увидеть тебя.

Я крепко сжимаю губы.

— А мне и не нужна их доброжелательность. Пусть просто не мешают мне заниматься моими делами.

— Это было бы уже немалой любезностью, — говорит Пег.

Она поворачивает голову, и это странное, резкое движение повторяет птичья голова на ее голове. И если бы я не была уже выбита из колеи всем увиденным за вечер, это движение точно лишило бы меня внутреннего равновесия.

Пег говорит:

— Мне пора.

На плоский камень встает женщина с настоящей лошадиной головой — на то место, где мужчина пролил кровь. Ее туника пропитана кровью, и руки в крови. Она стоит лицом к толпе, но кажется, что лошадиная голова смотрит не на людей, а на какую-то точку в небе. У меня все плывет перед глазами, мне жарко от костра, от вида крови. Я как будто сплю и вижу сон, но это не так.

Толпа гудит не переставая. Я не в состоянии разобрать отдельные слова, но Элизабет говорит:

— Они жалуются, что никому не досталась раковина. Она в этом году не роняла ее.

— Раковина?..

— Для того, чтобы загадать желание, — нетерпеливо поясняет Элизабет. — Она роняет раковину, а ты загадываешь желание. Может, она уронила ее где-нибудь в Скармауте, а у них не хватило ума ее найти.

— Кто это? — спрашивает Финн у Элизабет, и это первое, что он произнес за очень долгое время. — В лошадиной голове, кто?

— Это мать всех лошадей, Эпона. Душа Тисби и тех утесов.

Финн вежливо уточняет:

— Нет, я имею в виду, кто эта женщина?

— Некто, у кого спереди есть на что посмотреть, в отличие от тебя, — говорит Элизабет.

Глаза Финна тут же впиваются в грудь женщины с лошадиной головой, а Элизабет смеется, визгливо и неприятно. Я хмурюсь, недовольная тем, что задета невинность Финна, и Элизабет сильно толкает меня в бок.

— Эй, там зовут наездников.

И в самом деле зовут. Женщина с лошадиной головой уже исчезла, хотя я и не заметила, как она уходила, а на камень забралась Пег Грэттон и встала на ее место. С десяток или около того мужчин собрались с одной стороны камня, ожидая, и еще несколько поспешно пробираются к этой группе. Я чувствую себя маленьким оцепеневшим зверьком.

Элизабет прищелкивает языком.

— Можешь подождать, если хочешь. Все равно вызывают по одному.

Мои руки слегка подрагивают, поэтому я сжимаю пальцы в кулаки. И внимательно наблюдаю за тем, что ожидает и меня тоже. Первый наездник легко поднимается на край плоского камня. Это Ян Прайвит, который выглядит старше своих лет из-за того, что волосы у него поседели еще в детстве. Он идет по камню к Пег Грэттон.

— Я буду скакать, — официально заявляет он, достаточно громко, чтобы все хорошо его расслышали.

Потом он протягивает руку к Пег, и та разрезает его палец крошечным лезвием; движение такое быстрое, что я его почти не замечаю. Прайвит держит руку над камнем, и, должно быть, из его пальца капает кровь, хотя я стою слишком далеко и мне ее не видно.

Непохоже, чтобы Яну было уж очень больно. Он громко говорит:

— Ян Прайвит. Пенда. Заявлено моей кровью.

Пег отвечает низким, чужим голосом:

— Спасибо.

Потом Ян спускается с камня, а по ступенькам на огромную плоскость поднимается следующий наездник. Это Мэтт Малверн, и он повторяет процедуру, отведя руку в сторону после того, как Пег надрезала кожу.

— Мэттью Малверн. Ската. Заявлено моей кровью.

Он оглядывается по сторонам, как будто желая найти кого-то в толпе, и его губы кривятся в неприятной полуулыбке — я радуюсь, что она предназначена не мне.

Снова и снова наездники поднимаются на плоский камень, протягивают руку Пег, называют свои имена и клички своих лошадей, и снова и снова Пег Грэттон благодарит их, прежде чем они уходят.

Их так много! Наверное, четыре десятка. Я раньше читала отчеты о бегах в местной газете, и никогда там не упоминалось такого количества жокеев на последнем заезде. И что же случается со всеми ними?

Мне кажется, что я даже со своего места ощущаю запах крови, пролитой на камень.

А наездники все продолжают подниматься на каменную площадку, чтобы им разрезали палец, и заявляют о своем намерении участвовать в бегах.

По мере того как приближается и мой черед, я начинаю дрожать и нервничать, но в то же время очень жду, когда же на камень поднимется Шон Кендрик. Не знаю, то ли это потому, что он обогнал меня, то ли потому, что я видела, как он потерял ту кобылу, то ли потому, что он велел мне держаться подальше от пляжа, в то время как никто другой вообще со мной не разговаривал… или просто потому, что его красный жеребец — самая великолепная лошадь, какую только мне приходилось видеть. В общем, Шон заинтересовал меня, да так, что я и сама удивляюсь.

Большая часть группы уже прошла ритуал к тому времени, когда на камень ступил Шон Кендрик. Я с трудом узнаю его. На обеих его щеках — кровавые полосы, выражение его лица и поражает, и тревожит, он жесток и нечестив, насторожен и хищен. Как те, кто поднимался на этот камень в давние времена, когда вместо теперешней овечьей проливалась настоящая человеческая кровь.

Я вдруг задумываюсь о том, что же делает этой ночью отец Мунихэм — может, он уединился в церкви Святого Колумбы, молясь о том, чтобы члены этого сборища сохранили разум до завтрашнего утра, чтобы они не забылись окончательно, вверяясь языческой кобыльей богине… Но тут же я думаю и о том, что может представлять собой богиня нашего острова, ну, если она вообще когда-нибудь существовала, если она готова удовлетвориться чашкой крови животного вместо человеческой. Мне приходилось видеть овечью кровь, и я видела мертвых людей, поэтому разницу понимаю.

Шон Кендрик протягивает вперед руку.

— Я буду скакать, — говорит он, и меня вдруг наполняет тяжесть, а ноги как будто вдавливаются в утес подо мной.

Пег Грэттон надрезает его палец. Она действительно совсем не похожа на Пег Грэттон — здесь, в свете костра, в тени клюва, скрывающего ее лицо.

Голос Шона едва слышен:

— Шон Кендрик. Корр. Заявлено моей кровью.

Толпа ревет, и Элизабет присоединяется к общему крику, хотя мне всегда казалось, что она слишком степенна для подобных вещей, но Шон словно ничего не замечает, он не смотрит на людей. Мне кажется, что его губы снова шевельнулись, но это такое легкое движение, что я не уверена. Потом он спускается с камня.

— Теперь иди ты, — говорит Элизабет. — Вперед! Имя свое не забудь с испугу.

Секунду назад я чувствовала себя оледеневшей с головы до ног, а теперь меня охватывает жар. Я вскидываю голову и обхожу камень, иду к тому месту, где можно подняться на него следом за всеми остальными. Камень кажется широким, как океан, когда я огибаю его, чтобы предстать перед Пег Грэттон. И хотя камень вообще-то должен быть вполне устойчивым, его поверхность как будто дергается и покачивается, когда я шагаю по нему. Я вижу под ногами три разных оттенка крови. Мысленно я повторяю: «Я буду скакать. Заявлено моей кровью». Не хватало еще из-за волнения ляпнуть что-нибудь невпопад.

Теперь я вижу глаза Пег Грэттон под козырьком-клювом, яркие и пронзительные. Пег выглядит свирепой и могущественной.

Я чувствую, что внимание всего Скармаута сосредоточилось на мне, все жители Тисби следят за мной, а все туристы разом вздыхают. Я стою как можно более прямо. Я буду такой же свирепой, как Пег Грэттон, хотя у меня и нет огромной шапки с клювом, под которой можно спрягаться. Но я из семьи Конноли, а это имя всегда носили достойные люди.

Я протягиваю вперед руку. И гадаю, насколько болезненным окажется прикосновение маленького ножика Пег. Мой голос звучит громче, чем я того ожидала.

— Я буду скакать.

Пег поднимает лезвие. Я напрягаюсь. Никто из наездников даже не моргнул, и я не стану первой.

— Стой! — громко выкрикивает кто-то.

Это не голос Пег Грэттон. Мы обе поворачиваем головы.

Это Итон в своей потной традиционной одежде, он стоит у основания камня, вытянув шею, чтобы видеть нас. Вокруг него столпилось несколько мужчин, они засунули руки в карманы или в проймы жилетов. Среди них есть наездники, которые осторожно держат одну руку на весу, чтобы не вызвать нового кровотечения. На некоторых из них такие же традиционные шарфы, как на Итоне. Все они хмурятся.

Я сказала что-то не то. Я влезла без очереди. Я совершила какую-то ошибку. Я не понимаю, в чем именно дело, но меня охватывает неуверенность.

— Она не может скакать! — заявляет Итон.

Сердце готово выскочить у меня из груди. Дав! Конечно же, все дело в Дав. Надо было брать пегую кобылу, когда подвернулась возможность.

— Ни одна женщина не участвовала в бегах с тех самых пор, как они проводятся, — говорит Итон. — И в этом году ничего не должно измениться.

Я во все глаза смотрю на Итона и окруживших его мужчин. В том, как они стоят рядом, есть что-то знакомое, товарищеское. Они похожи на стадо пони, сбившихся вместе ради защиты от ветра. Или на овец, осторожно косящихся на шотландскую овчарку, которая собирается куда-то их перегнать. А я — чужачка. Женщина.

Каких только препятствий к моему участию в бегах я не воображала себе… но не это.

Я краснею, чувствуя, что сотни людей наблюдают за мной, стоящей на плоском камне. Но тем не менее я нахожу в себе силы заговорить:

— В правилах ничего об этом не говорится. Я читала их. Очень внимательно.

Итон смотрит на стоящего рядом мужчину, и тот облизывает губы, прежде чем заговорить.

— Есть правила на бумаге и есть правила, слишком важные для того, чтобы их записывать.

Мне требуется около секунды для понимания того, что именно он подразумевает: несмотря на отсутствие прямого запрета в правилах, они не намерены допускать меня к участию в бегах. Это похоже на то, как мы с Гэйбом играли в детстве: стоило мне приблизиться к победе, как Гэйб тут же менял правила игры.

И так же, как в те далекие годы, от несправедливости этого меня охватывает огнем.

Я говорю:

— Тогда зачем вообще существуют правила на бумаге?

— Некоторые вещи слишком очевидны, чтобы их записывать, — говорит мужчина, стоящий рядом с Итоном.

На нем очень аккуратный костюм-тройка, а вместо куртки — шарф. Я вижу ровный треугольный вырез его жилета, темно-серый на фоне белой рубашки, куда более чистой, чем его лицо.

— Спускайся, — требует Итон.

Тут третий мужчина, стоящий у самого основания камня, у ступеней, по которым я только что поднялась, протягивает ко мне руку, как будто я действительно собираюсь спуститься вниз с его помощью.

Я не двигаюсь с места.

— Для меня это не очевидно.

Итон сначала хмурится, а потом объясняет, медленно складывая вместе слова по мере того, как они приходят ему в голову:

— Женщины — это сам остров, а остров хранит и кормит нас. Это важно. А мужчины — это то, что вколачивает остров в морское дно, не позволяя ему уплыть в море. На песчаном берегу не может быть женщин. Это переворачивает естественный порядок вещей.

— Значит, ты хочешь меня дисквалифицировать из-за какого-то суеверия, — говорю я. — Ты думаешь, из-за того, что я буду участвовать в бегах, корабли начнут садиться на мель?

— Ну, ты уж слишком передергиваешь.

— Значит, ничего такого… Ты просто думаешь, что я не должна участвовать в бегах, и все.

На лице Итона появляется выражение, похожее на выражение лица Гэйба там, в пабе, когда он недоуменно оглядывал толпу, как бы желая убедиться: они тоже видят, как со мной трудно управиться.

Чем дольше я смотрю на Итона, тем сильнее он мне не нравится. Неужели его жена не считает его длинную нижнюю губу отвратительной? Неужели он не может зачесывать волосы как-то иначе, чтобы не слишком обнажать череп? Неужели это обязательно — вот так выпячивать вперед подбородок между словами?

Итон заявляет:

— Не стоит воспринимать это как личное. Ничего подобного.

— Для меня это личное.

Теперь мужчины откровенно раздражены. Они ведь думали, что я просто покорно спущусь с камня, едва услышав их «нет», но я этого не сделала, не пожелала смиренно уйти в историю, а намерена бороться.

— В октябре можно заняться множеством вещей, которые доставят людям радость, и не тратить время на тебя, Кэт Конноли, — сердито говорит Итон. — Ты не должна участвовать в бегах.

Я думаю о Бенджамине Малверне, сидящем в нашей кухне, спрашивающем меня о том, на что мы готовы, что бы спасти наш дом. Я думаю о том, что если я сейчас спущусь с этого камня, у Гэйба не будет причин задерживаться на острове, и как бы ни злилась на него, я не могу допустить, чтобы тот наш разговор стал последним. Я вспоминаю свои ощущения при скачке наперегонки с Шоном Кендриком, сидящим на непредсказуемой водяной лошади.

— У меня есть причины, чтобы участвовать, — резко бросаю я. — Точно так же, как у всех мужчин, поднимавшихся на этот камень. И от того, что я девушка, эти причины не становятся менее вескими.

Ян Прайвит, стоящий всего в нескольких шагах от меня, спрашивает:

— Кэт Конноли, кого ты видишь рядом с собой? Женщину, которая забирает нашу кровь. Женщину, дарующую нам желаемое. Но кровь на этой скале — мужская кровь, кровь многих поколений. И не в том дело, хочешь ты участвовать или нет. Ты здесь чужая. Так что прекрати. Спустись и не веди себя как ребенок.

Да кто такой этот Ян Прайвит, чтобы говорить мне подобное? Это снова напоминает мне, как Гэйб требовал прекратить истерику, которой и близко не было. Я думаю о маме, сидящей верхом на лошади, обучающей меня верховой езде, о маме, словно слившейся с прекрасным животным. Они не вправе говорить, что я чужая. Они могут меня выгнать, что бы я ни говорила, но не вправе называть меня чужой.

— Я следую тем правилам, которые мне дали, — говорю я. — Я не стану подчиняться тому, что нигде не записано.

— Кэт Конноли, — вступает мужчина в жилете. — На нашем пляже никогда не бывало женщин, и ты хочешь, чтобы в этом году все изменилось ради тебя? Да кто ты такая, чтобы этого требовать?

И по какому-то невидимому сигналу мужчина, протягивавший ко мне руку, начинает подниматься по ступеням. Они просто силой стащат меня вниз, если я не захочу уйти сама!

Все кончено.

Я просто поверить не могу, что все кончено.

— Я выскажусь в ее защиту.

Все разом поворачиваются туда, где стоит Шон Кендрик, в стороне от толпы, сложив на груди руки.

— Остров живет храбростью, а не кровью, — говорит Кендрик.

Его лицо повернуто ко мне, но глаза следят за Итоном и его компанией. В тишине, воцарившейся при первых его словах, я слышу, как колотится мое сердце.

Я вижу, что мужчины обдумывают сказанное им. Лица их ничего не выражают; им хочется не обращать на Кендрика внимания, но при этом они лихорадочно соображают, насколько серьезно следует отнестись к словам того, кто так много раз обманывал смерть на бегах.

А Шон Кендрик, как и тогда, в грузовике Томаса Грэттона, ничего больше не говорит. И его молчание вытягивает из мужчин слова, заставляет что-то сказать.

Итон не выдерживает первым.

— И ты хочешь, чтобы ей позволили скакать, — говорит он. — Несмотря ни на что.

— Тут нет никакого «ни на что», — возражает Шон. — Пусть море решит, что правильно, а что — нет.

Следует мучительно долгая пауза.

— Значит, она участвует, — говорит Итон. — Отдай свою кровь, девушка.

Пег Грэттон не ждет, пока я протяну ей руку. Она одним змеиным движением оказывается рядом со мной и разрезает мой палец, но вместо боли я ощущаю как будто ожог, и жар проносится по моей руке до самого плеча. Кровь льется ручьем и падает на скалу.

А у меня снова возникает то чувство, что охватывало меня недавно, когда на плоский камень поднимался Шон Кендрик: мои ноги словно вросли в скалу, я стала частью острова, я вырастаю прямо из него… Ветер треплет мои полосы, срывает с них ленту и бросает пряди мне в лицо. Воздух пахнет океаном, набегающим на берег.

Я вскидываю голову и говорю:

— Кэт Конноли. Дав. Заявлено моей кровью.

Я снова нахожу глазами Шона Кендрика. Он повернулся, как будто собираясь уходить, но смотрит на меня через плечо. Я встречаю его взгляд. И мне кажется, будто вся толпа наблюдает за нами в это мгновение, как будто смотреть в глаза Шону Кендрику — значит обещать что-то или входить куда-то… не знаю, но я не отвожу взгляда.

— Именем их крови, пусть начнутся бега, — говорит Пег Грэттон ночи и толпе, но на нее никто не смотрит. — У нас есть наездники, пусть они соревнуются.

Шон Кендрик еще какое-то время смотрит на меня, потом быстро уходит.

До бегов — две недели. Но все начинается сегодня. Я это чувствую сердцем.

Глава тридцать третья

Шон

На следующее утро на острове царит пугающая тишина. Хотя после безумия прошедшей ночи, казалось бы, сегодня должны были начаться усиленные тренировки, в конюшне нет суеты, на дорогах никого. Я только рад этому; мне нужно слишком много сделать в следующие двадцать четыре часа. Я поглядываю на небо; солнце скрыто за бугристым одеялом туч, а под этим сплошным покровом бегут маленькие облачка, спеша куда-то по своим делам. Нужно взглянуть на океан, чтобы определить, сколько у меня времени до начала шторма.

В зловещей тишине этого утра я вывожу самых молодых жеребят для небольшой разминки и для того, чтобы они успели пощипать травы, пока погода не испортилась, а потом собираюсь для выхода на берег: беру два ведра и набиваю карманы спасительными магическими артефактами.

Я уже собираюсь отправиться, когда слышу голос:

— Значит, ты не любитель сидеть в церкви?

— Доброе утро, мистер Холли, — отвечаю я.

Одежда его кажется мне традиционным американским воскресным нарядом: это белый джемпер с треугольным вырезом и светлая куртка, свободные брюки цвета хаки. Холли выглядит так, как будто собрался позировать для фотографии в материковом глянцевом журнале.

— Доброе утро, — повторяет Холли.

Он заглядывает в мои ведра — и тут же отшатывается, поморщившись. Ведра до краев наполнены навозом Корра, и даже мне нелегко выносить этот запах.

— Ох, дева Мария и святая кока-кола! Ну и ну! — Видя, что я пытаюсь открыть ворота, не ставя ведра на землю, он распахивает створки передо мной, а потом любезно закрывает, держась позади меня. — Значит, вы не из верующих?

— Я верю в то же самое, что и все остальные, — отвечаю я, кивком указывая на город, на церковь Святого Колумбы. — Просто я не думаю, что это можно найти в каком-нибудь здании.

Земля под ногами мягкая, она слегка пахнет конским навозом; я шагаю по дороге к береговой линии, граничащей с большей частью пастбищ Малверна. Они находятся на противоположной от песчаного пляжа стороне острова; утесы здесь заметно ниже и более разнообразные, а берег неровный и есть множество таких местечек, где могут укрыться разные существа, живущие возле океана.

Холли догоняет меня и забирает одно из ведер. Он что-то ворчит, ощутив вес, но больше ничего не говорит.

— А вы чем занимаетесь? — спрашиваю я.

— Ищу бога, — отвечает Холли, стараясь попасть в ногу со мной. — Если ты полагаешь, что он где-то здесь, мне бы хотелось на него глянуть.

Я не уверен, что он найдет подходящего ему бога, присоединившись к моей работе, но не возражаю. До утесов довольно далеко, и идти в компании приятнее. Когда мы отходим от зданий конюшни, прикрывавших нас, ветер становится более резким, ему здесь ничто не мешает носиться над полями. Единственным признаком цивилизации остаются каменные стены, ограждающие пастбища Малверна. Эти стены намного старше, чем стада Малверна; это одна из давно забытых частей истории Тисби.

К чести Холли надо заметить, что он достаточно долго идет молча и только через несколько минут спрашивает:

— Но если всерьез, чем мы займемся?

— Шторм близится, — отвечаю я. — В открытом море он будет очень сильным и может пригнать лошадей.

— Пригонит… то есть ты хочешь сказать… — Он снова некоторое время молчит и лишь затем осторожно высказывает предположение: — Кабилл-ушти?

Я киваю.

— И куда именно он их пригонит? Ух ты!

Последнее восклицание относится к картине, открывшейся перед нами, потому что мы как раз добрались до высшей точки и нам теперь виден океан и все пространство вокруг нас. Местность здесь гибельная — низкие, покрытые зеленью утесы со множеством расщелин: пастбище — потом вдруг пустое воздушное пространство, потом снова пастбище. Внизу и вдали — вода, покрытая белыми барашками пены, и черные скалы, подобные зубам. Хлопотливое море… Завтра наверняка здесь будет настоящий ад, думаю я. Я даю Холли несколько мгновений, чтобы насладиться зрелищем, и только потом отвечаю на его вопрос.

— Пригонит к берегу, выбросит их на сушу. Если они окажутся в мелководье у самого острова, то, скорее всего, запутаются в камнях и течениях и окажутся на берегу. А кабилл-ушти, впервые очутившиеся на суше, — зрелище не из приятных.

— Потому что они голодны?

Я слегка наклоняю ведро и чуть-чуть встряхиваю, чтобы несколько крошек вонючего содержимого высыпалось на тропу, и иду дальше, продолжая эту же процедуру.

— Да, потому что они голодны. Но они к тому же и сбиты с толку, а от этого еще опаснее.

— Так вот это дерьмо в ведрах…

— Чтобы пометить территорию. Если они выйдут на берег именно здесь, я хочу, чтобы им показалось, будто перед ними вот-вот появится Корр.

— А не породистые кобылы Бенджамина Малверна, — заканчивает мысль Холли.

Мы молча продолжаем работу, помечая те места, где можно с достаточной легкостью выбраться на остров, — сначала самые высокие точки, потом понемногу спускаемся вниз. И наконец остается только каменистый пляж.

— Вам, пожалуй, лучше остаться здесь, — предлагаю я.

Я не могу гарантировать безопасность Холли, очутись он рядом с водой. Море уже опасно бурлит, и нельзя с уверенностью утверждать, что возле самого берега еще нет кабилл-ушти. Малверну не понравится, если я потеряю одного из его покупателей через два дня после того, как точно так же потерял одну из лошадей.

Холли кивает, как будто все понял, но когда я начинаю спускаться по последнему отрезку тропы, он идет за мной. Это своего рода храбрость, и я уважаю Холли за это. Я меняю опустевшее ведро на то, что у него в руках, и он начинает растирать ладонь в том месте, где в нее врезалась ручка ведра.

Здесь, у конца тропы, самая «гладкая» часть берега состоит из камней размером с мой кулак, а остальное — это валуны и острые обломки утесов, упавшие возле самой воды. Океан, раскинувшийся передо мной, жадно тянется к моим ногам. От него воняет дохлятиной.

— Если бы мне нужно было поймать еще одну лошадь, — говорю я, — сейчас самое подходящее время.

Прибой бросает волну в мелкую заводь у наших ног, и Джордж Холли непонятно зачем опускает в воду пальцы. В воде полным-полно ядовитых актиний, которые тянут к нему свои щупальца, и морских ежей, способных распороть ногу, если наступишь на них, и крабов, слишком мелких для того, чтобы использовать их в пищу.

— Вода теплее, чем я думал, — замечает Холли. — А почему в таком случае ты не пытаешься поймать еще одну лошадь? Ты ведь потерял одну на днях?

Но дело в том, что еще одного кабилл-ушти ловить просто незачем. Даже Эдана, если говорить всерьез, не слишком нужна.

— Мне не нужна еще одна лошадь. У меня есть Корр.

Холли тычет камешком в морского ежа.

— Но откуда тебе знать, не попадется ли тебе лошадь более быстрая, чем Корр? Может, она только и ждет, что бы ее поймали?

Я думаю о пегой кобыле и о ее чудовищной скорости.

— Может, и так. Мне незачем это знать. Я такими мыслями не соблазняюсь, — отвечаю я.

Конечно же, дело не только в том, чтобы победить на бегах. Я не знаю, как объяснить это Холли, но Корра я знаю лучше, чем кого бы то ни было, я понимаю его, и он — мой.

— Мне просто не нужна еще одна лошадь. Я…

Я закрываю рот и направляюсь к следующему месту, где в принципе можно выбраться на этот берег, недоступный в большинстве других мест. Достав из кармана горсть соли, я плюю на нее, прежде чем рассыпать у начала другой тропы. Потом бросаю немножко помета Корра. А потом шагаю наверх, не сказав больше ни слова.

Холли идет за мной, и хотя я не оборачиваюсь, но отчетливо слышу его голос.

— Дело в том, что он не твой.

Мне не слишком хочется поддерживать этот разговор. Все-таки я отвечаю.

— Дело не в том, что он не мой. А в том, что он — Бенджамина Малверна.

— Какая-то бессмыслица.

— На нашем острове как раз весь смысл в этом, — вздыхаю я.

Весь Тисби делится на то, что принадлежит Малверну, и на то, что ему не принадлежит.

— То есть звучит примерно так: я принадлежу Малверну. А вы — нет.

— То есть дело в свободе… — задумчиво изрекает Холли.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь и внимательно смотрю на него. Холли стоит на тропе чуть ниже меня и выглядит невероятно ухоженным домоседом в своем чистеньком джемпере и просторных брюках. Но на его лице можно прочесть что угодно, кроме домоседской умиротворенности. Я по-прежнему не считаю, что ни от кого не зависящий Джордж Холли, американский конезаводчик, может быть для меня кем-то кроме американского конезаводчика, но впервые это перестает иметь значение. Мне кажется, он все равно меня понимает.

— Так почему ты не выкупишь у него Корра?

Я чуть заметно улыбаюсь.

Холли изучает мое лицо.

— Дело в деньгах? А, он не хочет продавать… А как-то нажать на него ты не можешь? Наверняка ему от тебя нужно больше, чем простая победа на бегах. Ох, извини. Я увлекся. Это не мое дело. Идем. Давай забудем, что я говорил.

Но он уже кое-что сказал, и этих слов уже не забыть. А правда вот в чем: одиннадцать месяцев в году я приношу пользу Малверну и обхожусь ему довольно дорого, но потом на месяц становлюсь просто бесценным. Захочет ли он отдать мне этот месяц, чтобы сохранить за собой остальные одиннадцать? Хочу ли я сам так рискнуть?

Мы уже поднялись наверх; Холли весь белый на фоне зелени, а я — весь черный. Я пинаю ведро, радуясь тому, что его содержимое осталось внизу, а Холли молча наблюдает за тем, как я набираю в ладони чистую землю у начала одной из троп и кое-что шепчу в нее, а потом снова высыпаю.

— Магия, — без вопросительной интонации произносит Холли.

— Держать лошадь в узде — это магия? — спрашиваю я.

— Я знаю только одно: когда я начинаю разговаривать с землей, мои слова вряд ли могут иметь смысл.

Он смотрит, как я проделываю то же самое у двух других тропинок, ведущих вниз с утесов. Он не спрашивает, зачем все это, а я ему не объясняю; и только потом, когда мы уже готовы спуститься обратно, а молчание кажется слишком долгим для Холли, я говорю ему:

— Можете сказать, о чем думаете.

— Нет, не могу, — мгновенно откликается Джордж Холли, явно радуясь приглашению к разговору. — Потому что это уж и вовсе не мое дело. А поскольку я уже успел сунуть нос куда не надо, мне не хочется это повторять.

Я приподнимаю брови.

Холли трет ладони, как будто совал руки не в воду заводи, а во что-то грязное, и кивает.

— Ну ладно. Что происходит между тобой и той девушкой? Кэт Конноли, правильно?

Я резко выдыхаю, подхватываю свои ведра и поворачиваю на тропу, ведущую ко двору конюшни.

— Если ты считаешь, будто молчанием сможешь меня убедить, что ничего такого нет, ты здорово ошибаешься, — говорит мне в спину Холли.

— Я не потому не отвечаю, — объясняю я, когда он меня догоняет. — И не утверждаю, будто ничего такого нет. Я просто сам не знаю, что это такое.

Я как будто вижу перед собой Кэт, стоящую на скале рядом с Пег Грэттон, лицом к лицу с Итоном и остальными распорядителями бегов. Я не припомню, чтобы сам хоть раз держался с такой же храбростью, и от этого мне стыдно. По правде говоря, эта девушка и зачаровывает меня, и отталкивает. В ней как будто отражаюсь я сам, она и зеркало, и дверь в ту часть острова, к которой я не принадлежу. Словно мне в глаза опять заглядывает богиня-кобыла, и я чувствую в себе нечто такое, чего я и сам не понимаю.

— Я бы сказал тебе, что это такое в понимании американца, — говорит Джордж Холли. — Но ты, может быть, и не захочешь этого услышать.

Я бросаю на него испепеляющий взгляд, и он добродушно смеется.

— Да, это стоит того, чтобы уехать на какое-то время из дома, — добавляет он. — Пожалуй, мне следует поставить на нее.

— Лучше сберегите денежки и купите сена, — зло ворчу я. — Зима будет долгой.

— Нет, — возражает Холли. — В Калифорнии — нет.

Он опять смеется, и по тому, как затихает его смех, я понимаю, что он остановился. Я оборачиваюсь.

— Думаю, ты прав, мистер Кендрик, — говорит Джордж Холли, прикрыв глаза.

Он подставляет лицо ветру и слегка наклоняется вперед, чтобы его не опрокинуло сильным порывом. Его штаны уже не выглядят девственно чистыми; спереди они испачканы землей и навозом. Нелепая красная шапка болтается на завязках у него за спиной, но Холли как будто и не замечает этого. Ветер вцепился в его волосы, океан поет для него… Остров сразу тебя захватывает, стоит только ему позволить.

Я спрашиваю:

— В чем это я прав?

— Я действительно ощущаю здесь бога.

Я вытираю ладони о штаны.

— Повторите это через две недели, — говорю я, — когда увидите мертвые тела на песчаном берегу.

Холли не открывает глаз.

— Никто не посмеет утверждать, что Шон Кендрик не оптимист. — И после небольшой паузы он добавляет: — Я чувствую, как ты улыбаешься, и не вздумай отрицать.

Он прав, и я не отрицаю.

— Ты собираешься все-таки поговорить с Бенджамином Малверном насчет той лошади или как? — спрашивает Холли.

Я думаю о Кэт Конноли, стоящей перед Итоном, о бесстрашии, написанном на ее лице, о том, что она как будто приносила себя в жертву на том старом камне для убийства. Я чувствую, как гнедая кобыла дышит мне в лицо, и в ее дыхании — запах грозы.

— Да, — отвечаю я.

Глава тридцать четвертая

Пак

Я не собираюсь тащить Дав на пляж в воскресенье после службы в церкви. Все и каждый после мессы отправятся туда со своими кабилл-ушти, и я надеюсь, что как раз в это время у меня будет неплохая возможность разузнать кое-какие подробности о самих соревнованиях и о моих соперниках. А Дав я приведу на пляж вечером, наверное, после того, как она целый день будет жевать дорогое сено и привыкнет к мысли о том, что может бежать быстро.

Я оставляю Финна и Гэйба дома одних. Гэйб пришел вместе с нами на службу в церкви, хотя постоянно посматривал на часы и сбежал посередине мессы, что заставило отца Мунихэма посмотреть сначала на него, а потом на нас с Финном. Проповеди отца Мунихэма не слишком мучительны, однако все равно предполагается, что в течение них ты должен страдать. Если у тебя затекли ноги, ты по-прежнему сидишь неподвижно. Если выпитый перед мессой чай заставляет тебя мечтать о туалете вместо богоявления, ты поневоле дергаешься и жмешься, но терпишь. Если ты — Брайан Кэррол и тебе пришлось всю ночь рыбачить, ты вынужден запрокидывать голову, чтобы не так уж невозможно было держать глаза открытыми.

В любом случае ты не должен вставать и уходить. А Гэйб встал и ушел. А чуть погодя и Бич Грэттон сделал то же самое. И если бы Томми Фальк вообще потрудился явиться в церковь, он наверняка тоже сбежал бы, я уверена.

Я думаю о том, что мне просто необходимо пойти на исповедь, и не только из-за одолевающих меня даже во время мессы нехороших мыслях о брате. Мне немножко не по себе от того, что если я погибну в ближайшие несколько часов, то могу отправиться прямиком в ад, — но, увы, я должна заняться делом до того, как начнется прилив и все наездники исчезнут с пляжа.

Ну, как бы там ни было, когда я смотрю на них с утеса над песчаной полосой берега, кажется, что все они далеко-далеко от меня. И хотя мне не захотелось бы скакать по этим каменистым, продуваемым ветром вершинам, я ничего не имею против того, чтобы здесь посидеть. Я сбрасываю со спины мешок с затолканным туда шерстяным одеялом и устраиваюсь на надежной площадке рядом с краем обрыва, откуда отлично видно проходящую внизу тренировку. Плотно закутываюсь в одеяло, делаю глоток чая из термоса и принимаюсь за одно из ноябрьских пирожных. Я утром разогрела целых три штуки в духовке, вместе с несколькими камнями, и теперь камни, удерживая тепло, обеспечивают пирожным и вкус, и температуру. И я чувствую себя вполне добродетельной и сообразительной, когда достаю тетрадку, карандаш и секундомер, который раздобыл для меня Финн. Если я просижу здесь достаточно долго, лошади наверняка раскроют передо мной свои тайны. Я хочу знать, с какой скоростью они проходят дистанцию, а потом намерена добиться от Дав такого же времени. Если я буду знать, в чем состоят трудности бегов, возможно, сумею лучше подготовиться к ним.

Я сижу на площадке уже около десяти минут, когда краем глаза замечаю какое-то движение. Кто-то усаживается в нескольких шагах от меня, подогнув одну ногу и опершись о нее рукой.

— Значит, ты решила разгадать тайну победы, да, Кэт Конноли?

Я узнаю этот голос, даже не повернув головы, и мое сердце тут же громко бухает… и вроде бы собирается проделать это еще раз, но как-то странно замирает.

— Я же говорила — зови меня Пак.

Шон Кендрик больше ничего не говорит, но и не поднимается с места. Я пытаюсь угадать, о чем он думает, пока мы сидим здесь, наблюдая за лошадьми далеко внизу. Сверху все выглядит совсем по-другому: как будто тренировка идет упорядоченно, тихо, целенаправленно, это совсем не похоже на тот хаос, который я видела, находясь вблизи. Даже когда две лошади поднимаются на дыбы, чтобы сцепиться друг с другом, а их наездники стараются растащить своих скакунов, звуки приглушены расстоянием и ветром и все выглядит вполне безобидно. Игрушечные солдатики.

Я наблюдаю за Яном Прайвитом и его серой Пендой, они мчатся галопом вдоль воды. Я включаю секундомер и делаю заметку на листке.

— Он будет скакать гораздо быстрее, — сообщает Шон Кендрик. — Потом. Он сейчас не хочет слишком давить на коня.

Я не знаю, то ли он считает меня настолько глупой, что мне может прийти в голову записывать бессмысленное время, то ли сообщает мне то, что я не могу узнать другим способом. Поэтому просто молча продолжаю водить карандашом по бумаге, записывая цифры. Мне хочется узнать у Кендрика, почему он вступился за меня прошлой ночью, но мама всегда твердила мне, что слишком невежливо напрашиваться на комплименты, а такой вопрос как раз это бы и подразумевал. Потому я и не спрашиваю, хотя любопытство гложет меня.

Мы еще некоторое время сидим молча, и штормовой ветер забирается под мое одеяло и в шапку и ворошит листы тетради. Я сую руку в свой мешок, достаю одно из драгоценных ноябрьских пирожных — еще теплое — и предлагаю его Шону.

Он берет пирожное и далее не благодарит. Но благодарность каким-то непонятным образом подразумевается и ощущается. Я не понимаю, как это удается Шону, потому что я не смотрю на него и не вижу его лица, когда он берет угощение.

Взглянув на берег, он говорит:

— Видишь вон ту черную кобылу? Та, на которой Фальк. Она очень возбуждена, ей хочется за кем-нибудь гнаться. На месте Фалька я бы вел ее сразу за лидером, чтобы у нее был мотив. Учти это потом.

Я хмурюсь, всматриваясь в пляж, пытаясь увидеть то же, что и Шон Кендрик. На песке — мешанина, имитирующая бега, лошади несутся укороченным галопом. Я нахожу взглядом Томми и его черную кобылу и некоторое время наблюдаю за ними. Кобыла довольно тонконога для кабилл-ушти, и при этом ее голова слегка покачивается, когда левое заднее копыто касается земли.

— И еще, — говорю я, поскольку должна же и я что-то сказать, — она немного прихрамывает на левую заднюю.

— Вроде на правую? — бормочет Шон Кендрик, но тут же поправляет себя: — Да, на левую, ты права.

И я чувствую себя довольной, хотя он всего лишь согласился с тем, что я и без него знаю.

Теперь я уже расхрабрилась достаточно, чтобы задать вопрос.

— А ты почему не скачешь там?

Спрашивая, я смотрю на него, изучаю его острый профиль. Глаза Кендрика мечутся взад-вперед, следя за движением внизу, но в остальном он совершенно неподвижен.

— Бега — это нечто большее, чем вот такая суета.

— А что ты там высматриваешь?

И снова следует чрезвычайно длинная пауза между вопросом и его ответом, и я уже решаю, что он вообще не собирается отвечать, а потом думаю, что, может быть, только подумала о том, чтобы спросить, но вслух ничего не произнесла, наконец прикидываю, не могла ли я его чем-то оскорбить, только мне никак не припомнить в точности свои слова, чтобы наверняка оценить их.

Наконец Шон Кендрик говорит:

— Я хочу знать, кто боится воды. Я хочу знать, кто в состоянии скакать по прямой. Я хочу знать, кто разорвет Корра в клочья, как только догонит его. Я хочу знать, кто не в состоянии удержать своих лошадей. Я хочу знать, как им нравится бежать. Я хочу знать, кто хромает на левую заднюю ногу. Я хочу знать, насколько избит песок в этом году. Мне нужно еще до начала бегов знать, чего ждать от них в этот раз.

— Далеко внизу кричит пегая кобыла, достаточно громко, так что мы слышим ее даже отсюда, с утеса. Я просто поверить не могу, что ночью сожалела об упущенном шансе. И прослеживаю за взглядом Шона.

— И, — говорю я, — ты думаешь, что за той пегой кобылой нужен глаз да глаз.

— И ты тоже должна за ней присматривать.

И тут же пегая кобыла бросается вперед, несется вдоль линии яростного прибоя. Она резко заворачивает к морю и сразу с такой же скоростью возвращается обратно. Она настолько быстра, что доходит до конца дистанции прежде, чем я успеваю посмотреть на секундомер.

— Твой брат собирается уехать на материк, — говорит Шон Кендрик.

Я надолго задерживаю дыхание, но наконец говорю:

— Да, сразу после бегов.

Нет смысла делать вид, что это какой-то секрет; все давно уже об этом знают. И Шон слышал, как я говорила об этом с Грэттоном в грузовике.

— Но ты с ним не едешь.

Я чуть не брякаю: «Он меня не зовет», но успеваю сообразить, что дело совсем не в этом. Я не еду с ним потому, что здесь мой дом, а в других местах дома нет.

— Нет. Не еду.

— И почему же?

Его вопрос приводит меня в бешенство.

Я резко бросаю:

— Да почему это все считают, что обязательно нужно уехать? А тебя кто-нибудь спрашивает, Шон Кендрик, почему ты остаешься здесь?

— Спрашивают.

— И почему же?

— Из-за неба, и песка, и моря, и Корра.

Ответ звучит просто восхитительно, я застигнута врасплох. Мне и в голову не приходило, что мы ведем серьезный разговор, иначе я бы хорошенько подумала, прежде чем отвечать Шону. И еще я удивлена тем, что в список причин он включил своего жеребца.

Я пытаюсь понять, слышат ли люди, когда я говорю о Дав, о том, как я ее люблю? Люблю так же, как любит Корра Шон Кендрик, я ведь услышала нежность в его голосе. Мне трудно представить, что можно любить такое чудовище, водяную лошадь, как бы ни была она прекрасна. Я вспоминаю слова старика в мясной лавке о том, что Шон Кендрик одной ногой стоит на суше, а другой — в море. Может, и в самом деле нужно стоять одной ногой в море, чтобы увидеть в водяной лошади что-то, кроме жажды крови.

— Наверное, дело в желаниях, — говорю я наконец, подумав немного. — Туристы как будто постоянно чего-то хотят. А на Тисби неважно, чего ты хочешь, важно просто выжить.

Сказав это, я опасаюсь, не решит ли он после моих слов, что мне не хватает целеустремленности или честолюбия. Наверное, в сравнении с ним самим действительно можно так предположить. Может, я не сумела точно выразить свою мысль, и не представляю, что он может сказать на это.

А Шон Кендрик ничего не говорит. Он наблюдает за лошадьми, суетящимися и толкающимися внизу под нами. Наконец, не глядя на меня, он сообщает:

— Они все равно постараются не допустить тебя на пляж. Ночью ничего не кончилось.

— Но почему? Я не понимаю.

— Если бега — это способ показать себя другим, доказать что-то, то люди, с которыми ты соревнуешься, так же важны, как лошадь, на которой ты скачешь.

Его взгляд не отрывается от пегой кобылы.

— Но не похоже, чтобы они были важны для тебя.

Шон резко поднимается на ноги и стоит теперь рядом со мной. Я смотрю на его грязные ботинки. «Теперь я точно его оскорбила», — думаю я. Но он продолжает:

— Мне никогда не было дела до других людей, Кэт Конноли. Пак Конноли.

Я наконец поднимаю голову и смотрю на него. Одеяло падает с моих плеч, и завязки шапки ослабели под порывами ветра. Я не могу понять выражения его лица, поскольку он щурится. Я спрашиваю:

— И что теперь?

Кендрик поднимает воротник куртки. Он не улыбается, но и не так хмур, как обычно.

— Спасибо за пирожное.

И тут же он уходит широким шагом, оставляя меня с тетрадкой и карандашом, прижатым к бумаге. У меня такое ощущение, как будто я узнала что-то важное о предстоящих бегах, но представления не имею, как это сформулировать и записать.

Глава тридцать пятая

Шон

Вернувшись в конюшню, я первым делом ищу Бенджамина Малверна. Меня охватывает то же самое неуловимое и беспричинное чувство, какое я испытывал, тренируя Фундаментала, и после первой встречи с Пак. И то же самое было со мной, когда богиня-кобыла велела мне загадать еще одно желание. Я никогда не осознавал, насколько не поддается переменам этот вполне способный к изменению остров, пока он не превратился в нечто другое, незнакомое мне.

Я нахожу Малверна у беговой дорожки, а рядом с ним вижу двоих мужчин. Малверн вскинул голову и выставил вперед подбородок; он всегда так делает, разговаривая с покупателями, как будто хочет заставить их что-то купить. Двое рядом с ним стоят съежившись; вид у них замерзший и мокрый, они похожи на кошек под дождем.

Подойдя ближе, я первым делом смотрю на молодую кобылу, за которой они все наблюдают, — это Меттл, весьма многообещающая и в смысле скорости, и в смысле азарта. Она обычно старается сделать гораздо больше, чем позволяют ее силы, но это куда лучше, чем наоборот.

Затем я замечаю, что один из покупателей — это Джордж Холли. Он видит меня и, конечно же, узнает. И тут же что-то говорит второму покупателю и Малверну. Малверн кивает, улыбаясь, но выглядит при этом так, словно глубоко несчастен. Он показывает мужчинам назад, на дом, и Джордж Холли тут же увлекает второго покупателя в ту сторону.

Проходя мимо меня, Холли протягивает мне руку со словами:

— Шон Кендрик? С добрым утром.

Я позволяю ему пожать мою руку, как будто мы практически незнакомы, и слегка приподнимаю брови в ответ на его притворство. А потом Холли вместе со вторым мужчиной уходят, оставляя нас с Малверном наедине.

Я встаю рядом с Малверном у ограды беговой дорожки. Он хмурится, глядя на Меттл. На ней скачет один из конюхов, и она явно в расслабленном и игривом настроении. У Меттл до странности уродливая морда — уродливость и грубоватость форм каким-то непонятным образом вроде бы связаны со скоростью породистых лошадок, — и вот сейчас Меттл, галопируя, вытягивает вперед крупную, как у мула, верхнюю губу.

Впрочем, конюх и не пытается заставить ее выложиться; я вообще не уверен, знает ли он, на что она способна обычно. А может, ему все это просто неинтересно. Но в любом случае Меттл ведет себя как на прогулке в парке.

Малверн наконец открывает рот.

— Мистер Кендрик, эта кобыла что, всегда вот такая?

Я чуть медлю, обдумывая ответ.

— Она — от Пенни-Паунд и Ростравера.

— Наследственность не всегда срабатывает, — говорит Малверн.

Он сплевывает и снова смотрит на кобылку.

— Но тут сработала.

— И она просто назло проказничает перед покупателями.

Я думаю только о том, о чем собираюсь его спросить, но сейчас неподходящий момент. Вместо ответа я наклоняюсь и проскальзываю под ограждением, иду через дорожку туда, где конюх — один из новичков Малверна, из тех, кто недолго выдержит жизнь в помещении для конюхов и здешнее жалованье, — прогуливает Меттл по кругу, давая ей остыть. Я подхожу к Меттл и забираю у конюха поводья.

Эй! — удивленно восклицает конюх.

Он так же молод, как и я. Вроде бы его зовут Барнсом, но я не уверен. Может, Барнсом звали предыдущего.

— Шон Кендрик! — возмущенно добавляет он.

Я протягиваю свободную руку и отбираю у него хлыст. Я и не коснулся им Меттл, а она уже гарцует по кругу, натягивая поводья.

— Малверн за тобой наблюдает. Ты сейчас еще раз прогонишь ее и заставишь работать. Она тебя дурачит.

— Да я уж по-всякому старался понукать ее, — возражает Барнс.

Я слегка касаюсь хлыстом голени Меттл — и она тут же дергается вперед, как будто я ударил ее с размаха. Она прекрасно знает мой голос и отлично понимает мои намерения, когда я держу в руках ее уздечку.

— Может, и понукал. Но она тебе не поверила, и я тоже. Возьми обратно.

Барнс забирает хлыст и поводья. Меттл уже дрожит от нетерпения, ее удерживает только моя рука, которая продолжает держать повод. Барнс смотрит на меня, и я вижу, что его пугает предстоящее, он боится скорости. Лучше бы ему поскорее научиться любить все это.

Я отпускаю кобылу, вскидываю левую руку, как будто по-прежнему держу в ней хлыст, — и Меттл срывается с места в галоп. Я наблюдаю мгновение-другое, пытаясь понять, насколько Барнс владеет собой, — он не так уж плох, несмотря на весь его страх, — и проверяя, не утратит ли Меттл свой задор. Я мог бы и большего от нее добиться, но она хотя бы взялась за работу.

Я возвращаюсь к ограде и ныряю под нее. Взгляд Малверна следует за Меттл, рука при этом почесывает подбородок; я слышу, как его пальцы скребут по коже.

Я прячу руки в карманы. Мне не нужен секундомер, чтобы понять: Меттл заметно улучшила свое время. Несколько мгновений я молчу, подыскивая слова повесомее. Но не придумываю ничего и говорю лишь:

— Я хотел бы выкупить у вас Корра.

Бенджамин Малверн бросает на меня взгляд, такой же раздраженный, как всегда, и отворачивается к дорожке. Он смотрит на секундомер, который, как я только теперь замечаю, все это время держал в ладони, и щелкает кнопкой, когда Меттл доходит до конца дистанции.

— Мистер Малверн, — окликаю его я.

— Я не люблю повторять дважды. Я уже сказал тебе несколько лет назад и, так уж и быть, напомню снова: Корр не продается. Никому. Ничего личного.

Я, конечно, знаю, почему он не хочет продавать Корра. Продать его — значит потерять самого сильного скакуна на Скорпионьих бегах. И лишиться самого мощного рекламного объекта.

— Я понимаю, почему вам не хочется его продавать, — говорю я. — Но может быть, вы забыли, что такое постоянно выступать в качестве наемного жокея и не иметь лошади, которую можешь назвать своей.

Малверн хмурится, глядя на секундомер; не потому, что Меттл прошла дистанцию медленно, а как раз наоборот, потому что преодолела ее очень быстро.

— А я говорил, что готов продать тебе любую из чистокровок.

— Я не воспитывал этих чистокровок. Я не делал их тем, что они есть.

Малверн возражает:

— Как раз ты сделал всех их тем, что они есть.

Я не смотрю на него.

— Но ни одна из них не сделала меня тем, что я есть.

Я ощущаю собственные слова как некую невероятную исповедь, особое признание. Я открыл перед Малверном сердце и позволяю изучить его содержимое. Я ведь вырос вместе с Корром. Мой отец скакал на нем и потерял его, а потом я снова его нашел. Он — вся моя семья.

Бенджамин Малверн с силой трет большим пальцем подбородок, и на мгновение мне кажется, что он и в самом деле обдумывает услышанное. Но потом он говорит:

— Выбери другую лошадь.

— Других я буду тренировать. Только это и изменится.

— Выбери другую лошадь, мистер Кендрик.

— Мне не нужна другая, — упорствую я. — Мне нужен Корр.

Он по-прежнему не смотрит на меня. Думаю, если бы он на меня посмотрел, я бы его убедил. Кровь шумит у меня в ушах.

Малверн говорит:

— Я не хочу больше возвращаться к этому разговору. Корр не продается.

Пока Малверн наблюдает за тем, как на дорожку выводят следующую лошадь, я сжимаю кулаки в карманах, вспоминая, как Кэт Конноли стояла на своем во время парада наездников. И как Холли говорил: должно быть что-то более ценное для Малверна, чем Корр. Потом в памяти всплывает голос богини-кобылы: «Загадай еще одно желание». Я даже успеваю подумать о Мэтте Малверне, готовом на все ради славы, даже скакать на пегой кобыле. Я всегда думал, что мне предстоит всю жизнь провести вот так: каждый год испытывая судьбу на бегах, но теперь понимаю: я никогда не рисковал тем единственным, что действительно боялся потерять.

Я не хочу это делать.

Я очень тихо говорю:

— В таком случае, мистер Малверн, я увольняюсь.

Он поворачивает голову, одна из его бровей поднимается.

— Что это значит?

— Я увольняюсь. Сегодня. Ищите другого тренера. И найдите кого-нибудь, кто будет выступать за вас на бегах.

Легкая улыбка касается его губ. В ней читается отвращение.

— Ты что, пытаешься меня шантажировать?

— Называйте это как хотите, — отвечаю я. — Продайте мне Корра — и я выступлю за вас в последний раз в этом году и буду по-прежнему тренировать ваших лошадей.

По дорожке несется темно-гнедой жеребец, тяжело дыша. Он еще не готов скакать по-настоящему. Малверн снова трет губы и подбородок, и этот жест почему-то напоминает мне Меттл.

— Вы переоцениваете свое значение для этой конюшни, мистер Кендрик.

Я даже не моргаю. Я как будто стою посреди океана, чувствуя, как он прижимается к моим ногам, но я не позволю ему сдвинуть меня с места.

— Или ты думаешь, что я не найду кого-то другого, кто будет скакать на твоем жеребце? — спрашивает Малверн. Он ждет ответа, но я молчу, и он продолжает: — Уж точно найдется пара десятков парней, готовых умереть за то, чтобы сесть на эту лошадь.

В моем уме вспыхивает яркая картина, и я уверен: Малверн думает о том же.

Поскольку я продолжаю молчать, он добавляет:

— Ну, в таком случае ничего не поделаешь. К концу недели можешь быть свободен.

Я никогда не был так неподвижен. Никогда мне не приходилось быть таким бесстрашным. Я не в силах даже дышать, но продолжаю молчать, стоя на своем.

— Не надо играть со мной в эту игру, — говорит Малверн, не глядя на меня. — Я сам ее придумал.

Разговор окончен.

Я могу никогда больше не сесть на Корра. Не знаю, что я такое без него.

Глава тридцать шестая

Пак

Как правило, я доверяю Дав больше, чем кому бы то ни было, но и у нее случаются неудачные мгновения. Она не любит заходить в воду по колено, что на Тисби, пожалуй, следует расценивать как мудрость, а не как трусость. В ранней молодости она постоянно пыталась соревноваться в скорости с грузовиками для перевозки овец, но теперь наконец примирилась с ними. И еще она пугается того, что может быть описано как «дурная погода». Впрочем, я готова простить ей все это, поскольку мне не часто приходится переходить вброд реки, или устраивать гонки с грузовиками, или отправляться в Скармаут во время шторма.

Но к тому времени, когда этим днем я возвращаюсь на вершину утеса, погода определенно портится. Ветер стремительно несется над травой, ставшей темно-зеленой из-за туч, как будто жмущихся к земле. Когда в морду Дав ударяет порыв ветра, настолько сильный, что чуть не останавливает ее, лошадка шарахается в строну и дрожит. В воздухе воняет кабилл-ушти. Ни одной из нас не хочется оставаться здесь в такой день, подобный ночи.

Но я знаю, что мы должны остаться. Если в день бегов начнется дождь или сильный ветер, Дав должна это выдержать. И быть настоящей лошадью, а не вялым, неуверенным животным, как сейчас.

— Спокойно, — говорю я ей. — Расслабься.

Но уши Дав готовы услышать что угодно, кроме моего голоса.

Порыв ветра как будто подталкивает Дав слишком близко к краю обрыва. На мгновение я вижу пучки травы, зависшие над пустотой, там, где скала обрывается прямо к пене бушующего океана. Я как будто ощущаю уже полет…

И тут же резко дергаю поводья и посылаю Дав вперед.

Она несется в глубину суши, все еще ничего не желая понимать, при этом дергается так, что на ней невозможно усидеть.

Я вспоминаю все, когда-либо рассказанное мне мамой о верховой езде. Я представляю струну, закрепленную на моей голове, пропущенную вдоль позвоночника и привязанную к седлу. Я воображаю, что сделана из песка. Что мои ноги — это камни, висящие по обе стороны живота Дав, они слишком тяжелые, и их невозможно сдвинуть с места.

Все-таки я удерживаю равновесие и понемногу заставляю Дав сбавить ход, но мое сердце колотится как сумасшедшее.

Мне не нравится, что Дав может меня испугать.

И как раз в это время появляется Ян Прайвит.

Под серо-стальным небом он выглядит темным, как гробовщик. Он скачет на своей серой холеной Пенде. В нескольких корпусах от него — Айк Паллсон, сын пекаря, он на гнедом кабилл-ушти, и следом за ним движется еще одна гнедая водяная лошадь, ее наездник — Джеральд Финней, который приходится Яну Прайвиту то ли троюродным братом, то ли кем-то вроде того. А за ними я вижу нескольких мужчин, идущих пешком, они о чем-то переговариваются, их чуть не сбивает с ног ветер…

Я даже представить себе не могу, зачем они могли явиться сюда, да еще с таким решительным видом, — пока из-за их спин не появляется Томми Фальк на черной кобыле. Когда он смотрит мне в глаза, я вижу в его взгляде предостережение.

Айк Паллсон движется прямиком ко мне. Он очень похож на своего отца-пекаря, и в этом, наверное, не было бы ничего хорошего, потому что Нильс Паллсон — настоящий гигант, с огромной копной седых волос, глубокими морщинами возле глаз и таким животом, что кажется, будто он запихал себе под рубашку мешок с мукой…

По прищур голубых глаз Айка только делает их еще более впечатляющими, а его очень светлые волосы свободно развеваются по ветру, а не торчат грозным стогом на его голове. Он, конечно, пугающе высок ростом, но если ему и предстоит отрастить мешок с мукой под своей рубашкой в будущем, сейчас на его поджаром теле нет и намека на что-либо в этом роде. Моему отцу Айк всегда нравился.

Наклонившись в седле, Айк бодро кричит:

— И как сегодня поживает третий братец Конноли?

Остальные мужчины разражаются хохотом. Их смех уже успевает затихнуть, когда я наконец соображаю, что он имеет в виду меня.

Гнедая Финнея внезапно цапает зубами лошадь Айка, когда та оказывается достаточно близко. Это всего лишь мелкая стычка, но звук щелкнувших зубов заставляет Дав отпрянуть.

— Ну и шутки у вас! Постыдились бы, — говорю я.

Я изо всех сил стараюсь скрыть, каких трудов стоит мне удержать Дав на месте. Ей и ветра вполне хватает, а тут еще кабилл-ушти.

— Что поделать, это уже вошло в оборот, — возражает Айк. В смутном свете я не могу разобрать, веселая у него улыбка или нет. — Там, на пляже, тебя уже начинают называть Кевином.

Прежде чем я успеваю это заметить, моя рука сама собой взлетает к краю шапки, чтобы проверить, не исчезли ли куда-то мои кудряшки. Гэйб однажды, много лет назад, пошутил, что мы с Финном уж очень похожи, если смотреть только на наши лица. Неужели меня действительно можно принять за мальчика? Мне даже признаться стыдно в том, насколько огорчительна для меня эта мысль.

— Очень смешно, — говорю я. — Конечно, если я участвую в бегах, так обязательно должна быть парнем.

Когда Айк и Финней приближаются, я позволяю Дав топтаться по небольшому кругу, чтобы скрыть тот факт, что просто не могу заставить ее остановиться.

Айк пожимает плечами, как будто мог бы придумать что-то и получше. Гнедая Финнея за его спиной лягается и налетает на лошадь Айка, а та чуть не сталкивается с Дав. Дав так дрожит от страха, что даже поводья трясутся.

Айк смеется, а Финней поспешно отводит свою лошадь.

— Трусовата у тебя кобылка, — высказывается Финней, надвигая на лоб шляпу-котелок, чтобы выглядеть посолиднее. И дергает головой в мою сторону. — Ну-ка, Кевин, давай покажи, что ты умеешь!

— Не называй меня так, — огрызаюсь я.

Финней и Айк обходят меня с двух сторон; рядом с их лошадьми Дав выглядит карлицей. Должно быть, им известно, что это доводит ее до бешенства.

— И я уже закончила на сегодня, — добавляю я.

Финней говорит:

— Ну же, не дрейфь! Говорят, ты просто пулей летаешь!

Я не собираюсь соревноваться с тобой прямо сейчас, — отвечаю я. И, стиснув зубы, изображаю улыбку. — Но берегитесь, мальчики!

Айк хохочет. Это не злобный смех, но и не слишком добрый. Отсмеявшись, он сообщает:

— Томми утверждает, что ты нас обойдешь.

Я взглядом нахожу Томми. Он качает головой.

— Ну, тогда Томми не знает, о чем говорит.

— Где вся твоя храбрость? — продолжает поддевать меня Финней.

Мне нужно убираться отсюда. Мельком у меня в голове проносится, что назревают неприятности, что Дав в день бегов придется справиться с куда худшими вещами. Но это отдаленные опасения. А прямо сейчас мне приходится беспокоиться о том, что Дав дрожит и готова сорваться с места.

— Там же, где твоя.

Я оглядываюсь назад, выясняя, есть ли там достаточно пространства, чтобы увести Дав от этой компании. Несколько капель дождя падают мне на лицо. Хуже всего то, что Финней и Айк на самом деле ничего дурного не подразумевают; они просто ведут себя как Джозеф Берингер. Вот только Джозеф Бериигер никогда не наскакивает на меня сзади на здоровенном кабилл-ушти.

Букмекеры здесь, смотри, — сообщает Финней, локтем показывая в сторону пеших наблюдателей. — Не хочешь показать им что-нибудь получше, чем сорок пять к одному?

Финней снова позволяет своей гнедой налететь на кобылу Айка, и та опять толкает Дав, очень сильно. Я слышу, как щелкают зубы и Дав пронзительно ржет, а ветер вздымает в воздух ее гриву, Я хватаюсь за нее, когда Дав встает на дыбы. За ее левым ухом я вижу глубокую царапину — там, где ее задели зубы кабилл-ушти. Кровь выступает на ней десятками маленьких капель.

— А ну, расступись! — кричу я.

Я одновременно и испугана, и унижена, и это слышно в моем голосе. Так кричат впавшие в панику маленькие девочки.

Айк и Финней тоже это слышат, и их лица сразу меняются. Айк так резко дергает поводья своей гнедой, что та чуть не встает на дыбы. Финней тоже отгоняет свою лошадь подальше от Дав.

Оба они смотрят на меня виновато, особенно Айк.

Дав вскидывает голову навстречу ветру и жалобно ржет, она дрожит, ей страшно. Айк придерживает свою лошадь, не позволяя ей приблизиться ко мне. Я чувствую облегчение от того, что между мной и водяной лошадью теперь достаточное расстояние, но в то же время мне стыдно до ужаса из-за того, что вокруг меня вдруг образовалось пустое пространство.

Букмекеры, держась на выгодном для наблюдения расстоянии, смахивают дождевые капли со своих шляп и негромко переговариваются, а потом поворачиваются и уходят, даже не оглянувшись. Ян Прайвит, внимательно смотрящий на меня, кивает Айку, прежде чем тоже развернуться.

— Потом поговорим, Кэт, — бросает Айк, внезапно став серьезным и сдержанным; в глаза мне он не смотрит.

Он отпускает поводья своей гнедой, и та сама направляется в сторону Скармаута.

Финней касается края шляпы, прощаясь со мной, и спешит за Айком.

Теперь на вершине утеса как будто становится очень тихо, хотя ветер завывает по-прежнему, а по траве неравномерно стучат капли дождя. У меня в ушах продолжает звучать собственный голос, и я кажусь себе все меньше и меньше.

У Томми задумчивое лицо. На мгновение кажется, что он хочет приблизиться ко мне, но при первом же движении его водяной лошади Дав жалобно ржет и прижимает уши. И потому он просто машет мне рукой — и следует за всеми остальными.

Я остаюсь одна, резкие порывы ветра заставляют меня задыхаться. Я взбешена из-за того, что Дав оказалась настолько пугливой, но еще сильнее злюсь из-за себя самой. Сейчас неважно, насколько храброй я была прежде или буду потом. Ведь понадобилось всего несколько минут, чтобы убедить всех полностью и окончательно: мне нечего делать на песчаном берегу.

Глава тридцать седьмая

Пак

Этим вечером мы с Финном устраиваем пикник в сарае с односкатной крышей, где живет Дав. Лошадка моя все еще напряжена и беспокойна, и, думаю, она не прикоснулась бы к своему сену, если бы я не была рядом с ней. А Финн говорит, что шторм в любом случае продержит нас дома еще несколько дней, поэтому лучше воспользоваться моментом, пока он еще не слишком разбушевался, и подышать воздухом. К тому же и мама всегда говорила, как полезен ужин на воздухе, когда в доме царит тяжелая атмосфера. Можно сказать, пикник еще и служит чем-то вроде напоминания о родителях.

Конечно, уже темнеет, и дождь время от времени начинает лить снова, но в сарае сухо, а электрический фонарь дает достаточно света, чтобы мы могли рассмотреть тарелку с супом.

Я рассыпаю один из тюков дешевого сена, делая подобие коврика, и мы прислоняемся спинами к стенке сарая. Финн, чувствуя мое мрачное настроение, чокается со мной своей чашкой. Дав стоит наполовину под крышей, наполовину снаружи и осторожно пощипывает сено. Мне с моего места хорошо видна царапина на ее шее, и я снова и снова слышу свой крик там, на вершине утеса. Я не могу отделаться от мысли о том, что могло бы случиться, если бы я просто сразу поскакала наперегонки с парнями, когда они это предложили. Передо мной стоят их лица — в тот момент, когда они отводили своих лошадей от Дав.

Несколько минут мы с Финном молчим, глотая суп, прислушиваясь к тому, как зубы Дав перетирают дорогое сено, и к тому, как легкий дождик шепчет что-то, падая на железную односкатную крышу. Финн для тепла наваливает себе на ноги побольше сена. Снаружи небо все темнеет, становясь синевато-коричневым в центре и черным по краям.

— Она вроде уже быстрее может бежать, — говорит наконец Финн.

Он, причмокивая, выпивает остатки супа — нарочно, чтобы позлить меня, — а потом еще и облизывает губы для стопроцентного эффекта.

Я ставлю свою пустую чашку на тюк сена рядом с собой и беру кусок хлеба. В желудке у меня как будто по-прежнему хоть шаром покати.

— Ты не мог бы повторить этот звук? Я не уверена, хорошо ли расслышала.

— У тебя плохое настроение, — отвечает Финн.

Я придумываю сразу три варианта того, что могла бы ему сейчас сказать, но в конце концов просто качаю головой. Если я выскажусь вслух, будет только хуже.

Финн вполне самодостаточное существо, так что он даже не пытается заставить меня говорить. Он сначала разравнивает слой сена на своих ногах, делая его потоньше, потом снова сгребает, стараясь добиться ровной поверхности. После очень долгой паузы брат говорит:

— Как ты думаешь, что случится?

— Случится с чем?

— С бегами. И с Гэйбом. Как ты думаешь, что случится с нами?

Я сердито бросаю в Дав пучком сена.

— Дав будет есть свою дорогую еду, а кабилл-ушти будут есть говяжьи потроха, и все будут делать ставки против нас, но в день бегов будет тепло и ветрено, и Дав побежит по прямой, а остальные начнут забирать к воде, и мы сделаемся самыми богатыми людьми на острове. Ты будешь водить три машины сразу, а Гэйб решит остаться, и нам никогда больше не придется есть бобы.

— Нет, не то, — мотает головой Финн, как будто он просил меня рассказать интересную историю, а я не поняла его. — Что на самом деле будет?

— Я не предсказатель судьбы.

— Что будет, если ты не выиграешь? Я не хочу сказать ничего плохого о Дав. Но вдруг она не сумеет заработать деньги?

Я смотрю на Финна, проверяя, не начал ли он снова тереть и ковырять руки, но он просто копается в сене.

— Мы останемся без дома. Бенджамин Малверн вышвырнет нас на улицу.

Финн кивает, глядя на свои пальцы, как будто ничего другого и не предполагал. Гэйб сильно недооценивает нас обоих.

— А потом, наверное… — Я пытаюсь представить, как все будет выглядеть, если я проиграю. — Наверное, мне придется продать Дав. И нам нужно будет найти какое-то другое место, чтобы жить. Если нам удастся получить работу, то и деньги на жизнь будут, можно ведь найти какое-то место… ну, убирать где-нибудь. Или на фабрике.

Никому не хочется работать на фабрике.

Я пытаюсь придумать еще что-нибудь достаточно правдоподобное, но все-таки не настолько ужасное.

— Грэттон говорил, что подумывает о том, чтобы взять тебя в ученики. Я знаю, тебе не очень этого хочется, но, может быть, он возьмет меня…

Финн перебивает меня:

— Я буду там работать.

— Тебе не выдержать.

Финн растирает сено в руках; оно превращается в пыль.

— Да ведь и тебе не выдержать бегов, но ты все равно будешь в них участвовать. Думаю, я научусь терпеть, если придется.

Но мне не хочется, чтобы он учился терпеть. Мне хочется, чтобы мой дорогой брат, простодушный и безгрешный, продолжал жить так, как он живет, и чтобы моя лучшая подруга Дав всегда оставалась рядом со мной, и я не хочу лишаться дома, в котором выросла, и менять его на крошечную квартирку и работу на фабрике.

— Но ничего такого не случится, — заявляю я. — Будет так, как я сказала сначала.

Финн берется за следующий клочок сена. Дав тоже.

И сразу после этого раздается странный скрип.

Сарай с железной крышей достаточно стар, так что скрипит он постоянно, к тому же одна из его стен образует часть ограды, и там, где доски стены соприкасаются со столбиками, постоянно что-то потрескивает. Да и сама ограда — не из новеньких, и потому всякого рода скрипы для нее обычное дело.

Но то, что мы услышали, прозвучало совсем по-другому.

Это скорее даже похоже на стук, точнее — скрип плюс стук. И не совсем стук. Что-то более мягкое. Как похлопывание. Я даже не понимаю, как я вообще это расслышала, если хорошо подумать, — но замечаю устремленный на меня взгляд Финна и осознаю, что я это не просто услышала… я это почувствовала.

Мы с Финном одновременно поворачиваем головы к той стене сарая, к которой прислоняемся.

Мне хочется сказать: «Наверное, это просто Паффин». Вот только Дав перестала жевать и насторожила уши, хотя увидеть мы, само собой, ничего не можем. Вряд ли Дав стала бы так реагировать на кошку.

Мы с Финном сидим, не шевелясь. Капли выговаривают на крыше: «Ш-ш-ш-ш…» Мы стараемся не смотреть друг на друга, потому что от этого труднее прислушиваться. Ничего. Вообще ничего. Только шелест дождевых капель по железной крыше. Но Дав продолжает тревожно вслушиваться, хотя слышать-то нечего. Просто сарай сам по себе издал очередной звук. Наш маленький электрический фонарь бросает на потолок круг желтого света. Мир погружен в тишину.

И тут…

— Уфф…

А потом — отчетливый звук медленных шагов по другую сторону деревянной стены.

Только это не шаги человеческих ног.

Это мягкий стук копыт.

Снова раздается «скрип-хлоп», и теперь уже мы оба знаем, что это такое. Я чувствую, как кто-то осторожно надавливает на стену с противоположной стороны, и сильно прикусываю губу. Финн вопросительно смотрит на меня, прижав палец к кнопке электрического фонаря. Я отчаянно трясу головой. Если и есть что-то хуже встречи с кабилл-ушти в такую поганую ночь, так это остаться без света.

Я начинаю осторожно зарываться в то сено, которое рассыпала вокруг нас с Финном; медленно, чтобы не издавать никакого шума. Финн тут же следует моему примеру. Уши Дав шевелятся, следуя сигналам с другой стороны стены. Если я напрягаю слух, то слышу мягкий стук копыт, ударяющих по мокрой земле… еще раз, еще… И выдох — не громче, чем шепот дождя на крыше.

Я не знаю, что там делает кабилл-ушти. Может, у водяной лошади уже пропал интерес к нам. Может, ее расхолодила изгородь, стоящая между нами. Я мысленно прослеживаю тот путь, который нам нужно пройти, чтобы добраться до дома: вокруг противоположной стороны сарая, потом вдоль двух секций изгороди, потом сквозь ворота, сооруженные из железных труб, и потом — пятнадцать футов до двери.

Возможно, одному из нас и удастся вовремя проскочить сквозь ворота. Но этого недостаточно.

Ночь темна и тиха. Я напрягаю слух, ожидая услышать еще один мягкий удар копыта. Внимание Дав сосредоточено на той точке, откуда в последний раз донесся звук. Финн почти полностью зарылся в сено и смотрит на меня. Его зубы крепко сжаты.

Над крышей шипит водяная пыль. Вода стекает по железу, по одной, по две капли зараз, издавая мягкий, едва различимый звук, когда капли ударяются о землю. Где-то вдали я слышу нечто похожее на гул автомобильного мотора. Ветер шевелит сено. С другой стороны стены ничего…

Дав вздрагивает.

Сбоку в сарай заглядывает длинная черная морда.

Это настоящий дьявол.

Я замираю, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не завизжать. Тварь черна, как брикет торфа ночью, а ее губы растянуты в ужасающей усмешке. Уши у водяной лошади длинные, и они зловещим образом направлены концами друг на друга, не как у лошади, а как у какого-нибудь демона. Чем-то они напоминают хвостики у акульих яиц. Ноздри тоже длинные и узкие, чтобы не пропускать в нос морскую воду. Глаза черные и слизистые — рыбьи глаза.

От лошади разит океаном. Это вонь отлива, когда на скалах остается разная гниющая дохлятина. Это совсем не похоже на запах лошади.

И эта тварь голодна.

Кабилл-ушти вытягивает шею, поверх изгороди заглядывая в сарай. Все, что разделяет нас и странно скалящуюся водяную лошадь, — три доски, которые я собственноручно, хотя и под наблюдением мамы, приколотила к столбикам. В каждую доску забито по три гвоздя, а не по два, поскольку пони, как объяснила мама, испытает, на прочность каждую из них.

И вот теперь черная как ночь водяная лошадь прижимается грудью к этим доскам. Не сильно. Слегка, так же как она толкалась в заднюю стенку сарая.

Гвозди скрипят.

Я слышу, как колотится мое сердце, а может быть, это сердце Финна, а может быть, оба они, и стук этот так быстр и громок, что я не в силах дышать. Мои пальцы стискивают сено, ногти впились в ладони.

«Мы спрятались, ты нас не видишь, уходи…»

Дав застыла, совершенно не двигаясь.

Кабилл-ушти рассматривает нас и разевает пасть, а потом издает звук, от которого у меня застывает кровь. Это шипящий выдох, и вместе с ним — странное пощелкивание, которое несется откуда-то из глубины горла: «Кшааааааааау…»

Дав прижимает уши, но не шевелится.

Сколько раз нам повторяли, что кабилл-ушти интересуются только подвижной добычей? Что двигаться — значит погибнуть?

Дав превратилась в статую.

Кабилл-ушти снова нажимает на доски. Доски и гвозди отзываются скрипом.

Я слышу, как вздыхает Финн. Вздох такой тихий, что я знаю: никто, кроме меня, его не слышит, да и я различаю только потому, что всю жизнь прислушиваюсь к каждому звуку, идущему от моего братишки. Это мягкий, испуганный, короткий вздох, какого я уже давно не слыхала от Финна.

А потом раздается вой.

Он доносится снаружи, с пастбища. И Дав, и кабилл-ушти сразу настораживают уши.

Вой звучит снова, и желудок у меня как будто проваливается куда-то вниз. Я думаю, что это еще один кабилл-ушти стремится к нам, прорываясь через изгородь с другой стороны, там, где всего лишь легкая ограда окружает пастбище, где нет даже трех гвоздей на доску, чтобы помочь нам остаться в живых.

Черное чудовище шевелит странными длинными ушами.

Опять кто-то завывает. Это похоже на плач младенца, и тут же я вижу, как шевелятся губы Финна. Мне почти ничего не видно, кроме его губ, остальное скрыто под сеном и в тенях.

Финн отчетливо, хотя и беззвучно, выговаривает:

— Паффин.

Звук повторяется, и теперь уже я его узнаю. Паффин, амбарная кошка, всегда ищет Финна, возвращаясь из своих дальних прогулок, и ее привлек свет в сарае. Она опять испускает протяжное мяуканье, тот младенческий плач, которым обычно зовет Финна. А Финн, когда бывает в настроении, отвечает ей тем же, и она идет на его голос, как на маяк.

Кошка снова мяукает, теперь ближе, и кабилл-ушти отодвигается назад.

В сером свете тумана, который поднимается от земли навстречу дождю, я вижу Паффин, спешащую к нам; ее хвост вопросительно изогнут.

— Мяу? — интересуется она.

Оскал исчезает с морды водяной лошади.

Паффин замечает пришельца только тогда, когда тот срывается с места. Изгородь трескается, как лист бумаги, доски разлетаются в сторону с таким звуком, словно рушится весь мир.

Кошка бросается бежать, а водяная лошадь мчится за ней, и от погони в ней разгорается голод. Обе они исчезают в тумане, и последнее, что я слышу, — это как копыта врезаются в землю, тормозя, а потом отчаянно кричит Паффин.

Финн закрывает лицо ладонями, с его рук сыплется сено, и я вижу, как вздрагивают его плечи.

Но я не могу об этом думать. Из головы у меня не выходит вот что: кабилл-ушти вернется и убьет моего брата.

Я хватаю Финна за плечо:

— Бежим!

У меня нет никакого плана, я просто знаю, что здесь оставаться нельзя.

Позади я слышу какой-то звук и так резко оборачиваюсь, что мышцы шеи пронзает болью. Мне требуется несколько секунд, чтобы узнать голос, произносящий мое имя.

— Пак!..

Это Гэйб, он перебирается через остатки изгороди, только что разнесенной вдребезги водяной лошадью. Гэйб шипит, беря меня за руку:

— Скорее! Он вернется.

Я настолько потрясена, увидев его, — вот именно сейчас, а не в какое-то другое время, — что поначалу даже не могу ничего сказать.

Но потом у меня вырывается:

— Дав! А как же Дав?

— Уводи ее, — отзывается Гэйб чуть громче. — Финн! Очнись! Идем!

Я дергаю Дав за уздечку; она встряхивает головой так, что чуть не вырывает мне руку из плеча. Дав дрожит, как там, на краю обрыва.

— Паффин… — бормочу я.

— Это всего лишь кошка. Мне ее жаль, но надо уходить, — Гэйб подталкивает Финна. — Там еще два. Они идут сюда.

Гэйб ведет нас сквозь разрушенную изгородь. Когда я подвожу к груде досок Дав, она шарахается, помня, что здесь должен быть барьер, и на какое-то краткое ужасное мгновение мне кажется, что придется оставить ее здесь. Я мягко щелкаю языком, и Дав наконец перешагивает через сломанные доски. Перед домом я вижу огни фар; рядом с машиной стоит Томми Фальк, его лицо наполовину освещено. Он резко распахивает дверцы машины и жестом торопит нас с Финном, веля сесть внутрь.

Рядом со мной возникает Гэйб, держащий в руках корду.

— Держи, пропусти через окно.

— Но…

— Быстро!

И как раз в то мгновение, когда он это произносит, я слышу тот самый мягкий звук, что и раньше. Только теперь он доносится откуда-то со стороны загона, где мы только что были. И еще я слышу, как в тумане кто-то на этот звук отвечает.

Я быстро цепляю корду к уздечке Дав и забираюсь в машину. Томми Фальк уже за рулем, Гэйб тоже прыгает внутрь и захлопывает за собой дверцу.

Мы едем по узкой дороге, и свет фар отражается в тумане и дожде, когда они встречаются над землей. Дав позади сначала бежит рысью, потом переходит на галоп. Я поднимаю стекло так, чтобы оставить щель только для корды. Томми Фальк полностью сосредоточен на дороге, но постоянно посматривает и в зеркало заднего вида, проверяя, не преследуют ли нас. Он старается не слишком гнать машину, чтобы Дав успевала за нами. Напряженность его позы вдруг напоминает мне о том, каким я видела его сегодня днем.

В машине тихо и жарко; включен обогреватель, и никому не приходит в голову выключить его. В салоне пахнет немножко странно, но запах не назовешь неприятным — как будто мы сидим внутри новенького ботинка. На заднем сиденье рядом со мной Финн застыл, ни на что не реагируя, горюя по Паффин.

Единственное, что было произнесено, так это вопрос Гэйба и ответ Томми. Гэйб поворачивается к Томми и спрашивает:

— К тебе?

Томми отвечает:

— Только не с этим пони. Придется к Бичу.

Потом Финн подталкивает меня и показывает на переднее окно. В свете фар появляется мертвая овца. Она порвана в клочья, и куски шкуры валяются от обочины до середины дороги.

Я не в силах оторвать взгляд от останков овцы, и даже когда мы уже проехали мимо, они стоят у меня перед глазами. Ведь на ее месте могли оказаться мы сами. Но Томми и Гэйб ничего не говорят по этому поводу. Они вообще ничего не говорят, просто молчат, как бы без слов понимая друг друга, и Гэйб смотрит в окно.

Томми не поворачивает на дорогу, ведущую в Скармаут, как я того ожидала, а ведет машину в сторону Хастуэя. У перекрестка он притормаживает, но не останавливается, и они с Гэйбом тревожно смотрят во все стороны, прежде чем машина снова набирает скорость. Я прижимаюсь лицом к стеклу, чтобы удостовериться: Дав не слишком трудно успевать за нами.

— Я могла бы сесть на нее и ехать за вами, — предлагаю я.

Голос Гэйба звучит так, что возможностей для спора не остается.

— Ты не выйдешь из этой машины, пока мы не будем в полной безопасности.

Снова воцаряется молчание; вокруг только ночь, и каменные стены, и дождь.

— Финн, — говорит вдруг наш старший брат, чуть повышая голос, чтобы его было слышно сквозь шум мотора. — Эта буря, что надвигается… надолго она?

Глаза Финна светятся в темноте, и он так рад услышать какой-то вопрос, адресованный ему, что мне становится больно.

— Только эту ночь и завтрашний день.

Гэйб смотрит на Томми.

— Одни сутки. Это недолго.

— Достаточно долго, — откликается Томми.

Глава тридцать восьмая

Пак

Томми Фальк везет нас в дом Грэттонов, который находится где-то недалеко от Хастуэя, хотя насколько недалеко, я не могу понять, потому что все вокруг выглядит одинаковым в непрекращающемся дожде и узких лучах желтого света фар. Нас встречает Бич, он горбится, сопротивляясь ветру, и показывает мне, где можно оставить Дав. Он водит лучом фонаря, освещая маленькую конюшню на четыре стойла, с низким потолком и без электрической лампочки. Одно из стойл занято мокрыми козами, другое — курами, а из одного, с ничем не загороженным водом, выглядывает серый мерин. Дав, входя в конюшню, прижимает уши, как бы не слишком вежливо приветствуя мерина, но я все равно завожу ее в соседнее стойло. Мне хочется побыть с ней подольше, но поскольку неподалеку стоит Бич со своим фонарем, я не могу себе этого позволить, это было бы просто нахальством. Поэтому я похлопываю Дав по шее и благодарю Бича. Он что-то хмыкает и лучом света показывает на дорожку к дому.

В доме Гэйб болтает о чем-то с Пег Грэттон, а Томми Фальк заглядывает под крышку кастрюли, стоящей на плите. Но я не вижу Финна.

Эта кухня напоминает мне лавку мясника, если бы такую лавку кто-нибудь устроил прямо в доме. Несмотря на темноту снаружи, в кухне очень светло, в ней яркие белые стены, на которых развешаны ножи и кастрюли с длинными ручками. И это впечатление сияющей белизны ничуть не нарушается тем, что пол покрыт грязными следами. На полудюжине полок стоят разные безделушки, но они ничуть не похожи на те, что имеются в нашей кухне: я вижу примитивные деревянные фигурки, которые могут изображать хоть лошадь, хоть оленя; пучок травы, обвязанный красной лентой; обломок известняка с надписью «ПЕГ». И никаких расписных стеклянных статуэток или очаровательных пейзажей с овцами и веселыми селянками, которые так любила мама. В кухне тесновато, но при этом никакого беспорядка. И вдобавок то, что готовится на плите, пахнет так пряно и вкусно!

— Они устроятся в твоей комнате, — говорит Пег Бичу, как только тот входит.

Теперь, в ярком свете, я вижу, как Бич вытянулся и стал похож на отца. Он выглядит так, словно сделан из дерева, а поскольку дерево — материал негибкий, Бичу требуется некоторое время, чтобы изменить выражение лица. И когда ему это удается, становится ясно, что он недоволен.

— Еще чего, — отвечает он.

— Да? В таком случае где нам их разместить, как ты думаешь? — спрашивает Пег Грэттон.

Мне странно видеть ее в таком окружении, а не в лавке мясника, — это не та женщина, которая способна вырезать любое сердце, и не та, что приезжала к нам, чтобы уговорить меня отказаться от участия в бегах, и не та странная особа в необычном головном уборе, которая надрезала мой палец. Здесь она как будто стала меньше, аккуратнее, хотя ее рыжеватые кудри растрепаны, как всегда. Я слегка озадачена тем, как легко и беспечно Пег, Бич и Гэйб снова и снова спорят о том, где именно мы будем спать, — но потом понимаю, что Гэйб, должно быть, проводит здесь какое-то время… может быть, очень много времени. И тогда уже до меня доходит, почему Гэйб привез нас именно сюда: в этом доме он чувствует себя в безопасности. Меня охватывает странная грусть, как будто Гэйб заменил нас с Финном другой семьей.

— Где Финн? — спрашиваю я.

— Моет руки, конечно, — отвечает Гэйб. — Лет через десять закончит.

И это тоже кажется мне странным — то, что Гэйб так спокойно и свободно говорит о слабостях Финна, мне ведь всегда казалось, что это очень личное, то, о чем знают только Конноли. Гэйб произносит это без насмешки в голосе, но мне все равно чудится, будто он насмехается над младшим братом.

— А где здесь туалет?

Томми, а не Пег и не Бич показывает мне на лестницу в другой стороне кухни. Как будто это общий дом, а не дом Грэттонов. Хмурясь, я ухожу из кухни. Поднявшись по лестнице, я попадаю в крошечный темный коридорчик с тремя дверями, но только из-под одной сочится свет. Я стучу. Никакого ответа до тех пор, пока я не окликаю Финна по имени, — тогда после небольшой паузы дверь наконец открывается. За ней — маленькое помещение, в котором хватает места только для ванны и унитаза, и еще раковины, и все это расположено так близко друг к другу, словно здесь устроилась компания близких друзей, которые ничего не имеют против того, чтобы толкаться плечами. Финн сидит на унитазе, опустив крышку. На кафельной плитке пола — следы больших, мужских ног.

Я закрываю за собой дверь и, проверив, сухо ли в ванне, забираюсь в нее и сажусь на дно.

— Он все время сюда приходит, — говорит мне Финн.

— Знаю, — отвечаю я. — Уже догадалась.

Это здесь он пропадает.

Ощущение предательства тяжело повисает в воздухе между нами. Мне хочется сказать что-нибудь такое, способное утешить Финна, он ведь обожествляет Гэйба, готов все сделать ради старшего брата, — но я не в силах ничего придумать.

— Как ты думаешь, Паффин умерла? — задает Финн следующий вопрос.

— Нет, она убежала, — говорю я.

Финн внимательно рассматривает свои руки. Суставы на них немного шершавые от бесконечного мытья.

— Ну да, и я тоже так думаю.

Я отвожу взгляд и смотрю на сверкающие краны ванны, сияющие так, что напоминают решетку автомобиля отца Мунихэма.

— Ну, это ведь на один день? — предполагаю я.

Финн серьезно кивает.

— На один день. Хуже всего будет завтра, рано утром. Мне так кажется.

— Конечно, само собой. А откуда ты знаешь?

В глазах Финна мелькает нетерпение.

— Да от верблюда! Если бы люди как следует пользовались своими глазами, они бы и сами все знали.

Дверь вдруг распахивается без стука, в проеме появляется Гэйб. У него явно настроение куда лучше, чем все последнее время.

— Вы тут что, вечеринку устроили?

— Да, — соглашаюсь я. — Она началась в ванне, а теперь продолжится в унитазе. Если хочешь присоединиться, тебе остается только раковина.

— Ну а там все гадают, куда вы подевались. Рагу из барашка почти готово, можно садиться за стол, но только если вы освободите ванную комнату.

Мы с Финном переглядываемся. Я гадаю, думаем ли мы об одном и том же. Мне кажется, что Гэйб делает вид, будто ничего плохого не происходит, будто он не бросал нас и вот-вот все станет таким же, как прежде. Мне раньше казалось, что достаточно было бы услышать от Гэйба доброе слово, но теперь я знаю: он должен завоевать мою благосклонность. Если я не получу нижайших извинений, то мне и вовсе ничего от него не нужно.

Когда мы спускаемся по лестнице, Гэйб говорит:

— Боюсь, Финн, тебе придется спать на кушетке, потому что ты самый короткий.

— Смотря по чьим меркам! — огрызаюсь я.

Гэйб пожимает плечами.

— Ну, строго говоря, ниже всех ростом, конечно, ты, но Пег думает, что ты должна спать в комнате с дверью. А мы — в комнате Бича.

— А Бич где?

— Они с Томми устроятся на матрасах в гостиной. Пег говорит, это в самый раз.

Мы возвращаемся в кухню, где громко спорят парни. Бич и Томми что-то держат, стараясь не отдать это друг другу, потом откуда-то появляется шотландская овчарка и тоже претендует на этот предмет. У Пег в одной руке ложка, другой она держит за шкирку кошку. И отчаянно ругает спорщиков.

— Выкинь ее на улицу, — велит Пег Гэйбу, он забирает у нее кошку и выставляет за дверь.

Пег хмуро смотрит ей вслед.

— А где Том? — спрашивает Гэйб.

Я не сразу соображаю, что он имеет в виду Томаса Грэттона. Я никогда не думала о том, что дома Томаса Грэттона могут называть Томом.

— Он пошел проверить, все ли Макки делает как надо. Бич, убирайся отсюда! И все вы тоже. Отправляйтесь в гостиную, пока я тут не закончу. Вон отсюда!

Бич и Томми повинуются и уходят, унося с собой шум, и Финн тащится следом за ними, его заинтересовало присутствие собаки.

Я поворачиваюсь, чтобы выйти из кухни, но в дверях задерживаюсь и оглядываюсь через плечо. Пег Грэттон уже отвернулась к большой черной плите и помешивает в кастрюле, а Гэйб стоит рядом с ней, очень близко, и что-то говорит ей на ухо. Я улавливаю только два слова: «Достаточно силы», и тут…

— Пак, лови! — кричит Томми.

Я поворачиваю голову к гостиной — как раз вовремя, чтобы поймать набитый бобами носок, летящий прямо мне в лицо.

Бич гогочет, но у Томми вид огорченный и виноватый. Собака уже тычется мне в ноги с самым добродушным видом, ей очень хочется заполучить носок, и только теперь я догадываюсь, что именно этим предметом забавлялись Бич и Томми в кухне.

— Ты пожалеешь, — строго говорю я Томми, все так же стоящему с побитым видом по другую сторону потрепанной зеленой кушетки, которой предстоит служить ложем для Финна.

А потом швыряю носок в него.

Довольный тем, что его так легко простили, Томми ухмыляется и мгновенно бросает носок в Бича, но тот не успевает его поймать, и носок достается собаке. Томми не желает выглядеть дураком и бросается к собаке, а та с радостным видом удирает от него, и даже Финн смеется при виде этого. Я пытаюсь понять, что заставляет Томми стремиться к бегству с острова; он совсем не такой задумчивый, как Гэйб, и не угрюмый, как Бич. Я никогда не видела его недовольным хоть чем-нибудь, он словно самая безупречная часть нашей островной жизни.

Томми наконец добывает носок, тот опять перелетает из рук в руки, и даже собаке достается еще разок, пока наконец Финн не спрашивает:

— А где Гэйб?

И только тогда мы замечаем, что он так и не вышел из кухни.

Я делаю шаг в сторону двери, но Томми хватает меня за руку.

— Я сам.

Томми просовывает голову в кухню, и мне не слышно, что он говорит. Потом снова оборачивается к нам, улыбаясь.

— Хорошие новости. Ужин готов.

Рядом с ним в дверях появляется Гэйб, и они обмениваются взглядом, который бесит меня, потому что это еще один тайный язык мужчин.

Наконец и Пег выходит и обращается ко всем нам:

— Если хотите есть, придется самим о себе позаботиться и все разложить по тарелкам.

Пока едим, мы не слишком много разговариваем — может быть, все остальные, как и я, вспоминают события этого вечера. Но тишина никого не угнетает. Шторм еще не разыгрался настолько, чтобы постоянно напоминать о себе, и можно без труда вообразить, что мы просто пришли сюда в гости. Пег Грэттон обращается ко мне только один раз — чтобы сказать, что я могу пойти и дать Дав еще сена, если ей это нужно, пока не наступила ночь и пока шторм не усилился.

Насчет шторма она права. К тому времени, когда мы отправляемся спать, порывы ветра становятся чаще и яростнее, от них вздрагивают оконные стекла. Мне постелили чистые простыни, но в комнате все равно царит запах Бича, а от него пахнет соленым окороком. Пока еще не погашен свет, я успеваю заметить, что в этой комнате нет никаких личных вещей, ничего, однозначно указывающего на ее хозяина. Здесь только кровать и классического вида письменный стол, на котором стоит пустая ваза и лежат несколько монет; еще имеется узкий комод с основательно потертыми углами. Я гадаю, не было ли здесь прежде гораздо больше признаков Бича — он ведь мог уже собрать все, готовясь отправиться на материк.

Об этом я думаю, пытаясь заснуть. Я лежу на одном краю кровати, а Гэйб — на другом, но кровать не рассчитана на двоих, две ее стороны все равно что одна, и локоть Гэйба то и дело упирается в мои ребра, а его плечо задевает мое. Здесь гораздо теплее, чем в нашем доме, а от того, что Гэйб рядом, температура еще больше повышается, и я просто не представляю, как тут спать. Впрочем, Гэйб дышит так, что вряд ли и его можно принять за спящего. Довольно долго мы лежим вот так в темноте, прислушиваясь к стуку дождевых капель по крыше, и я думаю о сломанной изгороди у нашего дома, о том, как кричала Паффин, о длинной, длинной черной морде, заглядывающей в сарай с односкатной крышей…

Из-за усталости я не думаю о каких-то там правилах вежливости, о том, чтобы проявлять тактичность, и просто спрашиваю Гэйба:

— Почему ты за нами вернулся?

Хотя я говорю шепотом, мой голос кажется очень громким в маленькой спаленке.

Ответ Гэйба с другой стороны кровати звучит так, как будто брату хочется сжечь меня живьем:

— А ты сама как думаешь, Пак?

— Да тебе-то какое дело?

Теперь Гэйб негодует:

— Это что за вопрос такой?

— А почему ты всегда на мои вопросы отвечаешь вопросами?

Гэйб пытается увеличить расстояние между нами, но двигаться ему некуда. Кровать стонет и трещит, как корабль в бурном море, только море — это голый пол комнаты Бича, пропахшей окороком.

— Я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать.

Мне не хочется, чтобы меня обвинили в истеричности, поэтому я говорю осторожно и медленно, взвешивая слова:

— Я хотела бы понять, почему ты заботишься о нас сейчас, хотя в следующем году тебя здесь не будет и нас обоих могут сожрать в октябре, а ты на материке и не узнаешь об этом.

Я слышу, как Гэйб тяжело вздыхает в темноте.

— Как будто мне хочется оставить вас здесь…

Я ненавижу себя за ту слабую надежду, которая тут же вспыхивает во мне при этих словах. Но это ведь действительно так: я сразу воображаю, как Гэйб, широко раскинув руки, сообщает, что передумал, и обнимает всех сразу — меня, Финна и Дав.

— Так оставайся, — говорю я.

— Не могу.

— Почему не можешь?

— Просто не могу.

Мы уже говорим больше чем на протяжении целой недели, и я прикидываю, не следует ли на этом и закончить. Я представляю, как Гэйб вскакивает, отшвыривает одеяло и уносится из комнаты, чтобы избежать дальнейших вопросов. Вот только если ему захотелось бы удрать, так пришлось бы перепрыгивать через Томми Фалька и Бича Грэттона, лежащих на полу гостиной на матрасах, да еще и умудриться не налететь на кушетку с Финном, и только тогда он смог бы устроиться в одиночестве в темной кухне… Ну, не думаю, что он на все это решится.

Поэтому я говорю:

— Это никак не назовешь настоящей причиной.

Гэйб довольно долго не отвечает, и я слышу, как он вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает. А потом говорит странным, слишком высоким голосом:

— Я просто не могу больше это выносить.

Меня трогает его откровенность, и мне хотелось бы показать ему это. Я пытаюсь изобрести какой-нибудь умный вопрос, который заставит Гэйба говорить еще. Как будто правда — это некая птичка и я ужасно боюсь ее спугнуть. В конце концов я просто бормочу:

— Чего ты не можешь выносить?

— Да этот остров, — говорит Гэйб. Продолжая, он делает длинные паузы между словами. — Этот дом, где остаетесь вы с Финном. Людскую болтовню. Рыбу… чертову рыбу, от меня будет ею вонять всю оставшуюся жизнь! Водяных лошадей. Вообще все. Я не могу больше всем этим заниматься.

В голосе Гэйба звучит отчаяние, но раньше, когда мы все сидели в кухне, когда ужинали в гостиной, он ведь не выглядел отчаявшимся. Я не знаю, что ему сказать. Все, перечисленное им, — это как раз то, что я люблю на этом острове, кроме разве запаха рыбы, который, пожалуй, может погубить все остальное. Но я сомневаюсь, достаточный ли это повод для того, чтобы все бросить и начать сначала.

Гэйб как будто признается, что умирает от болезни, о которой я никогда не слышала и симптомов которой совершенно не вижу. Ужасная неправильность всего этого, то, что я никак не могу уложить все в голове, снова и снова озадачивает меня… как будто я впервые обо всем узнала и ничего, совсем ничего не понимаю.

Понятно мне лишь то, что моего брата увлекает с Тисби нечто неведомое и непостижимое, но при этом обладающее невероятной мощью. И как бы мы с Финном ни тянули его обратно, сила неведомого больше.

— Пак? — вопросительно произносит Гэйб, и я вздрагиваю, потому что его голос сейчас похож на голос Финна.

— Да?

— Я бы поспал.

Но он не спит. Он поворачивается на бок, его дыхание становится тихим и осторожным. Я не знаю, долго ли он лежит вот так, потому что засыпаю раньше, чем он.

Глава тридцать девятая

Шон

Ранним темным утром меня будит шторм.

Над крышей ревет ветер, в нем звуки мотора, прибоя, завывание морских тварей. Мои глаза привыкают к темноте — и я вижу огни, движущиеся снаружи. Дождь волнами бьется в стекла, яростно, еще яростнее…

Теперь я слышу ржание лошадей. Они жалуются, и зовут, и колотятся о стены. Шторм доводит их до безумия, и еще я слышу отчаянный крик. Именно крик разбудил меня, а не шум бури.

Я сажусь в постели, не раздумывая, готовый действовать, но тут же замираю в сомнении. Да, это мои лошади там, внизу, в осажденной конюшне, посреди полной кошмара ночи. Но в то же время они не мои, я ведь уволен, они еще меньше мои, чем прежде. Я должен остаться здесь, ничего не делая, позволяя ночи творить, что ей вздумается. Пусть Малверн сам переживет этот хаос, дождется утреннего света и тогда решит, что я для него бесценен.

Я закрываю глаза, прижимаю ладонь ко лбу и слушаю доносящиеся снаружи завывания. А ближе, под моим жилищем, испуганные лошади в стойлах бьют копытами в стенки, то ли разнося деревянные ограды, то ли готовые разбиться сами.

«Вы переоцениваете свое значение для этой конюшни, мистер Кендрик».

Но я не переоцениваю.

Я не позволю ни одной лошади погибнуть просто потому, что затеял игру с Малверном.

Я надеваю ботинки, хватаю куртку и уже берусь за ручку двери, когда в нее стучат снаружи.

Это Дэйли. Его мокрые волосы прилипли к лицу, на рукаве рубашки — кровь. Он весь дрожит.

— Малверн говорит, чтобы мы справлялись без тебя, но мы не можем. Ему незачем знать… пожалуйста!

Я показываю ему куртку, давая понять, что уже собрался идти, и мы вместе бегом спускаемся по узкой темной лестнице в конюшню. Все пахнет дождем и океаном, и снова дождем…

Дэйли вприпрыжку бежит рядом со мной.

— Они никак не успокаиваются. Где-то неподалеку — кабилл-ушти, и мы даже не знаем, может, эта тварь уже внутри конюшни и какая-то из лошадей ранена… ну, из-за этого звука, ты сам слышишь. Они так брыкаются, что могут сами себе переломать ноги. Только-только одну успокоишь, как из-за других она снова начинает сходить с ума.

Они не успокоятся, пока слышат этот крик, — говорю я.

Все конюхи, и рабочие, и наездники, какие только оказались поблизости, пытаются успокоить самых дорогих лошадей; Лампочки под потолком раскачиваются от ветра, прорывающегося внутрь, и этот пляшущий свет то ложится на меня полосой, то уносится прочь, как будто я теряю сознание. Я прохожу мимо стойла Меттл. Лошадь то и дело поднимается на дыбы и колотит передними копытами по стене. Если она и не покалечила себя до сих пор, то скоро покалечит. Я слышу, как щелкает и поет Корр, доводя ближайших к нему лошадей до безумия. Где-то за моей спиной другая лошадь колотит копытом в стену, ритмично и бессмысленно. А крик снаружи все не умолкает.

Дэйли тащится за мной, когда я спешу к стойлу Корра. Моя рука в кармане стискивает камень со сквозной дыркой. Если бы Корр был любой другой водяной лошадью, я бы сегодня ночью привязал этот камень к его уздечке, чтобы создать у него в голове шум более сильный, чем тот, что идет от наступающего ноябрьского моря. Но Корр — не такой, как другие водяные лошади, и его это лишь сильнее встревожит.

Я разжимаю пальцы и оставляю камень в кармане.

— Убери всех подальше, — рявкаю я на Дэйли. — Уведи с моей дороги.

Я рывком открываю дверь стойла Корра, и он бросается к проходу. Я прижимаю ладонь к его груди, потом резко хлопаю, отталкивая его назад. Одна из породистых кобыл пронзительно ржет.

— Убери всех, — напоминаю я Дэйли.

Он кидается вперед, готовя мне дорогу, а потом я позволяю Корру выскочить из стойла и потащить меня по проходу, к двери, выводящей во двор. Она закрыта — от дождя и еще чего похуже.

— Только не туда, — восклицает Дэйли за моей спиной. — Там Малверн!

Это плохо, хуже некуда. Значит, Малверн узнает, что я все еще здесь, среди его лошадей. Но я уже не могу остановить того, что началось, не решив главную проблему.

Я быстро выбегаю во двор, держа Корра — сильного, непослушного — на длинном поводе. Я мгновенно промокаю до костей. Вода у меня в глазах, в ушах. Я как будто пью небо. Мне приходится смахнуть воду со лба и несколько раз моргнуть, чтобы хоть что-то увидеть. Двор усыпан дранкой с крыши конюшни. Все фонари во дворе включены, и вокруг каждого из них — насыщенное водой гало. Снаружи у ворот стоят три кобылы, они напирают на ворота, стараясь войти внутрь, — это племенные лошадки примчались с одного из многочисленных пастбищ Малверна, расположенных вдоль дороги на Хастуэй. То, что они очутились на свободе, означает: ограды разрушены и кобылы явились сюда, в знакомое им место. Одна из них хромает так сильно, что у меня падает сердце. Самая крупная из кобыл, должно быть, узнает меня то ли по фигуре, то ли по походке и тут же перестает давить на ворота и ржет, пронзительно и умоляюще. Она верит, что я спасу ее от опасности, которая вынудила их всех прискакать сюда.

И тут же я вижу Малверна и Дэвида Принса, старшего конюха. У Малверна в руках охотничье ружье; похоже, он настроен слишком оптимистично.

Снаружи раздается крик, как будто сразу со всех сторон. Он вибрирует в каждой дождевой капле, пульсирует в тучах над нашими головами. Это вой, полный яда и злобы, парализующее обещание. Да, этот шторм довел остров до полного безумия.

Корр дергается и тянет меня. Я вижу, как его копыта отрываются от булыжника и снова опускаются на него, но звуки не доносятся до меня. В ушах у меня только пронизывающий вопль, такой громкий, как будто звучит прямо в голове. Он таков, потому что его должны услышать за много миль отсюда под водой.

Я резко дергаю повод, привлекая внимание Корра, а потом тяну его голову вниз, поближе к своей собственной. Губы Корра растягиваются в отвратительном оскале; это не тот Корр, которого мне хотелось бы видеть. Мой пульс ускоряется, несмотря на то что мы с конем уже много лет провели вместе. Передо мной чудовище. Одной рукой я отталкиваю его зубы, а другой поворачиваю его ухо к себе.

Напрягаясь, я кричу прямо в это ухо. Конечно, мой голос гораздо тише, чем вопль, который мы слышим. Крик, который все приближается и приближается.

Корр рассеян, он не слушает меня. Он вытягивает вперед губы, очень сильно; он уже не лошадь. Я кручу его ухо так, чтобы причинить боль, а потом снова принимаюсь нашептывать, словно я — само море.

Малверн вскидывает ружье, всматриваясь во что-то такое, чего я не вижу в темноте и тумане.

— Корр! — кричу я.

Дождь тут же заливается мне в рот. А я опять кричу в ухо Корра.

Малверн стреляет, но крик приближающегося кабилл-ушти не утихает. Громче он уже просто не может звучать.

А потом Корр наконец подает голос, к чему я его и подталкиваю. Сначала негромко, низко, и звук вибрирует так, что я чувствую его через натянутый повод. Я ощущаю его всем телом, до подошв. Рев Корра набирает силу. Он разрастается и переходит в стон, в вой, — как будто бешеный ураган колотится в стену дома… Этот звук заполняет двор и выплескивается из него в дождливую тьму. Это крик схватки за территорию, угроза, заявление: «Эта земля принадлежит мне. Здесь мое стадо».

Чужой крик слабеет, когда до него доносится волна завываний Корра, голос красного жеребца заполняет пространство и впереди, и позади. Кобылы у ворот бесятся от ужаса, и я знаю, что лошади в конюшне чувствуют себя еще хуже. Теперь уже высокий и пронзительный крик Корра ничем не отличается от того страшного вопля, которому он пришел на смену, — с той лишь разницей, что этот крик я в силах остановить.

Я вслушиваюсь и вслушиваюсь, чтобы убедиться: голос Корра остался в одиночестве. В повернутом к Корру ухе, похоже, вот-вот лопнет барабанная перепонка. Но мое левое ухо уже не слышит голоса чужака.

Теперь я крепче натягиваю поводья Корра и прижимаю пальцы к его венам, прослеживая их против часовой стрелки. Корр на мгновение умолкает. Я прижимаюсь губами к его плечу и нашептываю в мокрую шкуру.

В ночи воцаряется тишина. В правом ухе у меня продолжает гудеть, как радио на пустой частоте. Малверн и Принс смотрят на меня. Племенные кобылы у ворот дрожат и жмутся друг к другу. Лошади в конюшне перестают бить копытами в стены.

Дождь льет и льет; во всем мире не осталось ничего сухого. Малверн с другого конца двора подзывает меня коротким жестом.

Я веду Корра к смутному кругу света, в котором стоит Малверн. Взгляд Малверна переходит от меня к Корру, а Корр в мокрой ночи кажется черным.

— Так значит, ты передумал? — спрашивает меня Малверн.

— Нет.

Тон Малверна пренебрежителен.

— Ну и я тоже. Значит, ничего не изменилось.

Как-то мне не верится в это.

Глава сороковая

Пак

Как и предсказывал Финн, шторм треплет Тисби всю ночь и весь день, но к концу этого дождливого дня мы наконец можем вернуться в наш дом. Я испытываю немалое облегчение, потому что я скорее бы предпочла пробежаться босиком на Скорпионьих бегах, чем еще раз попытаться заснуть на узкой, пахнущей окороком кровати Бича рядом с Гэйбом. Томми тоже рвется домой, поскольку оставил своего кабилл-ушти на попечение родных на другой стороне острова и совсем не уверен, что они справляются с его водяной лошадью. Думаю, мне было бы интересно познакомиться с семьей Томми. Хорошие они должны быть люди, если не возражают против того, чтобы им подсунули водяную лошадь, в то время как сам Томми кидается на помощь соседям. Это ведь совсем не то же самое, что попросить матушку накормить вашу кошку мясным фаршем, пока вас нет дома. Конечно, я вообще-то должна была уже встречаться с родителями Томми так или иначе — так как встречалась со всеми до единого жителями Тисби, — но не могу их вспомнить. В моем воображении у мистера и миссис Фальк такие же ярко-голубые глаза, как у Томми, и такие же, как у него, красивые губки. В своих фантазиях я даже награждаю Томми братьями и сестрами. Двумя братьями и сестрой. Сестра — домоседка. А братья — нет.

К вечеру мы готовы отправиться в путь. Парни важничают из-за того, что им снова придется ехать в машине Томми, но я наскоро пропускаю корду под уздечку Дав, сооружая поводья, и готова скакать за ними без седла.

Входная дверь дома хлопает, и через мгновение я вижу, что это Пег Грэттон вышла наружу и стоит около меня. Сложив руки на груди, она молча наблюдает за тем, как я чищу шкуру Дав.

— Спасибо еще раз, — говорю я наконец, поскольку нужно же что-то сказать.

Пег не отвечает, лишь слегка приподнимает брови, как будто кивает, не шевельнув головой.

Потом она наконец говорит:

— Все равно слишком многие не хотят, чтобы ты появилась на бегах.

Я стараюсь не злиться на Пег.

— Я уже тебе говорила, я не собираюсь все это обсуждать.

Пег смеется, и ее смех похож на воронье карканье.

— Я же не себя имею в виду. А вот мужчинам не нравится участие в бегах девушки.

Мои губы произносят: «Ох», но голос в этом не участвует.

— Я просто хочу сказать: будь поосторожнее. Никому не позволяй подтягивать за себя подпругу. И не давай кормить твою кобылку.

Я киваю, но думаю, что легко, конечно, представить кого-то, недовольного моим участием в бегах, но гораздо труднее вообразить, что кому-то хочется из-за этого совершить гнусную подлость.

Я спрашиваю:

— А что там с Шоном Кендриком?

Пег Грэттон улыбается мне осторожной, сдержанной улыбкой, она так же скрыта от меня, как под птичьим головным убором.

— Тебе явно не хочется идти самой легкой дорогой?

Я отвечаю честно:

— Я просто не знала, что это такой трудный путь, когда вступала на него.

Пег вынимает из гривы Дав соломинку.

— Убедить мужчин любить тебя совсем нетрудно, Пак. Все, что тебе нужно, так это выглядеть горой, на которую они должны взобраться, или стихами, которые им предстоит осмыслить. Главное — заставить их чувствовать себя сильными или умными. Именно поэтому они любят океан.

Я совсем не уверена, что Шон Кендрик именно поэтому любит океан.

Пег продолжает:

— А когда ты уж слишком похожа на них, тайна исчезает. Нет смысла искать Грааль, если он смахивает на твою чайную чашку.

— Я и не добиваюсь, чтобы меня искали.

Пег поджимает губы.

— Я говорю только, что ты добиваешься, чтобы они обращались с тобой как с мужчиной. Но я вообще-то не уверена, что тебе самой этого так уж хочется.

Меня тревожат ее слова, хотя я и не знаю, отчего это: оттого ли, что я с ней не согласна, или оттого, что согласна. Я думаю об Айке Паллсоне, отводящем от меня свою лошадь, и о том, как именно Пег высказала свою мысль, и некое воспоминание потихоньку наплывает на меня.

— Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, — сообщаю я.

— Ну что я и говорила, — бросает Пег. — Ты требуешь, чтобы с тобой обращались как с мужчиной.

Пег отступает назад. И похлопывает Дав, когда мы с моей лошадкой отправляемся следом за отъезжающим автомобилем Томми.

Я оглядываюсь. Пег стоит все на том же месте, провожая нас взглядом, но рукой не машет.

По мере того как увеличивается расстояние между нами и белым домом Грэттонов, мое настроение улучшается. После такого долгого пребывания в доме, битком набитом людьми, воздух кажется особенно чистым, отлично промытым. А остров похож на нашу кухню — слишком много всякого барахла и слишком мало порядка. Обломки деревянных заборов разлетелись далеко-далеко в разные стороны, дранка и черепица застряли в зеленых изгородях, по полям разбросаны ветки деревьев, прилетевшие невесть из какой дали. Овцы свободно бродят прямо по дороге, в чем, конечно, нет ничего необычного, но я замечаю и нескольких ухоженных кобыл, которые тоже щиплют травку вдали от своих загонов. Водянистый вечерний свет — как осторожная улыбка сквозь слезы…

Нигде не видно никаких признаков кабилл-ушти, выходивших на берег во время шторма, и я думаю, что они, наверное, снова вернулись в море. И на какое-то мгновение наш остров кажется бесконечно мирным, не знающим ни тревог, ни водяных лошадей, ни дурной погоды. Если бы Тисби действительно всегда был таким, думаю я, к нам приезжали бы совсем другие туристы.

Вот только я слишком хорошо знаю, что этот Тисби — не настоящий. А настоящий Тисби снова вернется завтра на рассвете. До бегов осталось чуть больше недели. Вряд ли я к ним готова. И очень трудно представить, что вся история закончится именно так, как я говорила Финну. Похоже, удача — это не то, что сопровождает семейство Конноли в последние дни.

Но когда я возвращаюсь домой, то вижу сияющее, радостное лицо Финна. А за его спиной в кухне — Паффин, амбарная кошка. У нее откушен хвост, и она полна негодования и жалости к самой себе, но жива-живехонька.

Этот остров — местечко коварное и полное тайн. И я не знаю, что он готовит для меня.

Глава сорок первая

Шон

Этим вечером, когда постепенно угасает последний свет, я делаю то, что обычно делал мой отец, и отправляюсь через поля на тот пляж, который смотрит на запад. И пока солнце бросает последние низкие, красные лучи на волны, я вхожу в воду. Вода еще стоит высоко, она коричневая и темная после шторма, поэтому если в ней и есть что-то, мне этого не узнать. Но в том-то и суть, чтобы не знать. Отдаться на милость возможного. В конце концов, не океан ведь убил моего отца.

Вода настолько холодная, что ноги у меня немеют почти мгновенно. Я опускаю руки вдоль тела и закрываю глаза. Я прислушиваюсь к тому, как вода бьется о воду. К резким крикам крачек и кайр в скалах на берегу, к пронзительным, хриплым вопросам чаек над моей головой. Я ощущаю запах водорослей и рыбы и сумрачный запах птиц, гнездящихся на берегу. Соль покрывает мои губы, хрустит на ресницах. Я чувствую холодное давление на тело. Песок движется под ногами, засасывая их. Но сам я совершенно неподвижен. Сквозь веки краснеет солнце. Океану не сдвинуть меня с места, холоду не одолеть меня. Все вокруг точно такое же, каким было пятьсот лет назад, когда жрецы острова Тисби вот так же стояли в холодном темном море, полностью вручая себя острову.

Я добиваюсь того, чтобы внутри меня воцарилась такая же неподвижность, как снаружи. Мне больше не мешает чайка, кружащая прямо надо мной. Заботит меня лишь то, как бы пережить вот это самое мгновение, а потом следующее…

Я трижды шепотом обращаюсь к морю. В первый раз прошу, чтобы Корр стал смиренным и кротким, чтобы у них не было причин использовать колокольчики и магию, к которым он относится с таким презрением.

Но потом я дважды прошу о том, чтобы Корр вел себя похуже, — и тогда им придется умолять меня вернуться.

Глава сорок вторая

Пак

На острове творится сумасшествие.

Поскольку накануне вечером я скакала на Дав от самого Хастуэя, то утром даю ей отдохнуть и велю съесть побольше дорогого сена. И еще добавляю немножко зерна — совсем чуть-чуть, потому что от избытка она просто заболеет, — а сама отправляюсь наблюдать за тренировкой и делать свои заметки. У меня нет больше ноябрьских пирожных, а дома печь не из чего, так что мне придется удовольствоваться горстью залежалого печенья.

Мне не требуется много времени для того, чтобы понять: Тисби полностью изменился теперь, когда начало фестивалю уже положено, а шторм закончился. Если не обращать внимания на разбросанную кругом дранку и сломанные ветки, все выглядит так, будто ветром на остров нанесло множество людей и палаток. Вся та часть дороги от Скармаута, где не торчат камни, окружена навесами и лотками всех возможных видов. Там, где я недавно помогала Дори-Мод установить ее палатку, теперь этих палаток целый город, и он населен местными, которые пытаются соблазнить туристов своим товаром. Кое-где я замечаю торговцев, которых уже видела, когда мы с Брайаном Кэрролом пробирались сквозь праздничную толпу. Но много и незнакомых лиц; в палатках и на лотках продаются разные вещицы, раскрашенные в цвета наездников, кое-как намалеванные портреты фаворитов, подушки, чтобы наблюдать за бегами, сидя на утесах, и не подмочить при этом задницу.

Меня вдруг охватывает тревожное ощущение, что бега вот-вот начнутся. Я внезапно по-настоящему осознаю, что осталось всего несколько дней до того, как мне предстоит отвести Дав на песчаный берег, и я чувствую себя совершенно не готовой к этому. Я ничего не знаю о бегах. Вообще ничего.

Меня отвлекает от моих страхов Джозеф Берингер, который выпрыгивает откуда-то сзади и приплясывает вокруг меня, распевая глупую и немножко непристойную песенку о моих шансах и о моих юбках.

— Да я вообще юбки не ношу! — огрызаюсь я.

Особенно в моих снах, — откликается он.

Я думала почему-то, что моя заявка на участие в Скорпионьих бегах вызовет некоторое уважение ко мне, — но, как то ни удивительно, ничего не меняется.

Я не обращаю внимания на Джозефа, и это мне немножко помогает, хотя бы потому, что происходящее знакомо и понятно, и пробираюсь сквозь толпу к палатке Дори-Мод, стараясь, как и Джозеф, не наступать в лужи. Я слышу шум с пляжа, он доносится даже сквозь гомон толпы, суетящейся в торговом ряду. Но чем-то этот шум отличается от обычного шума тренировки, и я не уверена, только ли в том дело, что на песчаном берегу собрались сейчас все сразу, а бега уже совсем близко.

— Пак!

Дори-Мод замечает меня раньше, чем я замечаю ее. Она одета по-праздничному, на ней традиционный шарф и резиновые сапожки — сочетание, которое одновременно выглядит и нелепым, и, к несчастью, весьма характерным для Тисби.

— Пак! — снова окликает она меня, на этот раз встряхивая бечевку с ноябрьскими колокольчиками, и этот ее жест привлекает внимание по меньшей мере двух туристов рядом со мной.

Дори-Мод аккуратно кладет колокольчики обратно на стол перед собой так, чтобы виден был ценник.

— Привет, — говорю я.

Со стороны пляжа слышен громкий крик, и меня он почему-то очень тревожит.

— А где твоя лошадка? — спрашивает Дори-Мод. — Или ты собираешься тренироваться там без нее?

— Я вчера вечером проскакала на ней от самого Хаетуэя. Так что у нее перерыв, а я собираюсь понаблюдать за тренировкой с утеса.

Дори-Мод молча окидывает меня взглядом.

— Это стратегия, — говорю я. — Я разрабатываю стратегию. Бега — это не только умение скакать на лошади, знаешь ли.

— Я ничего об этом не знаю, — отвечает Дори-Мод. — Кроме того, что лошадь Яна Прайвита, похоже, выглядит очень перспективной, если это та же самая, что была у него в прошлом году.

Я вспоминаю, что Элизабет как-то рассказывала: Дори-Мод ставит на лошадей. По словам мамы, все пороки выглядят пороками только тогда, когда смотришь на них с точки зрения общественных приличий. А порок Дори-Мод может быть для меня полезным.

— А что еще ты знаешь?

Дори-Мод протягивает руку, чтобы понадежнее закрепить хлопающий край полотна своей палатки, и говорит:

— Я знаю только, что расскажу тебе больше, если ты придешь сюда после своих наблюдений и часок присмотришь за палаткой, пока я буду обедать.

Я мрачно таращусь на нее. Это снова не то, что может быть полезным для меня как наездницы.

— Я подумаю. А что там за шум на берегу, не знаешь?

Дори-Мод завистливо поглядывает на дорогу, ведущую к пляжу.

— Ох, это все Шон Кендрик.

Меня охватывает любопытство.

— А что с Шоном Кендриком?

Они тащат туда его красного жеребца. Мэтт Малверн и другие парни.

— С Шоном?

У Дори-Мод такой вид, словно она сожалеет о том, что прикована к своей палатке и не может очутиться там, внизу, чтобы самой на все полюбоваться.

— Его я не видела. Тут все говорят, что он не будет участвовать в бегах. Что они с Бенджамином Малверном поцапались из-за этого жеребца и он уволился. Кендрик, я имею в виду.

— Уволился?!

— Ты что, глухая? — Дори-Мод трясет колокольчиком прямо у моего уха. И кричит кому-то за моей спиной: — Ноябрьские колокольчики! Лучшая цена на всем острове! — Иногда Дори уж слишком напоминает мне ее сестру Элизабет, и не с лучшей стороны. — Это ведь просто разговоры? Говорят, Кендрик хотел купить жеребца, а Малверн отказался его продавать, вот Кендрик и ушел от него.

Я думаю о том, как Шон пригибался к спине красного жеребца, скача без седла наверху, по утесам. О том, как легко они понимают друг друга. Я вспоминаю и то, как выглядел Шон, стоя там, на окровавленном фестивальном камне, и как он называл свое имя, а потом имя Корра, как будто по сути они — единое целое. О том, как он говорил мне: «Небо, и песок, и море, и Корр…» Я ощущаю несправедливость случившегося, потому что, если не считать мелкой формальности, Шон Кендрик вроде бы давно уже владеет Корром.

— И что же они там делают без него?

— Да откуда мне знать? Я только видела, как они прошагали мимо меня, а Мэтт Малверн с таким видом, словно у него сегодня день рождения.

Теперь ощущение несправедливости крепнет. Я внезапно меняю свои планы, решив не подниматься на утес для наблюдений, а, наоборот, спуститься вниз и выяснить, что происходит на песчаном берегу.

— Пойду-ка я туда.

— Только не заговаривай с сынком Малверна! — предостерегает Дори-Мод.

Я уже отошла на несколько шагов, но тут останавливаюсь и оглядываюсь через плечо.

— Почему нет?

— Потому что он и ответить может!

Я спешу вниз по каменистой тропе, мимо последних лотков и палаток; поскольку тропа уходит вниз весьма круто, здесь торговцы уже не могут как следует поставить свои столы, и чем дальше вниз, тем становится тише. А внизу красного жеребца окружают четверо мужчин. Я узнаю крепкую фигуру Мэтта Малверна, узнаю и того, кто держит повод, — это Дэвид Принс, он частенько появляется на ферме Хэммондов неподалеку от нас, — но остальные мне незнакомы. Вокруг четверки собрались широким кругом зеваки, они кричат и смеются. Мэтт что-то им отвечает. Корр вскидывает голову, чуть не выдергивая руки человеку, который его держит, и посылает в море зов, высокий, пронзительный.

Мэтт смеется.

— Что, Принс, не удержать его? — Давай я подержу! — кричит кто-то из собравшейся толпы, и за этим следует новый взрыв смеха.

Я представляю, что у меня вот так отобрали Дав, и меня обжигает гневом.

Я уверена: Шон Кендрик должен быть где-то здесь. Мне требуется какое-то время, чтобы отыскать его взглядом, но я знаю, что мне нужно: обнаружить место, где нет движения, найти фигуру, стоящую в стороне от остальных. И конечно же, вот он, прислонился спиной к камням утеса, одна его рука лежит на поясе, вторая опирается на нее локтем. Шон крепко прижимает к губам костяшки пальцев, но на его лице нет никакого выражения. Есть что-то по-настоящему ужасное в том, как он стоит там, наблюдая. Уж слишком он неподвижен, как будто заморожен…

А там, на песке, Корр снова испускает зов, и Мэтт быстро навязывает алую ленту с бубенчиками ему на бабку, как раз над копытом. При звуке бубенчиков красный жеребец вздрагивает, как будто они причиняют ему физическую боль, а я вдруг замечаю, что на мои глаза навернулись слезы.

Шон Кендрик отворачивается.

Во всем этом есть что-то скверное, и я просто не могу предоставить Кендрика самому себе. Работая локтями, я проталкиваюсь сквозь толпу зевак — туристов и местных, наблюдающих за представлением. Сердце в груди отчаянно колотится. Я просто слышу, как Шон Кендрик говорит мне: «Держи своего пони подальше от этого пляжа». Наверное, я — последний человек, которого ему сейчас хотелось бы видеть.

Я встаю рядом с ним, скрестив руки на груди. Мы молчим. Я рада тому, что Шон не смотрит в сторону Корра, так как в этот момент Мэтт кладет на спину жеребца седло, а потом надевает нагрудник с гвоздями и колокольчиками. Шкура жеребца вздрагивает там, где ее касается железо.

Через мгновение Шон тихо произносит, уставившись в землю:

— А твоя лошадь где?

— Ей пришлось хорошо поработать вчера. А твоя?

Шон тяжело сглатывает.

— Зачем они это делают? — резко спрашиваю я.

Корр в это мгновение издает странный звук, полный ярости, похожий на короткое ржание, оборвавшееся, не успев начаться. Он стоит неподвижно, однако встряхивает головой, как будто отгоняя мух.

— Полагаю, — говорит Шон все так же тихо, — весьма мудро с твоей стороны скакать на собственной лошади, Пак, пусть даже это обычный островной пони. Лучше, когда твое сердце принадлежит тебе самому.

Мэтт Малверн громко произносит:

— Я думал, он больше.

Он вскакивает на Корра, хотя Принс продолжает держать повод. Один из мужчин встает между Корром и морем, раскинув руки, как будто изображает забор. Мэтт свешивает вниз нога и смотрит на землю, словно малыш, забравшийся на пони.

— Это подарочек Мэтта Малверна, — говорит Шон, и в его словах столько горечи, что я ощущаю ее на собственном языке. — Но во всем виноват только я.

Я пытаюсь придумать, как его утешить. Впрочем, я даже не знаю, ищет ли он утешения. А сама я хотела бы утешения в такой момент? Ну, если бы меня заставляли есть сажу, мне бы хотелось знать, что еще кому-то в мире приходится ее есть и кто-то еще чувствует ее гадостный вкус. И я не хотела бы, чтобы мне твердили: сажа полезна для пищеварения. Ну конечно, под сажей я подразумеваю бобы.

— Может, и так, — замечаю я. — Но минут через двадцать, или тридцать, или через час Мэтту Малверну все это надоест. И он вернется к той чертовой черно-белой твари, которую внес в список рядом со своим именем. А мне кажется, та пегая — достаточное наказание для кого угодно.

Шон смотрит на меня, его глаза вспыхивают, но так, что я теряюсь. И таращусь на него.

— Как ты сказала, где сейчас твоя лошадь?

— Дома. Я ее вчера загоняла. А как ты сказал, почему ты уволился?

Он невежливо хмыкает и отводит взгляд.

— Это было нечто вроде игры. Как у тебя с твоим пони.

— Она лошадь.

— Верно. — Шон снова смотрит на Корра. — Как ты сказала, почему ты решила скакать?

Конечно, я ничего такого не говорила. Все во мне сопротивляется тому, чтобы признаться в настоящих причинах, приведших меня к такому решению. Я могу представить, как это тут же разносится по всему Скармауту, как Дори-Мод болтает о том, что Шон Кендрик уволился из-за Корра. Я даже Пег Грэттон об этом не сказала, хотя она вроде бы за меня, и Дори-Мод не обмолвилась ни словечком, хотя Дори-Мод мне почти родная. Но тут я вдруг слышу собственный голос, произносящий:

— Мы потеряем дом наших родителей, если я не выиграю.

Я тут же осознаю, насколько глупо это прозвучало. Не потому, что я боюсь: Шон Кендрик начнет сплетничать. Но потому, что он теперь будет знать: не в бегах для меня дело, а в деньгах. А говорить такое Шону Кендрику, четырежды побеждавшему на Скорпионьих бегах, по меньшей мере странно. Кендрик довольно долго молчит, не сводя глаз с Корра и Мэтта на его спине.

— Хороший стимул для победы, — говорит он наконец, и я переполняюсь невероятно теплым чувством к нему за эти слова — он ведь мог просто сказать, что я дура.

Я шумно выдыхаю.

— Он ведь твой.

— Ты так думаешь?

— Он твой, что бы там ни твердил закон. Думаю, Бенджамин Малверн тебе завидует. И, — добавляю я, — еще я думаю, ему нравится играть с людьми.

Шон бросает на меня пристальный взгляд, уже знакомый мне. Наверное, он даже не подозревает, как его глаза пронзают людей.

— А ты довольно много о нем знаешь.

Я знаю, что Малверн любит пить чай с маслом и солью и что в большом его носе даже можно спрятать желудь. Я знаю, что ему хочется, чтобы его развлекали, но развлечь его способно очень немногое. Интересно, значит ли это, что я знаю его?

— Достаточно, — отвечаю я.

— А я, — говорит Шон, — не люблю игры.

Мы оба снова смотрим на Корра, которого, вопреки всем моим предположениям, все-таки успокоили. Он стоит совершенно неподвижно, глядя поверх толпы, насторожив уши. Он слишком часто вздрагивает, но в остальном не шевелится.

— Пожалуй, проверю, насколько он быстр, — говорит Мэтт.

Он поворачивается в седле, чтобы посмотреть на Шона, который даже не моргает. У Дэвида Принса, все еще держащего поводья, на лице какое-то странное выражение, когда он смотрит в нашу сторону. Немножко виноватое, немножко извиняющееся и отчасти испуганное.

— Привет, Шон Кендрик, — кричит Мэтт, как будто мы или хотя бы Кендрик только что появились на песчаном берегу. — Какой-нибудь совет дашь?

— Не забывай о море, — отвечает Шон.

Мэтт и Принс хохочут.

— Ты только посмотри, какой он смирный! — говорит Мэтт Шону.

Уши Корра явно изменяют положение. Он принюхивается к своему седлу и к ногам Мэтта, как будто удивляясь тому, что все это ему незнакомо, как будто интересуясь необычным поворотом событий. Колокольчики на его уздечке звенят почти неслышно при этом движении.

— И никакого прославленного колдовства Шона Кендрика не понадобилось, — продолжает Мэтт. — Тебя не трогает, что он оказался таким вероломным?

Шон ничего не отвечает. Глаза Мэтта пренебрежительно скользят по мне. Не думаю, что хоть раз в жизни встречала кого-то, кто так радовался бы чужому несчастью. Я помню тот вечер, когда впервые увидела их обоих перед пивной, помню ту ненависть, которая была написана на их лицах. И сейчас они ничего не скрывают; это жестокая схватка, примирение невозможно. Мэтт обращается к толпе, в основном состоящей из туристов:

— А вы как на это посмотрите? Я готов пустить в галоп самого быстрого водяного коня на острове. Он ведь настоящая легенда. Герой. Национальное достояние. Кто не знает его имени?

Туристы аплодируют и восторженно кричат. Шон абсолютно неподвижен, он как будто превратился в часть скалы.

— Его имя я знаю, — вдруг кричу я, и мой голос звучит так громко, что я сама удивляюсь. Взгляд Мэтта находит меня рядом с Шоном, и я продолжаю: — А вот тебя как зовут, напомни-ка!

Я одариваю Мэтта самой пугающей из своих улыбок — я научилась ей, имея двух братьев.

Я наблюдаю за тем, как лицо Мэтта багровеет от гнева, и прислушиваюсь к удивленному бормотанию зрителей — и тут, слишком поздно, вспоминаю совет Дори-Мод.

— Эй, а где твой пони? — огрызается Мэтт. — Пашет поля?

Я больше смущена всеобщим вниманием, чем оскорблением. Может быть, потому, что когда здесь все кончится, мне придется вернуться к Дори-Мод и продавать туристам всякую ерунду. Потом мне приходит в голову, что Мэтт Малверн не знает меня настолько хорошо, чтобы придумать настоящее оскорбление.

Да он в любом случае хочет задеть не меня. Он кричит:

— Должен сказать, что рад за тебя, Кендрик! А что, она лучшая наездница, чем ты?

Он делает вид, будто похлопывает Корра по крупу. Я чувствую, как у меня загораются щеки. Лицо Шона не меняется, и я гадаю, почему это так. Практика, привычка? Не потому ли, что он слышал всякие гадости слишком часто, теперь у него задубела кожа и он ничего не чувствует?

Корр под Мэттом нервно шевелится. И тянется к Принсу, тыча его носом в грудь. Принс почесывает Корру лоб и отталкивает его.

— Стой спокойно, старина, — говорит он. И, вскинув голову, смотрит на Мэтта. — Ты собираешься вообще трогаться с места? Пока прилив нас тут не застукал?

Пока он говорит, Корр снова прижимается к нему, уже более настойчиво, так, что его колокольчики опять звякают, и Принс пошатывается.

— Конечно, а как же! — бросает Мэтт.

Он подергивает один повод, чтобы привлечь внимание Корра; Корр продолжает тыкаться носом в Принса, напирая на него. Я вижу, как содрогается шкура жеребца под напичканным железом нагрудником, надетым на него.

— Ну так давай, — говорит Принс.

Нос Корра тычется в его ключицу, как нос Дав, когда я расчесываю ей гриву и она истекает нежностью. Принс прижимает ладонь к щеке Корра, а Корр дышит прямо ему в шею.

Шон внезапно прыгает с места, оставив в песке глубокие ямы там, куда упирались его пятки, и отчаянно кричит:

— Дэвид!

Принс поворачивает голову.

Корр в то же мгновение стремительно, как змея, погружает свои плоские зубы в его шею.

Мэтт Малверн повисает на поводьях; Корр встает на дыбы. Толпа с криком разбегается. Те двое мужчин, что были с Мэттом, отскакивают назад, не зная, то ли помочь Мэтту, то ли спасаться самим. Шон резко останавливается, не глядя на залитый кровью песок. Принс, лежа на спине, судорожно дергает ногами. Я не могу отвести от него глаз.

Корр снова встает на дыбы, и на этот раз Мэтт не может удержаться. Он падает на песок, откатывается в сторону, чтобы не угодить под копыта Корру, и весь покрывается кровью. Но кровь эта не его, а Принса. Глаза жеребца побелели и выкатились, он разворачивается. Он смотрит на прибой. А все смотрят на него и на Шона, но никто не трогается с места.

Когда Корр снова разворачивается на месте, я бросаюсь к Принсу. Я не знаю, насколько серьезно он ранен; крови слишком много, ничего не разобрать. Я боюсь, вдруг Корр затопчет его, но не уверена, что смогу оттащить Принса в сторону. Поэтому мне остается лишь одно: встать между Принсом и копытами и постараться скрыть переполняющий меня ужас.

Корр топчется, кружа на месте, и кричит; на этот раз его крик похож на сдавленное рыдание. Я вижу, как на его плече вздулась паутина вен.

— Корр, — говорит Шон.

Он не кричит. Он говорит настолько тихо, что кажется, его не расслышать сквозь топот копыт, и шум прибоя, и бульканье крови Принса, но красный жеребец слышит. Шон раскидывает руки и медленно приближается к Корру. На морде красного жеребца — кровь; его нижняя губа дрожит. Уши плотно прижаты к голове.

— Держись, — шепчу я Принсу.

Вблизи он не выглядит таким молодым, каким казался; теперь я различаю все морщинки, залегшие вокруг его глаз и рта. Я не знаю, слышит ли он меня. Он сжимает в кулаках песок, а его глаза, устремленные на меня… это нечто ужасное. Я не хочу прикасаться к Принсу, но все равно протягиваю руку. Когда он ощущает мое прикосновение, то сжимает мои пальцы так, что мне становится больно.

Шон, уже совсем близко к Корру, сбрасывает куртку и роняет ее на песок, потом через голову стягивает с себя рубашку. Его кожа под рубашкой — бледная, и он весь покрыт шрамами. Я до сих пор никогда не задумывалась о том, как выглядят зажившие переломы ребер. Открытые переломы. Шон тихо-тихо говорит что-то Корру. Корр дрожит, его глаза сами собой обращаются к океану.

Я вся покрыта кровью Принса. Я вообще ни разу не видела такого количества крови. Вот так погибли мои родители. Я приказываю себе не представлять этого, но приказ не действует; я так и вижу… Но каким бы пугающим ни был о видение, это, должно быть, все равно лучше, чем переживать настоящий момент, когда за меня цепляется дрожащая рука Принса.

Шон медленно приближается к Корру, продолжая непрерывно и очень тихо говорить с ним. Он уже в трех шагах от красного жеребца. В двух. В одном. Корр вскидывает голову, пятится; он скалит окровавленные зубы, он дрожит и дергается так же, как Принс. Шон скатывает свою рубашку в комок и прижимает ее к морде Корра. И выжидает несколько долгих мгновений, пока водяной жеребец не перестанет чуять другие запахи, кроме запаха Шона Кендрика, — а потом вытирает кровь с морды Корра Когда водяной конь неподвижно замирает, Шон выворачивает рубашку так, чтобы кровь очутилась внутри кома, а потом закрывает Корру ноздри и глаза.

— Дэйли, — произносит Шон.

Ноздри Корра втягивают воздух сквозь ткань, и ткань прижимается к его носу, и нос очерчивается под ней, — а потом жеребец снова выдыхает… Один из мужчин, пришедших с Мэттом, вздрагивает при звуке своего имени. Вид у него бесконечно испуганный.

Шон быстро смотрит в его сторону и, явно разочарованный тем, что увидел, ищет взглядом меня.

— Пак!..

Я не хочу отходить от Принса, пока он так крепко держится за мою руку, но вдруг осознаю, что в какой-то момент он перестал сжимать мои пальцы и это я сама держусь за него. В ужасе я отпускаю его и поднимаюсь на ноги.

Шон показывает на поводья, которые болтаются на уздечке.

— Возьми их. Возьмешь? Мне нужно…

Красный жеребец продолжает вздрагивать под маской, сооруженной Шоном. Я уже не чувствую никакого страха — как будто весь этот страх спрятался где-то глубоко-глубоко во мне. Кто-то должен ведь подержать эту лошадь… Я могу держать эту лошадь. Я вытираю о штаны окровавленную ладонь и делаю шаг вперед. Глубоко вздохнув, протягиваю руку…

Шон вкладывает в мою ладонь поводья и комок ткани, не интересуясь, готова я к этому или нет. Я слышу слабое металлическое гудение и соображаю, что это звук колокольчиков, дрожащих на уздечке и на ногах Корра. Жеребец дрожит так незаметно и непрерывно, что металлические шарики в бубенцах и колокольчиках жужжат, как кузнечики.

Шон проверяет, крепко ли я держу поводья, а потом быстро и уверенно опускается на корточки и забирается под красного жеребца. Достав из кармана нож, он проводит ладонью по передней ноге Корра.

— Я здесь, — говорит Шон, и уши Корра вздрагивают и поворачиваются, чтобы уловить его голос.

Шон ловко перерезает каждую из красных лент и злобно отшвыривает их в сторону; раздается тоненький звон. Я вздрагиваю, когда жеребец шевелится. Теперь, когда его копыта освободились от колокольчиков, он поднимает по очереди все ноги, переступая на месте. Шон резко выдыхает; он старается расстегнуть нагрудник, но Корр слишком резко двигается. Я не знаю, как обходиться со смертоносным кабилл-ушти, я умею обращаться только с Дав и потому реагирую соответственно. Коротко дергаю поводья, и жеребец вскидывает голову. Мне кажется, что теперь он дрожит не так сильно, но без звона колокольчиков разобраться трудно. Я стараюсь не думать о том, что мои ладони все еще влажные от крови Принса. И пытаюсь вспомнить, как на моих глазах Шон обращался с лошадьми.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш-ш, — шепчу я красному жеребцу, подражая звуку океана, и его уши мгновенно поворачиваются в мою сторону, а хвост впервые за все это время перестает дергаться.

Вот только я не уверена, что мне нравится его внимание, хотя глаза Корра и закрыты рубашкой Шона.

Шон, продолжая заниматься нагрудником, смотрит на меня со странным выражением — не одобрение ли это? — но его взгляд недолог. И вот наконец он бросает на песок железную упряжь, нагрудник падает рядом с колокольчиками.

— Я теперь сам его возьму.

— А что с тем человеком? С Принсом? — спрашиваю я, не отпуская поводья до тех пор, пока не убеждаюсь, что Шон крепко держит их.

— Он мертв.

Я оглядываюсь. Теперь, когда мы с Шоном успокоили Корра, кто-то из толпы оттащил Принса подальше. Но на его лицо наброшена куртка. Я содрогаюсь под резким порывом ветра.

— Он мертв!..

Я понимаю, что глупо это говорить, но слова вырываются сами.

— Он был мертв еще до того. И сам это знал, разве ты не видела это в его глазах? Мою куртку!

— Твою куртку?! — произношу я достаточно энергично для того, чтобы заставить Корра насторожиться. — А как насчет «подай мою куртку, пожалуйста»?

Шон Кендрик недоуменно смотрит на меня, и я вижу, что он совершенно не понимает, из-за чего я на него рассердилась. Почему я вообще сержусь. А я все не могу остановить дрожь, как будто забрала ее у Корра и решила оставить себе.

— Я это и сказал, — произносит Шон Кендрик после паузы.

— Нет, не это.

— А что же я сказал?

— Ты сказал: «Мою куртку!»

Шон, похоже, окончательно зашел в туник.

— Я и говорю, что сказал именно это.

Я злобно рычу и отправляюсь поднимать его куртку. Если бы имелся хоть малейший шанс на то, что ее не унесет приливом, прежде чем Шон сюда вернется, я бы так ее здесь и оставила. Я могу сейчас думать только о том, что тот человек мертв, хотя совсем недавно держал меня за руку. И чем больше я об этом думаю, тем сильнее злюсь, хотя и не могу придумать, кого бы можно было во всем этом обвинить, кроме вот этого кабилл-ушти, которого я согласилась подержать. В результате я начинаю чувствовать себя соучастницей, и злость моя улетучивается.

Куртка Шона Кендрика невероятно грязна, она сплошь облеплена песком и засохшей кровью, жесткая от соленой воды. Она похожа на кусок парусной ткани. Мне бы следовало просто бросить ее на голую руку Шона, вот только он без рубашки, которая могла бы смягчить прикосновение.

— Я тебе ее потом принесу, — говорю я Кендрику. — Я ее постираю дома вместе с конскими попонами. Куда принести?

— В конюшню Малверна, — отвечает он. — Пока — туда.

Я оглядываюсь на Принса. Он лежит на песке, неподвижно вытянувшись, и кто-то уже отправился за доктором Халзалом, чтобы тот удостоверил факт смерти. Мужчины тихо переговариваются, стоя рядом с телом, как будто пониженные голоса каким-то образом выражают уважение к смерти. Но я слышу обрывки их разговора — они обсуждают шансы наездников и ставки.

— Спасибо, — говорит Шон.

— Что?!

Но я уже поняла, что именно он сказал, мой мозг сразу зафиксировал произнесенное слово. Шон видит, как все это отражается на моем лице, и коротко кивает. Притянув к себе голову Корра, Шон что-то шепчет ему на ухо, а потом кладет руку на бок красного жеребца. Водяной конь вздрагивает, как будто ладонь Шона раскалена. Но он не взбрыкивает, и Шон ведет его с песчаного берега к утесам. Он останавливается только один раз, на расстоянии вытянутой руки от Мэтта. Отсюда, где я стою, Шон без рубашки выглядит тонким и бледным, просто какой-то мальчишка рядом с кроваво-красной водяной лошадью.

Мистер Малверн, — говорит Шон, — не хотите ли отвести вашу лошадь обратно в конюшню?

Мэтт лишь молча таращится на него.

Пока Шон уводит Корра с пляжа, я так и эдак тискаю в руках его куртку. Я все еще не могу до конца поверить в реальность случившегося. В то, что каких-нибудь десять минут назад я держала руку мертвого человека. Что через несколько дней приду вот на этот пляж вместе с несколькими десятками кабилл-ушти. Что я обещала Шону Кендрику постирать его куртку.

— Кусок дерьма.

Я оборачиваюсь. Это Дэйли.

— Что?..

— Кусок дерьма, — повторяет Дэйли, и это беспомощное ругательство вырывается у него потому, что он чувствует потребность что-то сказать, но не находит слов. — Весь этот остров — кусок дерьма.

Я ничего не отвечаю. Мне просто нечего ответить. Я крепко сжимаю куртку Шона во все еще дрожащих руках.

— Домой хочу, — сообщает мне Дэйли несчастным голосом. — Никакие игры этого не стоят.

Глава сорок третья

Шон

Бенджамин Малверн желает встретиться со мной в гостинице в Скармауте. Это тоже своего рода игра, потому что в эти дни скармаутская гостиница битком набита, все номера заняты туристами, приехавшими на бега. И если лавка мясника — это нечто вроде местного клуба, где заключают пари и узнают новости, куда могут прийти наездники, чтобы обсудить разные вопросы, то вестибюль гостиницы — место сбора приехавших с материка. Здесь они сравнивают свои заметки, рассуждают о том, как прошла дневная тренировка, и обмениваются мнениями по поводу шансов той или иной лошади на победу. И для меня стоять здесь — все равно что отдать себя на растерзание азартным материковым игрокам.

Поэтому в гостиницу я, конечно, вхожу, скрываясь от холода, но через вестибюль проскальзываю как можно быстрее и нахожу ту лестницу, под которой можно спрятаться и подождать. Она расположена в сторонке и, похоже, ведет всего к нескольким номерам, так что здесь народ не толпится. Я растираю руки — они ужасно замерзли — и смотрю наверх сквозь ступени лестницы. Эта гостиница — самое грандиозное строение на острове, и все в ней устроено так, чтобы материковые жители чувствовали себя как дома. Поэтому внутри — сплошные расписные колонны и цивилизованные деревянные арки, декоративные карнизы и полированное дерево. Мои ноги ласкает персидский ковер. На стене рядом со мной висит картина, изображающая чистокровную лошадку в нарядной уздечке на фоне безмятежного пейзажа. Все в этой гостинице говорит о том, что проживающие здесь — настоящие джентльмены и знатоки, хорошо воспитанные и защищенные от всех невзгод жизни.

Я поглядываю в вестибюль, выискивая Малверна. Туристы, приехавшие на бега, стоят маленькими группами, по два-три человека, они курят и обсуждают тренировку.

Огромная комната наполнена их чужим, резким говором. Откуда-то доносятся звуки пианино. Минуты ползут лениво, вяло. Это какое-то странное междуцарствие, непонятный промежуток между фестивалем и бегами. Большинство этих твердолобых любителей бегов приехали заранее, чтобы увидеть Скорпионий фестиваль, но Скармауту нечем занять их на долгое время, этот город недостаточно велик и богат. И им ничего больше не остается, кроме как ждать начала бегов и наблюдать за тем, как мы живем и умираем на песчаном берегу.

Я забираюсь поглубже под лестницу и обхватываю себя руками, защищаясь от сквозняка. Мои мысли бесцельно блуждают, то и дело возвращаясь к отвратительной картине: Мэтт Малверн верхом на Корре. У меня в голове звучит крик Корра. А перед глазами мелькает рыжий локон, упавший на щеку Пак Конноли.

Я стараюсь отогнать от себя опасные мысли.

Надо мной скрипят ступеньки — кто-то спускается по лестнице. Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как вниз бодро, словно мальчишка, бежит Джордж Холли. Заметив меня, он тут же сбавляет ход и поворачивает ко мне, как будто я и был его целью.

— Привет-привет! — восклицает Холли.

Выглядит он так, будто совсем не спал, будто шторм застал его на берегу и предоставил выбирать между сушей и морем. Мысль, конечно, странная, словно я просто не в силах представить, чем может заниматься Джордж Холли, когда не наблюдает за лошадьми. Но он, конечно, занят чем-нибудь шумным и энергичным — и таким, что вполне сочетается с белым джемпером. И я сам удивляюсь тому, что испытываю дружеские чувства к человеку, так не похожему на меня самого.

Я киваю в знак приветствия.

Холли говорит:

— Отлично, всегда только кивок. Так значит, ты здесь ждешь Малверна.

Я ничуть не удивлен его осведомленностью. Новость о моем увольнении мгновенно разлетелась по всему острову, и я уверен, что шепотку о жестокой выходке Корра этим утром тоже не понадобилось много времени. Я снова киваю.

— И конечно же, он решил встретиться с тобой именно под лестницей.

Я в очередной раз окидываю взглядом вестибюль. И осознаю, что мне одновременно хочется и того, чтобы Малверн поскорее явился и выложил свое предложение, и того, чтобы он опоздал и я еще не скоро узнал, что именно он собрался мне сказать. Я засовываю кулаки под мышки, но меня все равно пробирает изнутри холодом, и это от нервов, а не от температуры воздуха в гостинице.

— Что тебе нужно, так это куртка, — замечает Холли, видя мою позу.

— Она есть. Синяя.

Холли мгновение-другое роется в памяти.

— Ну да, помню. Синяя и тонкая, как покойное дитя?

— Она самая.

Только теперь ею завладела Пак Конноли. Возможно, я видел свою куртку в последний раз.

— А ты когда-нибудь задумывался… — начинает Холли после паузы. — Нет, наверное, нет. Наверное, ты просто знаешь. Если кто-то и знает, так это ты. Я постоянно об этом думаю, когда сюда приезжаю. Почему на Тисби есть кабилл-ушти, а в других местах их нет?

— Потому что мы их любим.

— Шон Кендрик, дружище! Ты куришь? Я тоже нет. Но разницы никакой, могли бы и курить, учитывая, какая здесь атмосфера. Ты когда-нибудь видел такое количество людей, которые так хлопотливо занимаются ничем? Кстати, это твой окончательный ответ?

Я пожимаю плечами.

— Лошади выходят на этот остров столько же времени, сколько здесь живут люди. На другой стороне Тисби есть пещера, где на стене нарисован красный жеребец. Древний рисунок. Как долго нужно прожить в каком-то месте, чтобы оно стало твоим домом? Это их дом на суше.

Я нашел этот рисунок тогда, когда искал возможность поймать водяную лошадь. Во время отлива эта пещера так далеко уходила в глубь острова, что мне казалось: я выйду на другой его стороне, если не остановлюсь. А потом вдруг с ревом нахлынул прилив — так быстро и внезапно, что я очутился в ловушке. Я провел много долгих часов, пристроившись на крошечном темном выступе, и каждая волна прибоя окатывала меня водой. Внизу я слышал приглушенные крики и щелканье кабилл-ушти, они находились где-то в этой же пещере. Чтобы не свалиться в воду, я в конце концов осторожно лег на спину на выступе, и вот тогда-то и увидел рисунок высоко над собой — там, куда не добирался прилив. Это был жеребец, даже ярче, чем Корр, — нарисованный краской, которая лишь слегка поблекла, на нее ведь не падали солнечные лучи. И еще на рисунке был мертвый человек у ног водяного коня, его волосы изображало пятно черной краски, а грудь пересекала красная линия.

Море Скорпионов выбрасывало кабилл-ушти на наш берег задолго до того, как родились мой отец или отец моего отца.

— И их всегда почитали? И никогда не убивали ради еды?

Мне стало тошно.

— А ты стал бы есть акулу?

— Вообще-то мы их едим в Калифорнии.

— Ну, наверное, как раз поэтому в Калифорнии и нет кабилл-ушти. — Я пережидаю, пока он отсмеется, и добавляю: — У тебя губная помада на воротнике.

— Это лошади оставили, — усмехается Холли, но все-таки старается рассмотреть пятно. Найдя его, он трет воротник пальцем. — Она слепая, точно. Целилась мне в ухо.

Что ж, это объясняет его встрепанный вид. Я снова прислоняюсь к стене и смотрю в вестибюль. Людей в нем стало еще больше, они вливаются в гостиницу по мере того, как день угасает, а тени снаружи становятся все холоднее. Но Бенджамина Малверна среди них нет.

Холли спрашивает:

— Ты, похоже, знаешь, что он собирается тебе сказать? У тебя такой спокойный вид.

Я отвечаю:

— Мне просто все это надоело до тошноты.

— Не сказал бы, глядя на тебя.

Корр может держать на уме тысячу вещей, но отразится в его глазах только что-то одно, как сегодня утром. Он очень похож на меня.

Я на одно краткое мгновение позволяю себе прикинуть, ради чего именно Малверн мог захотеть встретиться со мной. И эта мысль укалывает меня изнутри холодной иглой.

— Теперь точно узнаешь, — замечает Холли.

Нахмурившись, я снова смотрю в вестибюль и на этот раз уже вижу, как с улицы входит Бенджамин Малверн и закрывает за собой дверь. Он прячет руки в карманы серого пальто и проходит в вестибюль быстрым шагом, как будто он здесь хозяин. А может быть, так оно и есть. Малверн выглядит боксером-профессионалом, с широкими плечами и бычьей шеей. Я до сих пор никогда не узнавал Бенджамина Малверна в Мэтте, но теперь вижу сходство.

Холли прослеживает мой взгляд.

— Я лучше пойду. Он не обрадуется, увидев меня.

Я даже представить не могу, почему бы вдруг Бенджамин Малверн проявил недовольство при виде одного из своих покупателей. Или, по крайней мере, не могу представить, чтобы он дал понять, что недоволен.

— Мы поссорились, — поясняет Холли. — Этот остров куда меньше, чем мне казалось. Но не беспокойся, мой долларовый счет — залог тому, что наша с ним дружба все равно продолжится.

Мы расходимся в разные стороны; Холли направляется на звуки пианино, а я прохожу в вестибюль. Я могу точно определить, в какой момент меня узнали, поскольку все вдруг начинают смотреть в разные стороны с таким рассеянным видом, что ясно, куда они смотрели до этого.

Мне требуется пара мгновений, чтобы заметить Малверна в толпе, но потом я вижу, что он разговаривает с Колином Калвертом, одним из распорядителей бегов. Калверт добрее, чем Итон, этот упертый любитель всего традиционного, с которым Пак пришлось столкнуться лбами, — но Калверта не было на фестивале. Вероисповедание его жены предполагает запрет на посещение таких сборищ, во время которых молодые женщины танцуют на улицах почти голыми. Зато не запрещено принимать участие в бегах, во время которых умирают мужчины. Калверт видит меня и кивает, и я киваю в ответ, хотя моя голова уже занята предстоящим разговором. Малверн не спеша направляется ко мне, как будто просто случайно проходит мимо.

— Что ж, Шон Кендрик, — говорит он.

Мне нужен Корр.

Я не в силах выговорить ни слова.

Малверн потирает ухо большим пальцем и смотрит на картину, изображающую двух ухоженных племенных кобыл; картина висит над камином.

— Ты плохой собеседник, а я не умею проигрывать, так что давай вот на чем остановимся. Если ты победишь — я продам его тебе. Если проиграешь — я не хочу больше об этом слышать, никогда.

И над океаном как будто восходит лишнее солнце.

Я вдруг осознаю, что и не ожидал ничего подобного.

Я выигрывал четыре раза. И могу сделать это снова. Мы можем сделать это снова. Я вижу песок под ногами, лошадей вокруг, прибой под копытами Корра… и в конце всего этого — свобода.

— За сколько? — спрашиваю я.

— Три сотни.

В глазах у него лукавство. Мое жалованье — полторы сотни в год, и именно Малверн мне его платит, так что знает мои доходы до последнего пенни. Побеждая на бегах, я получаю восемь процентов от суммы приза. И я накопил, сколько сумел.

— Мистер Малверн, — спрашиваю я, — вы хотите, чтобы я вернулся, или вы просто продолжаете свою игру?

— Хотеть и нуждаться — это очень разные вещи, — говорит Малверн. — Двести девяносто.

— Мистер Холли предложил мне работу.

Малверн явно задет, хотя я и не знаю, чем именно: мыслью о том, что может потерять меня, или упоминанием имени Холли.

— Двести пятьдесят.

Я складываю руки на груди. Двести пятьдесят — нереальная для меня сумма.

— Да кто захочет к нему подойти после сегодняшнего?

— Все водяные лошади кого-нибудь убивают.

— Но не все они убивают кого-нибудь в тот момент, когда на их спине сидит ваш сын.

Лицо Малверна становится острым, как осколок стекла.

— Назови свою цену.

— Двести.

Это тоже дорого, но все же более или менее достижимо. Но только более или менее. В том случае, если я прибавлю к своим накоплениям процент от будущего выигрыша, который нужно еще получить.

— Ну, в таком случае я просто ухожу, мистер Кендрик.

Но он не уходит. Я стою на месте и жду. И вдруг замечаю, что в вестибюле воцарилась тишина. И наконец понимаю, почему Малверн выбрал именно это место, а не чайную, и не конюшни, и не свой кабинет. Здесь он сделает себе наилучшую рекламу, какую только можно вообразить. Его имя будет у всех на слуху. Малверн глубоко вздыхает.

— Хорошо. Две сотни. Желаю удачных бегов, джентльмены.

Он засовывает руки в карманы и уходит. Калверт распахивает перед ним дверь, впуская внутрь несколько лучей ослепительного дневного света. Я должен победить.

Глава сорок четвертая

Пак

— Кэт, ты же понимаешь, что это не твоя вина.

Голос отца Мунихэма звучит немного устало, но мне кажется, что он всегда разговаривает именно так, когда бы я ни пришла на исповедь. Я разглаживаю ладонями блузку. Я чувствовала себя неловко из-за того, что шла в церковь в брюках, но скакать на Дав в платье невозможно, поэтому к свободным штанам я надела блузку. И сочла это вполне приемлемым компромиссом.

— Но я чувствую себя виноватой. Ведь это же я последней держала его за руку. А когда отпустила, он умер.

— Но он бы в любом случае умер.

А может, и нет? Что, если бы я продолжала держать его руку? Я теперь не знаю. И буду постоянно об этом думать.

Я смотрю на сверкающее окно с цветными стеклами над алтарем. Устройство кабинки для исповедей позволяет мне видеть все здание с моей наблюдательной точки. Потому что церковь Святого Колумбы сначала была построена без этой кабинки; наверное, раньше не было то ли исповедей, то ли священников, то ли грехов. И кабинку добавили гораздо позже. И она открыта ко всей церкви, лишь между исповедником и грешником висит занавеска. Вообще эта занавеска выглядит ужасно глупо не только потому, что отцу Мунихэму видны все те прихожане, которые идут к нему по проходам между скамьями, но и потому, что он прекрасно знает голоса всех жителей острова, поэтому даже если бы он ослеп, то все равно понял бы, который грех чей. В результате единственная польза от этой занавески та, что можно спокойно ковырять в носу, не оскорбляя этим святого отца… чем и занимается иной раз Джозеф Берингер.

Теперь отец Мунихэм слегка сердится.

— Знаешь, Кэт, мне это кажется эгоистичным. Ты наделяешь слишком большой силой то, что, в конце концов, всего лишь твоя рука.

— Но вы же сами постоянно говорите, что Бог действует через нас. Может, он хотел, чтобы я там оставалась и продолжала его держать?

На несколько мгновений по другую сторону занавески воцаряется молчание.

Наконец отец Мунихэм говорит:

— Не каждая рука может быть проводником чуда. Иначе мы бы просто боялись прикасаться к чему бы то ни было. Ты чувствовала зов, призывающий тебя остаться рядом с ним? Нет? Ну так перестань терзаться, отбрось свое чувство вины.

Ну да, как будто чувство вины — это нечто такое, что я могла бы завернуть в вощеную бумагу и оставить за дверью для Паффин. Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на потолок церкви.

— И еще я очень злюсь на своего брата, — добавляю я. — А ведь гнев — это грех.

Но тут же я вспоминаю, что Бог и сам иногда пылал праведным гневом, и ничего, все считают это правильным. И начинаю думать, что мне тоже дано право гневаться на Гэйба из-за его решения уехать с острова, а потому, может быть, это вовсе и не грех.

— И почему ты гневаешься на него?

Я стираю со щеки слезу. Это весьма коварная слеза, потому что я ведь даже не почувствовала, как она выскользнула из моего глаза.

— Потому что он бросает нас, и даже без какой-то серьезной причины. А я ничего не могу изменить.

Отец Мунихэм бормочет:

— Габриэль…

Ну конечно, он прекрасно понимает, которого из братьев я имею в виду.

Несколько долгих минут отец Мунихэм молчит, давая мне возможность поплакать. Оранжевый и голубой свет, сочащийся сквозь окно с витражом, падает на мои руки, закрывающие лицо. В церкви очень тихо. Наконец я отираю щеки рукавом блузки.

Занавеска слегка колышется, и я вижу руку отца Мунихэма, который протягивает мне носовой платок. Я беру его, как следует вытираю лицо, и рука исчезает.

— Я не могу рассказать тебе, Кэт, о чем он говорил здесь. Да я и не знаю, станешь ли ты чувствовать себя лучше, если узнаешь, что он сидел вот на этом самом стуле, на котором ты сейчас сидишь, и точно так же плакал.

Я пытаюсь — абсолютно безуспешно — представить Гэйба плачущим. Даже на похоронах наших родителей он смотрел в яму в земле совершенно сухими глазами, содрогаясь на ветру, позволяя мне и Финну прижиматься к нему и рыдать. Несмотря на это, образ Гэйба, сидящего на стуле в исповедальне и плачущего, понемножку вползает в мою голову, и я начинаю смягчаться. Но я не желаю признавать то, что этот гипотетический Гэйб может повлиять на меня так сильно. И говорю:

— Но у него ведь нет необходимости уезжать!

— Мм… — Отец Мунихэм явно колеблется. — Я открою тебе кое-что из сказанного им. Он думает, что у тебя нет необходимости участвовать в бегах.

— Конечно есть! Нам нужны деньги!

— И бега — это, по-твоему, решение проблемы? Но у Гэйба тоже есть проблемы, и ему кажется, что он решит их, уехав отсюда.

То, что говорит отец Мунихэм, выглядит до жути разумно и мудро, и это меня раздражает.

— Но разве заботиться о вдовах и сиротах — не самое святое дело? Разве не предполагается, что он должен заботиться о нас с Финном?

Но, произнося эти слова, я вспоминаю, как Гэйб говорил: «Мне этого не вынести». Он заботился о нас. С того самого дня похорон, который он пережил с сухими глазами, с того дня, когда позволил нам прислоняться к нему в нашем горе, он работал допоздна на причалах и в гостинице, стараясь защитить нас от Малверна. Я вдруг чувствую себя ужасно эгоистичной из-за того, что возмущаюсь бегством Гэйба. Я вздыхаю.

— Но все-таки почему он должен именно уехать? Разве он не может найти какой-то другой выход? И неужели я не могу повлиять на него как-то, чтобы он передумал?

Отец Мунихэм некоторое время обдумывает мои вопросы. И наконец говорит:

— Уйти — не значит никогда не вернуться. Тебе бы не повредило поразмышлять над историей блудного сына.

Это утешает не больше, чем голые камни на необитаемом острове. Я сую носовой платок отца Мунихэма за занавеску и хмурюсь, глядя на окно с витражом над алтарем. В его середине — тринадцать красных стеклышек, и от мамы или от кого-то еще я узнала, что они вроде как символизируют собой капли крови святого Колумбы. Его ведь именно здесь предали мученической смерти. Это было задолго до того, как аборигены поняли, что исповеди, и священники, и грехи — все это им только на пользу, поэтому они просто закололи Колумбу и сбросили его с одного из западных утесов. А потом его тело как-то в октябре вынесло на берег вместе с кабилл-ушти, и поскольку оно не испортилось даже после столь долгого плавания в океане, Колумба был объявлен святым. Я думаю, его челюстная кость до сих пор хранится где-то за алтарем.

Все это вдруг напоминает мне о том, как Гэйб в возрасте пятнадцати лет неожиданно решил, что станет священником. И около двух недель не позволял себе веселиться. И именно Гэйб рассказал мне историю Колумбы; я помню, как мы в тот момент сидели с ним на церковной скамье. Он тогда сильно приглаживал волосы, обильно смачивая их водой, потому что ему казалось, будто это придает ему неземной вид. И мне вдруг отчаянно захотелось вернуть того до глупости серьезного Гэйба и ту доверчивую и не умеющую возражать Пак, которой я была тогда.

— Вы разве не собираетесь наложить на меня епитимью, отец? — спрашиваю я.

— Кэт, но ты должна сначала признаться в каких-то грехах.

Я старательно вспоминаю прошедшую неделю.

— Я упомянула всуе имя Господне в понедельник. Ну, я не сказала «бог». Вроде бы я выпалила «Иисус Христос!». И еще я съела целый апельсин и ничего не сказала об этом Финну, потому что знала, как он расстроится.

Отец Мунихэм вздыхает.

— Иди домой, Кэт.

— Но я должна была совершить что-то нехорошее. Просто сейчас не могу вспомнить. Мне не хочется, чтобы вы думали иначе.

— Тебе станет лучше, если ты дважды прочтешь хвалу святому Колумбе и молитву к Деве Марии?

— Да, спасибо.

Отец Мунихэм отпускает мне грехи. И я сама чувствую себя прощенной. Когда встаю, я вижу, что на скамье в противоположном конце церкви сидит еще кое-кто, ожидающий исповеди. Это Энни, младшая сестра Дори-Мод. Помада на ее губах слегка размазана, но было бы, наверное, невежливо указывать на это почти слепой женщине, и потому я ничего не говорю. И я не сразу замечаю Элизабет, которая сидит на краю той же самой скамьи; волосы у нее собраны вверх, руки сложены на груди. Я не могу решить, которая из них собралась исповедаться. Энни выглядит не от мира сего, но она всегда такая, поскольку видит только в трех футах перед собой. Элизабет кажется слегка рассерженной, но и она всегда такая, потому что видит гораздо дальше, чем на три фута.

— Пак! — окликает меня Элизабет.

Энни тоже приветствует меня своим мягким голосом.

— Куда сейчас направляешься? — спрашивает Элизабет.

Я чувствую себя немного лучше, чем перед приходом в церковь.

— Да так, мне нужно вернуть кое-кому куртку.

Глава сорок пятая

Пак

Еще до поворота на сумрачную дорожку, ведущую к конюшне Малверна, я вижу доказательства того, что приближаюсь именно к нужному месту. Вокруг на лугах пасется множество лошадей, и я чую это: отличные лошади выдают отличный навоз, так как едят отличное сено. А мне-то всегда казалось, что конский навоз ничуть не лучше кошачьих кучек. Конечно, ничего особо противного нет ни в том ни в другом, если этого добра не слишком много и оно не слишком старое. И нет ничего противного в запахе навоза, плывущем над конюшней Малверна, хотя навоза здесь много. Он просто другого качества. Поскольку позади у меня длинный день, но при этом нет причин полагать, что он затянется еще на столько же, я позволяю себе маленькое удовольствие: воображаю, будто все эти пологие луга и холеные кобылы принадлежат мне и я не спеша шагаю к своей собственной конюшне, с приятным сознанием того, что все это имущество мое, а на ужин у меня обязательно будет говядина.

Слева от меня мчится галопом чистокровный рысистый мерин. Сидящий на нем тощий человек подтянул стремена очень высоко, как жокей, — и я полагаю, это и есть жокей, судя по его посадке: он как будто висит над лошадью, а не сидит на ней верхом. Наездник чуть наклоняется в сторону, вглядываясь во что-то за оградой, и если бы я была такой же любительницей заключать пари, как Дори-Мод, поставила бы на то, что он не с Тисби. Хотя бы потому, что на нем белые ботинки, которые купить на нашем острове невозможно. Ближе к главному зданию я вижу конюха, ведущего обратно на луг серую лошадь с влажной шкурой. Лошадь выглядит чище, чем я сама, по моим ощущениям, и она определенно питается лучше, чем я.

Потом сквозь открытые двери я замечаю гнедую лошадку, надежно привязанную в проходе между стойлами, — ее чистит какой-то парнишка. Вечерний свет вливается внутрь и создает пурпурную копию лошади и конюха на земле позади них. Над двором разносится ржание, и изнутри конюшни на него отвечает другая лошадь.

Все это выглядит именно так, как я и представляла себе прославленные конюшни, и мне из-за этого становится немножко смешно. Я не слишком честолюбива, как мне кажется, и никогда не проводила целые дни в мечтах о том, чтобы владеть какой-нибудь богатой фермой. Вообще мне всегда очень не нравились люди, которые попусту тратят время, вздыхая и стеная о том, чего у них нет и никогда не будет, потому что я, как и отец, понимала разницу между тем, что необходимо, и тем, чего просто хочется. Но сейчас, стоя здесь, заглядывая в самое сердце конюшен Малверна, я ощущаю короткий, острый укол тоски из-за того, что у меня никогда не будет собственной фермы.

Я пытаюсь решить: стоило бы превращаться в Бенджамина Малверна ради того, чтобы жить в таком вот месте?..

— Кого ты ищешь?

Я щурюсь, всматриваясь в тени, не сразу находя, откуда донесся голос. Это оказывается тот самый конюх, который только что купал серую лошадь. Это же надо представить, что существует такой мир, где лошадей купают! Да разве они могут испачкаться, живя в таком месте, как это? Конюх стоит на полпути между мной и конюшней. Серая лошадь трется о его спину, но парень не обращает на нее внимания.

— Шона Кендрика.

— Мне самой кажется странным произносить вслух его имя. Я поднимаю его куртку, как будто это пригласительный билет. Мое сердце почему-то начинает биться быстрее.

— Где Кендрик? — спрашивает парень, обращаясь к другому конюху, только что вышедшему из строения поменьше.

Они обсуждают этот вопрос. Я неловко топчусь на месте. Я не ожидала, что меня воспримут настолько серьезно.

— В конюшне, — отвечают наконец мне. — Наверное. В главном здании.

Они не спрашивают, зачем он мне нужен, и не гонят меня прочь, хотя смотрят с некоторым удивлением и недоумением, как будто ждут от меня какой-то выходки. Но я просто благодарю их и шагаю через двор. Я тщательно закрываю за собой ворота, когда наконец отыскиваю их и вхожу внутрь, так как уверена, что не сделать этого — значит совершить самое страшное преступление на ферме.

Я делаю вид, что не замечаю взглядов конюхов, когда оказываюсь в конюшне. Вообще-то трудно воспринимать это место именно как конюшню, несмотря на то что здесь множество лошадей, — ведь внутри так же роскошно, как в церкви Святого Колумбы. Здесь такие же высоченные потолки, резной камень, гулкий звук. Кажется, не хватает только кабинки для исповеди с бессмысленной занавеской.

И еще эта конюшня почему-то напоминает мне огромный камень, на который все наездники проливают свою кровь.

Я с усилием заставляю себя опустить взгляд, потому что не хочу выглядеть для здешних как Финн — с вытаращенными глазами и восторженным лицом. И молодой конюх, и гнедая выглядят чистенькими и целеустремленными, а я ощущаю себя неопрятной и неуклюжей и совершенно здесь неуместной — в свободных штанах, блузке и вязаной кофте с капюшоном. Я показываю на перекрещенные ремни, которые удерживают на месте гнедую, что является безмолвным вопросом: «Можно мне проскочить под ними?» — и парень кивает. На его лице такое же удивленное выражение, как и у остальных. Я думаю, это просто потому, что я здесь чужая. Но когда я прохожу мимо него, парень говорит:

— Наверное, тебе храбрости не занимать, если ты собираешься участвовать в бегах на этой твоей кобылке.

По тому, каким тоном он это произносит, я воспринимаю сказанное как комплимент, хотя и не уверена в этом до конца.

На всякий случай я говорю:

— Спасибо. — И спрашиваю: — Ты не знаешь, где Шон Кендрик?

Я опять показываю куртку Шона. Мне почему-то кажется очень важным, чтобы все видели: у меня есть серьезная причина искать Кендрика. Парень дергает головой, показывая подбородком в проход за своей спиной, — бесконечный проход, по обе стороны которого расположены необыкновенно красивые, блестящие двери в стойла, с арками наверху, как будто все эти стойла — святилища, в которых скрываются лошадиные боги. Я шагаю мимо них, пока не добираюсь до последнего стойла, где вижу светлое белое ограждение вместо железных, а за ним — очертания головы красного жеребца.

Я тихо подхожу к стойлу, и сначала мне кажется, что Шона там нет. От этого мне становится не по себе, поскольку я оказываюсь в слишком уж неопределенном положении, но потом я замечаю его в тени у самого пола; Кендрик сидит на корточках перед Корром, обматывая его ноги до колен чем-то непонятным и закрепляя сверху полосами ткани. Кендрик действует очень медленно — он обертывает ногу Корра этим материалом, потом плюет на пальцы и тянет руку вверх, чтобы коснуться крупа коня. Потом накладывает на ногу еще один виток — и снова плюет. Все это время Корр, изогнув шею, смотрит в маленькое окошко своего стойла. Ему видна только голая скала и клочок травы, прилепившейся к ней. Пейзаж, я думаю, ужасно скучный, но Корр, похоже, наслаждается им, как будто ему и этого вполне достаточно. Наверное, это все равно лучше, чем смотреть на стены.

Мгновение-другое я просто наблюдаю, как Шон обматывает ногу Корра, как движутся его плечи, не прикрытые курткой, как он наклоняет голову, погруженный в работу. Он то ли не заметил еще моего появления, то ли делает вид, что не замечает, но меня устраивает и то и другое. Есть некая радость в том, чтобы наблюдать за хорошей работой или, по крайней мере, такой работой, которой отдаются до конца.

Я пытаюсь сложить пальцы так же, как делает Шон Кендрик, прикасаясь к коню, это очень не похоже на жесты других людей. Вообще в его движениях есть нечто такое, отчего Кендрик выглядит одновременно и очень напряженным, и очень спокойным, и я наконец решаю, что это сродни легкой заминке. Большинство людей чуть колеблются между очередными этапами действия или делают паузу, сомневаясь в том, как лучше продолжить дело — неважно, чем они занимаются: бинтуют конскую ногу или едят сэндвич. Но с Шоном Кендриком все по-другому, он не делает ни одного движения, в котором не уверен, даже если это означает вообще не двигаться.

Корр поворачивает голову ко мне и смотрит на меня левым глазом, и это его движение заставляет Шона поднять голову. Он ничего не говорит, и я поднимаю куртку так, чтобы он мог ее увидеть.

— Мне не удалось отстирать всю кровь до конца.

Шон снова опускает голову, предоставляя мне стоять рядом с его курткой в руках. Я пытаюсь сообразить, то ли мне следует оставить ее перед стойлом, то ли подождать, пока Шон что-нибудь скажет, но прежде чем я прихожу к решению, Шон заканчивает дело с ногой Корра и встает. Он смотрит на меня, но его пальцы прижаты к шее Корра, сбоку.

— Очень любезно с твоей стороны, — говорит Кендрик.

— Знаю, — отвечаю я.

Попона Дав на самом деле не нуждалась в стирке, но я все равно ее постирала, заодно, поскольку мне нужно было стирать куртку Шона. Я ее терла до тех пор, пока у меня не сморщились подушечки пальцев и собственная щедрость не начала меня раздражать.

— Что это ты делаешь? — спрашиваю я.

— Обматываю ему ноги морскими водорослями.

Я никогда не слышала о том, чтобы кто-то обматывал ноги лошадей водорослями, но Шон, похоже, делает это с полной уверенностью, а значит, в этом есть немалый смысл.

Я снова взмахиваю курткой.

— Оставить ее где-нибудь здесь?

Вопрос задан просто из вежливости. Я не хочу, чтобы он сказал «да». Я, правда, не знаю точно, что именно я хотела бы от него услышать, но это должно быть нечто, позволившее бы мне остаться здесь и понаблюдать за ним еще хоть несколько минут. Но когда я все это осознаю, то понимаю, что моей гордости нанесен основательный удар; ведь если не считать моего желания выйти замуж за доктора Халзала, когда мне было шесть лет, я всегда полагала, что стою выше того, чтобы кем-то восхищаться.

Шон, стоящий по другую сторону двери стойла, оглядывает центральный проход конюшни — смотрит в одну сторону, в другую, как будто ищет место, где я могла бы бросить его куртку, но потом, нахмурившись, устремляет взгляд на меня, как будто только что заметив.

— Я уже почти закончил. Можешь подождать?

Я стараюсь не слишком таращить глаза на его руку, лежащую на шее красного жеребца. То, как пальцы Шона касаются шкуры коня, похоже на некое предостережение, Шон как будто велит Корру держаться подальше — и в то же время успокаивает его; я бы точно так же прикоснулась к Дав, чтобы напомнить ей, что я рядом. Но разница в том, что Корр только вчера утром убил человека.

— Ну, наверное, у меня найдется минутка-другая, — с притворной неуверенностью сообщаю я.

Шон окидывает меня взглядом, странным и непонятным, он оглядывает меня с головы до ног и обратно, и мне кажется, что он мгновенно проник в самые глубины моей души и пошл все мои намерения и грехи. Это куда хуже, чем исповедаться перед отцом Мунихэмом. И наконец Кендрик говорит:

— Если ты мне поможешь, дело пойдет быстрее.

При этом он едва заметно прищуривает глаза, и я понимаю: он меня испытывает. Достанет ли мне храбрости войти в стойло Корра после того, что случилось накануне утром, после того, как у меня было время подумать о том событии. Мое сердце на мгновение замирает. Вопрос ведь не в том, доверяю ли я Корру. Вопрос в том, доверяю ли я Шону Кендрику.

— А чем именно я могу помочь? — спрашиваю я, и лицо Шона проясняется, как небо над Скармаутом в хороший день.

Он снова плюет на пальцы и подталкивает Корра к задней стенке стойла, чтобы дать мне возможность открыть дверь. Я вхожу внутрь.

Шон Кендрик говорит:

— Не доверяй ему.

Я слегка прищуриваюсь.

— А как насчет тебя?

Выражение лица Шона не меняется.

— Я уж точно ничего плохого тебе не сделаю. Ты умеешь бинтовать ноги?

— С самого рождения этим занимаюсь, — напряженно произношу я, чувствуя себя оскорбленной.

— Звучит многообещающе, — замечает Шон и показывает на стоящее у стены ведро. В нем что-то черное, как смола. — Это кладем под бинты. Только очень ровно.

Не спуская глаз с Корра, я беру ведро.

— Водоросли должны лежать ровным плоским слоем.

— Хорошо.

— Под коленом оставь на дюйм свободного пространства.

— Хорошо.

— Надо бинтовать настолько свободно, чтобы сверху можно было просунуть палец.

— Шон Кендрик!

Я произношу это настолько выразительно, что уши красного жеребца тут же поворачиваются в мою сторону. Мне больше нравилось, когда он меня не замечал. Внимание Корра напоминает мне о том кабилл-ушти, который отыскал нас с Финном в сарае возле нашего дома.

Не похоже, чтобы Шон почувствовал необходимость извиниться.

— Думаю, будет лучше, если я все-таки сам все сделаю.

— Вообще-то это ты позвал меня сюда, — напоминаю я. — Но теперь я думаю, что ты мне не доверяешь.

— Не в тебе дело, — отвечает Шон.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

— Ладно, оставим. Я буду его держать, а ты — бинтовать. Так что если получится плохо, придется тебе винить самого себя. И забери наконец свою куртку. Мне она надоела.

Шон смотрит на меня оценивающе, словно пытаясь понять, всерьез ли я говорю. Или, может быть, просто размышляет, в состоянии ли я справиться с задачей.

— Хорошо, — говорит он наконец.

И подносит ладонь к морде Корра, как будто предупреждая. Мы приступаем к делу — Шон второй рукой забирает у меня куртку, а я беру поводья. Кендрик натягивает на себя куртку и внезапно, как по волшебству, превращается в того самого Шона Кендрика, которого я видела в лавке мясника. И говорит:

— Следи за его зубами.

В моем голосе звучит неожиданная для меня самой горечь:

— Я видела…

— Не Корр был виноват, — возражает Шон. — Их нужно знать. И использовать только то, что действительно необходимо. Ты не можешь просто повесить все колокольчики, что есть на Тисби, на каждую водяную лошадь. Они все реагируют по-разному. Это же не машины.

— То есть ты утверждаешь, что если бы на Корре сидел ты, Дэвид Принс был бы до сих пор жив? — Вообще-то ответ на этот вопрос мы и так оба знаем, поэтому я добавляю: — Но почему?

Шон опускается на корточки возле ноги Корра, скользя по ней ладонью так, чтобы жеребец знал, кто рядом с ним.

— Ты разве не чувствуешь, когда твоя кобыла встревожена?

Конечно, я сразу это чувствую. Я выросла на ее спине, рядом с ней. Я знаю, когда ей плохо или когда она нервничает, и уверена, что она точно так же разгадывает все мои настроения.

— А тебя что, взяли обратно? — интересуюсь я.

В этот момент в конюшне загорается свет, наполняя стойла желтым сиянием; правда, у пола по-прежнему темновато. Шон теперь работает гораздо быстрее. Его руки двигаются ровно, он уже не останавливается, чтобы плюнуть на них, а значит, это было нечто такое, что усмиряло Корра, пока Шону некому было передать поводья. Неужели во всей этой изумительной конюшне нет никого, кто согласился бы подержать Корра, пока Шон работает? Все это время Корр безропотен, как овца, хотя уши у нею насторожены, как у козы. Шон, не поднимая глаз, отвечает:

— Малверн сказал, я смогу выкупить у него Корра, если выиграю на бегах.

— И поэтому он отменил увольнение?

— Да.

— А что будет, если ты не сможешь победить?

Теперь Шон смотрит на меня.

— А что будет, если ты не победишь?

Я не хочу отвечать на этот вопрос, потому снова спрашиваю:

— Ну а ты, если выиграешь, что будешь делать?

Он уже закончил обматывать ноги красного коня, но продолжает сидеть рядом с ним на корточках.

— С тем, что накопил, и со своей частью выигрыша я выкуплю Корра и вернусь в отцовский дом, там, на западных скалах, и пусть только ветер определяет, куда мне двигаться.

Но я ведь только что открыла для себя недостижимую красоту конюшен Малверна и потому полна недоверия.

— Неужели ты не будешь скучать по всему этому?

Теперь Шон Кендрик смотрит на меня, и когда я вижу его лицо под таким углом, оно выглядит так, словно кожа под глазами испачкана углем.

— А что здесь такого, чтобы скучать? Оно не мое, мне нет до этого дела. — У Кендрика вырывается глубокий вздох, и это самое откровенное, что только я слышала от него, это похоже на исповедь; но тут же он резко поднимается на ноги. — А как насчет тебя, Кэт Конноли? Пак Конноли.

В том, как он это произносит, я ощущаю нечто особенное: он не забыл мое прозвище, нет, ему просто нравится чувствовать вес слов, когда он дважды произносит мое имя, и от этого мне становится тепло, и я волнуюсь и становлюсь мягче.

— О чем ты?

Кендрик снова меняется со мной: забирает поводья и отдает ведро. Я чуть отступаю назад.

— Что ты будешь делать, если выиграешь Скорпионьи бега?

Я заглядываю в ведро.

О! Я куплю себе четырнадцать платьев, и построю дорогу, и назову ее своим именем, и попробую все-все, что только есть в пекарне Паллсона.

Я не смотрю на Кендрика, но ощущаю на себе его взгляд. Его довольно трудно вынести.

Шон говорит:

— А если по-настоящему ответить?

Но когда я пытаюсь найти настоящий ответ, тут же вспоминаю о том, что Гэйб сидел в исповедальной кабинке рядом с отцом Мунихэмом и плакал. Это наводит меня на мысль о том, что независимо от исхода бегов Гэйб все равно считает отъезд лучшим для себя выбором. И я огрызаюсь:

— Неужели ты думаешь, что я стану выкладывать свои секреты кому попало?

Кендрик ничуть не огорчен.

— Я не знал, что это секреты, — говорит он. — Иначе и спрашивать бы не стал.

Из-за этого я сразу чувствую себя неблагодарной, ведь он-то ответил мне честно.

— Извини, — говорю я. — Моя мама всегда твердила, что я родилась не из женской утробы, а из бутылки с уксусом и что они с отцом три дня купали меня в сахаре, чтобы отмыть кислоту. Я стараюсь вести себя как следует, но постоянно ныряю обратно в уксус.

Папа иногда шутливо рассказывал гостям, что феи подбросили меня к дверям их дома потому, что я слишком часто кусала их за пальцы. Но моей любимой историей была та, которую рассказывала мама: якобы перед моим появлением на свет семь дней и семь ночей шел непрерывный дождь, а когда она вышла во двор, чтобы спросить у неба, почему оно так плачет, я свалилась к ее ногам из облаков, и тут же выглянуло солнце. Мне всегда нравилась эта мысль: я так надоедлива, что даже небесные стихии меня вынести не могут.

Шон говорит:

— Не стоит извиняться. Я позволил себе лишнее.

И от этого мне становится еще хуже, потому что я совсем не то имела в виду.

Корр рядом с Шоном внезапно переступает с ноги на ногу, а движение его головы выглядит скорее волчьим, нежели лошадиным. Что-то в выражении его глаз заставляет Шона быстро плюнуть на пальцы и снова прижать жеребца к стене.

Я пугаюсь, что вот сейчас Шон велит мне уйти из стойла, и потому быстро говорю:

— А для чего эти твои плевки? Я уже видела раньше, что ты так делал.

Мне незачем изображать любопытство. Оно, похоже, является частью моей натуры, хотя я и старалась подавить его долгими годами усилий в течение всей взрослой жизни.

Шон смотрит на собственные пальцы, как будто хочет для демонстрации снова плюнуть на них, но в конце концов просто расправляет их, а потом сжимает в кулак. Размышляя, он смотрит на Корра, словно жеребец каким-то образом может помочь ему сформулировать ответ.

— Это… слюна. Соль. Я. Это часть меня, это способ для меня быть где-то в другом месте. Там, где весь я очутиться не могу.

Я вспоминаю, как Шон успокаивал Корра, — как будто никого, кроме них двоих, на всем песчаном берегу и не было. Как запах Шона на его рубашке заставил Корра утихомириться, когда ничто другое не могло его остановить.

Я замечаю:

— Что-то мне подсказывает, что моя слюна не смогла бы на него подействовать так, как твоя.

Следует долгая пауза, прежде чем Шон говорит:

— Может, пока и нет.

Пока! Не думаю, что я хоть раз в жизни слышала более приятное слово.

Я тут же продолжаю расспросы:

— И шепот. Ты ему что-то нашептываешь. Что ты ему говоришь?

Шон встает возле плеча Корра и впервые за все время улыбается мне. Это едва заметная улыбка, и в ней нет ни радости, ни шутки, я вообще не понимаю, что она значит. Шон сразу кажется моложе, на него проще смотреть… может, он как раз поэтому и старается не улыбаться. Прижавшись щекой к холке Корра, он отвечает:

— То, что ему необходимо услышать.

Одно ухо Корра поворачивается в сторону Шона; второе остается направленным на меня. Мне не хочется отводить взгляд от Кендрика, прислонившегося к водяному коню. В этом есть что-то особенное: массивный красный гигант, который убил человека, — и худощавый, смуглый Шон Кендрик рядом с ним, как будто они близкие друзья… Это и зачаровывает меня, и пугает.

Шон наблюдает за тем, как я наблюдаю за ним, и наконец говорит:

— Ты его боишься?

Мне не хочется отвечать утвердительно, ведь прямо в этот момент я Корра не боюсь, он сейчас куда больше похож на обыкновенную лошадь, чем на морского дьявола, но и отрицательный ответ тут не подходит, потому что вчера утром, на песчаном берегу, я была переполнена ужасом. Я могла бы просто ничего не отвечать, но почему-то уверена, что Шон Кендрик с его пронизывающим взглядом прекрасно видит, как я путаюсь между двумя вариантами. И потому вместо ответа я напоминаю:

— Ты сам говорил, что не доверял ему.

— Я и океану не доверяю; он может убить меня, а может и пощадить. Но это не значит, что я его боюсь.

Я хмурюсь, глядя на Шона. Мне снова вспоминается то, как Шон прижимался к спине красного жеребца, скача без седла по верхней дороге среди утесов. И то, как Шон не в силах был смотреть на Мэтта Малверна, оседлавшего Корра. И впервые я смело смотрю в его чуть прищуренные глаза.

— Но ты не просто не боишься. Ты ведь его любишь. Ты любишь Корра.

Шон Кендрик вздрагивает, как будто я его ударила. И молчит так долго, что я начинаю слышать звуки, доносящиеся со двора конюшни: негромкое ржание, плеск льющейся воды, хлопанье дверей… И наконец Шон говорит:

— А ты любишь этот остров. Так скажи, в чем тут разница?

И как только он это произносит, я понимаю, что мне абсолютно нечего возразить. Конечно, это правда; и хотя я не знаю, найду ли вот-вот на этом острове свою смерть или все же останусь в живых, я все равно его люблю, с этим не поспоришь. Может, как раз за всю непредсказуемость и люблю.

— Не думаю, что мне хотелось бы с тобой спорить, — бормочу я. — Наверное, это была бы очень глупая трата времени.

Шон Кендрик смотрит в окно, как будто это и есть его ответ, и так пристально рассматривает унылый пейзаж, что я тоже начинаю смотреть туда, уверенная: Шон что-то заметил. И только потому, что у меня есть братья, через мгновение я понимаю: он смотрит не наружу, он смотрит внутрь себя, он борется с чем-то в своей душе. А мне остается только ждать.

Наконец Шон прерывает молчание.

— А ты хочешь сесть на него?

Я не уверена, что верно расслышала. Мне не хочется говорить дежурную фразу вроде: «Извини, что ты сказал?», поскольку если я действительно не ошиблась, то такой вопрос будет выглядеть как мое нежелание, а если он сказал что-то другое, я лишь продемонстрирую свою невнимательность.

Шон добавляет:

— Я поеду с тобой.

Мысли вихрем проносятся у меня в голове. Я думаю о том, что всего лишь вчера этот конь разорвал человеку горло, и я это видела. О том, что это самый быстрый скакун на острове. О том, что я оскорблю память родителей. Что мне страшно и что мне очень хочется сесть на спину Корра… Что я могу слишком сильно испугаться. Что мне хочется, чтобы у Шона Кендрика сложилось хорошее мнение обо мне. Что ночью мне придется остаться наедине с собой и думать обо всем, сделанном этим днем…

— На утесы, — говорю я.

Прилив еще высок, так что лучшего места для прогулки и нет. Я вспоминаю другую водяную лошадь, на которой скакал Шон, и то, как она прыгнула вниз со скалы…

Шон Кендрик смотрит на меня долгим взглядом. — Ты могла бы и отказаться. Но он знает, что я не могла.

Глава сорок шестая

Шон

Когда мне было восемь лет, октябрьский ветер как-то раз принес такой шторм, который закружил море водоворотом вокруг Тисби. За несколько дней до того, как начался дождь, тучи теснились на горизонте, а океан выпрыгивал на скалы, жадно стремясь к теплу наших домов. Моя мать вскрикивала и закрывала глаза, когда дранка на крыше выбивала дробь, словно стучащие зубы. Я слышал, как она плакала у окна еще до того, как тучи добрались до острова. Это было до наступления весны, до прихода следующего октября, до того, как поток унес ее на материк, а взамен дал моему отцу Корра.

Когда опустилась тьма, отец открыл дверь и вывел меня из дома в просоленную ночь. Луна была круглой, полной, дерзкой. Пляж, куда пришли мы с отцом, выглядел плоским и похожим на стекло, и во влажном песке отражалась луна. Океан тянулся к нам, тянулся к нам, тянулся к нам, и от этого зрелища у меня болело сердце.

Отец подвел меня к расщелине в утесе. Нам пришлось карабкаться через огромные камни, чтобы добраться до ее конца, до самой глуби пустоты в утесе, куда много лет назад яростное море выбросило одинокую белую раковину и кость человеческой ноги. Здесь было темно, и луна не могла нас видеть, хотя мы видели ее. Пляж раскинулся внизу под нами.

Я не помню, чтобы отец велел мне вести себя потише, но я молчал и старался не издавать ни звука. Луна ползла по небу, прилив медленно поднимался все выше. Прибой был безумно бурным и пенистым.

Они вышли вместе с высокой водой. Луна освещала длинные линии пены, когда волны набегали, и набегали, и набегали на берег, а когда они наконец разбивались о песок, кабилл-ушти выходили на берег вместе с ними, слегка спотыкаясь. Лошади энергично встряхивали головами, чтобы избавиться от соленой воды. Когда они начали выходить из океана, отец стиснул мою руку так, что у него побелели костяшки пальцев.

— Замри, — только и сказал он мне...

Но я и так уже застыл, как камень.

Кабилл-ушти катались по песку, затевали мелкие стычки между собой и взбрыкивали, отряхивая морскую пену с грив и воду Атлантики с копыт. Они громко кричали, обращаясь к тем, кто еще оставался в воде, — это был высокий вой, от которого у меня волосы вставали дыбом, а по коже ползли мурашки. Они были стремительны и опасны, дики и прекрасны. Эти лошади были огромны, в них соединились океан и наш остров, и именно тогда я полюбил их.

И вот сейчас, под темно-синим небом, мы с Пак вели моего жеребца на утесы. Выражение лица Пак было упрямым и бескомпромиссным, девушка была полна отваги, как маленькая лодочка в неспокойном океане. А над нами висела все та же полная луна, освещающая океан, — та же, что и многие годы назад.

Я помню руку отца, крепко сжимающую мое предплечье. «Замри».

Пак стоит рядом с Корром, глядя на него снизу вверх.

Мне хочется, чтобы она полюбила его.

Глава сорок седьмая

Пак

Мы уже на утесах, и красный жеребец непрерывно двигается. Его ноздри раздуваются, ловя морской ветер, тот ветер, что вздымает надо лбом мои волосы. Когда я была куда как моложе и скакала на Дав по загону без седла и уздечки, я пользовалась оградой или каким-нибудь камнем, чтобы забраться к ней на спину. И сегодня, когда я рядом с Корром, все выглядит примерно так же, только выход породы, возле которого мы стоим, гораздо выше, чем те камни, с помощью которых я запрыгивала на Дав. Шон подводит Корра к нужному месту и говорит:

— Спокойнее он не будет.

Мое сердце уже несется галопом и подпрыгивает. Я просто поверить не могу, что действительно собираюсь сесть на кабилл-ушти. И не просто на водяного коня, а на того, чье имя стоит в самом начале списка на доске в лавке мясника. На того самого, который вчера утром разодрал горло Дэвиду Принсу. Я хватаюсь за гриву Корра, который непрерывно пританцовывает на месте, и стараюсь не дать ему стащить меня с камня. И наконец забрасываю себя ему на спину, держась за гриву обеими руками, как малое дитя.

— Я сейчас передам тебе поводья, — говорит Шон. — Мне понадобятся обе руки, чтобы удержать его, пока я сам на него сяду, или тебе придется самой с ним справляться. Могу я тебе доверить подержать его?

То, как Шон это произносит, заставляет меня осознать, насколько сильно он сейчас рискует, посадив меня на своего водяного коня, передавая мне поводья.

— А его вообще кто-то может удержать, кроме тебя?

Лицо Шона ничуть не меняется.

— Никаких других здесь нет. Есть только ты.

Я нервно сглатываю.

— Я смогу его удержать.

Шон ногой чертит на земле перед Корром полукруг и плюет в него. А потом быстро перекидывает поводья через его голову и отдает их мне. Если бы я никогда прежде не видела Корра и не прикасалась к нему, то именно в этот момент могла бы осознать, насколько он велик и как он не похож на Дав. Сжимая в руках поводья, я ощущаю его могучую силу. Это нечто вроде паутины, способной поймать большой корабль. Корр осторожно проверяет, крепко ли я держу поводья, а я отвечаю ему, натягивая их. Но мне не хочется, чтобы он устроил более основательную проверку.

Шон быстро вскакивает на спину красного коня позади меня, и меня ошеломляет его внезапная близость, моей спине становится тепло от его груди, оттого, что его бедра прижимаются к моим…

Я оборачиваюсь, чтобы задать вопрос, и Шон резко отдергивает голову, избегая столкновения.

Я восклицаю:

— Ох, извини…

— Справляешься с поводьями?

В лунном свете Шон Кендрик выглядит как черно-белый рисунок, а его глаза скрываются в тенях под бровями.

Я киваю. Но Корр не желает двигаться вперед; он упорно пятится, встряхивая головой. Когда я его понукаю, он немного приподнимает над землей передние ноги. Не встает пока на дыбы, но предостерегает меня. Шон что-то говорит, но его слова уносит ветром.

— Что? — переспрашиваю я.

— Мой круг! — говорит Кендрик прямо мне в ухо, и я чувствую его теплое дыхание. Я сильно вздрагиваю, хотя ветер ничуть не холоднее, чем прежде. — Он не захочет переступить через него. Давай в обход.

Как только мы огибаем полукруг, Корр становится похож на птицу во время бури. Я не могу толком сказать, то ли он идет, то ли припустил рысью, — мы просто двигаемся, и любое направление кажется возможным. Когда Корр дергается в сторону, я прижимаю ноги к его бокам, чтобы выровнять ход, а руки Шона тут же обхватывают меня, чтобы дотянуться до его гривы.

Я понимаю, что Шон это делает только затем, чтобы самому не потерять равновесие, но вдруг ощущаю себя куда более устойчиво, надежно. Я поворачиваю голову, и Шон снова откидывается назад, давая мне пространство. Но я уже не помню, что собиралась сказать.

— Что?.. — Губы Шона отчетливо произносят слово, хотя расслышать его как следует я не могу. — Что, это…

Он уже хочет отвести руки назад, но я отрицательно качаю головой. Волосы мечутся по моему лбу, и Шон морщится, когда они попадают и ему в глаза. Он снова что-то говорит, и снова ветер уносит его голос.

Когда Шон понимает, что я его не слышу, он опять наклоняется к моему уху. Я и вспомнить не могу, когда в последний раз находилась так близко от кого бы то ни было. Я ощущаю, как приподнимается и опускается от дыхания грудь Шона. Его слова вливаются теплом в мое ухо:

— Тебе страшно?

Я не знаю, какие именно чувства сейчас испытываю, но это не страх.

Я качаю головой.

Когда Шон заталкивает мои волосы мне под воротник, чтобы до них не добрался ветер, его пальцы касаются моей шеи. Он избегает моего взгляда. Потом он опять обхватывает меня руками и осторожно ударяет пятками в бока Корра.

Корр взвивается в воздух.

Когда Дав переходит с рыси на галоп, я иной раз определяю это только по тому, что ее копыта начинают выбивать ритм по четыре удара вместо трех.

Но галоп Корра — это как будто какой-то новый аллюр, нечто куда более быстрое, чем все остальное, нечто, чему следует подыскать совершенно новое название. Ветер яростно завывает в моих ушах. На лугу торчат неровные камни, которых следует остерегаться, — но Корру они нипочем. Он лишь чуть приподнимает колени — и вот уже торчащий из земли обломок скалы остался позади. Каждый шаг Корра как будто растягивается на целую милю. Мы можем выскочить за пределы острова до того, как Корр хоть чуть-чуть снизит скорость.

Мы — гиганты на его спине.

Шон кричит мне в ухо:

— Попроси его прибавить хода!

И когда я сжимаю коленями бока красного коня, он делает новый рывок вперед, и уже кажется, будто до того мы еле-еле тащились. Я и поверить не могу в то, что хоть какая-то лошадь на песчаном берегу может оказаться быстрее Корра. Я не могу поверить и в то, что во всем мире найдется конь быстрее, чем он. А ведь на его спине сейчас — двое. И если во время бегов на нем будет сидеть один только Шон, разве он может проиграть?

Мы летим.

Шкура Корра под моими ногами — горячая, и я словно погружаюсь в нее, как погружаются пальцы ног в песок, когда набегает волна. Я ощущаю, как его пульс сливается с моим, его энергия перетекает в меня, и я знаю, что это и есть таинственная, пугающая сила кабилл-ушти. Мы все это знаем, знаем, как водяная лошадь захватывает человека и сбивает его с толку, когда он в воде, и он даже не успевает ничего понять… Но Шон наклоняется вперед, резко, прижимаясь ко мне, чтобы дотянуться до гривы Корра, и быстро завязывает на ней узелки. Три. Потом семь. Потом еще три. Я пытаюсь сосредоточиться на том, что он делает, и не замечать, как его тело прижимается ко мне, как его щека касается моих волос.

Я опускаю повод на шею Корра, и он берет влево, прочь от верхней линии утесов. Шон все еще сидит вплотную ко мне, пальцы одной его руки прижимаются к венам на шее Корра, вторая рука сжимает гриву. Магия, текущая сквозь меня, превращается в едва различимый гул. Мое тело предупреждает меня об опасности, исходящей от кабилл-ушти, на котором я сижу, и в то же время оно поет и кричит, радуясь жизни.

Возвращаемся мы той же дорогой. Я жду, что Корр вот-вот как-то проявит признаки усталости, но ничего подобного не замечается в ровном стуке его копыт по почве, в его дыхании, в том, как ветер свистит в моих ушах.

Остров мирно раскинулся вокруг нас под лунным сиянием. Мы несемся параллельно краю утесов, а за ними я вижу стаю белых птиц, летящих в ту же сторону, куда скачем мы. Чайки, наверное, они парят и скользят в воздушных потоках, которые бесцеремонно бросают их вверх, когда они слишком приближаются к скалам.

«Это Тисби, — думаю я. — Это тот самый остров, который я люблю».

И я вдруг чувствую, что знаю абсолютно все и об этом острове, и о самой себе, вот только это знание исчезнет, стоит нам остановиться.

Мы возвращаемся туда, откуда начали, и я неохотно останавливаю Корра. Сердце колотится у меня в ушах, оно продолжает нестись галопом, хотя Корр уже встал.

Я соскальзываю на землю и отхожу на несколько футов в сторону, чтобы обернуться и увидеть, как спешивается Кендрик. Он сует руку в карман и достает горсть то ли соли, то ли песка, а потом высыпает это в круг перед Корром и плюет в него. Шон смотрит на меня так же, как смотрел на фестивале, и я знаю, что тоже смотрю на него странными глазами. Нечто дикое и древнее пробуждается во мне, но я не нахожу слов.

Шон протягивает ко мне руку и сжимает мое запястье. И прикладывает большой палец к моему пульсу. Удары моего сердца просачиваются под его кожу. Я пришпилена к месту его прикосновением, и это тоже нечто вроде пугающей магии.

Мы все стоим и стоим, и я жду, когда же наконец мой пульс под его пальцем замедлится, но этого не происходит. Наконец Шон отпускает мою руку и говорит:

— Увидимся на утесах завтра.

Глава сорок восьмая

Пак

Когда я попадаю наконец домой, то вижу, что там все выглядит как с иголочки. Такого не бывало после смерти наших родителей. Я на мгновение застываю в дверях, изумленная и растерянная, а потом из коридора выбегает Финн. Он похож на человека, выскочившего прямо из пожара; он растрепан даже больше обычного. Я наконец бросаю попытки понять, что тут произошло.

— В чем дело? — спрашиваю я.

Финн делает несколько попыток что-то сказать, но лишь размахивает руками. Наконец он умудряется выговорить:

— Я тут подумал… а как бы я узнал, если бы с тобой что-то случилось?

— Да почему со мной должно что-то случиться?

— Пак, ведь ночь уже! Где ты была? Я думал…

Постепенно до меня доходит. Мы ведь виделись с Финном перед тем, как я отправлялась на исповедь, и он ждал, что я вскоре вернусь.

— Ох, извини, — выдыхаю я.

Финн носится по комнате, и я теперь понимаю, что он занялся генеральной уборкой только потому, что очень тревожился за меня.

— Дом выглядит просто потрясающе, — замечаю я.

Финн огрызается:

— Конечно, а как же иначе! Я перемыл тут все это чертово барахло! Я ведь даже не знаю, сколько может времени пройти, пока я узнаю, если ты вдруг где-то там умрешь. Кто мне скажет?

— Прости, я забыла. Я просто не заметила, как прошло время.

Это приводит Финна в еще большую ярость. Я никогда не видела его в таком состоянии. Он сейчас похож на отца в тот момент, когда тот узнал, что мама купила у какого-то фермера серого мерина. Он просто бесился, и безмолвный шторм сотрясал стены дома, сбивая стулья и ударяясь о потолок, пока мама наконец не согласилась продать мерина.

— Не заметила времени! — произносит наконец Финн.

— Я могу еще раз извиниться, но что от этого изменится?

— Толку в твоих извинениях!

— Но тогда чего ты от меня хочешь?

По правде говоря, сначала я действительно почувствовала себя ужасно, но теперь мое терпение подходит к концу. Я же не могу все вернуть обратно и изменить прошлое.

Финн прислоняется к спинке отцовского кресла, и костяшки его пальцев белеют от того, с какой силой он сжимает эту спинку.

— Мне этого не вынести, — говорит он, и я вдруг вижу в нем Гэйба. — Мне не вынести, если я не знаю, что может случиться.

Я обхожу кресло и останавливаюсь перед ним, лицом к Финну. И вглядываюсь в брата. Я не знаю, почему он выглядит таким юным: может быть, это из-за тревоги на лице, а может быть, потому, что я долго смотрела в лицо Шона Кендрика.

— Все уже почти кончилось. Все будет хорошо, — пытаюсь я успокоить его. — Со мной ничего не случится. Даже если я не выиграю, все равно все будет хорошо, понятно?

Лицо у Финна бледное и напуганное, и я не думаю, что он мне верит.

Я добавляю:

— Паффин ведь вернулась?

— Да, только потеряла половину хвоста. А у тебя хвоста нет, тебе нечего отдать.

— Зато хвост есть у Дав. А дорогой корм придаст ей сил, она побежит быстрее.

Я не уверена, что это утешило Финна, но он больше не спорит. Попозже он приносит в мою комнату свой матрас и расстилает его у противоположной стены. Это вызывает у меня болезненные воспоминания о собственном детстве, когда я делила комнату с Гэйбом, до того как отец пристроил еще одно помещение сбоку нашего дома, для себя и мамы.

Погасив свет, мы молчим несколько долгих мгновений. Потом Финн говорит:

— А что тебе назначил отец Мунихэм?

— Дважды прочитать хвалу святому Колумбе и молитву Деве Марии.

— Ну и ну, — бормочет в темноте Финн. — Что-то уж слишком мало.

— Я пыталась ему это объяснить.

— Я ему скажу, когда завтра увижу. А ты уже все исполнила?

— Конечно. Разве это трудно?

Финн ворочается, шурша одеялом.

— А ты все еще разговариваешь во сне? — спрашиваю я.

— Откуда мне знать?

— Если начнешь болтать, я тебя стукну.

Финн еще раз переворачивается, взбивает подушку.

— Ну это ведь не поможет навсегда. Придется тебе каждый раз просыпаться и колотить меня. Какой смысл?

— Ладно, ну тебя, — откликаюсь я.

За окном я вижу луну, и это напоминает мне о том, как пальцы Шона прижимались к моему запястью. Я осторожно откладываю эту мысль в сторонку, потому что хочу вернуться к ней после того, как Финн угомонится. Но вместо того, дожидаясь прихода сна, вдруг начинаю думать о словах Финна насчет моей возможной смерти. Насчет того, что он даже не представляет, сколько времени может пройти, прежде чем кто-нибудь потрудится сообщить ему об этом. И тогда я осознаю, что не в состоянии вспомнить, как именно мы узнали о смерти родителей. Я только помню, как они выходили в море вместе, что случалось чрезвычайно редко, а после того мне как будто сразу уже известно: они погибли. Но вот кто сказал нам об этом и когда? Я лежу, крепко зажмурив глаза, пытаясь вызвать в памяти этот момент, но вижу перед собой только лицо Шона и ощущаю, как уносится прочь земля под копытами Корра.

Мне кажется, что наш остров вот так проявляет свое милосердие, не позволяя нам слишком долго хранить ужасные воспоминания, а вместо них подсовывая другие, приятные, и именно тогда, когда они нам нужны.

Глава сорок девятая

Шон

То утро, на которое Малверн назначил аукцион молодняка, выдается на редкость ясным, что, конечно, необычайно любезно со стороны октября. Я слишком долго не мог заснуть после того, как расстался с Пак накануне вечером, так что мне требуются лишние полчаса для подготовки к грядущему, а уж потом я одеваюсь и спускаюсь во двор. Сегодня я не буду скакать на Корре, не буду заниматься своими обычными делами в конюшне. И прекрасная погода, благодаря которой песчаный берег мог показаться вполне приличным местом, будет упущена из-за аукциона.

Двор гудит, переполненный народом, и мужчины с материка уже наливаются шампанским — в девять утра! — не обращая внимания на своих жен, вырядившихся в меха, слишком теплые для такого денька. И постоянно над гулом их голосов слышится конское ржание. Эти туристы выглядят более опрятными, чем те, кто является на остров ради Скорпионьих бегов, и они куда больше смахивают на джентльменов, которых я видел в гостинице, чем кто-либо из местных. Все до единого служащие Малверна сегодня здесь, все заняты делом; этот аукцион снабжает конюшню деньгами на целый год.

Минуты не прошло после того, как я ступил во двор, а Джордж Холли уже хватает меня за локоть.

— Шон Кендрик! Я думал, ты там, с лошадьми.

— Не сегодня.

— Вообще-то я, конечно же, предпочел бы находиться среди конюхов, выводящих лошадей на круг перед покупателями. Но вместо того мне полагается быть как можно ближе к Бенджамину Малверну, на тот случай, если он посмотрит на меня или приподнимет в мою сторону бокал с шампанским. Тогда я могу сразу начать петь хвалу той лошади, которую собираются вывести на круг.

— Сегодня я продаю себя, не их. Я — главная новость.

— Ох, вот почему ты так принарядился! Я тебя едва узнал в этом костюмчике.

— Я его купил для собственных похорон.

Джордж Холли хлопает меня по плечу.

— Ага, значит, хочешь быть готовым к ранней смерти. Надо же, такая мудрая голова на таких молодых плечах! Если твоя Кэт Конноли еще не видела тебя в этом костюме, ей следует увидеть.

Я сильно сомневаюсь в том, что на Пак мог бы произвести впечатление мой теперешний вид — как будто мне не хватает только карманных часов. Если бы такая версия меня была для нее предпочтительнее, это было бы не в мою пользу. Я прижимаю ладонь к жилету и разглаживаю его.

— Как приятно видеть тебя не в своей тарелке, мистер Кендрик! — говорит Холли. — Надо же, ты волнуешься! Ладно, а теперь скажи, какую лошадь стоит купить.

«Волнуешься» — вряд ли подходящее слово. Я совершенно не в силах сосредоточиться. Мне нужно сесть на Корра, а не болтаться тут в костюмчике.

Я отвечаю:

— Меттл и Финдебар.

— Фин-де-бар? Я что-то и не припомню такую. А Малверн вообще показывал ее мне?

— Может, и нет; она из племенных. Начинает стареть, вот он ее и продает.

Я оглядываюсь как раз в тот момент, когда во дворе появляется сам Малверн, за которым тянется процессия потенциальных покупателей. Они явно довольны отличной погодой, и тем, что увидят бега на нашем острове, и чудным хозяином конюшен. Малверн замечает меня, и я вижу, как он фиксирует для себя место, где я нахожусь, — на будущее.

Холли обменивается с Малверном взглядом, который нельзя назвать слишком сердечным.

— Ох, но я же не для того приехал, чтобы покупать производительниц.

— Она выдает только победителей, никак иначе. Что значит ваш взгляд?

Холли хмурится, глядя на какого-то конюха, выводящего молодую лошадку.

— Да я просто высматриваю чистокровок.

— Нет, тот, которым вы обменялись с Малверном. Вы из-за чего-то поссорились?

Холли потирает затылок и жестом отказывается от предлагаемого ему шампанского.

— Ну, просто когда я тут искал, чем развлечься, так натолкнулся на одну из его прежних любовниц. Но я же этого не знал. Думаю, он теперь считает меня жутким повесой.

Вид у Холли обиженный.

Я не говорю ему, что у меня такое же впечатление.

— Пожалуй, прямо сейчас вам лучше думать об аукционе.

— Все будет прекрасно, как только я что-нибудь куплю, — заявляет Холли, оглядываясь через плечо. — Меттл и та производительница… Вообще-то я не собирался покупать производительниц, знаешь ли. У меня их целые стада. Ты разве не можешь просто скрестить ее с твоим красным жеребцом и на следующий год продать мне результат этого счастливого союза?

— Ввести какого-нибудь кабилл-ушти в линию разведения не так-то легко, — отвечаю я. — Иногда кобыла для них — это самка, а иногда — просто еда.

Если и есть какая-нибудь закономерность или причина, по которой жеребец кабилл-ушти готов покрыть обычную кобылу или по которой водяная кобыла готова спариться с обычным жеребцом, я их еще не открыл и не обнаружил. У Малверна есть лошади с примесью крови кабилл-ушти, но они получили ее давно, и этой крови в них осталось совсем немного, да и проявляется она иной раз весьма странным образом. Это, например, лошади, которые любят плавать, как Фундаментал; или кобылки с резким, пронзительным голосом; или жеребята с длинными узкими ушами…

— Вот-вот, — с горечью замечает Холли, — точно так же и у людей дела обстоят.

Я пытаюсь понять, имел ли он в виду подслеповатую любовницу, обманувшую его, или что-то совсем другое, но меня отвлекает Мэтт Малверн, появившийся среди покупателей. Он о чем-то говорит и показывает на кобылку, стоящую на кругу, а приодетые в кожу материковые жители слушают и кивают, потому что Мэтт — сын владельца конюшни, а следовательно, кое в чем разбирается. Холли прослеживает за моим взглядом, и мгновение-другое мы стоим молча, плечом к плечу.

— О, с добрым утром! — восклицает Холли.

Когда я вижу, к кому он обращается, то радуюсь, что не успел высказать своего мнения о Мэтте.

Бенджамин Малверн стоит прямо позади нас.

— Мистер Холли, мистер Кендрик… — откликается Малверн. — Мистер Холли, надеюсь, вы уже нашли что-то интересное для вас?

И смотрит на меня.

Улыбка у Холли широкая, абсолютно американская; сверкают два ровных ряда белоснежных зубов.

— Бенджамин, на Тисби мне очень многое интересно!

— А в смысле четвероногих?

— Я бы посмотрел на Меттл и Финдебар, — заявляет Холли.

Несмотря на его недавние возражения, кличку Финдебар он произносит без малейшей запинки.

Малверн сообщает:

— Финдебар выдает только победителей, никак иначе.

У меня шевелятся губы, когда я слышу собственные слова, произносимые кем-то другим.

Холли кивает в мою сторону.

— Это я уже слышал. Но тогда почему вы ее продаете?

— Стареет понемногу.

— Ну, можно сказать, что с возрастом прибавляется ума, — пожимает плечами Холли. — Я имею в виду, уж вам ли не знать, ха-ха. Да, чудесная у вас страна, и люди чудесные. О, я вижу, уже все Малверны в сборе. Ваш Мэттью очень похож на своего отца.

Последние слова произносятся потому, что Мэтт Малверн уже оказывается достаточно близко, чтобы слышать нас, хотя и погружен в беседу с каким-то мужчиной; они обсуждают одну из кобылок. Думаю, Мэтт изо всех сил старается выглядеть полезным в моих глазах или в глазах отца. Но я слышу, что именно он говорит: ужасные глупости, — однако материковый житель кивает.

Малверн смотрит на Мэтта, и выражение его лица понять трудно, но это определенно не то, что можно было бы назвать гордостью.

— Должен признаться, — говорит Холли, — что просто зачарован вашим Шоном Кендриком. Он воистину ваша правая рука.

Взгляд Малверна быстро обращается ко мне, потом к Холли, брови приподнимаются.

— Я слышал, вы приложили все усилия к тому, чтобы сманить его к себе.

— Да, но его преданность просто бесконечна! — восклицает Холли. Его улыбка, обращенная ко мне, избыточно искренна. — И это, безусловно, разочаровало меня. Похоже, вы уж слишком хорошо с ним обращаетесь.

Мэтт, стоящий неподалеку, смотрит в мою сторону, его глаза прищуриваются, и я вижу, что он готов вмешаться в разговор.

— Мистер Кендрик уже почти десять лет с нами, — говорит Малверн. — С тех самых пор, как погиб его отец и я взял мальчика к себе.

— Одной этой фразой он мастерски рисует образ некоего осиротевшего малыша, сидящего за его кухонным столом, растущего бок о бок с Мэттом, восторженно принимающего милость быть одним из Малвернов.

— То есть практически он вам вроде сына, — кивает Холли. — Что ж, это многое объясняет. На всех ваших лошадях лежит отпечаток его руки? Сдается мне, что он по логике вещей должен быть наследником конюшен Малверна, если хотите знать мое мнение.

Бенджамин Малверн в этот момент смотрит на своего сына, а тот смотрит на него, но когда Холли произносит последние слова, глаза Малверна мгновенно перескакивают на меня, вырядившегося в парадный костюм, и он поджимает губы.

— Думаю, мистер Холли, во многих отношениях это действительно так. — Он снова смотрит на Мэтта и добавляет: — В очень многих отношениях.

Я совершенно не понимаю, что он хочет этим сказать. Я лишь думаю, что говорит он это только ради какой-то игры, затеянной с Холли. Или хочет, чтобы его слова услышал Мэтт… а Мэтт их безусловно слышит.

Мы с Холли переглядываемся, и я вижу, что он поражен не меньше, чем я.

— К сожалению, — продолжает Малверн, отворачиваясь от Мэтта, — наклонности и таланты не всегда передаются потомкам.

Он смотрит на меня, и я вдруг осознаю, что никогда ведь по-настоящему не понимал, что он думает, что скрыто в этих глубоко сидящих умных глазах. Я ничего не знаю о самом Малверне, я знаю только его лошадей да еще ту маленькую холодную квартирку над конюшней. Мне известно, что он владеет большей частью Тисби, но я не знаю, которой именно. Мне известно, что когда-то он был наездником, но теперь не скачет, и еще я знаю, что его сын — незаконный, но не в курсе, живет ли его мать и теперь на острове. Наконец, я знаю, что каждый год выигрываю для него бега и он забирает у меня девять десятых выигрыша, как забрал бы у любого наемного служащего.

Малверн говорит:

— Мистер Кендрик буквально родился в седле и умрет в нем же, но вряд ли это его качество можно закрепить в потомстве. У него редкий дар, он умеет заставить лошадь работать для него, но никогда не потребует от нее больше, чем она может дать. И если он посоветовал вам вложить деньги в Меттл или Финдебар, вы будете просто глупцом, не сделав этого. Хорошего вам дня, мистер Холли.

Малверн кивает Холли и быстро шагает прочь. После его ухода Холли что-то говорит мне, но я не слышу, потому что смотрю на Мэтта. На его лице отчетливо написаны ярость, недоверие, нежелание принять услышанное. В этот момент не имеет никакого значения то, что и он, и я сами сделали все возможное, чтобы получить такую оценку Малверна. Сейчас важно только то, что эти слова ранили Мэтта.

Я наблюдаю за тем, как взгляд Мэтта становится просто ужасающим по мере того, как он смотрит на меня. Что-то требовательное, бескомпромиссное разрывает сына Малверна изнутри. Он резко отворачивается и уходит к дому.

— Шон Кендрик, — окликает меня Холли. — И что ты обо всем этом думаешь?

— Что мне не стоит расслабляться, — отвечаю я.

Холли окидывает взглядом пространство, оставшееся за спиной Мэтта, и советует:

— Я бы на твоем месте покрепче запер дверь изнутри этим вечером.

Глава пятидесятая

Пак

Утром, до того как отправиться на утесы для тренировки и, может быть, чтобы увидеть Шона, я с Финном еду к Дори-Мод — Финн на своем велосипеде, я — на Дав. Дело в том, что Финн должен поработать для Дори-Мод, если получится, а я надеюсь, вопреки всему, вдруг Дори продала еще хоть пару моих чайников, так как у нас остался только один кусок масла, но нет хлеба, на который можно было бы его намазать, и нет муки, чтобы испечь хлеб.

Мы наконец добираемся до Скармаута. Я сразу же спешиваюсь и веду Дав в поводу, чтобы она не повредила ноги на неровных булыжниках. Финн тоже идет на своих двоих, ведя рядом с собой велосипед, — чтобы не свалиться со своего двухколесного коня, пока будет таращиться на витрину булочной Паллсона.

Впрочем, мы оба мрачно смотрим на эту витрину, проходя мимо нее, хотя я сто раз клялась себе, что не стану этого делать. Когда двое ребят вроде нас выворачивают шеи, любуясь на подносы с ноябрьскими пирожными и тарелки с фигурным печеньем и чудесными буханками свежего хлеба, над которыми еще поднимается пар, то такая картинка сама по себе громко кричит: «Сироты!» Мы с Финном одновременно вздыхаем и шагаем дальше, к лавке «Фатом и сыновья». Я привязываю Дав перед входом, а Финн велит своему велосипеду стоять на месте. Я не знаю, открыта уже лавка или нет; Элизабет и Дори-Мод могут быть не здесь, а в своем ларьке у тропы над пляжем.

Но дверь открывается, и, когда мы входим внутрь, я с удивлением вижу и Дори-Мод, и Элизабет, а заодно и интересного светловолосого мужчину. Он восторженно рассматривает каменную могильную подушку, которую Мартин Делвин в прошлом году нашел на своем поле, когда копал картошку.

— …действительно укладывали голову умершего во время похорон! — восклицает он.

Финн косится на меня. Я смотрю на незнакомца. Это явно иностранец, лет ему, наверное, около тридцати, и выглядит он превосходно. Наверное, ему подошли бы определения «лихой», или «щеголеватый», или еще что-нибудь в этом роде. В руках он держит красную кепку.

— А, Пак! — оглядывается Дори-Мод и тут же представляет меня: — Пак Конноли.

Мы с Финном в очередной раз переглядываемся.

— Рада познакомиться, — говорю я чужаку.

— О, но вы еще не познакомились, — возражает Дори-Мод. — Мистер Холли, это Пак Конноли. Пак, это мистер Джордж Холли.

— Ну, значит, теперь рада познакомиться, — кисло произношу я — только оставлю здесь Финна, и…

Элизабет бочком подбирается ко мне и впивается ногтями мне в руку.

— Одну минуточку! Я ее ненадолго уведу! — щебечет она.

Элизабет быстро тащит меня в заднюю комнату и захлопывает за нами дверь. Теперь мы остаемся вдвоем, в компании четырех стульев и стола, который чуть ли не больше самой комнаты, и в окружении коробок, наполненных любовными письмами Дори-Мод морякам. Мы стоим нос к носу, и Элизабет пахнет как полный корабль английских роз.

— Пак Конноли, ты должна быть как можно более любезной с этим человеком!

— Я и была любезна.

— Нет, не была! Я видела твое лицо. Я не дура! Мы должны его воодушевить. Этот американец богаче самой королевы, и мы думаем, что он намерен прихватить с собой немалый кусок Тисби!

Я очень надеюсь, что он прихватит чудовищную богиню плодородия.

— Но что вы пытаетесь ему всучить?

Элизабет прислоняется спиной к двери, чтобы нам наверняка никто не помешал.

— Энни.

— Энни?!

— Если ты намерена повторять все, что я говорю, я предложу ему заодно и твой язык.

— А Энни об этом знает?

— Если бы у тебя мозги соответствовали внешности! — Элизабет наконец замечает, что продолжает держать мою руку, и отпускает ее. — А теперь ты выйдешь туда и будешь само очарование. Насколько сумеешь.

Нахмурившись, я выхожу следом за ней в главное помещение. Все взоры устремляются ко мне. Финн почему-то держит каменную могильную подушку.

— Переговорили, леди? — спрашивает Дори-Мод.

Я и вспомнить не могу, когда она произносила слово «леди», обращаясь к кому-либо, кроме наших кур.

— Мистер Холли как раз выразил свой интерес к тебе, Пак.

Наверное, на моем лице отражается настоящая паника, потому что Холли спешит добавить:

— Мне говорил о вас Шон Кендрик.

— Вы об этом не упоминали, — говорит Дори-Мод, глядя на меня. — Пак, а знаешь, было бы просто замечательно, если бы вы с мистером Холли где-нибудь позавтракали вместе.

— О!.. — возражаем мы с Холли одновременно.

— У меня там Дав снаружи, — говорю я.

Холли смотрит на меня довольно многозначительно.

— Надо же, а я как раз собирался понаблюдать за тренировкой.

Я тут же решаю, что он мне нравится. Он, конечно, щеголь, но совсем не дурак.

— Тогда тебе стоит отвести его к Паллсону, купить ноябрьские пирожные. Конечно, Энни тоже умеет их печь, и даже лучше, чем Паллсон, — говорит Дори-Мод. — Она как раз только что говорила, мистер Холли, что с радостью испекла бы их для вас, жаль только, что времени нет. Но они есть у Паллсона, и вы можете прихватить пакет с собой на тренировку.

Улыбка Холли буквально освещает всю комнату; Дори-Мод и Элизабет просто-таки сбиты с ног ее сиянием.

— Вы позволите мне купить для вас пирожных, мисс Конноли? — спрашивает Холли. — И для вашего брата?

Мне кажется, я могу умереть от жгучей силы понимающего взгляда Элизабет. Это взгляд, говорящий: «Я же тебе сказала — он богатый американец и готов тратить деньги!»

Я яростно смотрю на нее и на Дори-Мод.

— Конечно. И, Дори, если ты дашь мне немного мелочи, я куплю их еще и… для Энни.

Между нами происходит короткая битва взглядов, но потом Дори-Мод сдается и вручает мне несколько монет. В результате двое победоносных Конноли уводят Джорджа Холли из лавки «Фатом и сыновья»; Финн идет по одну сторону от американца, а я — по другую. Холли с большим интересом наблюдает за тем, как я отвязываю Дав, а я с тем же интересом наблюдаю за тем, как он наблюдает за мной. То, как он окидывает взглядом Дав — от холки и плеч вдоль линии спины, — говорит мне, что передо мной не просто случайный турист. И я гадаю, насколько хорошо он знаком с Шоном.

— Вы ведь знаете, — говорит Финн, когда мы возвращаемся к пекарне Паллсона, взбодрившись при мысли, что вот-вот подкрепится, — что Энни слепая?

— Не совсем, — поправляет его Холли. — Не совсем слепая, я хочу сказать.

— Это они вам так говорят! — восклицает Финн.

Я изумленно поглядываю на них обоих. Что же это за человек, если он так быстро заставил Финна говорить?

— Верно, — кивает Холли. А потом чуть наклоняет голову к Финну и спрашивает: — А что, собственно, такое эти ноябрьские пирожные?

В его вопросе столько искреннего интереса, что, конечно же, Финну просто приходится говорить еще и еще, и он описывает влажные рассыпчатые пирожные, и сладкий нектар, сочащийся из них, и сахарную глазурь, которая впитывается в пирожное раньше, чем вы успеваете ее слизнуть. Наверное, это самый добрый поступок, какой только я видела в своей жизни… я имею в виду расспросы Джорджа Холли о выпечном изделии. Такая радость для моего брата. Когда Холли смотрит на меня, я отвечаю ему сердитым взглядом, давая понять, что уж я-то не поддалась его обаянию. Но при этом думаю, что вряд ли с этим умным и добрым Джорджем Холли можно легко играть, как предполагают Дори-Мод и Элизабет.

Все вместе мы вваливаемся в пекарню Паллсона. Я пытаюсь сохранить достойный и независимый вид, но это очень трудно, когда тебя обволакивают висящие в воздухе ароматы. Здесь пахнет корицей, и медом, и дрожжами… Лавка Паллсона на углу улицы вся состоит из окон и света. Через деревянные стеллажи у окон беспрепятственно проникают солнечные лучи, рисуя на полу золотые квадраты. И на каждой полке громоздятся буханки хлеба, рогалики с корицей и ноябрьские пирожные, лепешки и печенье… Единственная стена, не занятая всеми этими сокровищами, находится в глубине пекарни, за прилавком, окруженным мешками с мукой, готовой превратиться в хлеб. Я даже запах этой муки ощущаю, потому что ее очень много и она сама по себе испускает тонкий сладкий аромат. Все здесь золотое и белое, и везде — мед и фруктовые сиропы, и я думаю, что неплохо было бы жить в этом доме и спать среди мешков с мукой.

У Паллсона, как всегда, полно народа, здесь толпятся и случайные, и постоянные покупатели, и множество домохозяек, которым приятно поговорить там, где им самим не приходится стоять у плиты. Джордж Холли привлекает к себе взгляды, когда они с Финном проходят между стеллажами и становятся в длинную очередь. Холли прекрасно вписывается в обстановку, он и сам такой же светлый, как ноябрьское пирожное.

— Ваша тетушка — сильная женщина, — говорит мне Джордж Холли.

— Дори-Мод?

— Ну да, она.

Если Дори-Мод сказала ему, что мы в родстве, придется это исправить.

— Она мне не тетя.

Холли самым изящным образом приносит извинения.

— Ох, виноват… Но вы вроде бы так близко знакомы с ней… Я не хотел соваться не в свое дело.

— На Тисби все близко знакомы друг с другом, — замечаю я. — Останьтесь здесь на месяц, так она станет и вашей тетушкой.

Финн при этих словах улыбается, глядя в пол.

— Моей? — откликается Джордж Холли. — Это будет меня напрягать.

Мы продвигаемся вперед. Голова Финна поворачивается из стороны в сторону, как у совы, он смотрит то на один поднос, то на другой, взвешивая выгоды возможных вариантов выбора.

— Мистер Кендрик говорил мне, что ваш пони весьма быстр, — поддерживая вежливый разговор, произносит Холли.

Я слышу, как по другую сторону прилавка кто-то бормочет: «Какая красная кепка».

— Лошадь.

— Э-э?..

— Ее рост — пятнадцать ладоней. Она лошадь. Это он сказал?

— Ох, извините меня, мадам, — говорит Холли.

Это относится к Мэри Финч, которая миг назад протиснулась между ним и полкой, чтобы подобраться к окну, и при этом рукой как-то уж очень неловко задела Холли, что весьма неудачно с ее стороны. Холли придвигается к прилавку и восстанавливает душевное равновесие, прежде чем обернуться ко мне.

— Он сказал, что на пляже поговаривают: если ваш пони… лошадь будет идти по прямой, в то время как кабилл-ушти начнут забирать вправо, вы можете кое-чего добиться.

Я гадаю, в самом ли деле Шон в это верит. И верю ли в это я сама. Я должна, иначе зачем я все это делаю?

— Ну, полагаю, в том и план… И если уж мы теперь знакомы, можно спросить: насколько хорошо вы знаете Шона Кендрика?

Мэри Финн снова протискивается мимо Джорджа Холли, теперь в обратную сторону, и глаза Холли на мгновение округляются, когда он получает еще один знак скармаутского гостеприимства. Я стараюсь не засмеяться.

— Ох, — выдыхает Джордж Холли. — Ох… Ну, я ведь сюда приехал, чтобы посмотреть лошадей Малверна, вот мы и познакомились. Он странный человек, то есть я хочу сказать — он мне в общем нравится.

Финн постукивает пальцами по прилавку, чтобы привлечь внимание Холли к печеньям, которые только что поставили в витрину. На краткое мгновение лица у них обоих становятся совершенно мальчишескими, они полны страстного желания, которое ничуть не угасает от того, что, прежде чем они доберутся до этих лакомств, им нужно выстоять еще шесть футов очереди.

— Ну, если продолжить тему, — говорит Холли, — то насколько хорошо вы его знаете?

У меня тут же розовеют щеки, и это приводит меня в бешенство. Черт бы побрал эти рыжие волосы и все, что с ними связано! Отец как-то сказал, что если бы я не унаследовала мамины кудри цвета имбиря, то не краснела бы так легко. Я сочла это несправедливым замечанием. Мне не приходилось слишком часто краснеть, хотя поводов для этого находилось достаточно. Просто, мне кажется, я вполне уравновешенная особа и справляюсь с обстоятельствами.

Финн таращит на меня глаза умирая от желания услышать ответ на вопрос Холли.

— Думаю, неплохо, — не слишком уверенно произношу я. — Мы в приятельских отношениях.

— Вроде тех, что у вас с вашей тетушкой? — уточняет Холли. Когда я хмурюсь, он поправляет себя: — Как с двоюродными братьями? Или как с родными?

— Я знаю его не настолько хорошо, насколько знает вас Мэри Финч, — огрызаюсь я.

Он смотрит на меня с явным недоумением, и я пальцами повторяю жест Мэри, как бы щипая его, и Холли морщится, словно нижняя часть его тела снова ощущает на себе ее внимание.

— Честный ответ, — замечает Холли.

Мы стоим у прилавка, глядя, как Бев Паллсон получает деньги за печенье. Финн покупает неприличное количество рогаликов с корицей на деньги Дори-Мод. Когда мы наконец забираем все покупки и уже стоим снаружи, там, где привязана Дав, Финн заставляет Джорджа Холли открыть один из пакетов и попробовать сладости — Финну хочется увидеть его реакцию. Холли откусывает кусочек ноябрьского пирожного, по его губам течет мед, он от удовольствия закрывает глаза так выразительно, что мне кажется: он преувеличивает ради Финна.

— Мне как-то говорили, что еда кажется вкуснее в воспоминаниях, — говорит Холли. — Но я не представляю, какие воспоминания могли бы улучшить этот вкус.

Финн бесконечно доволен. Как будто он сам испек все это. Но в глазах Холли я вижу легкую горечь; я думаю, что, возможно, этот остров уже начал затягивать его в свои сети, и от этого Холли становится похожим на меня. Тот, кого Тисби решает соблазнить, не может быть плохим человеком.

Холли с улыбкой обращается к Финну:

— А ты не мог бы попросить в лавке еще один пакет, тогда мы бы разделили все это пополам. И если я дам тебе денег, не мог бы ты купить для меня таких же рогаликов, я бы их взял в гостиницу? И для себя возьми пакет, чтобы вторая рука не была пустой.

Когда Финн удаляется, Холли, уже без улыбки, поворачивается ко мне.

— Пак, я здесь уже настолько влез в чужие дела, что обратной дороги нет. Но… многие не хотят, чтобы вы появлялись на песчаном берегу. Может быть, вы этого не знаете.

Я думаю о Пег Грэттон, говорящей мне о том, чтобы я никому не позволяла подтягивать подпруги моей лошадки. Мне уже не хочется липких сладостей.

— Я догадываюсь.

В глазах Джорджа Холли вспыхивает искреннее беспокойство.

— Вы ведь первая? Первая женщина?

Странно слышать, что меня называют женщиной, но я киваю.

— Там, внизу, все это звучит довольно неприятно, — продолжает Холли. — И я не стал бы ничего говорить, если бы не думал, что это кажется опасным.

И как же быстро Джордж Холли стал одним из нас… мне ведь предстоит выступить на бегах против нескольких десятков кабилл-ушти, а он думает, что я должна беспокоиться из-за мужчин!

— Я знаю, что никому нельзя доверять, — говорю я. — Кроме…

Холли всматривается в мое лицо.

— Он вам нравится? Что за удивительное место этот остров, и восхитительный, и подавляющий!

Я сердито смотрю на него, испытывая некоторое облегчение оттого, что больше не краснею… или, может быть, не могу покраснеть сильнее.

— Я не из тех, кто позволяет играть с собой трем сестрицам, у которых на всех — четыре с половиной глаза.

Холли восторженно хохочет.

— Хорошо сказано!

Дав тянется к моему ноябрьскому пирожному, и я отталкиваю ее локтем.

— Энни вообще-то неплохая, — говорю я. — Вы считаете ее хорошенькой?

— Считаю.

— Думаю, она тоже находит вас вполне приятным. — Я искоса поглядываю на него, хитро улыбаясь. — Потому что она ведь не видит дальше чем на расстояние вытянутой руки. Но я бы на вашем месте не стала рассчитывать на то, что она будет печь вам вот такие пирожные. Именно поэтому в пекарне Паллсона так много покупательниц. На Тисби ленивые женщины.

— Такие же ленивые, как вы?

— Вроде того.

— Ну, думаю, это я смог бы пережить.

Он поднимает голову; Финн как раз открывает дверь пекарни, неся два пакета, и вот он уже направляется к нам с сияющим видом. Холли говорит мне:

— Конечно, я всячески желаю вам удачи, мисс Конноли. И надеюсь, вы не станете ждать, пока Шон Кендрик осознает, насколько он одинок.

Мне хочется спросить: «Ждать чего?!», но Финн уже рядом, а это не тот вопрос, который мне хотелось бы задать в присутствии одного из моих братьев.

Поэтому мы просто обмениваемся любезностями, и Холли отправляется своей дорогой, чтобы посмотреть, как идет тренировка на песчаном берегу, а я собираюсь вести Дав на утесы. Финн уже готов вернуться в лавку Дори-Мод, чтобы получить какую-нибудь работу.

— Слыхала, с каким акцентом он говорит? — спрашивает Финн.

— Я не глухой родилась.

— Если бы я был Гэйбом, я бы отправился вместо материка прямиком в Америку.

Это заявление полностью портит мое только-только ставшее хорошим настроение.

— Если бы ты был Гэйбом, я бы тебе так врезала!

На Финна это никак не действует. Он ласково треплет гриву Дав, прежде чем зашагать прочь.

— Эй!.. — Я останавливаю его и забираю из пакета еще два пирожных. — Вот теперь можешь идти.

Финн бодро топает к лавке Дори-Мод, ужасно довольный тем, что в руках у него — еда. Я держу пирожные в одной руке, а другой беру поводья Дав и веду ее в сторону утесов. Я думаю о том, что сказал Джордж Холли насчет еды: она кажется вкуснее в воспоминаниях. Мне это кажется поразительным и странным высказыванием. Значит, у тебя есть не только то мгновение, когда ты пробуешь нечто вкусное, но и достаточно много времени впереди, чтобы этот вкус превратился в воспоминание. Мое будущее не настолько определенно, чтобы я могла позволить себе гадать, каким станет его послевкусие. Но в любом случае прямо сейчас ноябрьское пирожное доставляет мне огромное удовольствие.

Глава пятьдесят первая

Шон

Я уже поджидаю Пак, когда она добирается до верхней дороги на утесах. И я здесь не один; около двух дюжин туристов устроились на камнях, наблюдая за мной и Корром с такого близкого расстояния, на какое у них хватает духа. Пак оглядывает их всех, и взгляд у нее такой яростный, что некоторые удивленно отшатываются. После вчерашнего вечера я не знаю, чего от нее ждать. Я не знаю, как к ней обращаться. Я не знаю, чего она ждет от меня или чего я сам от себя жду.

Пак кивком здоровается со мной и сует мне в ладонь ноябрьское пирожное. Мы молча жуем под пристальными взглядами туристов, а потом вытираем липкие пальцы о траву.

Пак кривит рот, взглянув в сторону зевак.

— Дав такая робкая рядом с водяными лошадьми.

— Ей и следует такой быть.

Пак яростно таращится на меня.

— Но для бегов в этом мало пользы.

Я присматриваюсь к ее мышастой кобылке. Та, конечно, остро ощущает присутствие Корра, но не выглядит слишком уж напуганной.

— Она не обязана их любить, — говорю я. — Хотя некоторая доля уважения прибавит ей скорости. Но только в том случае, если ты сама не боишься, что она испугается.

Я вижу, как Пак переваривает эту мысль, направляя свой ум в нужную сторону. Ее глаза прищуриваются, когда она взглядом изучает Корра, и я гадаю, вспоминает ли она в этот момент нашу скачку над обрывом.

— Себе-то я могу доверять, — говорит наконец Пак.

Она смотрит на меня так, будто задала вопрос, но если это действительно вопрос, то ответить на него может только она сама.

— Готова работать? — спрашиваю я.

И мы работаем.

Корра ничуть не утомил вчерашний галоп, и лошадка Пак тоже свежа и полна энергии на пронизывающем ветру. Мы кружим рядом и порознь, переходим с галопа на рысь и обратно. Я гоню Корра вперед, пока он не отвлекается окончательно, — и тут же Пак внезапно оказывается рядом с нами, и уши ее мышастой кобылы настороженно шевелятся. Мы скачем бок о бок, не ради гонки, а просто ради движения самого по себе.

Я забываю, что это работа, забываю, что до бегов остается всего несколько дней, забываю, что Пак сидит на простом островном пони, а я — на кабилл-ушти. Ветер гудит у меня в ушах, на губах Пак играет легкая улыбка, и мои руки ощущают привычный вес Корра…

Я не замечаю, как проходит больше часа, но в конце концов должен остановить Корра. Я не хочу перегружать его. Пак тоже останавливает свою маленькую Дав. Я вижу, что Пак хочет что-то сказать, ее рот уже приоткрывается, — но это мгновение сразу же улетает. И в результате Пак просто повторяет мои же собственные слова: — Увидимся на утесах завтра?

Пак

Шон ждет меня на следующий день, и на следующий, и на следующий. Я думаю, что уж в воскресенье-то точно его не увижу, поскольку никогда не встречала его в церкви Святого Колумбы, и потому не знаю, где он может быть, если не ходит туда. Но когда после мессы я поднимаюсь на вершину утеса, Шон уже там, и его взгляд пристально следит за происходящим на пляже.

Мы наблюдаем за тренировкой внизу, лишь изредка обмениваясь словечком-другим, а на следующий день уже снова сидим в седлах. Иногда мы скачем рядом, иногда расходимся далеко, настолько, чтобы лишь видеть друг друга. Я то и дело возвращаюсь мыслями к тому, как большой палец Шона прижимался к моему запястью, и мне грезится, что он прикоснется ко мне снова.

Но в основном я думаю о том, как Шон смотрит на меня — с уважением, — и мне кажется, что это, пожалуй, дороже всего остального.

И чем дольше я наблюдаю за тем, как Шон и Корр чувствуют себя вместе, тем яснее мне становится: для Шона будет просто невыносимо потерять Корра.

Но оба мы ведь не можем выиграть…

Шон

Всю неделю мы скачем вместе, и мне трудно даже вспомнить о моих постоянных занятиях с Корром на песчаном берегу.

Да, мне не хватает одиноких утренних проездок по песку, но не настолько, чтобы отказаться ради них от общества Пак. В иные дни мы почти не разговариваем, поэтому я далее не понимаю, в чем тут разница. Ведь нам с Корром тоже никогда не были нужны слова.

Значит, вся суть в том, чтобы не спеша прогуливать Корра, делать то, что он и без того хорошо умеет, и час за часом наблюдать за тем, как Пак выдумывает все новые игры для Дав, чтобы поддержать в той интерес к работе. «Сенной» живот Дав уже исчез, то ли от регулярных тренировок, то ли от лучшего питания. И Пак тоже меняется — теперь во время скачки я вижу в ней некое спокойствие. Больше уверенности и меньше самоуверенной нетерпеливости. Перемены в лошади и всаднице, которых я впервые увидел у линии прибоя всего несколько недель назад, просто поражают. И я уже не спрашиваю себя, почему тренируюсь рядом с ней.

Не знаю, в какой именно момент я осознаю настроение Корра; не то чтобы он настойчив, но уже делает попытки заигрывать, а Дав держится рядом с нами. Несмотря на долгие часы обучения. Несмотря на то, что Корр — водяной конь.

Я резко останавливаю Корра. Он с нарочитой неловкостью спотыкается, замедляя шаг, отставая от кобылы, и я слегка подергиваю поводья, напоминая ему, что я пока здесь. Пак не сразу замечает, что я отстал. Она разворачивает Дав. Бока ее лошадки тяжело вздымаются, ноздри раздуты, но уши игриво насторожены.

Я говорю:

— Пора заканчивать.

Пак то ли хмурится, то ли улыбается. Она не слышала моих слов. Я повторяю. И вижу, когда именно до нее доходит смысл сказанного, потому что ее улыбка тут же гаснет.

— Не понимаю, ты серьезно? — говорит она.

— Я серьезно. Завтра ты должна отвести ее на берег. Необходимо убедиться, что ты сумеешь с ней справиться и тогда, когда вокруг будут все остальные. Чтобы привыкнуть.

Теперь Пак по-настоящему хмурится.

— Два дня — не слишком большой срок, чтобы она к этому привыкла.

— Речь не о ней. О тебе. И не два дня, а только один, — напоминаю я.

Корр пританцовывает на месте, и я сжимаю его бока коленями.

В день перед бегами лошадей нельзя выводить на пляж. Так что завтра — последний день тренировок на песке.

Дав почесывает живот задней ногой, совершенно как собака. В этот момент она вовсе не кажется скакуном, на которого можно сделать верную ставку, и Пак, должно быть, это знает, потому что в ее взгляде вспыхивает раздражение и она хлопает пяткой по боку лошадки, заставляя ее прекратить.

— Ты ведь это не выдумал просто потому, что я угостила тебя пирожным?

— Нет, это правило существует все то время, пока проводятся бега.

Пак пристально всматривается в мое лицо, чтобы понять, серьезно ли я говорю, а потом кривится.

— Я, собственно, имела в виду… есть ли у нас вообще шансы?

Корр изгибается, прижимаясь к моей ноге, не желая больше стоять спокойно. Это мне напоминает о том, что нужно поменять его местами с Эданой. С тех пор как ее перестали тренировать на пляже, Эдана становится все более и более тревожной, а в ее стойле нет окна, потому что ее место — в одном из семи отделений в задней части конюшни. Из окна в стойле Корра видно не слишком много, но все-таки это может ее слегка успокоить до окончания бегов, когда у меня снова появится время для нее.

— Я бы не стал тебе вообще ничего говорить, если бы не думал, что они есть.

— Я имею в виду, настоящий шанс.

Пак тут же отводит взгляд в сторону, как будто предполагает, что меня может оскорбить мысль о соревновании с ней за первое место.

— За второе и третье места тоже полагаются небольшие призы, — говорю я. Пак перебирает пальцами спутавшуюся гриву Дав. — Может, этого будет достаточно?

Голос Пак звучит едва слышно:

— Это может нас выручить… — И тут ее тон резко меняется. — Ты должен прийти к нам на ужин. Будут бобы или еще что-нибудь такое же вкусное.

Я задумываюсь. Обычно я ужинаю в своей квартирке, стоя, распахнув настежь дверь, потому что конюшня ждет моего возвращения, дела не могут стоять на месте. Мне непривычно ужинать за столом, пытаясь при этом найти какие-то слова и ответы для вежливой беседы. Поужинать с Пак и ее братьями? До бегов осталось всего ничего… Я должен еще как следует отчистить седло и ботинки, постирать бриджи и найти перчатки, на тот случай, если пойдет дождь или ветер станет уж слишком резким. Обязательно нужно поменять местами Корра и Эдану и вычистить их стойла. И хорошо бы еще раз зайти в лавку мясника, узнать, нет ли у них какого-нибудь особого лакомства для Корра…

— Ладно, неважно, — говорит Пак. Она умеет очень быстро прятать свое разочарование. И если не искать его специально, точно не догадаешься, что она успела запихнуть его куда-то подальше. — Ты занят.

— Нет, — возражаю я. — Нет, я… я подумаю. Я не уверен, смогу ли уйти.

Не знаю, что творится у меня в голове. У меня же нет времени на походы в гости. И я не слишком хороший компаньон за столом. Но об этом думать не хочется. Вместо того я жалею, что не ответил быстрее, до того, как заметил ее огорчение.

Пак быстро берет себя в руки.

— Ну, если не сможешь, увидимся завтра на берегу?

В этом я уж точно уверен. В этом легко быть уверенным, если сидишь верхом на коне.

— Да.

Глава пятьдесят вторая

Пак

Гэйб явился к ужину с цыпленком и Томми Фальком. По правде говоря, я ничуть не огорчена, видя их всех: Гэйба — потому, что он уже очень давно не ужинал с нами, цыпленка — потому что это не бобы, а Томми Фалька — потому что благодаря его присутствию Гэйб весел и дурачлив. Они перебрасывают ощипанного цыпленка туда-сюда над моей головой, пока с него не слетает обертка и я не начинаю кричать на них, подбирая ее с пола. Цыпленок тоже падает на пол.

— Если мы все умрем от чумы или какой-нибудь заразы, я хочу знать, что моей вины в этом нет, — заявляю я.

К пупырчатой спине цыпленка пристал какой-то сор.

— Да ты просто протри его, и все. Немножко грязи никому еще не вредило, — говорит Томми Фальк. — Гэйб говорит, ты все равно цыплят готовить не умеешь.

Финн, который сидит у очага и пытается раздуть огонь, впервые открывает рот.

— Ну да, она уж точно ни разу хорошо их не готовила.

— Или заткнитесь, или будете готовить сами!

Вообще-то грязь на цыплячьей коже — это последнее, что меня беспокоит. У меня и руки-то грязные. Мне требуется немало времени на то, чтобы отмыть их как следует, но даже когда они становятся в основном достаточно светлыми, от них все равно пахнет довольно подозрительно, вроде как сразу и Корром, и Дав.

Гэйб усаживается у радиоприемника, пытаясь поймать какую-нибудь из материковых музыкальных станций, которые ловятся, только когда погода хорошая, а радиобогам принесены достойные жертвы. Пока радио помалкивает, Томми Фальк напевает сам, вспоминая мелодии, которые успел услышать до шторма. И впервые за много месяцев наш дом кажется живым.

— Найди какой-нибудь джаз, Гэйб! — говорит Томми.

Он пристраивается рядом с Финном и начинает помогать ему превратить дым в огонь. Потом тянется к отцовскому креслу, на котором лежит давно заброшенное концертино. Томми играет ту самую мелодию, которую только что напевал; концертино превращает ее в нечто жалобное.

— Нет, ты можешь такое вообразить? Концерты!

Конечно, он говорит о материке. Потому что бега скоро минуют, а жизнь продолжится.

— И автомобили, — кивает Гэйб. — И апельсины каждый день.

— И джаз! — восклицает Томми.

Финн пристально смотрит на огонь.

Я внимательно рассматриваю цыпленка.

— Эй, не впадай в меланхолию! — говорит Томми, вскакивая при виде выражения моего лица. — Это ведь не значит, что мы никогда не вернемся. И мы будем присылать деньги. Ты вообще видела, как одевается Эстер Куинн? Ее братья на материке, что-то там кому-то продают и присылают домой денежки, потому она и выглядит как картинка из модного каталога. Когда мы сможем приехать, Гэйб? На Пасху, пожалуй? Пасха — самое время для визитов. И купим целую кучу цыплят!

Гэйб забирает у Томми концертино и извлекает из него мелодию. Я и забыла, как хорошо он играет. Томми обхватывает меня за талию и кружит по комнате. Я едва волочу ноги, потому что терпеть не могу, если ко мне кто-то прикасается, когда я того не ожидаю. И еще потому, что для веселья мне нужно нечто большее, чем танцы. Томми говорит:

— Ну же, давай, ты можешь двигаться гораздо быстрее! Все говорят, что ты сегодня утром носилась на утесах, как ракета!

За это я позволяю ему еще раз закружить меня.

— Так говорят?..

— Ну да, все твердят, что вы с Шоном Кевдриком жуть как зажигали там на утесах, — Томми снова кружит меня и усмехается. — И когда я говорю «вы с Шоном Кендриком», я именно это и имею в виду. И под «зажигали» имею в виду тоже именно это.

— Я резко останавливаюсь и разворачиваю его. И делаю вид, что он говорит о бегах.

— И тебя это волнует?

— Волноваться нужно Гэйбу, — отвечает Томми. Он берет меня за руку и кружит так, что я боюсь налететь на стол. — Потому что его младшая сестренка уж очень быстро растет!

Мама всегда говорила, что я не должна обращать внимание на разные там сладкие слова посторонних мужчин, но Томми Фальк вроде бы не намерен чего-то от меня добиться, так что я с милой улыбкой принимаю его комплимент. Все в порядке, я могу это себе позволить.

Гэйб обрывает мелодию на середине аккорда, держа концертино словно открытую книгу.

— Эй, Томми, не напрашивайся, чтобы я дал тебе в зубы! Кэт, когда будет готов цыпленок?

Томми одними губами произносит: «О-о-ох, Кэт!», но Гэйб отказывается проглотить наживку.

— Через двадцать минут, — отвечаю я. — А может, через тридцать. А может, через десять.

И тут кто-то стучит в дверь. Мы все переглядываемся, и Томми Фальк выглядит таким же растерянным, как я и мои братья. Никто не трогается с места, так что в конце концов я вытираю ладони о штаны, иду к двери и со скрипом распахиваю ее.

За порогом стоит Шон Кендрик; одна его рука в кармане, в другой он держит буханку хлеба.

Я абсолютно не готова к его появлению, и потому мой желудок выкидывает странный фокус, как будто он то ли вдруг опустел, то ли готов куда-то сбежать. Есть нечто совершенно ошеломляющее в том, чтобы видеть стоящего в темноте у твоего порога Кендрика.

Я отступаю в сторону, давая ему пройти. Снаружи заметно холодает.

— Ты сбежал из конюшни.

— Приглашение не отменяется?

— Не отменяется. Мы тут все собрались — и Гэйб, и Финн, и еще Томми Фальк.

— Я принес вот это.

Он поднимает буханку, явно из пекарни Паллсона, и она настолько свежая, что я чую ее теплый запах. Видимо, Шон только что заходил туда.

— Все в порядке?

— Ну, ты же пришел, значит, все должно быть в порядке.

Гэйб окликает меня:

— Пак, кто там?

Я открываю дверь пошире, чтобы стал виден ответ. Все они таращат глаза на Шона, а он стоит все так же — одна рука в кармане, в другой — буханка теплого хлеба, и тут вдруг, когда я вижу выражение глаз моих братьев, мне приходит в голову, что Шон как будто… ну, что все это чуть-чуть, самую капельку похоже на то, будто он за мной ухаживает. У меня нет времени на объяснения, поскольку Томми уже смеется и встает.

— Шон Кендрик, черт побери! Как дела?

Мы приглашаем Шона в дом, и Гэйб сам закрывает дверь, потому что я об этом забываю в приступе внезапного веселья. Гэйб пытается избавить Шона от куртки, Томми что-то болтает насчет погоды, и все это звучит чересчур громко, хотя и говорят только Гэйб и Томми, да еще изредка Финн вставляет словечко. Шон, как всегда, умудряется обойтись одним словом там, где любому другому понадобится пять или шесть, Наконец посреди всей этой суматохи Шон выскальзывает из куртки, через плечо оглядывается на меня и улыбается — просто короткий взгляд и короткая улыбка — и тут же опять смотрит на Томми.

Через несколько минут Томми и Гэйб усаживаются играть в карты перед очагом, потому что никто им этого не запрещает. Финн лишь наблюдает за ними, потому что он еще не решил для себя, грех это или нет. Шон подходит ко мне, он стоит достаточно близко, чтобы я ощущала исходящие от него запахи сена, и соленой воды, и пыли.

— Давай помогу чем-нибудь, — предлагает Шон.

Я вкладываю ему в руку нож.

— Порежь что-нибудь. Твой хлеб.

Кендрик сосредоточенно берется задело. И тихо говорит:

— Я видел Яна Прайвита после того, как ты ушла. Он вывел свою Пенду, когда остальные уже разошлись, и основательно ее гонял. Она и раньше быстро шла, и теперь идет быстро. На нее стоит посмотреть.

— Я слышала, она предпочитает идти по внешней дорожке и набирать скорость под конец.

Шон смотрит на меня, вскинув брови.

— Да, верно. Прайвит перестал участвовать четыре года назад, когда упал во время бегов. Но до того он дважды меня обходил.

— В этом году ему тебя не обойти, — говорю я.

Шон молчит. Да ему и незачем что-то говорить; я знаю, что он думает о возможной потере Корра. Я помешиваю цыплячье рагу. Оно готово, но мне еще не хочется усаживать всех за стол.

Немного погодя Шон говорит:

— Я тут думал… Никто не хочет идти по внутренней стороне, потому что в первый день месяца море может здорово подвести.

— Значит, я должна прижиматься к воде как можно ближе, потому что Дав на это плевать.

Шон уже разрезал всю буханку, но делает вид, что продолжает работу, и перекладывает ломти так и эдак.

— Я тоже все думаю об этом… — признаюсь я. — Наверное, мне следует поначалу держаться сзади. Поберечь силы Дав для последнего рывка.

— И может быть, к тому времени скакунов останется поменьше? — продолжает мои размышлении Шон. — Но я не стал бы выжидать слишком долго или держаться уж очень далеко. Она ведь у тебя не настолько сильна, чтобы быстро одолеть большой разрыв.

— Я хочу держаться подальше от пегой кобылы, а она будет идти среди первых, — уточняю я. — Я видела, как Мэтт на ней скакал.

Шон слегка щурится; я вижу, он доволен тем, что я все заметила, а я довольна тем, что он этим доволен.

— Еще один серьезный соперник — Блэкуэлл, — говорит Шон. — Это тот, чей жеребец пытался тебя достать, но он заменил лошадь. И эта новая — быстрая тварь, — без малейшей злости или зависти сообщает Кендрик. Конечно, на самом деле я знаю только одну лошадь, которая может быть реальным претендентом на победу. Но я ни разу не видела, как Шон скачет по-настоящему, и он ни разу не дал мне ни малейшего намека на то, насколько ему нравится участвовать в бегах и нравится ли ему это вообще.

— А где будете вы с Корром? — спрашиваю я.

Шон возит двумя пальцами по столу, собирая в кучку крошки. Я замечаю, что его руки покрыты такими же несмываемыми пятнами, как и мои.

— Как раз рядом с тобой и Дав, — отвечает он.

Я смотрю на него во все глаза.

— Ты не можешь рисковать победой. Только не из-за меня.

Шон не отрывает взгляда от кухонного стола.

— Мы с ним пойдем рядом с тобой. Ты по внутренней стороне, я — по внешней. Корр вполне может идти в стороне от остальных; он уже делал это прежде. И может прикрыть тебя в случае чего. Так что тебе придется быть внимательной только к той стороне, с какой будут остальные лошади.

— Я не хочу, чтобы из-за меня ты проиграл! — выпаливаю я.

Теперь Шон смотрит на меня. И произносит очень мягко:

— Поздно уже говорить об этом, Пак.

Он оставляет меня стоять у кухонного стола; я смотрю в раковину, пытаясь вспомнить, что мне следует делать дальше.

— Пак! — рявкает Гэйб. — Твой суп!

Цыплячий бульон готов уже выскочить из кастрюли, и на мгновение кажется, что на ужин у нас будут одни головешки, но я успеваю схватить кастрюльку и погасить огонь.

Парни в ожидании еды уже усаживаются за стол.

Финн начинает осторожно раскладывать по тарелкам куски цыпленка, а я разливаю бульон. Томми теперь болтает что-то насчет того, что его водяная кобыла позволяет обогнать себя, но мгновенно оживляется, когда видит зады других лошадей. Гэйб ставит перед каждым по стакану воды, не интересуясь, нужна ли она. А я все это время усиленно стараюсь не смотреть на Шона, потому что прекрасно знаю: ни один из сидящих за столом не упустит возможности заметить, как именно я смотрю на него и как я ищу его ответный взгляд.

Глава пятьдесят третья

Шон

Я просыпаюсь от какого-то крика. Накануне я вернулся слишком поздно, а потом сон слишком долго не приходил ко мне. Мгновение-другое я просто лежу, слушая. Усталость еще не прошла, и просыпаться окончательно очень не хочется, но… я снова слышу крик.

Звук переходит в мучительный вопль, и я вскакиваю с постели. Натягиваю ботинки и куртку и вот уже несусь вниз по лестнице с фонарем в руке.

В конюшне темно, но я слышу звуки движения, не из проходов, а из стойл. Лошади не спят. То ли их тоже разбудил крик, то ли кто-то заходил сюда Я не включаю фонарь и пробираюсь в темноте.

Когда я выхожу в главное помещение, стоны становятся громче. Они несутся из прежнего стойла Корра, в которое я перевел Эдану.

Я иду по проходу так быстро, как это возможно, не нарушая тишины. Крик умолк, но теперь я уверен, что это кричала Эдана. В темноте я с трудом могу разобрать, что происходит в отсеке. Ночь бросает снаружи темно-синий свет, и его хватает для того, чтобы я нащупал ограждение стойла, прижался к нему и заглянул внутрь.

Когда Эдана снова кричит, я отпрыгиваю назад. Она прямо возле моего лица. Голова Эданы лежит на планках ограждения, шея прижата к стене, нос поднят вверх, к потолку, нижняя челюсть отвисла.

Я шепотом зову ее, и она тихо ржет в ответ. Я прослеживаю взглядом линию ее шеи, обвисшие плечи, круп, почти лежащий на земле. Я никогда не видел лошадей в такой позе. Внутри меня все болезненно сжимается, когда я открываю дверь и вхожу в стойло. Теперь Эдана вырисовывается силуэтом на фоне света, сочащегося сквозь окно, и я вижу, что она прижимается боком к стене, сев на зад, как собака. Ее задние ноги при этом раскинуты, как будто под Эданой слишком скользко.

Я прикасаюсь к ее плечу; лошадь дрожит. Меня тоже пробирает внутренней дрожью. Я провожу ладонью вдоль спины водяной кобылы, а потом, присев на корточки, ощупываю ее задние ноги вдоль сухожилий. Эдана жалобно ржет.

Моя рука становится влажной. Я подношу ее к глазам, но мне незачем рассматривать собственную ладонь, я уже чую запах крови на ней. Я выхватываю из кармана фонарь и включаю его.

Сухожилия на обеих задних ногах Эданы перерезаны.

Неровные раны похожи на зловещие ухмылки, кровь стекает по шкуре водяной лошади и собирается лужицами на земле.

Я поворачиваюсь к голове Эданы, и несчастная лошадь пытается подтянуть под себя ноги. Я глажу ее по лбу и шепчу ей на ухо: «Успокойся, милая. Не бойся».

Я жду, когда ее дыхание станет ровнее, потому что она верит мне.

Но она никогда уже не встанет на ноги.

Я этого не понимаю. Я не понимаю, кому понадобилось калечить Эдану, лошадь, которая не будет участвовать в бегах, лошадь, которая ни для кого не представляет угрозы. И еще ведь здесь заложено другое жестокое намерение: именно я должен был найти Эдану, именно я должен переживать потерю… Я знаю только одного человека, которому захотелось бы причинить мне такую боль.

Мне кажется, что я слышу легкий шорох в глубине конюшни.

Я выключаю фонарь.

В темноте гнедая шкура Эданы очень похожа на кроваво-красную шкуру Корра. И перепутать их было бы очень легко, особенно если ожидаешь, что на этом месте должен стоять Корр, и при этом полностью сосредоточен на том, чтобы войти в стойло и не очутиться в зубах водяной лошади…

Снова слышен звук движения, теперь уже где-то дальше.

Я выхожу из стойла в проход. Останавливаюсь и жду, вслушиваясь. Сердце колотится так, что мне не уследить за его скоростью. Я хочу только одного: чтобы звук донесся откуда угодно, но не со стороны семи дальних отделений. Все, чего я хочу, так это того, чтобы Мэтт Малверн еще раз ошибся, пытаясь отыскать Корра. В дальнем конце стоят еще пять кабилл-ушти. И Мэтту придется как следует всмотреться в каждого из них, когда он поймет, что изуродовал не ту лошадь.

Я снова слышу испуганное ржание лошадей.

Именно в семи дальних стойлах.

И я бросаюсь бежать.

Я включаю фонарь, когда огибаю угол в двери. Если Мэтт поймет, что я здесь, он оставит свою попытку.

— Мэтт! — кричу я.

Теперь, в луче света, я вижу кровь на полу и красные отпечатки чьих-то подошв. Я спешу по следу, я насторожен…

— Ты зашел слишком далеко, Мэтт!

Мой голос отдается эхом от высокого сводчатого потолка конюшни; ответа нет. Возможно, Мэтт уже сбежал.

Корр пронзительно кричит.

Я бегу так, как не бегал никогда в жизни. Я вижу перед собой Эдану, ее голову, неестественно поднятую к потолку, когда несчастная лошадь прижимается к стене, уже погубленная, но еще не осознавшая этого… Если Мэтт прикоснулся к Корру, я убью его.

Я стремительно огибаю угол.

Дверь в стойло Корра открыта. Мэтт Малверн стоит внутри, держа в одной руке зловещий острый нож, а в другой — трезубую острогу вроде той, какими бьют рыбу или птиц. Железные острия трезубца прижимаются к плечу Корра, вынуждая его отступать к стене. Шкура Корра дрожит и идет волнами от прикосновения металла. Мэтт Малверн явно хорошо продумал свой план.

— Отойди от него, — говорю я. — За каждую каплю его крови тебе придется отдать десять своих.

— Шон Кендрик, — отвечает Мэтт, — зря ты поменял их местами, это было глупо с твоей стороны.

Корр низко рычит, это звук из глубины горла, который скорее ощущаешь ногами, чем слышишь ухом. Но конь пришпилен к месту острогой, и не одним железным острием, а сразу тремя.

— Если бы ты хоть что-то знал о лошадях, живущих под этой крышей, ты бы их не перепутал, даже в темноте.

Мэтт смотрит на меня достаточно долго для того, чтобы заметить: я уже сократил расстояние между нами. И кивком указывает на острогу:

— Эй, убогий, не лезь в это стойло!

Я медленно вытираю окровавленную ладонь о куртку и достаю из кармана нож с выкидным лезвием. И показываю его Мэтту.

Мэтт бросает на нож презрительный взгляд.

И что, ты думаешь остановить меня с помощью этой вот штучки?

Лезвие с громким щелчком выскакивает наружу. Мэтт не был бы самым крупным существом, погибшим от его тонкого острия.

— Я не думаю, что остановлю тебя, — говорю я. — Я думаю, что ты искалечишь моего коня, но когда тебе придется выйти из стойла, я этим вот ножом вырежу твое сердце и вручу его тебе.

Меня мутит, трясет с головы до ног. Я не в силах посмотреть в глаза Корру, иначе потеряю решимость.

— И ты действительно считаешь, что я поверю в твои угрозы, когда у меня в руках все это? — усмехается Мэтт.

Но он верит. Я вижу это в его глазах.

Я спрашиваю:

— А что ты намерен доказать? Что ты лучший наездник? Что лошади любят тебя больше, чем меня? Или ты собираешься завоевать одобрение своего отца, перерезав всех кабилл-ушти на острове?

— Нет, — откликается Мэтт. — Только вот этого.

— Ты уверен, что тебе будет этого довольно? И что будет дальше?

— Никакого «дальше», — ухмыляется Мэтт. — Эта тварь — единственная, которая тебя по-настоящему интересует.

Но он всматривается в мое лицо с таким видом, как будто не уверен до конца в сказанном. А может быть, он никак не ожидал, что придется действовать в моем присутствии. Он ведь предполагал, что я спущусь в конюшню утром и найду Корра… как только что нашел Эдану. А может быть, сейчас он просто смотрит на меня и прикидывает, как причинить мне боль посильнее.

Наверняка я должен знать что-то, могущее удовлетворить Мэтта больше, чем гибель Корра. Должно быть что-то такое. Я вспоминаю искаженное лицо Мэтта во время аукциона и говорю:

— Если ты действительно хочешь что-то доказать своему отцу, то должен обойти нас на бегах. Победить нас на песчаной дорожке.

В лице Мэтта что-то меняется. Та дьявольски злобная пегая кобыла уже зачаровала его. Мэтт снова бросает взгляд на меня, потом на железные острия у плеча Корра.

Я прекрасно понимаю, что происходит в его голове, ведь и в моей происходит примерно то же самое. Бенджамин Малверн, говорящий Джорджу Холли, что по праву именно я — наследник его конюшен. Имя Ската, записанное на грифельной доске в лавке мясника. Ошеломительная скорость пегой кобылы.

Это песня сирены, и она зачаровывает Мэтта.

Мэтт пятится, выходя из стойла. Корр тут же движется вперед, занимая оставленное Мэттом пространство. Глаза красного жеребца горят бешеной злобой. Я вижу капли крови, выступившие на его плече там, где в шкуру вжималась острога, — и когда Мэтт выскальзывает за дверь стойла и захлопывает ее за собой, я прыгаю на него и прижимаю к его бычьей шее лезвие своего ножа. Я вижу, как пульсирует вена под его кожей. И мой нож как раз рядом с ней.

— Мне казалось, ты говорил о том, что нужно обойти тебя на бегах, — бормочет Мэтт.

Корр бьет копытом в стену стойла.

Мой голос с шипением прорывается между стиснутыми зубами.

— А еще я сказал, что ты отдашь по десять капель своей крови за каждую его каплю.

Мне хочется, чтобы вокруг Мэтта растеклась целая лужа крови, как вокруг Эданы. Мне хочется, чтобы он прижался вот к этой стене и плакал, как она. Мне хочется, чтобы он знал: ему никогда больше не встать на ноги. Мне хочется, чтобы он примерил на себя маску смерти, которая была на лице Дэвида Принса.

— Шон Кендрик!

Голос раздается откуда-то сзади. Я чуть-чуть поворачиваю голову, не отводя взгляда от глаз Мэтта.

— Не поздновато ли для таких забав?

С огромной неохотой я складываю нож и отступаю от Мэтта. Руки Мэтта все еще продолжают сжимать трезубец и пугающий изогнутый нож, до сих пор темный от крови. Мы оба смотрим на отца Мэтта, который стоит в проходе между стойлами; рядом с ним — Дэйли. На старшем Малверне — ночная рубаха на пуговицах, но от этого он не выглядит менее могучим. Дэйли, на лице которого написан стыд, не желает встречаться со мной взглядом.

— Мэттью, тебя ждет постель.

Его голос звучит почти ласково, вот только поза противоречит этому. Малверн смотрит в глаза Мэтту, и мгновение-другое ничего не происходит. А потом выражение лица Малверна меняется, и Мэтт молча проходит мимо него, не бросив взгляда в мою сторону.

— Теперь Малверн смотрит на меня. Я все еще дрожу, потрясенный и тем, что Мэтт чуть не сделал только что с Корром, и тем, что я сам чуть не сделал с Мэттом.

— Мистер Дэйли, — говорит Малверн, не поворачивая головы, — спасибо за помощь. Можете возвращаться в спальню.

Дэйли кивает — и исчезает.

Бенджамин Малверн стоит на расстоянии вытянутой руки от меня, он пристально смотрит мне в лицо. Через мгновение-другое он спрашивает:

— Есть что сказать?

— Я бы не…

Я закрываю глаза. Мне необходимо взять себя в руки и обрести спокойствие. Но я его не нахожу; я просто уничтожен. Я стою посреди океана, мои руки вскинуты к небу… Я снова открываю глаза.

— Я не стану извиняться.

Малверн наклоняет голову набок. Долго-долго он рассматривает меня, мое лицо, нож в моей руке. Потом складывает руки за спиной.

— Мистер Кендрик, избавьте ту кобылу от страданий.

Он поворачивается и уходит из конюшни.

Глава пятьдесят четвертая

Шон

На следующий день погода жестока и немилосердна. Ветер хлещет лошадей по ногам, приводя их в бешенство. Тучи над головами предвещают грядущий холод. И над нами, и под нами — один и тот же серый океан.

Мы с Пак встречаемся у начала верхней троны. Пак хмурится, видя меня; я понимаю, что мое лицо после прошедшей ночи должно быть похоже на землю, по которой прошлась чума. Волосы Пак спрятаны под неуклюжей вязаной шапкой, но несколько прядей вырвались на свободу и упали на лицо. Торговцы пытаются удержать свои тенты и палатки, не позволить им улететь прочь. Наездники, спускаясь вниз по каменистой тропе, точно так же стараются удержать своих скакунов.

Пак одной рукой поглубже натягивает на голову шапку. Неподалеку что-то трещит и стонет на ветру. Дав вскидывает голову. Я вижу страх в ее расширенных глазах.

— Отведи Дав домой, — говорю я девушке. — Сегодня не тот день, когда стоит быть на пляже.

— Но другого-то времени не будет, — возражает Пак. — Мне казалось, ты говорил, что я должна привыкнуть к песчаному берегу. А когда еще-то?

Мне приходится кричать, чтобы заглушить вой ветра. Я поднимаю к нему пустую раскрытую ладонь.

— Ты видишь в моей руке поводья? Не время сейчас привыкать к пляжу.

«Смертельные пески» — так в подобные дни называл отец наш песчаный берег. Сегодня наездники могут умереть просто потому, что они этого не знали, или потому, что дошли до отчаяния, или потому, что по-глупому храбры.

Пак хмурится, глядя на ведущую вверх тропу. Я вижу ее неуверенность в том, как она морщит лоб.

Если ты хоть чуть-чуть мне доверяешь, не надо сегодня рисковать. Ты уже готова настолько, насколько это возможно, — убеждаю я ее. — Все остальные тоже ведь лишились этого последнего дня.

Пак прикусывает губу в мрачном разочаровании, какое-то время смотрит в землю, а потом как будто приходит к решению.

— Ладно, что есть — то есть. А Томми Фальк там, внизу?

Я этого не знаю. Меня не интересует Томми Фальк.

— Подержи Дав, — говорит Пак, видя, что ответить я не могу. — Пойду найду его, если он там.

Мне не хочется, чтобы она выходила на песчаный берег, есть ли там водяные лошади или нет.

— Я сам его поищу. А ты отведи ее домой.

— Лучше вместе пойдем, — заявляет Пак. — Погоди минутку. Я отведу ее к палатке Элизабет и привяжу там. Стой здесь.

Я наблюдаю за тем, как Пак возвращается к палатке фирмы «Фатом и сыновья» и вступает в оживленный разговор с одной из сестер, которая сейчас стоит у прилавка.

— Плохой выбор, Шон Кендрик, — слышу я чей-то голос у своего локтя. Это еще одна сестра из «Фатом и сыновья», и она видит, что я смотрю на Пак. — Ни один из вас не годится в домохозяйки.

Я не отвожу глаз от Пак.

— Думаю, ты слишком много на себя берешь, Дори-Мод, предполагая такое.

— Предположения тут ни при чем, — возражает Дори-Мод. — Ты же просто пожираешь ее глазами. Удивляюсь, как ты умудряешься еще кого-то замечать.

Я поворачиваюсь к ней. Дори-Мод — женщина сурового вида, умная и трудолюбивая, и даже я, безвылазно сидя в конюшне Малверна, знаю, что она готова сцепиться с самым сильным мужчиной на острове за последний пенни в его кармане.

— Да тебе-то какое до нее дело?

— Такое же, какое Малверну до тебя, только за меньшие деньги и с большей любовью.

Мы оба снова смотрим на Пак, которая выиграла битву с Элизабет и уже привязывает Дав за палаткой. Бешеный ветер треплет и выбившиеся пряди волос Пак, и гриву Дав. Я вспоминаю, как держал в руке связанные в хвостик волосы Пак, как ощутил тепло ее кожи, пряча эти волосы за воротник…

— Она просто не знает пока, что для нее лучше, — говорит Дори-Мод. — Что этой девочке действительно нужно — так это мужчина, который обеими ногами крепко стоит на земле. Мужчина, который удержит ее внизу, чтобы она не могла улететь прочь. Она еще не знает, что на таких, как ты, лучше смотреть издали, а не держать в руках.

Я слышу по тону голоса Дори-Мод, что ничего обидного она не подразумевала. И все же говорю:

— Ее нужно удерживать так же, как удержали тебя?

— Я сама себя удержала, — огрызается Дори-Мод. — И мы с тобой оба знаем, что именно ты любишь, а эти твои бега — ревнивая любовница!

И теперь я слышу в ее голосе уверенность, она знает все не понаслышке. Но она ошибается на мой счет, потому что не бега я люблю.

Как раз в этот момент к нам подходит Пак, и на ее лице все еще блуждает зловредная улыбка после схватки с Элизабет.

— Дори!..

— Будь поосторожнее на пляже, — говорит Дори-Мод и тут же уходит, что-то ворча себе под нос.

Пак отпускает какое-то замечание насчет ее дурного нрава.

— Ты не передумала? — спрашиваю я.

— И не собиралась.

На песчаном берегу все ужасно, именно так, как я и предполагал. Небо почти легло на песок, время от времени нам на лица падают капли дождя. С нашей достаточно высокой наблюдательной точки я вижу бушующий океан, кабилл-ушти, носящихся по черному песку, схватки между водяными лошадьми и красные пятна тут и там. Темный мертвый кабилл-ушти распластался у линии прибоя, и волны набегают на его ноги, не сдвигая их с места. Не только для людей океан опасен.

— Ты видишь Томми? — спрашивает Пак.

Я не вижу, но только потому, что слишком многое мелькает перед глазами в непрерывно подвижной игре на песке. В моих ушах шипит дождь.

Пак начинает спускаться по тропе, и мне ничего не остается, кроме как двинуться за ней. У конца тропы столпились несколько зрителей и официальных наблюдателей. Вроде бы один из них — Кэррол, дядя Брайана и Джонатана. Подойдя, я останавливаюсь, чтобы обменяться с ним несколькими словами, и поднимаю повыше воротник, мечтая прикрыть от дождя хотя бы затылок.

— Что здесь вообще происходит?

Мой голос на ветру звучит как-то жалобно; я не свожу глаз с мертвой водяной лошади.

— Драки, что же еще. Лошади дерутся. Море сводит их с ума.

— А Томми Фальк здесь? — спрашиваю я.

— Фальк?

— Черная кобыла!

Он отвечает:

— Да они все черные, когда мокрые.

— Томми Фальк? — повторяет один из зрителей, стоящих неподалеку. Это человек с материка, в плотной темно-синей куртке и при галстуке, с которым не может расстаться даже на песчаном берегу. — Такой симпатичный парнишка?

Я понятия не имею, можно назвать Томми симпатичным или нет.

— Если да, то что?

Мужчина показывает в сторону выступающего утеса.

Официальный наблюдатель, как будто вспомнив что-то, добавляет:

— Вас тут кто-то искал, мистер Кендрик.

Я жду, что он скажет, кто именно искал, однако он молчит, и потому я отхожу от них. За этим разговором я потерял Пак. В такую гнусную погоду все выглядят одинаковыми. И если все кабилл-ушти кажутся черными под дождем, то и люди тоже. Песчаный берег заполнен темными безразличными тварями, на спинах которых сидят темные фигурки поменьше размером. Нет смысла звать Пак; уже в пяти футах любой звук растворяется в диком завывании ветра.

Всматриваясь во все это, я наконец нахожу — но не Пак и не Томми Фалька, а его кобылу. Она чернее черного, а сложение у нее такое изящное, что не узнать ее невозможно. Кобыла стоит, опустив голову к земле, — примерно в десяти корпусах от меня, под прикрытием утесов, она привязана там рядом с другой водяной лошадью. Кобыла под седлом, но Томми Фалька поблизости от нее нет. Я думаю, что, возможно, Пак тоже видит эту лошадь, и потому направляюсь к кобыле, перешагивая через камни, разбросанные в верхней части пляжа.

Но, не успев миновать и половину пути, я нахожу взглядом Пак. За изгибом тропы, что тянется вдоль подножия утесов, отчасти защищенные от порывов ветра, на земле лежат четыре тела, вытянувшиеся параллельно друг другу, — темные очертания на светлом песке, жертвы сегодняшнего утра. Пак присела на корточки рядом с ними, не касаясь их, даже не глядя на них. Она просто съежилась на ветру и рассматривает землю под собственными ногами.

Я подхожу к ней, останавливаюсь рядом и смотрю на разбитое лицо Томми Фалька.

Глава пятьдесят пятая

Пак

Следующий день — это и последний день перед бегами, и день похорон Томми Фалька. Мои мысли постоянно крутятся вокруг завтрашних бегов, и мне кажется, что это как будто обидно для Томми. Но когда я пытаюсь сказать себе: «Томми Фальк умер», я сразу вижу его и Гэйба в нашем доме и как они бросают друг другу цыпленка.

Когда я ухожу вместе с Дав, Гэйб еще не встал с постели; дверь его комнаты приоткрыта, я вижу, что он лежит и пристально смотрит в потолок. К тому времени, когда я возвращаюсь домой, Гэйб уже успел убрать весь тот хлам, который я свалила перед сломанной частью забора, там, где сквозь него прошла водяная лошадь, — и заколачивает в доски здоровенные гвозди. Я не в силах оставаться в доме, потому что непрерывно думаю о том, что завтра — бега, а завтра — это всего через одну ночь. Потому мы с Финном отправляемся к Дори-Мод, чтобы помочь ей подготовить к рассылке по почте новую партию каталогов. Когда мы приходим домой, то видим, что Гэйб просто преобразил весь наш двор — он повыдергивал все сорняки и свалил весь ненужный хлам в кучу рядом с сараем; но, как я сразу понимаю, это не помогло ему забыть о смерти Томми Фалька. Когда мы с Финном входим во двор, Гэйб смотрит на нас с полминуты, прежде чем на его лице что-то отражается, как будто он наконец-то нас узнал. Руки у него дрожат, и мне приходится заставлять его съесть хоть что-нибудь. Я не думаю, что он останавливался за весь день хоть ненадолго. Когда день переходит в вечер, приходит Бич Грэттон, и они с Гэйбом обмениваются мрачным приветствием. Потом мы все одеваемся и отправляемся на западные утесы.

Гэйб не особо рассказывал нам о предстоящих похоронах, сказал только, что Фальки — «старые островитяне» это значит, что к похоронам не должны иметь отношения ни церковь Святого Колумбы, ни отец Мунихэм и что все состоится на скалах у моря. Финн явно нервничает из-за этого, как будто все, в чем должна участвовать его бессмертная душа, заставляет его переживать, — но Гэйб велит ему вести себя прилично и объясняет, что это точно такая же хорошая религия, как та, которой следовали наши родители, и что Фальки всегда были самыми замечательными людьми, с какими только можно познакомиться. Он говорит все это очень рассеянно, как будто вытаскивает слова для нас из какого-то дальнего хранилища. По моим ощущениям, он тонет, но я не имею ни малейшего представления о том, как именно сунуть руку в эту воду, чтобы вытащить его.

Нам приходится пробираться через нагромождения острых камней, чтобы добраться до западного пляжа, — а этот берег куда более каменист и неровен, чем песчаный, на котором проходят бега. Океан в вечерних лучах светится золотом, а у самой воды горит костер. Мы вливаемся в небольшую группу людей, пришедших на похороны; я узнаю среди них многих друзей отца, рыбаков.

— Спасибо, что пришел, Гэйб, — говорит мать Томми Фалька.

Я теперь вижу, что Томми именно от нее унаследовал свои красивые губы, но хороша ли эта женщина в остальном, сказать сейчас невозможно, потому что глаза у нее красные и распухшие от слез.

Она берет Гэйба за руку. Гэйб говорит так серьезно, что я, несмотря на обстоятельства, переполняюсь гордостью за него:

— Томми был моим лучшим другом на этом острове. Я бы все для него сделал.

Мать Томми что-то отвечает, но я не слышу, что именно, — так поражена, видя Гэйба плачущим. Он продолжает что-то тихо говорить ей, и слезы стекают по щекам женщины каждый раз, когда она моргает. Мне почему-то становится невыносимо смотреть на Гэйба, потому я оставляю их с Финном и отхожу к костру.

Только теперь я понимаю, что это не простой костер, а погребальный. Он дымится и потрескивает, и это самые громкие звуки на всем пляже. Языки пламени на фоне темной синевы неба — оранжевые и белые, а влажный мокрый песок у самых волн отражает огонь, как зеркало. Каждая волна стирает это отражение, а потом возвращает его, уходя. Костер горит уже долго, я вижу целую гору тлеющих углей и золы и вдруг с содроганием замечаю почему-то уцелевший в огне лоскут куртки Томми Фалька, зацепившийся за поленья.

Я думаю: «Он ведь вот только что сидел за нашим столом в этой самой куртке…»

— Ты ведь Пак?

Я смотрю налево — и вижу мужчину, стоящего недалеко от меня; он аккуратно сложил перед собой ладони, как будто находится в церкви. Конечно, я сразу его узнаю, это Норман Фальк, и я отлично помню, как он стоял в нашей кухне точно в такой же позе, разговаривая с моей матерью. Глядя на его лицо, я думаю: «Он рыбак», а не: «Он — отец Томми Фалька». Рядом с ним какой-то малыш, наверное, брат Томми. В Нормане Фальке нет ничего похожего на Томми. А пахнет он как Гэйб, то есть, собственно говоря, рыбой.

— Мои соболезнования, — говорю я, потому что именно эти слова говорили мне люди, когда погибли наши родители.

Глаза Нормана Фалька сухи, когда он смотрит на погребальный костер. Мальчик жмется к его ногам, и Норман Фальк кладет руку на его плечо.

— Мы все равно потеряли бы его.

Это кажется мне странным утешением. Я и вообразить не могу, что стала бы вот так же думать о Гэйбе. Ведь если бы Гэйб умер, это было бы навсегда. Но если Гэйб будет где-то жить-поживать, вполне счастливо, я тоже могу никогда больше его не увидеть… То есть для меня, возможно, это могло бы выглядеть одинаково, вот только я уверена, что для Гэйба все же разница есть.

— Он был очень храбрым, — продолжаю я, потому что мне эти слова кажутся вежливыми.

Мое лицо разгорячилось от огня; я мечтаю отойти назад, но не хочу, чтобы это выглядело так, словно я ухожу от разговора.

— Это верно. Все помнят его на той черной кобыле… — В голосе Нормана Фалька звучит неприкрытая гордость. — Мы попросили Шона Кендрика вернуть ее морю, и он согласился. Это ради Томми.

Я спрашиваю очень вежливым тоном, стараясь сделать вид, что имя Шона Кендрика ничего для меня не значит:

— Вернуть ее морю, сэр?

Норман Фальк оборачивается, энергично сплевывает в сторону так, чтобы не попасть в стоящего рядом мальчика, и тут же снова смотрит на погребальный костер.

— Да, отпустить ее по всем правилам. Мы ведь всегда отдаем дань уважения умершим. И кабилл-ушти тоже нужно отдать дань уважения. Это не имеет отношения к туристам, которые болтаются тут, засунув руки в карманы. Это все между нами, людьми и водяными лошадьми, и никак не связано с каким-то грязным спортом. — Потом Норман Фальк явно вспоминает, с кем именно говорит, потому что меняет тему: — Пак Конноли, тебе нечего делать на этом пляже. Тебе и твоей кобылке. Вас там не должно быть. Я знал твоего отца, и он мне нравился, но я думаю, что теперь ты поступаешь неправильно, если, конечно, ты вообще меня слышишь.

Мне становится стыдно, но почему — я совершенно не понимаю, и я чувствую себя паршиво из-за того, что позволила себе устыдиться.

— Но я не хотела проявить неуважение.

Голос Нормана Фалька полон тепла.

— Конечно, не хотела, не об этом речь. Просто у тебя нет мамы и папы, чтобы наставить тебя на правильный путь. Твоя лошадь — это просто лошадь, вот в чем проблема. И если бы Скорпионьи бега были обычными бегами для обычных лошадей, ну, тогда… — Норман Фальк резким кивком указывает на пламя. — Тогда вот это было бы просто позорным несчастным случаем.

Две недели назад я бы подумала, что он ненормальный, что, конечно же, все дело именно в особенности бегов, в деньгах, азарте… И если бы я просто наблюдала за тренировками на пляже, я, наверное, и сейчас думала бы так же. Но теперь, когда я так много времени провела с Шоном Кендриком, когда уже сидела на спине Корра, я ощущаю, что во мне что-то изменилось. Я по-прежнему не уверена, что все это стоит смерти Томми. Но понимаю, что значит стоять одной ногой на суше, а одной — в море. Я никогда не знала Тисби так хорошо, как узнала за последние недели.

Мальчик о чем-то спрашивает Нормана Фалька, и тот отвечает:

— Он уже ведет ее сюда. Вон в ту сторону смотри.

Мы оба оборачиваемся — и я вижу Шона, который спускается к берегу по одной из узких тропок. Он ведет за собой черную кобылу Томми Фалька, и по сравнению с Корром она кажется изящной и хрупкой. Шон одет как всегда, все в ту же привычную сине-черную куртку с поднятым воротником. При взгляде на него у меня непонятно почему отчаянно сжимается сердце, и я как будто переполняюсь гордостью, хотя в Шоне нет ничего такого, что я могла бы поставить себе в заслугу. Он ведет черную кобылу в нашу сторону и останавливается лишь тогда, когда водяная лошадь приподнимается на задних ногах и кричит, негромко, как плачущая птица.

Все пришедшие на похороны собираются к погребальному костру, чтобы наблюдать за тем, как Шон подводит кобылу к краю воды. И только тогда я замечаю, что Шон бос. Прибой пенится вокруг его лодыжек, пропитывает водой несколько дюймов его просторных штанов. Кобыла высоко поднимает копыта, когда вода касается ее бабок, и призывно кричит, глядя в море. В ее глазах уже нет ничего лошадиного. Когда она щелкает зубами, повернув морду к Кендрику, он просто отклоняется в сторону и сразу скручивает пальцами ее челку, заставляя водяную лошадь опустить голову. Я вижу, как шевелятся губы Шона, но отсюда невозможно расслышать, что именно он ей говорит.

Отец Томми тихо произносит:

— Из моря, в море.

И я осознаю, что его слова соответствуют движению губ Шона.

Я гадаю, сколько раз повторялось такое вот мгновение. Не с Шоном, произносящим эти слова, а вообще с кем бы то ни было. Это похоже на тот момент у окровавленного камня, когда я заявляла, что буду скакать на Дав. Я ощущаю, как мои ноги словно врастают в Тисби, на меня давит невидимая тяжесть тысяч ритуалов…

Шон оглядывается на людей и кричит:

— Пепел!

Другой мальчик — еще один брат Томми, наверное, потому что он немножко похож на Томми, — почти бежит через пляж к Шону. Свет быстро угасает, и потому я не вижу, в чем он несет пепел… его должны были взять из погребального костра. Шон протягивает руку над сосудом, как будто проверяя температуру, а потом осторожно опускает в него руку. Кобыла вскидывает голову и снова испускает призывный крик, и Шон бросает горсть пепла в воздух над ней. Голос Шона рвется на ветру, это нечто неуловимое, неслышимое с такого расстояния, но Норман Фальк произносит вместе с Кендриком:

— Пусть море примет нашего храбреца.

Шон, стоя спиной к нам, снимает с головы кобылы недоуздок. Она взбрыкивает, но Шон спокойно отступает назад. Встряхнув гривой, водяная лошадь делает могучий прыжок вперед. Одно мгновение она борется с волнами вот уже она плывет. Просто дикая черная лошадь в темно-синем море, полном пепла других погибших парней.

А потом, настолько стремительно и внезапно, что я не замечаю момента ее исчезновения, кобыла скрывается под водой, и теперь видна только волнующаяся поверхность океана…

Шон стоит у края прибоя, глядя в море, и в выражении его лица я вижу что-то пытливое и страстное, как будто и ему тоже хочется прыгнуть в волны и исчезнуть. Мне сразу приходит мысль, что именно поэтому Норман Фальк попросил Шона прийти сюда. Не потому, что только Кендрик может правильно выполнить ритуал. Но потому, что Шон Кендрик, стоящий вот так, и есть олицетворение бегов, даже если бы никаких бегов никогда и не было. Он — напоминание о том, что значат для этого острова водяные лошади, он — некий мостик между тем, что представляем собой мы, и тем, что скрыто в нашем острове, тем, чего мы хотим, но не можем коснуться. Когда Шон стоит там, обратив взгляд к океану, он не больше похож на цивилизованного человека, чем какой-нибудь кабилл-ушти, и это тревожит меня.

Мое сердце одновременно и переполнено, и опустошено всеми этими началами и окончаниями. Завтра начнутся бега, с их собственными стратегией и опасностью, и надеждами, и страхом, а по другую их сторону — Гэйб, садящийся на судно и покидающий нас. Я себя чувствую как Шон, смотрящий в океанскую даль. Я так переполнена непонятными мне самой желаниями, что мне этого не вынести.

Глава пятьдесят шестая

Шон

Отпустив кобылу Томми Фалька, я присоединяюсь к тем, кто пришел на похороны. В свете костра каждое лицо выглядит незнакомым, пока не присмотришься к нему как следует. Я вглядываюсь в одно, потом в другое; я вижу Габриэля Конноли, и Финна Конноли, но я не вижу Пак.

Я спрашиваю Финна, похожего на чучело, пришла ли с ними Пак, и он отвечает: «Конечно», но больше не добавляет ни слова. Я пробираюсь сквозь толпу собравшихся, касаясь чьих-то локтей, и спрашивая о Пак, и думая в то же время, что веду себя так, словно во весь голос кричу о своих чувствах к ней. Но ее никто не видел.

Бега уже завтра, а я сделал для Томми Фалька все, что мог, и мне бы теперь нужно вернуться в конюшню, но я ощущаю странную внутреннюю пустоту оттого, что Пак где-то здесь, а я ее не нашел. Мне необходимо ее отыскать, и эта потребность беспокоит меня.

На некоторое время я застываю, встав на камень, и пытаюсь представить, где она может быть, а потом начинаю подниматься по тропе на склоне утеса. Уже темно, но здесь, ближе к небу, вечерний воздух еще отливает темной краснотой. На остальном Тисби уже должна наступить ночь, но здесь мы слышим последний шепоток вечернего солнца, издали, из-за протянувшегося на запад моря. Я нахожу Пак на вершине утеса, она сидит, глядя на горизонт, обхватив руками согнутые ноги и уперев подбородок в колени. Она выглядит так, словно выросла из этих скал, из этой земли. Хотя она слышит мои шаги, ее глаза не отрываются от океана.

Я устраиваюсь рядом с ней и смотрю на ее профиль, ничуть не пытаясь замаскировать свое внимание, — ведь сейчас мы с Пак вдвоем, и только она может меня видеть. Вечернее солнце ласкает ее шею, ее щеки. Волосы у Пак цвета травы на утесах, и они то взлетают в воздух, то снова падают ей на лицо, повинуясь ветру. А выражение ее лица не такое свирепое, как обычно, не столь неприступное.

Я спрашиваю:

— Ты боишься?

Ее глаза устремлены к далекой линии горизонта, на запад, туда, где уже исчезло солнце, но осталось еще сияние. Где-то там, вдали, плывет отпущенная мной водяная лошадь, где-то там — Америка Джорджа Холли и вся та вода, по которой странствуют корабли.

Пак не отводит взгляда от оранжевой полосы в конце мира.

— Расскажи мне, на что это похоже. Бега.

На что это похоже, так на битву. Это сплошная мешанина лошадей, мужчин и крови. Там самые быстрые и сильные, там те, кто остался после двух недель подготовки на песчаном пляже. Это прибой, бьющий тебе в лицо, это смертельная магия ноября на твоей коже, это скорпионьи барабаны вместо твоего сердца. Это скорость, если тебе повезет. Это жизнь, или это смерть, или это то и другое, или ничего из этого. Когда-то давным-давно вот этот момент — последний свет дня перед бегами — был для меня лучшим мгновением года. Предвкушение грядущей игры. Но это было тогда, когда мне было нечего терять, кроме собственной жизни.

— На берегу нет никого храбрее тебя.

Она откликается рассеянным тоном:

— Это не имеет значения.

— Имеет. Я тогда на фестивале говорил серьезно. Этот остров ценит храбрость.

Теперь Пак смотрит на меня. Она окрашена красным, она свирепа, она постоянна и переменчива, в ней спрятано все то, что делает Тисби таким, каков он есть. Она спрашивает:

— А ты чувствуешь себя храбрым?

Богиня-кобыла велела мне загадать еще одно желание.

Сейчас я очень сомневаюсь, что оно может исполниться. Но еще помню те годы, когда подобное воспринималось как реальное обещание.

— Я и сам не знаю, что я чувствую, Пак.

Пак чуть-чуть меняет положение рук, ровно настолько, чтобы не потерять равновесия, слегка наклонившись ко мне, и когда мы целуемся, она закрывает глаза.

Потом она откидывается назад и всматривается в мое лицо. Я не шевелюсь, да и она почти неподвижна, а мир вокруг как будто стал совсем другим, незнакомым.

— Скажи мне, чего пожелать, — говорю я. — Скажи, что попросить у моря?

— Стать счастливым. Счастья.

Я прикрываю глаза. Мой ум заполнен Корром, океаном, ощущением губ Пак Конноли на моих губах.

— Я не думаю, что такое возможно на Тисби. А если и возможно, я не знаю, как можно было бы это сохранить.

Ветер обдувает мои опущенные веки, он пахнет солью, и дождем, и зимой. Я слышу, как океан набегает на остров, слышу его вечную колыбельную.

В моих ушах звучит голос Пак; ее дыхание согревает мою шею под воротником куртки.

— Ты скажи шепотом. Скажи то, что тебе самому нужно услышать.

Я поворачиваю голову так, чтобы ее губы коснулись моей кожи. Поцелуй холоден — потому что ветер обдувает мою щеку. Лоб Пак касается моих волос.

Я открываю глаза — солнце исчезло. Мне кажется, что океан заполнил меня, он неукротим и изменчив.

— А что мне самому нужно услышать?

Пак шепчет:

— Что завтра мы победим на Скорпионьих бегах, как король и королева Скармаута, и я спасу свой дом, а тебе достанется твой конь. Дав будет до конца своих дней есть золотой овес, а ты будешь выигрывать каждый год, и люди со всех островов во всем мире будут приезжать сюда, чтобы узнать, как ты заставляешь водяных лошадей слушать тебя. Пегая кобыла унесет Мэтта Малверна в море, а Габриэль решит остаться на острове. У меня будет своя ферма, а ты будешь добывать мне хлеб к обеду.

Я говорю:

— Да, вот это мне и нужно было услышать.

— И теперь ты знаешь, чего пожелать?

Я осторожно сглатываю. У меня нет раковины желаний, которую полагается бросить в воду, произнося то, что загадал, но я знаю: океан все равно меня слышит.

— Получить то, что мне необходимо.

Глава пятьдесят седьмая

Пак

Перед тем как папа уходил в море, в нашем доме всегда начиналось общее оживление. Даже если он выходил рано утром или поздно ночью, чтобы последовать за отливом и косяками рыбы, мама всегда принималась что-нибудь печь для него, а Гэйб обычно суетился в папиной комнате, проверяя, все ли уложено и не забыл ли папа бритву, а мы с Финном или мельтешили у отца под ногами, или совали нос в его рюкзак, или мешали маме на кухне. В тот день, когда они собирались выйти в море вместе, хлеб для них пекла я, а Гэйб наблюдал за тем, как мама укладывает все необходимое. Ну а Финн дулся, огорчаясь тем, что оба скоро уйдут.

Сегодня, в утро Скорпионьих бегов, я себя чувствую так, словно это я должна выйти в море. Финн встревоженно проверяет мой рюкзак, а Гэйб чистит мои ботинки, а я старательно стягиваю волосы в хвостик и думаю: «Неужели все это на самом деле?» Сегодня мы можем позволить себе копаться довольно долго; этим утром состоятся лишь короткие, не самые серьезные скачки, и мне вместе с Дав незачем являться на песчаный берег слишком рано. Когда уже все готово, я тянусь к жестянке из-под печенья с намерением взять сколько-нибудь денег на тот случай, если понадобится купить что-то для Дав. Но мои пальцы касаются холодного, голого дна жестянки. Мы наконец-то истратили все до конца.

Как будто мне нужно напоминать, почему я решила участвовать в бегах! У меня холодеет шея, по плечам ползут мурашки.

Когда я наконец отправляюсь в путь, Финн заявляет, что принесет мне обед, — хотя я и представить не в состоянии, что смогу съесть хоть крошку; все мои кишки скрутились в плотный клубок, как змеи, а это едва ли способствует хорошему пищеварению. Гэйб выходит из дома вместе со мной.

— Пак, — говорит он, — не делай этого.

Он прислоняется к изгороди, наблюдая за тем, как я затягиваю подпругу. Он сейчас так похож на папу, в слабом утреннем свете… он ведь совсем не спал, и у него вокруг глаз появились морщинки. Он становится похож на какого-нибудь рыбака, у них у всех от глаз разбегаются морщины.

— Поздно уже говорить об этом, — я смотрю на Гэйба поверх спины Дав. — Скажи мне, пожалуйста, как еще я могу спасти этот дом, и я никуда не пойду.

— Неужели это так уж плохо — оставить этот дом?

— Мне он нравится. Он напоминает о маме и папе. И дело не только в доме. Знаешь, чего мы в первую очередь лишимся, оставшись без него? Дав. А я не могу… Я умолкаю и начинаю старательно оттирать какое-то пятно с седла.

— Но она ведь просто лошадь, — говорит Гэйб. — И не надо вот так на меня смотреть! Я знаю, что ты ее любишь. Но ты прекрасно проживешь и без нее. Ты можешь найти здесь какую-то работу, а я буду присылать вам деньги, и все будет хорошо.

Я зарываюсь пальцами в гриву Дав.

— Нет, все не будет хорошо. Я не хочу просто найти работу, и зарабатывать, и думать, что все хорошо. Мне нужна Дав, и я хочу иметь много воздуха, чтобы дышать, и я не хочу, чтобы Финну пришлось работать на фабрике. Я не желаю жить в какой-нибудь каморке в Скармауте, и чтобы Финн жил в такой же каморке, и так до самой старости.

— Но я к следующему году заработаю достаточно, чтобы и вы тоже смогли перебраться на материк. Там найдется работа и получше.

— Я не хочу перебираться на материк. Я не хочу искать работу получше. Ты что, не понимаешь? Я счастлива здесь. Далеко не каждому хочется отсюда уехать, Гэйб! Я хочу остаться здесь. И если у меня будет Дав, и достаточно простора, и мешок бобов — я скажу, что с меня этого довольно.

Габриэль смотрит на собственные ноги и шевелит губами, точно так, как делал, когда папа ругал его за что-нибудь.

— И ради этого стоит умереть?

— Да. Думаю, стоит.

Гэйб отдирает от доски отколовшуюся щепку.

— Ты об этом и не думала.

— А мне незачем. Что ты на это скажешь? Я выиграю бега, а ты останешься здесь.

Но, уже произнося это, я знаю, что он ответит отказом, а я все равно буду скакать.

— Пак, — тихо говорит Гэйб, — я не могу.

— Ладно, — киваю я, рывком открывая двери сарая и проводя Дав мимо него. — Как хочешь.

Но я не в силах злиться на Гэйба. Это давняя боль, и ничего нового я не услышала. Я как будто все это знала давным-давно, еще с детства: что Гэйб собирается уехать, а я просто не стану обращать на это внимание. Думаю, и Гэйб все это знал, начиная разговор, знал, что нет способа удержать меня и Дав в стороне от песчаного берега. Просто мы оба должны ведь были хоть что-то сказать.

Когда я прохожу мимо, Гэйб хватает меня за руку. Дав вежливо останавливается, когда брат заключает меня в объятия. Молча. Это выглядит так же, как многочисленные прежние объятия, — Гэйб ведь часто меня обнимал, пока я росла, когда разница в шесть лет казалась настоящей пропастью и я была еще ребенком, а он — уже взрослым.

— Я буду скучать по тебе, — говорю я, уткнувшись носом в свитер Гэйба.

Впервые от него не пахнет рыбой; я чую запах сена, которое Гэйб ворошил за меня накануне вечером, и запах дыма погребального костра…

— Мне жаль, что я так огорчил вас, не рассказав обо всем вовремя, — говорит Гэйб. — Нужно было больше доверять вам обоим.

Да, лучше бы он заговорил раньше… Но теперь ничего не изменить.

Гэйб отпускает меня.

— Я приду, когда будут раздавать цвета жокеев, — он внимательно смотрит на меня. — Ты сейчас так похожа на маму…

Глава пятьдесят восьмая

Шон

Сегодня первый день ноября, а значит, сегодня кто-то умрет.

Я слышу стук в мою растрескавшуюся дверь и открываю ее.

— Как себя чувствует наш скармаутский герой в утро начала бегов?

Я пошире распахиваю глаза и поворачиваю голову в сторону Джорджа Холли, стоящего в проеме. Он окидывает взглядом обстановку моей маленькой квартирки; здесь, собственно, и нет ничего, кроме кровати, раковины и крошечной плиты, приткнувшейся под скошенным потолком, — и все это кажется лавандовым в слабом утреннем свете.

Я киваю Холли, это одновременно и приветствие, и приглашение войти.

— Здесь довольно мрачно, — замечает он. — И вид у тебя тоже мрачный.

После небольшой паузы он чуть выдвигает упаковочный ящик, стоящий рядом с раковиной, и садится на него, скрестив ноги. Свою красную кепку он кладет себе на колени и поглаживает ее, как какого-нибудь зверька.

— Не могу решиться, — говорю я. И закрываю глаза. — И мне нельзя входить в стойло Корра в таком состоянии, потому что он это почувствует, и тогда я, возможно, вообще не смогу заставить его выйти на песок.

— Это все из-за бегов? — спрашивает Холли. — Ты их боишься?

— Никогда прежде не боялся, — отвечаю я, не открывая глаз.

Холли продолжает расспросы:

— Это потому, что на сей раз на кону — Корр? Он действительно так тебе нужен, Шон?

Я прижимаю ладонь к лицу, пытаясь отыскать где-то в глубине себя тишину, которая должна там быть. Уверенность, которой обладал прежде каждый год, перед каждыми бегами. И каждое утро, когда я занимался любой из водяных лошадей.

— Или дело в свободе? Тогда не стоит так переживать из-за бегов. Поехали во мной в Штаты, и я сделаю тебя партнером в деле. Не старшим конюхом. Не главным тренером. Ты будешь свободным человеком.

Я молчу, и тогда Холли говорит:

— Ну вот, видишь? Значит, ты лгал мне, когда говорил, что тебе нужна свобода. Теперь мы выяснили: дело совсем не в свободе. Я назвал бы это прогрессом.

Я отворачиваюсь.

Снизу доносится шум суеты, охватившей конюшню в день бегов, но меня нет среди всех…

— То есть дело все-таки в красном жеребце? Если ты проиграешь гонку — ты проиграешь и его, таково правосудие Малверна? Но ты ведь выигрывал четыре раза из шести. Так что, полагаю, и не в этом тоже дело.

Я открываю глаза. Холли меняет позу под моим взглядом; ящик поскрипывает.

— Я дважды проигрывал Яну Прайвиту, он скачет на Пенде. На третий год он упал и потерял Пенду, а в этом году снова нашел. У Блэкуэлла — Марго…

— …а она черт знает как быстра, — опережает меня Холли.

— И еще есть та пегая кобыла. Я ее не знаю. Думаю, нам всем следует ее опасаться, И я думаю, что могу потерять все.

Холли почесывает шею и смотрит на тень возле моей узкой кровати.

— Вот это твое «все» и кажется мне самой сутью. Когда ты говоришь «все», ты, случайно, не имеешь в виду Кэт Конноли? А, вижу, так оно и есть.

— Хотелось бы мне самому быть в этом уверенным, — пожимаю я плечами.

— Хм, — откликается Холли.

— И нечего хмыкать, мистер Холли. Незачем было приходить сюда в красной кепке и таких вот ботинках и изображать тут мудреца.

— Ну да, говорят, настоящий мужчина вообще ботинок не носит, — насмешливо произносит Холли. Он встает и делает один шаг, в результате чего оказывается у самой плиты. — Как ты здесь живешь, Шон? Как ты можешь приготовить здесь хотя бы чашку чая, не обжегшись? Если ты случайно упадешь с кровати, так угодишь прямиком в раковину. Ты, наверное, каждое утро завтракаешь в постели, потому что другого места здесь просто нет.

— Вполне терпимо.

— Хм, — снова хмыкает Холли. — Слово «терпимо» включает в себя очень широкий спектр ситуаций. Если придешь первым, ты вернешься вот к этому?

— Дом моего отца — в часе ходьбы отсюда, на северо-западных утесах. И если бы я мог жить, где захочу, я бы жил именно там.

Я не слишком хорошо помню жизнь в отцовском доме, хотя мне и приходилось проезжать мимо него. Мои воспоминания о том, что было там внутри, обрывочны: я лежу в постели, я стою у окна, моя мать сидит в кресле… Просто отдельные картинки. Дом все еще принадлежит мне, но он расположен слишком далеко, чтобы я мог в нем жить, пока работаю у Малверна.

— Так это там ты мог бы держать ту производительницу, которую я только что купил? До тех пор, пока она не принесет симпатичного красного жеребенка от твоего коня?

Я тянусь за носками, висящими на обогревателе, и за ботинками, стоящими под ним.

— Я не говорил, что завел бы свою конюшню.

— Тебе и не нужно этого говорить. Я приеду в будущем году — а у тебя уже будет табунчик лошадей под окнами, и Пак Конноли в твоей постели, и я буду покупать у тебя, а не у Малверна. Вот твое будущее.

— Это звучит куда лучше, чем ваш акцент.

Я вздыхаю и беру куртку.

— Куда это ты собрался? Я еще не закончил предсказывать.

Я натягиваю куртку.

— На берег. На песок. Вам никогда не получить вашего жеребенка, если я не выиграю Корра.

Глава пятьдесят девятая

Пак

В темноте я становлюсь меньше, а все вокруг вырастают. Все жители острова становятся мужчинами девяти футов ростом, а во мне всего четыре фута, и я — ребенок. И Дав тоже меняется, она становится игрушкой или, может быть, собакой, когда я веду ее сквозь людское сборище. Крутая дорога уже кипит; ранние бега начались несколько часов назад, и разного рода аутсайдеры уже сражаются между собой на песке. Я слышу рев и смех зрителей на утесе. Ветер колотит всех без разбора.

Я всматриваюсь в небо, но вижу только легкие облака, из тех, что держатся лишь минуты, но никак не дни. Мне становится легче; я боялась, что день выдастся такой же дурной, как тот, когда погиб на песке Томми. Холодно, но ведь уже ноябрь. Ничего другого и ждать не приходится.

Все вокруг таращатся на меня, и я слышу собственное имя, или мне кажется, что я его слышу, но это все равно. Кто-то плюет на копыта Дав, а может быть, мне на ноги. Я слышу восклицания, слышу сильный материковый акцент, слышу замечания насчет моего участия, произносимые монотонными островными голосами. Как ни странно, я ощущаю себя чужачкой, кем-то вроде туристки, явившейся поглазеть на одинокий остров. Все стараются дотронуться до Дав, и она нервничает. В какой-то момент Дав вскидывает голову и ржет, хотя на этой стороне острова ответить ей некому. Далеко внизу, на пляже, откликается какой-то из кабилл-ушти. Дав вздрагивает и резко натягивает поводья; мне требуется несколько секунд, чтобы вернуть устойчивость.

Я слышу смех. Кто-то спрашивает, не нужна ли мне помощь, и тон вопроса не слишком приятен.

Я огрызаюсь:

— Что мне нужно, так это чтобы твоя матушка получше думала за девять месяцев до твоего рождения.

— Эй, а она кусается! — восклицает кто-то.

Я стискиваю зубы и продвигаюсь дальше. Наверное, где-то в этой суете находится Гэйб, возможно, с моими цветами, и Финн — возможно, с моим обедом.

— Кэт Конноли, вы собираетесь изменить установленные порядки?

Я моргаю и делаю шаг назад. Прямо передо мной стоит мужчина, одетый в коричневый костюм, который, похоже, дороже, чем весь наш дом; в руках у мужчины — блокнот. За его спиной — фотограф со здоровенной вспышкой. И еще несколько человек возникают позади меня и Дав. Я как будто загнана в угол.

— Я ничего не пытаюсь изменить, кроме своей собственной ситуации, — огрызаюсь я.

— Значит, вы не можете заявить, что вас вдохновило движение за права женщин?

Я верчу головой, отыскивая кого-нибудь из своих братьев, или Дори-Мод, или еще кого-то знакомого. Я в жизни не видела такого количества шляп-котелков.

— Я просто человек с лошадью, такой же, как все другие на этом острове. Вы не против, если я пройду? Вы заставляете мою лошадь нервничать.

Репортер спрашивает:

— Что бы вы сказали тем жителям Тисби, которые утверждают, что вы не вправе участвовать в Скорпионьих бегах?

— Ничего умного мне не придумать, — сварливо бросаю я.

— Еще один вопрос, мисс Конноли! Как вы думаете, что вас ждет? Вы полагаете, у вас есть шанс дойти до финиша?

Они вприпрыжку бегут за мной, когда я быстро веду Дав вперед. Меня до странности расстроили репортер и фотограф, куда сильнее, чем все то, с чем я до сих пор сталкивалась. Я ведь прежде не обращала внимания на взгляды, и тем более мне наплевать на тех, кто будет читать газеты на материке.

Я скалю зубы, оглянувшись на репортера.

— Пойдите спросите у Грэттона. Они там всё знают.

Я пытаюсь развернуть Дав так, чтобы оттолкнуть мужчин.

— Пак!

Я поворачиваюсь туда, откуда услышала свое имя, чувствуя холодок внутри… и вижу Шона. В отличие от меня он не протискивается сквозь толпу, а идет как по пустому месту. Зеваки сами шарахаются в стороны, даже не осознавая этого. Шон в одной лишь белой рубашке с рукавами, и он задыхается, так что я на мгновение даже поверить не могу, что это именно он.

Шон подходит вплотную ко мне, повернувшись спиной к репортеру, и наклоняется. Я очень остро осознаю, что все взгляды устремлены на нас, но Шону, похоже, все равно. Он спрашивает:

— А где твои цвета?

— Гэйб пошел их искать.

— Их дают внизу, на пляже, — говорит Шон. — Так что ты должна получить их там.

— А ты свои уже получил?

— Да. Я подержу Дав, а ты сбегай.

Дав вздрагивает, когда кто-то касается ее крупа. Для нее здесь слишком шумно, слишком много народа. Я тревожусь, что она успеет упасть духом уже здесь, на утесах, задолго до того, как мы спустимся на песок. Я помню, как Пег Грэттон говорила мне, чтобы я никому не позволяла затягивать свои подпруги в день бегов. Но Шон, решаю я, не кто-нибудь.

— Можешь ты заставить их отстать от нее?

Шон коротко кивает.

Я говорю так тихо, что ему приходится наклониться еще больше:

— Спасибо!

Шон втискивается между мной и Дав и надевает на мою свободную руку тонкий браслет, сплетенный из красных лент. И, поднеся эту руку к лицу, прижимается губами к внутренней стороне запястья. Я застываю, как каменная; я чувствую, как мой пульс несколько раз ударяется о его губы, и тут же он отпускает мою руку.

— Это на удачу, — говорит Шон и забирает у меня поводья.

— Шон, — окликаю его я, и он оборачивается.

Я сжимаю пальцами его подбородок и крепко целую его в губы. И вдруг, неожиданно для себя, вспоминаю тот первый день на песчаном берегу, когда вытащила его голову из-под воды.

— На удачу, — говорю я, глядя в его ошеломленные глаза.

Сверкает фотовспышка, слышатся одобрительные крики.

— Хорошо, — говорит Шон, как будто мы только что заключили какую-то сделку и он считает, что все прошло удачно. И, обернувшись к толпе, бросает: — Если вы хотите увидеть бега, вам придется освободить дорогу для этой лошади. Быстро!

Репортеры рассыпаются в стороны, а я иду к тропе на склоне утеса. Прежде чем спуститься вниз, я оглядываюсь через плечо, чтобы найти Шона, и вижу, что он смотрит мне вслед, а вокруг него и Дав — широкое свободное пространство. Я ощущаю остров у себя под ногами и губы Шона на своих губах и гадаю, будет ли удача на нашей стороне сегодня.

Глава шестидесятая

Пак

На песчаном берегу оказывается куда меньше народа, чем я того ожидала. Это момент перерыва между двумя малыми заездами, и на пляже только те кабилл-ушти, которые участвуют в следующем заезде. Все зрители, которые незадолго до того находились внизу, уже толпятся на утесах, подбираясь к краю обрыва настолько близко, насколько у них хватает храбрости. Небо над ними очистилось и теперь такое темно-темно-синее, каким бывает только в ноябре, а океан справа от меня выглядит как ночь.

Я не могу думать о том, что вскоре и мне придется скакать бок о бок с другими; если начну об этом думать, я не сдвинусь с места.

Я быстро нахожу стол распорядителей бегов — он стоит под прикрытием утесов; двое мужчин в шляпах-котелках сидят за ним, а на столе лежат свернутые, дразняще разнообразные цвета бегов.

Я торопливо шагаю по песку и подхожу к столу как можно ближе, чтобы не пришлось повышать голос.

— Мне надо получить мои цвета, — говорю я.

Я узнаю человека справа; он обычно сидит рядом с нами в церкви Святого Колумбы.

— Для вас ничего не осталось, — отвечает второй распорядитель.

Он складывает руки на стопке тканей.

— Простите, не поняла? — вежливо произношу я.

— Ничего не осталось. До свидания. — Он поворачивается ко второму распорядителю и говорит: — Что вы думаете об этой погоде? Сегодня достаточно тепло.

— Сэр, — окликаю я его.

— Я бы не стал жаловаться на жару, это уж точно, но мошкары наверняка не будет, — отвечает второй.

— Вы не можете просто сделать вид, что меня здесь нет, — говорю я.

Но они могут. Они продолжают говорить о пустяках, игнорируя мое присутствие, пока я наконец не проглатываю свои гнев и унижение и не сдаюсь. Я говорю им, что они — настоящие мерзавцы, но они и на это никак не реагируют, и я возвращаюсь обратно той же дорогой. На полпути к утесам я сталкиваюсь с Гэйбом. Ветер превратил его волосы в настоящее воронье гнездо.

— А где твои цвета? — спрашивает он.

Мне совсем не хочется признаваться ему в поражении, но приходится.

— Они не хотят давать их мне.

— Не хотят?!

Я складываю руки на груди.

— Да неважно. Буду скакать так, без цветов.

Но это все же важно. Пусть и не очень.

— Пойду-ка я сам поговорю с ними, — заявляет Гэйб.

Мне приятно видеть его праведный гнев, хотя я и не думаю, что он чем-то поможет. Но иногда помогает уже то, что кто-то разделяет твои чувства, — это просто глупо!

Я наблюдаю за тем, как Гэйб подходит к столу, но уже по лицам распорядителей, смотрящих на него, мне понятно, что и он другого ответа не дождется. Я повторяю себе, что это не имеет значения. Незачем быть похожей на них. Незачем становиться одной из них.

— Чтоб им… — говорит Гэйб, вернувшись. — Глупые индюки!

Кто-то неподалеку от нас кричит, что все, кроме заявленных участников, должны покинуть пляж, потому что скоро уже начнется последний заезд.

То есть наш.

Глава шестьдесят первая

Шон

К полудню солнце уже светит ярко, но на песчаном берегу все равно холодно. Ветер рвет поверхность сине-черного моря на тысячи белых барашков. Наверху, на утесах, видны силуэты столпившихся там зрителей, они наблюдают за светлой полосой берега внизу, между обрывом и океаном.

Время от времени я замечаю в воде, далеко от берега, голову кабилл-ушти, которого влечет к песчаному берегу ноябрьское течение. А те, которых мы поймали, изо всех сил борются с нами, несмотря на уздечки, увешанные колокольчиками и красными лентами, железо и святые листья, маргаритки и молитвы. Водяные лошади голодны и свирепы, злобны и прекрасны, они ненавидят нас и любят нас.

Самое время для Скорпионьих бегов.

Я бодр, я полон сил…

Корр подо мной могуч и беспокоен. Море поет в его ушах так, как не пело еще вчера, и когда мимо нас проходит другой кабилл-ушти, Корр кусает его. До появления в моей жизни Пак я никогда не осознавал того, сколь многие из нас являются на песчаный берег ради этих бегов. Водяные лошади всех расцветок напирают друг на друга, толкаются, кусаются, фыркают, бьют копытами… Северная часть пляжа никогда не казалась такой далекой.

Восемнадцать фарлонгов и пять минут, и все будет кончено.

Я нахожу в толпе Пак. В отличие от других она не тратит последние минуты на пустяки и не навешивает разные безделушки на конскую гриву. Она просто сидит в седле, прижавшись щекой к шее своей кобылки.

— Шон Кендрик!

Я узнаю голос Мэтта еще до того, как поворачиваю голову. Он неподалеку от меня, сидит на пегой кобыле. Когда она встряхивает гривой, колокольчики и бубенчики, вплетенные в нее, издают нестройные аккорды. Я не представляю, на какую скорость рассчитывает Мэтт, обвешав свою лошадь таким количеством железа; на пегой кобыле и железный нагрудник, и железный подхвостник…

— Не лезь ко мне с разговорами, — коротко бросаю я.

— Эти бега будут для тебя настоящим адом, — обещает Мэтт.

Корр прижимает уши к голове, и пегая кобыла делает то же самое. Я говорю:

— Здесь тебе меня не напугать.

Мэтт Малверн заставляет пегую отойти; она звенит и фыркает. Мэтт прослеживает за моим взглядом и смотрит на Пак.

— Знаю я, за кого ты боишься, Шон Кендрик.

Пак

Я изо всех сил стараюсь — хотя и безуспешно — сделать вид, что мне предстоит обычное состязание на скорость. Я пытаюсь не видеть, как далеко нам придется скакать. Мне нужно помнить о том, что я должна не просто выжить, но и добиться своего. Необходима победа. На мгновение меня охватывает чувство вины, потому что если я добьюсь того, что мне нужно, Шон своего не получит, но, может быть, не обязательно все должно быть именно так. Если я выиграю, уж наверное, денег хватит для нас обоих и можно будет выкупить Корра.

— Пак… Спустись-ка на минутку.

Я удивляюсь, слыша голос Пег Грэттон. Она стоит возле плеча Дав, глядя на меня снизу вверх. Ее волосы растрепаны ветром, лицо у нее серьезное. Я послушно соскальзываю на землю. Пег почему-то держит в руках свой птичий костюм.

— Как у тебя дела?

— Отлично, — отвечаю я.

— Значит, ужасно, — решает Пег. — Гэйб сказал мне, они не захотели дать тебе цвета бегов.

Я качаю головой. Я не хочу, чтобы на моем лице что-то отразилось.

Пег говорит:

— Ну и ладно. Сними-ка седло.

Я заинтригована, но ей вполне доверяю. Я снимаю седло и наблюдаю за тем, как Пег тщательно расправляет в руках костюм. Теперь я вижу, что огромная, пугающая птичья голова на самом деле не пришита к плащу; шляпа не соединена с покрытым перьями капюшоном. Пег расстилает плащ на спине Дав — так, как должно лежать полотно с цветами всадника, — а потом снова кладет седло на место, следя за тем, чтобы не образовалось складок, которые могли бы натереть спину Дав.

— Теперь у тебя цвета самого Тисби, — говорит Пег.

— Спасибо…

— Не надо меня благодарить, — Пег уже уходит. — Покажи им, чего ты стоишь.

Я нервно сглатываю, приводя в порядок подпругу. Кто я на самом деле? Та, что съежилась внутри девушки по имени Пак Конноли и молится о том, чтобы пережить несколько ближайших минут?

— Наездники, на линию старта!

Да как может быть, что пора уже выстраиваться в линию? Мы же только что спустились на берег, и я еще не видела Шона… Я вскакиваю в седло и смотрю вокруг, пытаясь найти Кендрика. Если бы просто увидеть… Я вижу его на другом конце ряда, он вскинул голову и тоже ищет меня. Корр, украшенный темно-синим цветом, уже весь взмокший. Шон продолжает смотреть на меня, и я поднимаю руку, чтобы он увидел красную ленту на ней.

— Наездники, выстроились!

Мне хочется быть рядом с Шоном и Корром, но уже нет времени на перемещение. Трое распорядителей заставляют нас встать в линию за здоровенными деревянными шестами. Ряд наездников звенит и дребезжит от сотен колокольчиков и бубенчиков над десятками копыт. Кабилл-ушти щелкают зубами и фыркают, вздрагивают и бьют копытами. Я стараюсь удержать Дав как можно дальше от соседей. Ее уши плотно прижаты к голове. Ее окружают хищники.

Кабилл-ушти рядом со мной трясет головой, с его шеи и груди каскадом летит пена.

Начинается отсчет.

Океан говорит: «Ш-ш-ш-ш… ш-ш-ш-ш…»

А потом поднимают шесты.

Глава шестьдесят вторая

Пак

Мы бросаемся вперед. Тут нет никакого ритма, никаких размышлений. Я помню лишь о том, что нужно вывести Дав к воде. Никому другому не захочется оказаться рядом с ноябрьским океаном без самой крайней необходимости. Копыта Дав касаются края прибоя, соленая вода туманом окружает мое лицо. Каким-то образом соль успела уже осесть между моими пальцами и поводьями, и ее кристаллы обжигают и царапают.

Я чувствую сильный толчок в ногу, застежка стремени врезается в кожу, и я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть наседающего на меня кабилл-ушти. Я рывком поворачиваю Дав глубже в волны прибоя, а гнедой тянется к ней зубами. Его уши прижаты, и я вижу, что в седле — Джеральд Финней. Он так стиснул поводья, что у него побелели костяшки пальцев, но на меня он не смотрит. А я чувствую по той дрожи, что передалась мне через седло, — Дав узнала его водяного коня. Я сжимаю ее бока коленями.

«Рано еще пугаться, Дав! У нас долгая дорога впереди».

Я слишком поздно вспоминаю, что надо было поберечь силы Дав, и тут же слегка придерживаю ее. Водяные лошади обгоняют нас; зеленый цвет — Ян Прайвит, светло-голубой — Блэкуэлл, золотой — пегая кобыла… Но я не вижу красного жеребца и темно-синего цвета. И понятия не имею, то ли Шон уже так далеко впереди, что мне его не рассмотреть, то ли он где-то рядом…

Шон

Я ищу Пак или Дав, но ничего не разобрать в этой мешанине тел. Корр могуч, он в моих руках; мои усталые плечи уже болят оттого, что приходится удерживать вес жеребца. Лодыжки жжет от трущейся о них кожи стремян. Я не знаю, как долго мне придется удерживать Корра сзади толпы ради поисков Пак. Сзади хуже всего; кабилл-ушти отстают от гонки не потому, что слишком медленно бегут, а потому, что дерутся друг с другом или рвутся к морю. Чьи-то копыта впереди швыряют песок мне в лицо. Глаза щиплет, но я не могу высвободить руку, чтобы смахнуть его.

Слева от меня серый и гнедой сцепились друг с другом. Они пытаются и Корра вовлечь в схватку. Я удерживаю его и заставляю уйти вперед — не слишком далеко, потому что если Пак где-то поблизости, я не хочу оставлять ее позади. Мои руки сами собой зарываются в мокрую от пота гриву на холке Корра, и я чувствую, как дрожат все его мышцы от зова ноябрьского моря. Я шепчу ему на ухо, прося держаться.

Я смотрю направо, ища Пак; но там никого, кроме серого коня, ступившего в волны прибоя. Он уже почти окончательно морское существо. Его глаза на удлиненной голове превратились в щелки. Серый извивается и дергается, его куда больше интересует всадник на спине, чем бега. Откуда-то на меня летит пучок водорослей, они цепляются за мою щеку, как холодная лапа.

Еще один кабилл-ушти напирает на меня слева; он щелкает зубами, стараясь ухватить меня за ногу, прежде чем наездник справляется с ним и отводит в сторону. Я не могу оставаться здесь. Нужно быстрее вырваться на открытое место и найти все-таки Пак. Если она до сих пор не выбралась из этой мешанины, она может уже быть мертва.

Я наклоняюсь к шее Корра и шепчу, но впервые не думаю о том, что именно произношу.

Правда, это не имеет значения. Корр знает, что мне нужно, ему незачем это объяснять, и он бросается прочь от сгрудившихся позади кабилл-ушти.

Прямо впереди — открытый коридор, где сцепились три лидера. В прошлом году я бы тотчас рванулся в эту прореху вместе с Корром, и им пришлось бы только отсчитывать корпуса между Корром и остальными наездниками до самого финиша.

Но я не делаю этого хода.

Я жду.

Пак

Хватает одной минуты на то, чтобы Дав уже укусили, и еще нескольких секунд для того, чтобы в меня впилось нечто, по остроте подобное бритве, что я никак не могла бы принять за лошадиные зубы. У меня нет времени на рассматривание раны или размышления о том, кто именно меня цапнул. Мы заперты среди столкнувшихся между собой тел. Даже сквозь рев ветра в моих ушах я слышу ржание и визг, рычание и фырканье… водяные кони сражаются между собой.

Я ощущаю, как из разреза на бедре льется приводящий меня в замешательство горячий ручеек крови, но еще не чувствую боли. Что бы там меня ни порезало, оно было достаточно острым, чтобы рана оказалась чистой.

Дав начинает паниковать. Движение справа заставляет ее резко дернуть головой, настолько резко, что повод вскрывает один из волдырей на моей ладони, и меня как будто обжигает кипятком. Я вижу, как Дав бешено таращит глаза.

Мне необходимо выбраться отсюда. Песок царапает мне щеки и уголки глаз, но я не могу его смахнуть, руки у меня заняты. Я не вижу возможности прорваться вперед, пока кабилл-ушти справа от меня продолжает рваться в океан, подпрыгивая в волнах прибоя, извиваясь в страстном желании сбросить наездника.

Это Финней. Его взгляд на долю мгновения встречается с моим, руки бьют по воде — а затем тусклые зубы его водяной лошади впиваются ему в скулу.

А потом я проношусь мимо них, а они исчезают, и только вода кипит, и темное пятно расползается по плечу Дав… и мне худо, худо, так худо…

И тут вдруг впереди, где только что был какой-то кабилл-ушти, открывается узкий проход. Если я сейчас рвану в него, заставляя Дав расходовать драгоценные силы, мы можем оторваться…

К тому же нет пользы в том, чтобы беречь силы Дав, если мы погибнем в этой всеобщей схватке. Я вжимаю пятки в разгоряченные бока лошадки — и это неожиданно для меня срабатывает. Дав обретает второе дыхание, наверное, потому что мы выскакиваем из небольшого взбесившегося табуна, в котором совсем было застряли. И тогда я вижу красного жеребца под синим цветом — он несется сразу за лидерами, а на его спине согнулся Шон Кендрик.

Я смахиваю кровь с плеча Дав, вокруг укуса. Укус неглубок, но я все равно чувствую себя виноватой. Я извиняюсь перед моей лошадкой, а она в ответ встряхивает дрожащими ушами. Я чуть заметно отпускаю поводья.

Дав еще напугана, но на мгновение мне удалось добиться ее внимания.

«Сосредоточься».

Я вспоминаю скачку по утесам, о том, как удержать Дав на прямой, как успокоить ее… Я вспоминаю водяную лошадь, прыгающую с края утеса. Секрет успеха в том, чтобы помнить о бегах, в то время как остальные забывают обо всем, кроме океана.

У меня хватит твердости.

Шон

Справа от нас появляется кто-то новенький, и Корр, обезумевший от прикосновения моря, дергает головой, стремясь укусить догнавшую его лошадь. Я успеваю его удержать, а лошадь рядом вздрагивает, но продолжает идти по прямой. Черные прижатые уши. Мельче, чем Корр. Мельче вообще всех лошадей на этом берегу. Обычные мышцы, ритмично работающие под шкурой…

Это Дав, идущая с нами ноздря в ноздрю, и за ее седлом трепещут перья. Я бросаю еще один взгляд на Пак, потом на Дав и еще один… Дав покусана, но не сильно. Пак тоже в крови. Но в отличие от рваной раны Дав рана Пак чистая и длинная, ткань ее бриджей разрезана ровно. Это сделал нож, а не зубы лошади. Кого-то сильно разозлило то, что Пак все же очутилась на песчаном берегу вместе с нами. Но если думать об этом слишком долго, можно впасть в бешенство и утратить сосредоточенность, а я не могу позволить себе этого.

Потому что впереди царит хаос. Я слышу худшие из всех возможных звуков — неровное дыхание раненого кабилл-ушти, непрерывный грохот копыт, шипение моря… Визг и крик, и надо всем этим — вопли толпы. Этот шум может свести лошадей с ума даже в том случае, если это не удастся ноябрьскому океану.

Кабилл-ушти перед нами разворачивается и боком скачет к воде, а наездник пытается любой ценой не подпустить его к океану. Еще два толкают друг друга и скандалят, замедляя ход достаточно для того, чтобы мы обошли их. Впереди сплошная стена крупов, колен, копыт, залитых кровью шкур, оскаленных зубов… Водяные лошади всячески стараются и нас вовлечь в общую мешанину, но Корр им не позволяет, вставая дрожащей преградой между ними и Дав, а Дав — это стена между ним и морем…

Мы уже прошли больше половины дистанции. Значит, одолели чуть больше мили. Первая часть выпалывает тех, кто не был готов или не был усмирен. Это своего рода ритуал перехода. Я смотрю на Пак, она смотрит на меня, и на ее лице отражается отчаянная решимость.

Песок вздымается под нами, а океан кажется затихшим в сравнении с тем, как шумно наши легкие втягивают воздух. Мы как будто только вдвоем на песке.

Впереди схватываются скакуны Блэкуэлла и Прайвита. Они то пятятся, то бросаются вперед, их оскаленные зубы сверкают, шеи и плечи трутся друг о друга. Сразу за ними Мэтт Малверн безжалостно колотит Скату, пегую кобылу. А Пак продолжает идти сразу за ними, ровно и уверенно. Я заставляю Корра приблизиться к Дав, мы скачем рядом и с каждым шагом выигрываем расстояние.

Корр — сплошная могучая сила. Впереди — ровная тропа; я мог бы легко обойти Блэкуэлла, а потом и Прайвита. Мэтт вообще ничего не значит, потому что он отстал от лидеров гонки, он гораздо ближе к нам. Я мог бы вырваться вперед и выиграть так же легко, как сделал это в прошлом году. И через три минуты Корр мог бы стать моим.

А это все, чего я только могу желать. Крыша над головой, и поводья в руках, и конь подо мной. Корр.

Я ощущаю, как богиня-кобыла дышит мне прямо в лицо.

Я говорил Пак, что буду рядом, пока она не сделает последний ход. Может быть, у нее уже нет скорости, чтобы обойти лидеров. Может быть, я теряю все, продолжая ждать. Я говорю себе, что у меня пока есть еще время. У меня есть время для того, чтобы бросить Корра вперед.

И тут Дав начинает набирать скорость.

А я в то же мгновение осознаю, что Мэтт Малверн намеренно придерживает Скату.

Он и не собирался выигрывать.

Пак

Пегая кобыла нападает на меня совершенно неожиданно.

Она встает на дыбы между мной и морем, как будто намеревается ринуться вперед, но вместо этого падает прямо на Дав. Ее зубы щелкают совсем рядом с затылком Дав, прямо за ее ушами.

Дав пошатывается.

Я поворачиваю голову — и утыкаюсь прямо в мерзкую ухмылку Мэтта Малверна.

Я слышу крик Шона, его нервный голос:

— Это только наше с тобой дело, Мэтт!

Пытаясь не потерять стремена, я стремительно наклоняюсь вдоль потной шеи Дав, чтобы схватить пегую за ухо. Шкура у нее скользкая и совсем не похожа на шкуры всех тех лошадей, к которым я прикасалась. Позвоночник Дав вжимается в мой живот, покрытые волдырями ладони жжет, но я ни на что не обращаю внимания и резко выкручиваю ухо пегой кобылы. Она визжит и сваливается с Дав.

Я с трудом понимаю, что кричит мне Шон:

— Уйди с дороги, Пак!

Дав понимает его раньше, чем что-то доходит до меня; когда Корр начинает напирать на нее, она бешеным рывком проскакивает между ним и пегой кобылой. Я едва успеваю снова опуститься в седло, его кожа скользит подо мной — то ли от крови, то ли от воды…

Ската извивается и дергается под Мэттом, но мы уже оторвались от нее. Я оглядываюсь — и успеваю заметить только, что плечо Корра ударяется о плечо пегой кобылы. Взгляд Шона на долю секунду прыгает в мою сторону. Он хочет убедиться, продолжаю ли я двигаться вперед.

Мне хочется подождать его. Я знаю, что он прекрасно выигрывал и без меня, четыре раза подряд, но мне просто не хочется покидать его.

Я слышу крик Шона Кендрика:

— Вперед!

И я подстегиваю Дав.

Шон

Нам не вырваться.

Корр легко мог бы обойти Скату, если бы мы продолжали мчаться вперед, но Мэтт Малверн ухватил один из моих поводьев. Он подтягивает голову Корра к себе, чтобы Корр оказался в пределах досягаемости для зубов пегой кобылы. И тянет как раз со стороны того глаза, которым Корр почти не видит. Корр вне себя от страха, так как не знает, что ему противостоит, его глаза выкатываются; нос дергается, снова и снова втягивая воздух. Ската щелкает зубами, задевая его щеку. Я сражаюсь с Мэттом за повод Корра, мое колено колотится о колено Мэтта, я ощущаю жар…

Ската и Корр несутся галопом, плечо к плечу, и каждый шаг уносит их все дальше в волны прибоя. Я чувствую на языке вкус соленой воды; мое седло стало скользким от нее. Каждая мышца тела Корра напряжена, дрожит. Глядя на Мэтта, я вижу, что ему очень трудно удержаться в седле.

А я слишком поздно замечаю его нож.

Я вскидываю руку. Нет, мне не защитить ни себя, ни Корра.

Однако Мэтт опускает нож не на меня. Он скользит его концом вдоль шеи пегой кобылы, оставляя алую линию. Пегая разъяряется от боли. — Попробуй справиться с этим, Кендрик! — кричит Мэтт.

И отпускает поводья.

Ската обрушивается на нас.

Пак

Сначала я догоняю Блэкуэлла на Марго. Марго — крупная, подтянутая гнедая кобыла, длинная, как железнодорожный вагон, и она отчаянно сопротивляется Блэкуэллу. Я вижу, что ее рот полуоткрыт, она ухмыляется, как тот черный кабилл-ушти, который нашел нас с Финном в сарае. До этого она неслась с ошеломительной скоростью, но теперь я вижу, что Блэкуэлл изо всех сил удерживает ее. А стоит ему чуть-чуть отпустить поводья, и кобыла тут же бросается к океану.

Но моей Дав абсолютно наплевать на море. Я пригибаюсь к ее гриве — шея у лошадки вспотела, и мои руки тоже, и мне очень трудно удерживать поводья — и прошу мою кобылку поднажать. Она проскальзывает мимо Блэкуэлла.

Теперь впереди нас остался только Прайвит на Пенде. Прайвит держит приличную дистанцию от линии прибоя, так что я легко могу пройти между ними. Но если мне удастся подманить Пенду поближе к ноябрьской воде, то, может быть, я смогла бы и отвлечь ее настолько, чтобы вырваться вперед. Однако это означает, что я должна подобраться очень близко к кабилл-ушти, не имея при этом плана отступления, а Дав уже напугана до последней степени.

Времени остается немного, до конца дистанции недалеко. Может быть, всего три фарлонга. Я не хочу надеяться, но просто ощущаю, как надежда пульсирует во мне.

Вот только… здесь бы следовало быть Корру. Я не должна была оставаться наедине с Пендой.

Когда я оглядываюсь, я не вижу Корра. Но вижу Марго, быстро настигающую нас. И вижу бешено бьющиеся на ветру перья самодельного чепрака Дав.

Я слышу голос Шона, говорящий мне, что это возможно. И голос Пег Грэттон, которая велит мне показать им всем, чего я стою. Я знаю, что в конечном счете дело не в храбрости Дав. Я пригибаюсь к шее лошади — Дав, моей лучшей подруги, — и прошу ее сделать последний рывок.

Шон

Я пытаюсь удержать Корра, но хватаюсь за пустоту. Откуда-то доносится высокий пронзительный крик — а потом я падаю.

И в тот момент, когда я лечу на землю — между спиной Корра и волной прибоя, — я прежде всего вспоминаю о десятках водяных лошадей, несущихся следом, а уж потом — о смерти отца.

Мой единственный шанс в том, чтобы успеть уйти с их дороги. Моя надежда в том, чтобы, ударившись о землю, суметь откатиться с пути множества копыт. Если не потеряю сознания, я могу выжить.

Какое-то мгновение я чрезвычайно отчетливо вижу все: Корра, его морду, превратившуюся в красную маску, его разорванную ноздрю; горизонт, растянувшийся вдали, слишком далеко; синее-синее ноябрьское небо над нами…

Пегая кобыла поднимает ногу, чтобы ударить меня копытом по голове.

Когда я шмякаюсь на песок, перед моими глазами все расплывается, как в воде. Во рту у меня прибой, подо мной — берег, дрожащий от грохота копыт, и что-то красное, ярко-красное надо мной…

Глава шестьдесят третья

Пак

В тот момент, когда мы обходим Яна Прайвита на Пенде, Ян смотрит мне в глаза, и я вижу, что он просто не верит в происходящее.

Но гонка уже закончена.

Даже когда я вижу, что мы первыми пересекаем линию финиша, даже когда через полсекунды ее минует Марго, а еще через секунду — лошади Айка Паллсона и доктора Халзала, ноздря в ноздрю, — я не могу поверить.

Я осторожно веду Дав, чтобы она остыла, похлопывая ее по шее, я смеюсь и вытираю слезы тыльной стороной окровавленной ладони. Всю мою боль как будто смыло; осталась только неутихающая дрожь. Я, дрожа, поднимаюсь на стременах, отводя Дав подальше от всех этих кабилл-ушти, пересекающих линию финиша. Вороные и серые, гнедые и каурые…

Но я не вижу Шона.

В ушах у меня продолжает шуметь. Я далеко не сразу понимаю, что это рев толпы зрителей там, наверху, на утесах.

Они громко выкрикивают мое имя и имя Дав. Мне кажется, что я различаю в этом гвалте голос Финна, но, скорее всего, мне это лишь чудится. А водяные лошади еще бегут и бегут, рыча, ревя и пытаясь сбросить всадников.

Вот только я не вижу Шона.

Ко мне подходит один из распорядителей бегов, протягивает руку к уздечке Дав. Мои руки продолжают безудержно дрожать, и внутри все трясется от страха.

— Мои поздравления! — говорит распорядитель.

Я смотрю на него, пока смысл его слов медленно доходит до меня, а потом спрашиваю:

— Где Шон Кендрик?

Распорядитель не отвечает, и я разворачиваю Дав и отправляюсь обратно вдоль дистанции. Эта часть песчаного берега уже кишит взмыленными кабилл-ушти и усталыми наездниками. А дальше пляж выглядит ничуть не похожим на тот, по которому я только что скакала в противоположном направлении. Сейчас передо мной — голый песок, и ничего больше. Океан вполне мирно накатывает на него волну за волной, это уже не та голодная, темная масса воды. Я направляю Дав в обратную сторону, внимательно осматривая влажный песок. Там, где происходили схватки, на песке видны пятна крови; у самой воды лежит мертвая гнедая водяная лошадь. Подальше от воды — чье-то тело, прикрытое простыней, и у меня все сжимается внутри… но этот человек слишком крупный, чтобы быть Шоном.

А потом я вижу Корра, стоящего у самого края прибоя; его красная шкура отражается в мокром песке под ним. Он поджал под себя одну из задних ног, почти не касаясь песка даже краем копыта. Его голова низко опущена, и когда я приближаюсь, то вижу, что он дрожит. Седло съехало с места и висит почти вверх ногами.

Под Корром на песке — очертания чьего-то тела, опутанного поводьями. И, несмотря на грязь и песок, я узнаю сине-черную куртку. А то красное, что я по ошибке приняла за отражение, — просто кровь, медленно размываемая каждой новой волной.

Я вдруг вспоминаю о том, как Гэйб говорил, что ему всего этого не вынести, а я ему не верила, потому что, конечно же, можно вынести все, если захочешь.

Но вот теперь я прекрасно понимаю Гэйба, ведь мне не вынести смерти Шона Кендрика. Только не после всего того, что было. Не после того. Уже и то плохо, что, судя по позе Корра, у него сломана нога. Но Шон… Шон не может быть мертв.

Я соскальзываю со спины Дав. Рядом откуда-то берется еще один распорядитель бегов, и я сую поводья ему в руку. И тащусь по песку к Корру. На мгновение я приостанавливаюсь, когда прямо перед моим лицом проносится чайка. Чайки уже собираются над следами кровавой бойни на песке… почему их никто не прогоняет?

— Шон…

Подойдя ближе, я отшатываюсь, напуганная внезапным движением. Это Шон — он вытягивает руку, что-то нащупывая. Найдя стремя, он пытается подняться, ухватившись за него. Но он слаб, как новорожденный жеребенок.

Я бросаюсь к нему и обнимаю. Не разобрать, кто из нас дрожит сильнее.

Хриплый голос Шона звучит чуть слышно:

— Ты это сделала?

Я не хочу ему отвечать, потому что это лишь половина того, что должно было случиться.

Шон чуть откидывается назад и всматривается в мое лицо. Я не уверена в том, что он там увидит, но он говорит:

— Да.

— Пенда пришла второй. А ты где был? Что случилось?

— Случился Мэтт, — отвечает Шон. Он оглядывается на океан, прищурив глаза. — Ты его видела? Нет, думаю, нет. Она его унесла. Пегая кобыла унесла его.

Мои раны начинают болеть, желудок превращается в тугой комок.

— Он и не собирался выигрывать, — говорю я. — Он просто хотел, чтобы ты…

— Корр ему помешал, — с изумлением говорит Шон. — Я должен был умереть. Корру незачем было…

И в это мгновение я понимаю: для Шона не имеет никакого значения то, что он не выиграл. Куда важнее тот факт, что Корр проявил свою преданность к нему, это даже важнее того, чтобы владеть красным конем.

А потом я вижу, как его глаза обегают Корра, отмечая опущенную голову, кровь на ноздре, изгиб задней ноги.

С близкого расстояния нога выглядит настолько плохо, что мне становится не по себе. Шон делает шаг вперед и осторожно касается пострадавшей ноги, легко пробегает по ней пальцами. Я точно знаю, когда именно эти пальцы останавливаются, потому что плечи Шона вдруг обвисают, и я понимаю, что нога действительно сломана.

Я помню, чего просил Шон у моря: получить то, что ему необходимо.

И я перестаю понимать, как вообще могла верить в каких-либо богов или богинь этого острова, а если и продолжаю верить, то знаю при этом: они чудовищно жестоки.

Шон отступает назад и дергает подпругу, перекосившееся седло падает на землю, обнажая темно-красную спину Корра, его взъерошенную влажную шкуру там, где лежало седло. Шон осторожно приглаживает ладонью красные шерстинки.

А потом берется за гриву Корра и прижимается лбом к плечу водяного коня. Шону незачем объяснять мне, что Корр никогда больше не будет скакать.

Глава шестьдесят четвертая

Пак

Остаток дня проходит в сплошной суматохе. Церемония вручения призов и денег, журналисты и туристы… Бесчисленные поздравления, и пожатия рук, и столько голосов, что я просто не могу уже их слышать. Кто-то занимается моей раной: «Ох, ну и ну, Пак Конноли, да как же лошадь могла такое проделать? Тебе повезло, что разрез неглубокий…» И все ласкают Дав. Это тянется час за часом, а я не могу сбежать, чтобы заняться делами поважнее.

Когда наконец заходит солнце, я узнаю, что для Корра пришлось устроить прибежище в одной из пещер на берегу, потому что он не в силах вернуться в конюшню Малверна. Я наконец умудряюсь удрать от толпы и пробираюсь вниз по тропе на склоне утеса. В сумерках я вижу Шона Кендрика, сидящего у камней, закрыв глаза, и мне хочется подбежать к нему, но меня опережает вездесущий Джордж Холли, который будит Шона и уговаривает его уйти. Даже издали я вижу, что лицо Шона искажено болью — он потерял все. Холли рассеянно кивает мне, желая, чтобы я ушла, — но только после того, как встречаюсь взглядом с Шоном, я наконец веду Дав домой.

По дороге меня догоняет Финн, он некоторое время подпрыгивает, как воробей, стараясь попасть со мной в ногу. Руки он засунул в карманы куртки. Некоторое время мы шагаем молча, и слышны только звуки наших шагов по дороге, да еще Дав время от времени поддает копытом камешек. В сумерках все вокруг нас становится как будто меньше.

— Ты хмуришься, — говорит наконец Финн.

Я знаю, что он прав; я и сама ощущаю морщинку между бровями.

— Я просто подсчитываю, вот и все.

Впрочем, особой радости в этом нет. Цифры получаются все время одни и те же: денег достаточно, чтобы сохранить наш дом, но не хватит на то, чтобы Шон выкупил Корра, даже если Малверн согласится его продать.

Финн говорит:

— Тебе положено сегодня праздновать! Гэйб говорил, что приготовит нам дома настоящий пир!

Даже после такого длинного дня Финн не в силах сдержать бьющую из него энергию. Он похож на жеребенка в ветреный день.

Я изо всех сил стараюсь, чтобы в моих словах не слышно было горечи и язвительности, потому что Финн тут вообще ни при чем, но все-таки мой голос звучит не слишком любезно:

— Я не могу праздновать, когда Шон Кендрик сидит там на берегу с погубленным конем, и все это из-за меня!

— Да с чего ты взяла, что он теперь нужен Шону Кендрику?

Но мне не нужно ничего объяснять. Я знаю, что Шон не мыслит себя без Корра. Дело не в бегах, они всегда были тут ни при чем.

Финн оглядывается на меня и видит ответ на моем лице.

— Ну ладно, хорошо, — говорит он. — А почему он не может себе позволить купить этого коня?

Оттого, что все это произносится вслух, становится еще хуже.

Я объясняю:

Шон должен был выиграть, чтобы у него хватило денег на выкуп. Сейчас у него нет такой суммы.

Долгое время опять слышится только шлепанье подошв, постукивание копыт Дав, шум ветра в ушах. Я гадаю, удалось ли Холли увести Шона с пляжа. И будет ли Шон ночевать рядом с Корром. Он ведь всегда такой практичный и рассудительный, но только не в том, что касается красного жеребца.

— А разве мы не можем дать ему денег? — спрашивает наконец Финн.

Я тяжело сглатываю.

— Я не так много выиграла, чтобы хватило и на дом, и на Корра.

Финн роется в кармане.

— Мы можем добавить вот это.

Когда я вижу толстую пачку банкнот в его руке, я останавливаюсь так резко, что Дав тычется носом в мое плечо. Я испуганно спрашиваю:

— Финн!.. Финн Конноли, где ты это взял?!

Я прекрасно вижу, как Финн старается удержать улыбку. От этого у него получается та самая лягушачья гримаса, хотя он и не думает о ней сейчас. Я не в силах оторвать взгляд от пачки денег в его руке, почти такой же толстой, как мой выигрыш.

Финн важно сообщает:

— Сорок пять к одному.

Я далеко не сразу соображаю, почему мне кажутся знакомыми эти числа… ну да, они были написаны мелом на доске в лавке Грэттонов. И тут вдруг я понимаю, куда пропали последние монетки, лежавшие в жестянке из-под печенья.

— Ты что, решил поставить…

Я не в силах договорить.

Финн снова трогается с места, и в его походке появляется некоторая важность. Он говорит:

— Дори-Мод сказала, на тебя стоит поставить.

Глава шестьдесят пятая

Пак

Мама всегда говорила мне, что когда сильно разгневан — нужно надевать наилучшую свою одежду, потому что это больше напугает людей. Я не в гневе, но сама боюсь до ужаса, поэтому утром после бегов очень внимательно отношусь к своему наряду. Я провожу около часа перед овальным зеркалом мамы, в ее комнате, укладывая свои имбирные волосы так, чтобы они прикрывали синяк, и пальцами закручивая локоны. Я мысленно представляю себе прическу Пег Грэттон и пытаюсь соорудить нечто подобное. Приходится выпустить несколько прядей, а остальное заколоть на затылке; и когда заканчиваю, я вижу в зеркале лицо моей матери.

— Я открываю ее шкаф и рассматриваю ее платья, но ни одно из них не выглядит способным кого-то напугать. Поэтому вместо них я нахожу рубашку с воротником и надеваю бриджи и обычные свои ботинки, с которых предварительно отчищаю все то, что налипло на них на песчаном берегу. Еще беру мамин коралловый браслет и коралловое же ожерелье. А потом выхожу в коридор.

— Кэт! — изумленно восклицает Гэйб. Он сидит у кухонного стола и таращит на меня глаза. Я слышала, как он ночью укладывал вещи. — Куда это ты собралась?

— Иду в конюшню Малверна.

— Ну, выглядишь ты просто отлично.

Я открываю дверь. Снаружи — нежное и мягкое утро, пахнущее древесным дымом; оно настолько же чудесно, насколько плохо было вчерашнее.

— Я знаю.

Я надеваю на спину свой школьный рюкзачок и беру велосипед, потому что Дав заработала выходной, если она вообще что-то заработала; и я еду через это благословенное утро к конюшне Малверна.

Добравшись туда, я застаю ту же самую бурную деятельность, как и в прошлый раз. Конюхи с лошадьми отправляются на пастбище, наездники выводят чистокровок, чтобы заставить их размяться как следует, работники конюшни подметают мощеный двор…

— Кэт Конноли! — окликает меня один из конюхов. — А Шона Кендрика здесь нет.

Я и не ожидала что он здесь будет, но все равно мне не нравится, как это произнесено. И всеже я отвечаю:

— Я вообще-то ищу Бенджамина Малверна.

— Он там, в доме… а он тебя ждет?

— Да, — киваю я, потому что если он и не ждал меня до этой минуты, то все равно будет ждать, когда я войду.

— Ага, ну, тогда позволь… — говорит конюх.

Он открывает ворота передо мной и моим велосипедом.

Я благодарю его и веду велосипед к дому Малверна. Дом стоит прямо перед конюшней, и это огромное, величественное старое строение. Как и сам Малверн, дом производит впечатление, он кажется могучим, хотя и не слишком красив. Я прислоняю велосипед к стене, подхожу к парадной двери и стучу.

Довольно долго внутри царит тишина, а потом дверь открывает сам Бенджамин Малверн.

— С добрым утром, — говорю я и прохожу мимо него в вестибюль.

Здесь голо и пусто, лишь высокий гладкий потолок да маленький столик на одной ноге у стены. За вестибюлем сквозь открытую дверь я вижу гостиную и одну-единственную чашку, стоящую в центре покрытого белой скатертью стола.

— Я как раз пил чай, — говорит Малверн.

— Значит, я вовремя, — отвечаю я.

Я не собираюсь ждать, когда он меня пригласит, и прямиком прохожу в гостиную. Она, как и вестибюль, почти абсолютно пуста. Только круглый стол в центре комнаты с высоким потолком да бронзовые светильники на стенах. Я гадаю, не размышлял ли здесь Малверн о том, выплюнет ли когда-либо море обратно на берег пегую кобылу или Мэтта Малверна. Я сажусь на стул напротив того, на котором явно сидел Малверн.

Губы Бенджамина Малверна приходят в движение.

— Молоко и сахар?

Я складываю руки на столе и смотрю на него в упор.

Я выпью то же, что пьете вы.

Он слегка приподнимает брови, прежде чем калить мне чашку своего странного чая. Придвинув ее ко мне, он садится напротив и откидывается на спинку стула, скрестив ноги.

— Почему это ты врываешься в мой дом, как ураган, Кэт Конноли? Это довольно бесцеремонно.

— Не сомневаюсь. Но у меня было три причины прийти сюда, — отвечаю я.

Я подношу чашку к губам, и Малверн наблюдает за мной. Я закрываю один глаз. Чай на вкус таков, что кажется — пьешь лепешку или облизываешь ковер.

— Три моих желания.

— Не много ли?

Я сую руку в свой рюкзачок и выкладываю на стол маленькую стопку банкнот.

— Первое, что мне хотелось бы сделать, так это полностью рассчитаться с вами за дом.

Малверн смотрит на деньги, но не прикасается к ним.

— А второе?

Я подчеркнуто делаю еще глоток чая. Большой глоток.

— Мне бы хотелось, чтобы вы дали мне работу.

Он ставит свою чашку.

— И чем именно ты предполагала бы заняться?

— Думаю, для начала я могла бы чистить стойла и прогуливать лошадей, что-то в этом роде, и думаю, неплохо бы с этим справлялась.

Малверн изучает меня взглядом.

— Работу на этом острове получить нелегко, ты это знаешь.

— Да, мне так говорили, — отвечаю я.

Бенджамин Малверн потирает пальцем верхнюю губу и смотрит на пустой потолок над нами. По штукатурке пошла тонкая трещина, и Малверн хмурится, рассматривая ее.

— Думаю, это можно уладить. А что за третья вещь, которую тебе хотелось бы?

Я тоже ставлю чашку и смотрю на Малверна, пристально смотрю. Если я когда-нибудь и выглядела устрашающе, так это в данный момент.

— Мне бы хотелось, чтобы вы продали Шону Кендрику Корра, хотя Шон и не выиграл.

Малверн кривится.

— Мы с ним заключили сделку, и он это знает.

— От этой лошади вам теперь никакого прока, и вы оба прекрасно это знаете. И что бы вы стали делать с Корром?

Малверн одной рукой показывает вверх.

Я говорю:

— Значит, вы с таким же успехом можете и продать его. Если только вам не хочется заставить Шона Кендрика помучиться как следует.

Мне хочется добавить: «Как мучил его ваш покойный сынок», но я прикидываю, что это будет уж слишком в данной ситуации.

— Он тебя просил поговорить со мной?

Я отрицательно качаю головой.

— Он и не знает, что я здесь. А если бы знал, ему бы точно было не по себе.

Малверн смотрит в свою чашку.

— Вы с ним — странная парочка. Вы ведь парочка?

— Мы подходим друг другу.

Бенджамин Малверн качает головой.

— Ладно. Пусть так. Я продам его. Но цена не меняется, несмотря на то что лошадь теперь стоит на трех ногах, а не на четырех. У тебя все?

— Я говорила — три вещи, и я их высказала.

— Действительно. Ну, в таком случае позволь мне спокойно выпить чая. Возвращайся в понедельник, и мы поговорим об уборке навоза.

Я встаю, оставив на столе нетронутые банкноты, и выхожу во двор. Ветер несется над самой землей, он приглаживает море и траву на острове и гладит лошадей. Я думаю, он приносит лучший в мире запах.

Глава шестьдесят шестая

Шон

Вечером ноябрьское море — как истинная драгоценность, оно темное, оно мерцает за ржаво-красными камнями. Мы с Корром оставляем за спиной белые утесы, и я веду его к воде. Как и тогда, когда я впервые вытащил его из моря, на нем один лишь недоуздок. Я давно уже снял повязку с его задней ноги; от нее все равно никакой пользы. Холли все твердит мне, что у них в Калифорнии умеют сращивать кости, но, правда, Корр все равно уже не сможет участвовать в бегах. Холли говорит, что ничего не придумать глупее, как выкупать Корра только для того, чтобы отпустить его в океан.

Но Корру легче научиться летать, чем попасть в Калифорнию, да и в любом случае я не уверен, что такая жизнь устроит какого-либо кабилл-ушти. Корр любит море и любит бег, и если я могу дать ему хотя бы одно из двух, мы оба будем счастливы.

И потому сейчас я медленно веду его по песку к линии прибоя. В море его неуклюжесть исчезнет, его вес примет на себя соленая вода, и он уже не так сильно будет замечать, что одна из его задних ног стала не такой, как прежде.

Я не хочу прощаться с ним.

Позади, возле утесов, меня ждут Пак Конноли и Джордж Холли, и оба стоят, сложив руки на груди, в совершенно одинаковых позах. Они оставили меня наедине с Корром, и я благодарен им за это.

Несмотря на то что идти ему больно, Корр настороженно прислушивается к шуму волн. Ноябрьский океан нежно напевает ему, завлекая и лаская, ускоряя бег крови. Мы вместе ступаем в ледяную воду. В таком свете Корр красен, как солнце перед наступлением ночи, это гигант, это некий бог… Его уши прижимаются к голове, когда океан начинает плескаться вокруг его больной ноги, а потом снова настораживаются, как будто вслушиваясь во что-то на горизонте. Там море черное и бездонное, оно, наверное, таит в себе куда больше чудес, чем воды вокруг Тисби.

Совсем немного времени прошло с тех пор, как мы с Корром плескались в этом самом прибое, у подножия утесов. А теперь он и шага не может сделать просто так, не помедлив немного.

Я провожу ладонью по его шее, по холке, по плечу. Это ведь для меня нечто само собой разумеющееся — близость Корра. Я прижимаюсь щекой к его плечу, на мгновение прикрываю глаза, а потом шепчу ему:

— Будь счастлив…

Больше мне не выдержать, мои ноги не желают стоять здесь еще хотя бы мгновение. Я моргаю, чтобы яснее видеть, и поднимаю руку. И снимаю с Корра недоуздок.

Я возвращаюсь к краю воды, не сводя глаз с Корра. Его уши все еще слушают горизонт, не меня. Этот океан — его истинная любовь, и теперь он наконец-то ее обрел.

Я поднимаю воротник и поворачиваюсь к Корру спиной, чтобы вернуться к утесам. Не думаю, что мне по силам будет видеть, как он исчезает в воде. Это окончательно разобьет мне сердце.

Пак озабоченно трет глаза, как будто в них что-то попало. Джордж Холли закусил губы. Утесы возвышаются надо мной, а я пытаюсь утешить себя.

«Я найду себе другого кабилл-ушти, я снова буду скакать, я перееду в отцовский дом и стану свободен…»

Вот только эти мысли почему-то не утешают.

Океан за моей спиной бормочет:

— Ш-ш-ш… Ш-ш-ш…

А потом я слышу высокий протяжный крик. Я не останавливаюсь, медленно переставляю босые ноги по неровным камням.

Зов повторяется снова, теперь низко и пронзительно. Пак и Холли смотрят куда-то мимо меня, и потому я оборачиваюсь. Корр все так же стоит у берега, он заметил, что я ухожу, и продолжает стоять там, где я его оставил, и он оглядывается на меня. Он снова вскидывает голову и пронзительно кричит.

Необоримый океан облизывает его копыта. Но Корр продолжает оглядываться на меня и звать, снова и снова. От его крика у меня шевелятся волосы. Я знаю, он хочет, чтобы я вернулся к нему, но я не могу отправиться с ним туда, где ему нужно быть.

Корр умолкает, видя, что я не иду к нему. И снова смотрит на бескрайний горизонт. Я вижу, как он поднимает одну ногу и снова опускает ее. Потом еще раз испытывает свой вес…

А потом Корр поворачивается и выходит из океана. Его голова дергается, когда сломанная нога касается земли, но он, хотя и с трудом, делает еще шаг и снова зовет меня. А после делает еще один шаг прочь от ноябрьского моря. И еще один.

Он движется медленно, а море поет для нас обоих… но Корр возвращается ко мне.

От автора

Когда еще подростком я читала о том, как авторы месяцами обдумывали содержание своих будущих произведений, то всегда чрезвычайно удивлялась. Когда я сама стала писать книги для подростков и воплощала свои идеи, стоило им прийти мне в голову, меня еще больше удивляла такая долгая подготовка.

«Неужели можно не понимать, как записать собственную выдумку?» — думала я, стряпая в течение месяца очередной ужасный роман.

А теперь я стала одним из тех самых авторов. Мне очень давно хотелось написать роман, где были бы задействованы водяные лошади. И я даже несколько раз пыталась это сделать. В первый раз — еще в колледже, потом — сразу после его окончания. Я уже почти сдалась, но несколько лет назад — после того как опубликовала три романа и уже вроде бы понимала, что и как делать, — я снова попыталась взяться за эту легенду. И снова потерпела неудачу.

Разница только в том, что на сей раз неудача не ошарашила меня, как прежде, а просто расстроила.

Проблема была в том, что заинтересовавший меня миф о водяных лошадях был одновременно и сложным, и бессюжетным, в нем не было естественно присущего ему повествования, которое могло бы вести за собой обескураженного автора. К тому же миф имел множество вариаций: в версии жителей острова Мэн этих волшебных животных называют глаштин; ирландцы дали им сразу несколько названий — кабилл-ушти и агишки; в шотландском варианте легенды они зовутся эх-ушге и келпи. Помимо того что практически все эти названия труднопроизносимы, у водяных лошадей из разных легенд есть и другая общая главная черта: это очень опасные волшебные существа, живущие в воде.

В мифах о водяных лошадях есть множество магических элементов, которые меня привлекали: лошади ассоциируются с ноябрем; они пожирают живую плоть; если вы заманите их подальше от океана, они становятся самыми чудесными скакунами… до тех пор, пока не коснутся снова соленой воды.

В мифе описывается и зловещая способность водяных лошадей менять облик. И в некоторых вариантах мифа говорится о том, что водяная лошадь может превратиться в красивого молодого человека с каштановыми волосами. Такой заново отчеканенный юноша бродит неподалеку от воды, легко приманивая к себе девиц, — потому что, ясное дело, нет ничего более соблазнительного, чем незнакомец с темно-рыжими волосами, слегка пахнущий рыбой, — а после утаскивает свои жертвы в воду, чтобы сожрать. Позже на поверхность воды могут всплыть легкие и печень.

Вот как раз вторая часть мифа и убивала меня. Каждый раз, работая над историей о существе, которое одновременно является и мужчиной, и конем, я чувствовала, что рассказывать об этом мне совсем не хочется. И так продолжалось до тех пор, пока я не сочинила трилогию «Волки из Мерси-Фоллз», использовав довольно сильно искаженную версию легенд о вервольфах, — только тогда я осознала, что совсем не обязательно строго придерживаться мифа. Я могу позволить себе обращаться с ним как угодно вольно.

Я отбросила абсолютно все, что мне было не нужно в легендах о водяных лошадях, и в результате написала «Жестокие игры», историю, которая на самом деле вообще не имеет отношения к водяным лошадям или волшебству, как мне теперь представляется.

А если вам хочется узнать побольше о вызывающих мурашки темноволосых водяных юношах с водорослями в кудрях, предлагаю вам найти книгу Катарины Бриггс «Энциклопедия волшебства: гоблины, домовые, привидения и прочие сверхъестественные существа», где вы прочтете рассказы обо всех мифических созданиях.

Полагаю, вполне возможно, что когда-нибудь я использую и вторую часть этой легенды.

Впрочем, нет. Вряд ли.

Благодарность

Я могла бы сделать эту часть совсем короткой, сказав просто: я хочу поблагодарить каждого, кто помог мне побывать на разных утесах в последние полтора года.

Но наверное, это выглядело бы как простая лень, и в любом случае все эти люди заслуживают того, чтобы их упомянули поименно. Мой первый агент, Саманта Гриф, которая сумела так составить мое расписание, что я смогла повидать утесы в Калифорнии. Моя милая команда по лицензированию переводов — Рейчел Горовиц, Жанель Делуизе, Марен Монителло и Лиза Маттингли, которые скоординировали мои поездки на другую сторону океана так, что у меня хватило времени посетить утесы в Нормандии. Мои помощники из издательства «Сколасгик» Алис Прайс и Алекс Ричардсон, которые приложили все усилия к тому, чтобы я добралась до утесов на юге Англии. И мои самые дорогие друзья Эрин и Ричард Хилл, которые даже не один раз, а дважды выдержали совместные поездки к утесам Соединенного Королевства, в первый раз — на юг, второй — на восток.

Мне также следует поблагодарить и тех, кто вообще помогал мне в работе: моего многострадального редактора Дэвида Левитана, который сумел не впасть в панику, когда я сообщила, что моя следующая книга будет о лошадях-убийцах. Моего терпеливого агента Лору Реннерт — за то, что она, так сказать, вымостила слегка неровную дорогу перед этим романом. И Тессу Грэттон, и Бренну Йованофф, очень весело критиковавших неудачные места! И Кэрри Райан, Натали Паркер, Джексона Пирса и Кэт Хаммел — за обширные комментарии и рассказы о жокеях.

Как всегда, я бесконечно благодарна моей семье за постоянную помощь в тот долгий период, пока рождалась книга, — они держали оборону и в то же время создавали для меня обстановку отдыха. И в особенности я благодарна своим родителям, которые всегда протестовали (хотя и мягко), когда мы скакали на наших лошадях без седел.

Но больше всего, конечно, я благодарна Эду, моему мужу, который постоянно карабкался вместе со мной на многочисленные утесы.

Примечания

1

Тин-вистл (в дословном переводе «жестяной свисток») — маленькая флейта, народный музыкальный инструмент, используемый в Ирландии, Шотландии, Англии и некоторых других странах. (Здесь и далее примечания редактора.)

2

Колумба (собственно, Кримтан (Crimthann), прозванный современниками Колумба, Колум Килле, Кольм Килле, что означает «Голубь Церкви», 521–597) — ирландский святой монах, проповедник христианства в Шотландии.

3

Кеоун (Keown) — распространенная ирландская фамилия.

Content

Мэгги Стивотер
Жестокие игры

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Глава шестьдесят вторая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четвертая

Глава шестьдесят пятая

Глава шестьдесят шестая

От автора

Благодарность

Примечания