Бердибек Ыдырысович Сокпакбаев

Чемпион

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЧЕРНОГО КОЖА

Повесть

I

— О, аллах! Что Кожа сделал людям плохого? Почему его все ругают?

Это бабушка говорит обо мне.

Я притаился в сенях и жду, что ответит аллах, но он молчит. Тогда я осторожно заглядываю в комнату и вижу: на скамейке вместо аллаха сидит комбайнер соседнего колхоза Каратай. Он разошелся со своей женой и теперь сватает мою маму.

Признаться, я не люблю этого человека. С тех пор, как он стал бывать в нашем доме, — это началось с прошлой осени — мои отношения с мамой перестали быть такими дружескими, как раньше. Когда Каратай приезжает к нам на своем старом мотоцикле, они подолгу о чем-то шепчутся, и я не должен входить в комнату.

Не понимаю, почему мама должна выходить замуж? Нам и так хорошо. После того, как погиб на фронте мой отец, мы живем втроем — я, мама и бабушка. Зачем нам Каратай с его обшарпанным мотоциклом?!

...Я делаю шаг назад и, незамеченный никем, выбегаю из сеней.

— Черный Коже! — зовет меня кто-то с противоположной стороны улицы.

Я по привычке отзываюсь и тут же сжимаю кулаки. Это крикнул мой соклассник Жантас. Он насмешник и никогда не произносит моего имени правильно. Вместо Кожа он умышленно говорит Коже, что означает «постный суп».

Я грожу ему кулаком, а он хохочет и хлопает себя по коленям. Не обращая внимания на Жантаса, продолжаю идти дальше.

...Я давно хотел спросить бабушку, кто мне дал такое нехорошее имя. По свидетельству о рождении меня зовут Кожабергеном. Но потом кто-то из них — мама или бабушка — потерял вторую половину моего имени. Скорее всего, они обе, сговорившись, стали называть меня коротко: Кожа. Теперь меня зовет так весь аул.

В школе у нас есть другой Кожа. Чтобы нас не путать, ребята зовут меня Черный Кожа, а старшего сына Суттебая — Рыжий Кожа. А такой хитрец, как Жантас, коверкает имена нас обоих.

Что я буду делать с таким именем, когда стану взрослым? Я хочу стать писателем — это уже решено. К нам в школу из Алма-Аты приезжал писатель — высокий, кудрявый, с красивым именем. Обо мне он сказал так:

— Какой подвижной мальчик!

Если бы он знал, как мне попадает за эту подвижность от классного руководителя Майкановой!

Конечно, быть знаменитым писателем очень хорошо. Тогда уж никто не упрекнет бабушку, что ее внук Кожа плохо себя ведет. И хорошо бы еще иметь такое имя, как Мурат, Ербол или, скажем, Болат, Сабит.

Раз я надумал — значит, это будет так. Бабушка говорит, что я упрямый и страшно настойчивый. Она до сих пор помнит, как я прожег ее платок. Я был тогда совсем малышом. Мне нужны были лыжи. Бабушка сказала, что никаких лыж не будет, потому что я забияка и не слушаюсь ее. Я рассердился и сгоряча бросил бабушкин платок на раскаленную плиту. Платок прогорел, а бабушка положила меня ничком на пол и дала такую взбучку, что у нее заболели руки. Но я молчал и не плакал. Потом вырвался и убежал. Когда я стану писателем, я куплю бабушке отличный платок. Но об этом я пока ей не говорю.

...Несколько дней назад я закончил пятый класс. Сейчас каникулы, и я совершенно свободен. В самом деле, как хорошо летом! Можно спать сколько угодно, ходить на речку купаться, удить рыбу или поехать на джайляу.

Так размышляя, я дошел до реки. На крутом ее изгибе есть небольшая песчаная коса. Сюда я прихожу каждый день. Тут даже лежит моя банка из-под червей.

Жаль, что я не взял с собой удочку. На закате иногда здорово клюет.

Солнце садится на том берегу в кустарники, и в воде глубоко-глубоко опрокинут золотой столб. Где-то в камышах беспокойно крякают утки, за поворотом слышны удары весел о лодку.

Я стою на берегу и смотрю, как струится вода. Она течет спокойно-спокойно.

Днем, я видел, сюда приходила купаться Жанар. Вы, должно быть, знаете эту девочку. Ее знают все. Прежде всего, это самая красивая девочка в нашей школе. У нее замечательный голос. Жанар отлично плавает, отлично поет, а как она танцует «Камажай»! С ней стоит дружить.

Почему-то мне всегда становится радостно, когда я думаю о Жанар. Мне даже приятно смотреть в ту сторону аула, где стоит ее дом. Иногда у меня появляется желание сделать что-нибудь такое хорошее, чтобы люди говорили:

— Кожа — молодец! Кожа — герой!

И чтобы об этом обязательно знала Жанар.

Я подхожу к знакомому кусту боярышника, где обычно купается Жанар, и внимательно изучаю чистый, как стекло, песок. Может быть, она что-нибудь забыла здесь, я подберу и отнесу ей.

На песке следы чьих-то босых ног. Конечно, это следы Жанар — маленькие и аккуратные. Я подхожу ближе и рассматриваю их. Потом я осторожно ставлю в эти следы ступни своих ног и так стою, не шелохнувшись. Песок теплый и нежный. Теперь я твердо знаю, что это следы Жанар. Медленно ступая по этим следам, я возвращаюсь домой. У входа в поселок следы исчезают, и мне опять становится скучно.

У нашей калитки по-прежнему стоит облезлый мотоцикл Каратая. Я не люблю эту, машину, как и ее хозяина. Со злостью я ударяю ногой по колесу и решительно иду в дом.

У порога меня встречает бабушка. Она перемешивает в кадке кумыс. Я хочу пройти мимо, но она останавливает меня за руку.

— Куда ты? Там человек. Садись здесь и покушай.

— Ну и что же, что человек, — отвечаю я сердито, — я домой иду...

Бабушка что-то ворчит мне вслед, но я ее не слушаю.

Каратай и мама, как обычно, сидят за столом у окна и о чем-то тихо разговаривают. При моем появлении они переглядываются и замолкают. Я им помешал — это видно по недовольному выражению лица Каратая. Маме тоже не понравилось мое вторжение — взгляд у нее насуплен.

Каратай неестественно улыбается и говорит:

— Эй, Кожатай, где твой салям?

Мне часто говорили, что не приветствовать старшего или знакомого человека — признак невоспитанности; чтобы не огорчить маму, я с трудом выговариваю:

— Здравствуйте.

— Что это ты такой сердитый? — спрашивает мама. — Или опять с кем-нибудь не поладил?..

— Так просто, — отвечаю я нехотя и прохожу в угол, где стоит этажерка. Чтобы не маячить в комнате без дела, я начинаю бесцельно рыться в старых газетах и журналах, перебираю свои учебники. Что я ищу и что мне надо — я не знаю. Все мое внимание сейчас обращено на маму и Каратая.

— Весна нынче была дождливая, — как бы продолжая беседу, говорит Каратай.

— Да, — отвечает мама.

— У нас в «Коминтерне» отличные виды на урожай.

— У нас тоже.

Голос у мамы какой-то виноватый. Я понимаю, что она любит меня, а не Каратая, и с ним беседует из вежливости. Ведь мама у меня — воспитанный человек. Она уже давно сказала Каратаю, что замуж не пойдет, а будет ставить на ноги сына, т.е. меня. Но он никак не отстает от мамы, и это начинает меня бесить.

Я молча роюсь в книгах, а Каратай продолжает что-то плести о видах на урожай, но я-то понимаю, о каких видах он ведет речь.

— Конечно, конечно, — механически подтверждает мама, и в ее голосе я слышу совсем иные слова: «Эх, Каратай, не так просто провести моего сына. Он все уже понимает...»

Наступает пауза. Сидя на корточках у этажерки, я упорно продолжаю свое бессмысленное занятие. У Каратая лопается терпение, и он начинает что-то быстро шептать маме. Из этого шепота я разбираю только одно слово:

— Обижусь...

Нашел чем испугать! Пусть обижается. Нам с мамой безразлично, даже напротив. Мысленно я начинаю бранить Каратая и с нетерпением жду, когда он уйдет. А он ждет, когда я уйду.

Вдруг мама говорит каким-то твердым и одновременно ласковым голосом:

— Сынок, что ты там так долго ищешь?

Я даже немного опешил. Обычно она называет меня по имени, а это «сынок» прозвучало как-то особенно. Словно она упрекала меня: «Брось, мальчик, хитрить, когда хочешь подслушать разговор взрослых».

Мне стало стыдно. Схватив первый попавшийся под руки журнал, я шмыгнул из комнаты.

На этот раз Каратай задержался у нас недолго. Вскоре он вышел из комнаты хмурым и, как я понял, сильно расстроенным. В другое время, уезжая от нас, он бодро прощался с бабушкой, трепал меня за волосы, шутил и предлагал покататься с ним на мотоцикле вокруг аула. А сейчас он посмотрел на меня из-под насупленных бровей и ничего не сказал. Сухо бросив бабушке «мамаша, до свиданья», он прошел к калитке.

Через минуту возле нашего дома затрещал мотоцикл, как будто кто-то начал частую пальбу из ружья. Потом треск стал удаляться — Каратай поехал. Я выбежал за калитку и со злорадством посмотрел ему вслед. Внутренне я торжествовал: мое взяло — мама спровадила Каратая.

На следующий день мама уехала на джайляу. Она работает дояркой на молочнотоварной ферме.

В школе говорили, что скоро будет открыт межколхозный пионерский лагерь на побережье Акбулака. Я мечтал поехать туда и поэтому остался в ауле.

II

Я решил поиграть с ребятами в футбол и пошел в школу. Тут мне подвернулся хитрый Жантас. Он достал из кармана листок бумаги, прищурившись, помахал нм перед моим лицом.

— Черный Коже, знаешь, что это такое?

Я давно решил не разговаривать с ним, но сейчас мне хотелось узнать, что за бумага в руках у Жантаса и какое коварство он задумал против меня.

— Что это? — спросил я спокойно.

— Направление! — выпалил Жантас. — Мы едем в лагерь, а ты остаешься в ауле наводить дисциплину среди собак, бегающих по улице...

Я вскипел, но сдержался.

— Кто тебе дал?

— Кто же дает? Апай Майканова. Но тебя в списке нет...

Майканова — наш классный руководитель. Она преподает родной язык. Я знал, что сейчас она находится в школе и помчался туда. Запыхавшись, вбежал в учительскую.

— Что случилось? Что случилось, Кадыров? — удивленно встретила меня Майканова.

— Апай, дайте и мне направление.

— Какое направление?

— Ехать в лагерь.

— Направление я тебе не дам, — холодно ответила Майканова, внимательно глядя на меня.

— Почему? — похолодел я.

Учительница встала и тоном, каким она обычно отчитывала меня в классе, проговорила:

— В лагерь поедут лучшие, дисциплинированные...

— Но ведь вы и Жантасу выдали.

— Да, выдала.

— Так неужели я хуже Жантаса?

Майканова сверкнула голубоватыми глазами:

— Как ты разговариваешь с классным руководителем?

— Не хотите давать — и не надо, — выпалил я и, повернувшись, вышел из учительской. Мне было обидно, что она считает ябеду Жантаса лучше меня. Вслед за мной из учительской вышла Майканова.

— Кадыров!

Я не остановился.

— Кадыров!

Продолжаю идти дальше. Майканова окликает меня еще несколько раз, и с каждым ее окриком я ускоряю шаг и, наконец, пускаюсь бегом.

Это правда, что всю зиму, как только разговор заходил о дисциплине, Майканова прежде всего называла меня. Кожа Кадыров всегда виноват. А сколько раз она водила меня к директору! Нет такого наказания, какое Майканова не применяла бы ко мне.

Хитрый Жантас — лучше меня!.. Когда это было? Я никогда не пользуюсь шпаргалками и не жду подсказок на уроках, как Жантас. Каждую свою хорошую отметку я заслужил честно.

Если я не приготовил урока, то сразу признаюсь в этом и не выкручиваюсь, не придумываю разные причины, как это делает Жантас. Он просто скверный человек — укусит и жало спрячет. К тому же у меня нет отца-завхоза, как у Жантаса, который во всем услуживает учителям.

В гневе я обвинял своего недоброжелателя во всех смертных грехах. На спортплощадке мы снова сталкиваемся с Жантасом.

— Ну, что, получил направление? — ехидно спросил он.

— Получил, — ответил я.

— Покажи!

— Вот! — и я больно щелкнул его по носу. Он завопил, а я пошел, дальше.

III

Через два дня группа наших ребят выехала в пионерский лагерь. Остальных увезли на грузовике в поле, чтобы помочь овощной бригаде прополоть огород. Я был сердит на всех и никуда не поехал.

Дома я и бабушка. Я слоняюсь по аулу, а бабушка целыми днями занята по хозяйству. Встает раньше меня и доит двух коров, потом пропускает молоко через сепаратор, ставит кислое молоко, готовит катык [1], взбивает масло, лепит кизяк, готовит обед. Короче говоря, весь дом держится на ее плечах. Но все это женская работа, мужчине здесь делать нечего, и я скучаю.

Я не нахожу себе места даже на речке. Мне не хочется ни купаться, ни удить рыбу.

«Вот возьму и уеду на джайляу», — приходит мне в голову мысль.

В самом деле, это замечательная мысль — поехать на джайляу. Оно находится в урочище Шалкоде, если ехать туда верхом, напрямик через гору, то это всего полдня пути.

Но тут я снова становлюсь в тупик: хорошо, я поеду на джайляу, но где я возьму лошадь?

В самом деле: где взять лошадь? Просить у бригадира — не даст. Скажет: «Зачем тебе, для баловства?»

Подложив руки под голову, я лежу на берегу реки, смотрю в ослепительно-синее небо и мучительно думаю, как мне быть?..

Перед моими глазами проходят лошади, лошади, лошади. Самых разных мастей. И вдруг словно мне кто-то шепнул на ухо: «Выход очень прост». Лошади, лошади, лошади... Я знаю, где это. Я бегу домой и бросаюсь в постель. «Ложись, дорогой Кожа, — говорю я сам себе, — отдохни до темноты, а когда наступит ночь, ты отправишься в интересное путешествие».

* * *

Во время ужина я говорю бабушке:

— Сегодня я еду на джайляу.

— Как на джайляу? — пугается она. — На ночь глядя?

— По холодку лучше, — солидно поясняю я, — днем — слишком жарко...

— А где ты возьмешь лошадь? — настороженно спрашивает бабушка.

— Будет и лошадь, — самоуверенно заявляю я.

Бабушка в тревоге смотрит на меня и сокрушенно качает головой:

— Горе мне с тобой!.. Опять что-то надумал...

— Ничего страшного, — стараюсь утешить ее, — я поеду с ребятами, приехавшими оттуда...

Бабушка меня любит, поэтому не возражает и дает мне наставления:

— Будь осторожным, Кожа... Не столкнись с каким-нибудь несчастьем. И без того в ауле о тебе говорят плохо, как будто ты растоптал их посевы. Никто, кроме меня, не выдержит твоего озорства. У меня уже голова побелела в думах о тебе и сердце изболелось. Не бери чужого, не задевай никого.

Это самое она мне уже твердила тысячу раз, тысячу раз я забывал ее наставления и поступал по-своему.

Я спокойно выслушал ее до конца, заверил, что все будет так, как она говорит, и вышел из-за стола.

IV

Итак, я еду на джайляу. Хорошо бы взять с собой Жанар. Она, конечно, ездит верхом не так хорошо, как я, и ей потребуется моя помощь. Тем лучше. Жанар поймет и оценит, какой я храбрый джигит, что я в тысячу раз лучше этого хитреца Жантаса. Я воображаю, как глубокой ночью мы проезжаем узенькой тропинкой среди скал и где-то далеко воют шакалы. Жанар немного страшно, но она чувствует, что я рядом, и успокаивается.

На джайляу! Это слово поет в моем сердце.

Когда темнеет, я выхожу из дому и достаю припрятанные в сарае уздечки. Беру их так, чтобы они не гремели и, пригибаясь, бегу вдоль улицы в сторону реки.

Люди нашего аула своих верховых коней на ночь выпускают к реке. Поймаю двух лучших скакунов и заеду за Жанар. Она, конечно, очень удивится, увидев у себя под окнами всадника с двумя лошадьми: «Кожа, это ты? — спросит Жанар». «Да, — отвечу я, — вот иноходец, садись. Мы едем на джайляу». «А как же бабушка? — колеблется Жанар». «Пусть она идет к моей бабушке, им будет веселее».

Жанар решительная: она выпрыгивает из окна, садится верхом на вторую лошадь, — и под покровом ночи мы трогаемся в путь.

Если потом кто скажет, что Кожа украл лошадей, то я отвечу «Лошади — колхозные, а мы — дети колхоза». И это будет вполне справедливо.

Так я размышлял по дороге.

Впереди на фоне смутных просветов реки показались темные фигуры лошадей. Они звякали путами, всхрапывали и шумно жевали траву.

Я подошел к крайней. Это оказалась гнедая кобыла старика Алшабая. Рядом терся её пегий жеребенок. «Неприличен гость с собакой», — вспомнил я казахскую пословицу. К чему мне такая лошадь, за которой плетется жеребенок?.. К тому же на ее передних ногах — тяжелые железные путы. Алшабай такой скупой старик, что готов спутать и жеребенка.

«Табун большой, — подумал я, — можно выбрать и лучшего коня». И я пошел к лошади, что паслась справа у берега.

Сама удача толкнула меня в эту сторону. Я узнал рыжего иноходца председателя колхоза. Еще раньше я не раз мечтал о том, как бы покататься на этом красавце; теперь настало время осуществить это желание.

Прежде чем взнуздать рыжего, я постоял и послушал. На небе — звезды, на земле — лошади. Людей близко не было. И я смело подошел к рыжему красавцу. Он был стреножен. Раньше я слыхал, что председательский конь неспокоен. Сейчас я в этом убедился. Когда я приблизился к нему, он навострил уши и недовольно фыркнул. Его большие гордые глаза блеснули в темноте.

— Тр — рр — р, стоять!.. Тр — р — р!.. — сказал я баском и протянул руку, чтобы погладить его крутую шею. Но его вряд ли этим проведешь. Конь поджал уши и стал поворачиваться ко мне задом.

— А ну, перестань, — крикнул я, — что за глупости!.. Стоять!.. Спокойно...

Я старался походить на коневода Сатыбая, но напрасно. Рыжий не повиновался. Он уже занял оборонительную позицию — повернулся задом и ждал.

«Ну погоди же, взнуздаю я тебя», — рассердился я, решив во что бы то ни стало ехать на джайляу именно на рыжем. Мне бы только за гриву уцепиться, а там я уже с ним разговаривать не буду.

И я начал осторожно обходить рыжего и вдруг сделал резкий прыжок, ухватился ему за гриву.

Конь испугался и, фыркнув, понес меня во весь опор. Он волочил меня, как щепку, зацепившуюся за его гриву. Мои ноги еле доставали до земли, но я все же не выпускал его.

Я ругал этого иноходца почем зря. Бывают же такие противные животные! Нет того, чтобы остановиться и дать мне отдохнуть. Он таскал меня долго. Пальцы мои уже окостенели. Наконец, проехав этак еще круг, я бессильно выпустил из рук гриву и отлетел в сторону. По всем признакам, председательский иноходец — коварный конь. Когда я упал на землю, он повернулся задом и ударил меня копытами. Я скорчился от страшной боли и завизжал, как щенок, наступивший на тлеющий огонь. Мое счастье, что лошадиные копыта пришлись мне по бедру, а не по голове.

— Эй, кто тут? Кто это? — вдруг раздался голос возле меня.

По голосу я узнал Султана, сына коневода. Он давно уже бросил школу и целыми днями занимался, чем хотел. Султан был старше меня на три года. Он наклонился надо мной и чиркнул спичку.

— Это ты, Черный Кожа? Что случилось?

— Лошадь ударила.

— Какая?

— Вон та...

— По какому месту ударила? Перелома кости нет?

— Да вроде нет, — ответил я, пробуя вытянуть ногу, но тут же вскрикнул от боли.

— Дай посмотрю, — сказал Султан тоном лекаря и, положив на землю узды, что были у него в руках, ухватился за мою ногу.

— Ой-ой... Тише!.. — простонал я.

— Эх, ты, трусливая душа, — упрекнул меня Султан, дергая ногу еще сильнее. — Не умрешь... Не только перелома, даже царапины нигде нет. Сразу, как придешь домой, приложи влажный зеленый лист — все пройдет. Как же тебя так угораздило? Разве ты не знаешь повадки этого рыжего?

— Я проходил мимо, а он в это время ударил, — соврал я.

— Растяпа, — пренебрежительно бросил Султан.

Я не нашелся, что ответить и, сделав вид, что занят ногой, еще больше начал стонать и охать.

— Встань, — приказал Султан, — не изображай из себя калеку.

Он взял меня за плечи и твердо поставил на ноги.

— А ну попробуй наступить на ногу. Еще раз! Не умрешь! Пошли. Да ты иди как следует! А это что у тебя за узды?

— Узды... — я не знал, что сказать. — Ой-ой, нога! Разреши, я за тебя буду держаться. Теперь как будто лучше... Когда ты приехал с джайляу?

— Три дня назад, — сказал Султан, шагая со мной рядом, — я объездил всю сторону Сарыжаса. Послезавтра снова собираюсь туда.

— Туда? — обрадовался я. — Я как раз тоже собираюсь.

— Едем вместе, — предложил он мне.

— А как с лошадью?

— Лошадь найдется, — уверенно заявил Султан и звякнул уздами, — у тебя седло есть?

— Есть.

— Тогда все в порядке. Завтра утром подготовься и жди меня.

— Ладно.

Султан проводил меня до нашего порога и, взглянув на звезды, сказал:

— Что ты сейчас будешь делать?

— Спать.

— А я хотел пригласить тебя в одно место!

— В какое?

Султан почесал затылок, лихо сплюнул через зубы, потом сказал:

— Да уж ладно... Иди спать. Возьмешь тебя, калеку, — беды не оберешься. До свидания. Так ты жди меня.

— Хорошо

Мы расстались.

* * *

После его ухода я решил навесить Жанар.

Их дом стоит в конце улицы. Отец Жанар работает бригадиром и сейчас находится в поле, мать уехала на курорт. Дома Жанар и бабушка, которая почему-то не любит меня.

Я не боюсь бабушки. Меня немного смущает их черный кобель. Это такой злой и огромный пес, что, прыгая, достает до груди человека, сидящего на коне.

Когда наступили сумерки, я отправился к знакомому дому. Дойдя до низкого дощатого забора, я посмотрел в щель: черный кобель был привязан. Но он так яростно на кого-то лаял, что по спине у меня забегали мурашки.

Я стоял и ждал, посматривая на щель. Если Жанар долго не появится, можно будет свистнуть. Я свищу лучше всех в ауле. Мне кажется, что своим свистом я мог бы остановить косяк бегущих лошадей.

Скоро на крылечко выбежала Жанар, чтобы узнать, на кого так громко лает собака.

— Актос, ложись!.. Марш на место!.. — прикрикнула она на нее.

С противоположной стороны двора послышался женский голос:

— Жанар, бабушка дома?

— Она на птицеферме. Скоро придет...

Бабушки нет — это хорошо. Будь, что будет, но я решился поговорить с Жанар.

— Жанар! — крикнул я, когда она повернулась, чтобы идти в дом.

Голос мой прозвучал некстати, словно с перепугу. Над крылечком ярко горела электрическая лампочка, и я видел, как удивленно приподнялись брови Жанар, Она не понимала, кто ее зовет, и оглядывалась по сторонам.

— Добрый вечер, Жанар! — снова сказал я. Удивление на ее лице сменилось улыбкой: она узнала меня.

— Добрый вечер, Кожа! Что ты тут делаешь?

— Пришел к тебе, — объяснил я и тут же выпалил, — завтра еду на джайляу...

Она подошла ко мне ближе. Мы стояли, разделенные тонким забором, держась руками за его край.

— Поедешь к матери? — спросила она.

— Прогуляюсь... А ты как думаешь провести каникулы?

— Апай Майканова обещала выдать мне направление в лагерь во вторую очередь.

Помолчали. Я не знал, о чем говорить дальше. Может быть, рассказать о том, как я ходил по ее следам? Нет, не буду, пожалуй. Чего доброго — засмеет.

— Кожа, — первой заговорила Жанар, — бабушки нет дома. Идем к нам, поиграем в шашки...

Нет, с такой девочкой решительно стоит дружить. Я вихрем взлетел на забор, спрыгнул на землю и оказался во дворе, рядом с Жанар.

В это время черный кобель, гремя цепью, с громким лаем бросился в нашу сторону.

— Актос! — крикнула Жанар, схватила меня за руку и мы, что есть духу, понеслись к крыльцу. Плечом к плечу влетели в комнату. Нам было весело, и мы хохотали.

— Ты хорошо играешь в шашки? — спросила Жанар, переводя дыхание.

— Не особенно, — поскромничал я. На самом деле я побеждал многих ребят в нашей школе.

Мы сели за широкий стол и начали игру.

Жанар играла внимательно, а я был занят своими мыслями и не заметил, как перевес оказался на ее стороне. У нее осталось три лишних пешки. Я проиграл.

Это привело Жанар в восторг: она хлопала в ладоши, смеялась, глаза и щеки у нее горели. Видя ее такой счастливой, я даже втайне порадовался, что сделал ей приятное и проиграл первую партию.

— Играем до трех раз, — предложил я. «В конце концов победителем буду я», — думалось мне.

Вторую партию я играл более осторожна Жанар раскраснелась, она переживала азарт победителя и была твердо настроена одолеть меня и на этот раз.

Я невольно стал наблюдать за нею, а она — за пешками. Когда же я пристальней всмотрелся в поле сражения, уши мои загорелись. Я был у позорного финиша.

— Алю! — сделал я гримасу и сдался.

Жанар ликовала.

Это уже начинало больно задевать мое самолюбие.

— Сейчас выиграю, — уверенно заявил я.

— А если не выиграешь?

— Назовешь меня хвастуном.

— Идет... Уж я посмотрю, как ты выиграешь, — говорила она со злорадством противника, который верит в свои силы.

Третья партия проходила более упорно. Сходу мы сняли друг у друга по две пешки. Однако, вскоре соотношение сил стало меняться в ее пользу. В двух случаях я упустил хорошую возможность. Сначала я надеялся на правофланговую пешку. Когда же ее потерял, я стал надеяться на левофланговую. С трудом протащил ее в дамки. Но тут произошло нечто неожиданное: хитрая Жанар подставила мне одну пешку, а затем сразу разгромила три мои.

— Ура! — воскликнула Жанар. — Хвастун, Кожа!..

Я даже вспотел:

— Но ведь у меня есть еще одна дамка.

— Ну и что же?..

Опасность таилась всюду. Я упорно стал двигать свою единственную дамку взад и вперед по диагонали: так я был неуязвим и мог продержаться хоть до утра.

— Так не играют, уйди с главной линии.

— Это дело мое. Захочу — уйду.

— Нет, уйди. — Не уйду.

— Тогда ты проиграл.

— Нет, не проиграл.

— Все равно я тебя буду называть хвастун, Кожа.

Здесь мы с Жанар здорово поспорили.

— Не буду играть! — надула губы Жанар и собрала пешки.

— Не будешь — не надо, — сказал я.

В это время во дворе залаяла собака и тут же перестала.

— Бабушка пришла, — сказала Жанар и побежала во двор. Я выскочил за ней.

— Ты одна? — послышался в темноте около ворот голос бабушки. Потом она увидела меня. — Ах, это ты!..

По выражению ее лица я понял, что она недовольна моим присутствием в их доме.

— Да, это он, — ответила Жанар, сердито взглянув на меня.

— Что он здесь делает?

— Мы с ним играли в шашки.

— Иди домой, детка, — сказала мне старуха, — Жанаржан, проводи его, отгони собаку.

Мне не хотелось бесить пса, и я решил перемахнуть через забор. Пусть Жанар еще раз убедится в том, что я неплохой физкультурник. Хотя бы этим я понравлюсь ей.

— До свидания, — говорю я и с разбега прыгаю на забор.

Но и на этот раз меня постигла неудача. Штаниной я зацепился за острый конец перекладины и мешком свалился на землю уже на улице. Ударился я довольно ощутимо. Однако позор ведь страшнее смерти. Я мгновенно вскочил и дал ходу без оглядки.

За моей спиной громко хохотали Жанар и бабушка.

* * *

Я лежу в потемках и чувствую себя страшно одиноким. Почему я не в лагере вместе с ребятами, зачем я обидел Жанар?

«Извини меня, — шепчу я, — я поступил грубо». В темноте передо мной всплывает лицо Жанар. Она глядит на меня с укором. Жанар, Жанар! Разве я этого хотел?

Ты вспомни, сколько бы я ни налетал вихрем на других девочек, тебя я никогда не трогал и ничем не обижал. Когда же меня отчитывает учительница или директор, не в твоем ли взгляде я всегда нахожу поддержку?

И я думаю о том, как закончу десятый класс и уйду служить в армию. Жанар, конечно, уедет в Алма-Ату и поступит в институт. Вот тогда-то я буду писать ей письма в стихах. Она мне обязательно ответит. Может быть, она начнет свое первое письмо так: «Дорогой Кожа!..» Вот было бы хорошо!

И я снова, в который раз, начинаю мечтать о своем будущем.

...Непроглядная тьма окутала землю. Идет проливной дождь. Грохочет гром, и то и дело вспыхивают яркие молнии...

...На берегу горной реки стоит суровый пограничник. Это я выполняю свой воинский долг.

Пользуясь ненастной погодой, темной ночью, коварный враг пытается нарушить священную советскую границу. Он даже послал танки, которые валят деревья, как траву. Я приготовил противотанковые гранаты, залег в кусты, жду...

На меня со страшным грохотом движется танк. Он подполз уже совсем близко. «Пора», — решаю я, встаю в рост и бросаю гранату. Прямо в цель. Танк взорвался. То же я проделываю со вторым и третьим танком.

Подлые враги полегли у самой границы, но не ступили на нашу землю.

Весть о моем поступке облетает всю страну. Мне присваивают звание Героя Советского Союза. В газетах печатают мои портреты. Интересно, что думает обо мне сейчас Жанар?

Я возвращаюсь из армии. Моя грудь увешана орденами. Ярче всех сияет звездочка Героя.

Встречать меня выходит весь аул. В руках у них букеты цветов. В толпе встречающих я вижу Жанар. Мы бросаемся друг к другу, как Козы и Баян после долгой разлуки.

— Жанар!

— Кожа!

Мы крепко обнимаемся. В это время меня кто-то трогает за плечо. Я оглядываюсь и вижу группу учителей во главе с директором школы Ахметовым.

— Молодец, Кожа! — говорят учителя хором. — Ты, оказывается, настоящий батыр. Мы это не знали и напрасно ругали тебя раньше...

— Прости, — говорит Ахметов.

— Да, — отвечаю я, прежде чем простить, — постоянным обсуждением на педсоветах вы не давали мне покоя.

— Мы же не знали, — виновато повторяет Ахметов.

— Особенно мне досаждала апай Майканова, — сурово, говорю я.

У Майкановой не хватает смелости подойти ко мне.

— Что вы стоите в сторонке? — обращаюсь к ней. — Идите сюда.

Она робко приближается, опустив глаза.

— Прости, Кожа, — шепчет она, — ты, может быть, еще не забыл, что я тогда не дала тебе направление в лагерь?

— Нет, не забыл.

— Прости, прости, дорогой Кожатай.

Простить или нет? Я колеблюсь. Нет, кого угодно, только не Майканову. Я отзываю в сторону директора Ахметова и говорю: «Эту гражданку освободите от должности учителя. Такой жестокий, строптивый человек не может быть воспитателем». Пусть попробует Ахметов не выполнить распоряжение Героя Советского Союза!..

А Жантаса, пожалуй, можно простить, потому что никакой он не хитрец, а просто глуп.

С этими мыслями я засыпаю.

V

Утром, когда мы с бабушкой пили чай, к нашему дому подъехал верховой. Это был Султан.

— Черный Кожа, ты поедешь?

— Поеду.

— Ты готов?

— Готов!

— Неси свое седло.

Я вытащил из сарая тяжелое седло и вышел за калитку. Передо мной на саврасом коне красовался Султан. Для меня же не было не только лошади, даже плохонького ишака. Я это предвидел.

— Где конь для меня?

— Не видишь? На лучшего, чем этот, даже твой отец Кадыр не садился, — ответил Султан, хлопая саврасого по холке. — Седлай, да побыстрее.

— Кого седлать? — удивился я.

— Слепой ты, что ли? Клади седло позади меня. Если саврасый будет жив-здоров, он не только на джайляу, в Алма-Ату нас довезет.

— На одного коня два седла!

— А что? Будет прекрасно.

Я никогда не видел, чтобы одного коня седлали двумя седлами. Оказывается, это вполне возможно и даже забавно.

Положив седло на холку лошади позади Султана, я натянул подпруги и взобрался на саврасого. В это время за ворота вышла бабушка. Увидев нас, уместившихся вдвоем на одной лошади, она запричитала.

— Что вы делаете? Что вы еще надумали? Это все ты, Султан, — и она стала не слишком сердито, но сокрушенно бранить Султана, качая головой. Султан понукает саврасого, и мы трогаемся.

Я заметил, что ехать и в самом деле недурно: ноги не свисают, у каждого из нас свое стремя, к тому же иноходец идет плавно, слегка покачивая крупом.

Однако Султан все-таки поспешил со своим изобретением. Когда мы ехали по улице, многие с удивлением оглядывали нас. Мне было стыдно смотреть по сторонам.

— Куда мы едем? — спросил я Султана.

— Сиди и не пикни.

Подъехали к магазину. Султан бросил мне поводья, а сам спрыгнул на землю. Когда я посмотрел на него сверху, он показался мне совсем маленьким.

— У тебя деньги есть? — требовательно спросил Султан.

У меня было пятнадцать рублей, которые я копил на покупку фотоаппарата. Но я решил не признаваться в этом.

— Для чего тебе?

— Сколько у тебя рублей? — настойчиво повторил Султан.

— Пять...

— Только и всего? Ладно, давай сюда... Поскольку я теперь зависел от него, мне трудно было в чем-либо отказывать Султану. Не спеша отстегнул я пуговицу грудного кармана и нехотя запустил туда руку.

— Да поживей, чего это ты там завозился? Если уж я завозился, значит так нужно было...

— Подожди, никак не могу найти.

— Может быть, в другом кармане?

— Нет, в этом.

Мои пальцы никак не могли определить, какая из двух бумажек пятирублевая. Наконец я решился — будь, что будет. Потянул одну. О, неудача! Сердце мое замерло: десятирублевая.

— Эй, так это же десять рублей! — обрадовался Султан. — Ну и хитрец ты, Черный Кожа! Ладно, давай.

— Я думал, что это пятирублевая, — оказывается, все десять, — притворился я, будто ошибся. — Пять рублей вернешь мне.

— Хорошо, хорошо, — поспешно сказал Султан, забирая у меня деньги.

Когда Султан скрылся в магазине, я снова запустил руку в карман и достал вторую бумажку. Это была пятирублевая. Она вся помята, видимо, не мало ей пришлось побывать в разных руках. Я разгладил ее и спрятал в карман.

Из магазина вышел Султан с оттопыренными карманами.

— Что ты купил?

— Дорожные заботы, — подмигнул он, прыгая в седло и принимая от меня поводья.

Когда выехали из аула, Султан повернулся ко мне и спросил:

— Куришь?

— Нет.

Он натянул поводья — конь пошел тише, — потом достал из кармана пачку сигарет, распечатал ее и протянул мне.

— Кури.

— Не буду. Кури сам. Ты лучше верни мне остальные деньги.

— Потом верну. Да бери же сигарету! Если будешь курить, скорей доедем.

Я взял. Султан чиркнул спичку и дал мне прикурить.

— Эх ты, грамотей, — поморщился он, видя, как неуклюже я курю. — Разве так курят? До сих пор не знаешь, как втягивать в себя дым. Зря сигарету портишь. Вот как надо... — он набрал полный рот дыма и залпом втянул в себя.

Не желая осрамиться, я последовал его примеру и глубоко затянулся. Едкий противный дым заполнил и оглушил меня. Я задохнулся и стал отчаянно кашлять. На глазах у меня выступили слезы, закружилась голова. Все, что я видел вокруг, поплыло куда-то в сторону.

— Ой-ой!.. — закричал я и повалился из седла на обочину дороги.

Султан спрыгнул на землю следом за мной, но вместо того, чтобы помочь мне, стал громко хохотать, хватаясь за живот.

— Ха-ха-ха-ха!.. Мой бедный Черный Коже, который я так люблю, когда голоден! Он умирает... Что же я теперь скажу Милат-апай? Хотя бы он не умер, пока мы не доедем до джайляу, а то потом мороки не оберешься...

Так невесело закончилась моя единственная в жизни попытка закурить. С тех пор я не выношу табачного дыма.

VI

Наш саврасый шел почти рысью, и когда солнце перевалило за полдень, мы въехали в горы. Воздух здесь был чище и прохладнее, чем на равнине. Со стороны перевала, куда мы направлялись, дул приятный ветерок. Вокруг нас раскинулись зеленые луга, пестрели незнакомые мне цветы.

Дорога извивалась то вдоль весело журчащего ручья, то пересекала его и все дальше уводила нас в горы. Вокруг высились коричневые скалы, и над ними парили орлы.

Нет, я не жалел, что решился на это путешествие. Однако, скоро дорога начала утомлять. На заднем седле меня слишком уж трясло. Я это стал замечать только сейчас.

Глядя на мягкую зелень изумрудных лугов, я вдруг захотел спрыгнуть со своего седла и развалиться на траве. Так бы лежал до самого вечера.

На мое предложение сделать привал у родника Султан ответил:

— Доедем до кумыса и там отдохнем.

Мы сделали еще несколько поворотов, обогнули каменный выступ и тут на склоне горы увидели сероватую юрту. Поодаль от нее к желе[2] были привязаны два жеребенка.

— Сам аллах услышал нашу мольбу, будем пить кумыс, — сказал Султан и повернул коня к юрте.

Навстречу нам с лаем выскочили три собаки. Одна из них — черная, ростом с телка, — с ходу бросилась к голове лошади. Другая — маленькая, грязного цвета, — забежала сзади и с заливистым трусливым лаем пыталась схватить саврасого за хвост, словно не желая пропустить нас к юрте.

Султан спокойно помахивал плеткой направо и налево, чем еще больше раздразнил рассвирепевших собак.

Когда мы вплотную подъехали к юрте, из нее выбежал конопатый, рыжий мальчик, лет одиннадцати, и с удивлением уставился на нас. Он был в голубой сатиновой рубахе и поношенной фуражке, видимо, перешитой из большой в маленькую. Так как собаки мешали нам объясниться, мальчик схватил палку и начал их разгонять...

— Прочь. Актос! Марш на место!

Актос послушался мальчика и, урча, поглядывая на нас злыми глазами, удалился в тень. Остальные собаки поплелись за ним и утихли.

— Это чья юрта? — спросил Султан у конопатого.

— Жумагула.

— Чем занимается Жумагул?

— Он чабан, пасет овец.

— Кто дома?

— Никого нет.

— А где мать?

— Уехала в аул скотоводов, это вон за тем перевалом.

— Кумыс есть?

— Кумыса нет. Недавно были гости, выпили все.

— И ничего не оставили?

— Ничего нет, — пробурчал мальчик.

— Почему врешь? Куда ты денешь целый бурдюк кумыса, привязанный к кереге[3] под кроватью?

Мальчик изумленно поднял рыжие брови.

— Кто тебе сказал?

— По пути на пастбище мы встретились с Жумеке[4], это он нам сказал, — ответил Султан и толкнул меня локтем, давая знать, чтобы я молчал.

Простая догадка Султана, видимо, попала в цель.

— Это... говорили, будут отправлять в аул, — сказал конопатый.

— А что если ты нальешь нам по одной пиалке? Мы очень пить захотели, — На самом деле я сильно хотел пить.

— Мама будет ругать, — ответил мальчик, опустив глаза.

—  Тогда мы подождем, пока твоя мама вернется, — сказал Султан и приказал мне слезать с коня.

Мы привязали саврасого к колу и вошли в юрту. Султан развалился в верхней части юрты, словно у дядюшки в гостях. Конопатому не понравилось наше вторжение и он, глядя на нас исподлобья, остался стоять у порога.

Так мы просидели с полчаса, болтая о пустяках. Между тем хозяева юрты не возвращались. Конопатый все это время, как истукан, стоял у двери.

— Эй, как тебя зовут-то? — спросил Султан.

— Даулет.

— Красивое имя! Моего старшего брата тоже зовут Даулет.

У Султана не было никакого брата, и он опять больно ущипнул меня за бедро.

— Видимо, тебя так прозвали, чтобы хранить несметное богатство и быть щедрым. Эй, Даулет, мы спешим. Ты нам дай по одной пиалке кумыса. Мы тебе заплатим.

Султан достал из кармана ворох желтых измятых бумажек. Даулет уставился в его руки, желая убедиться, действительно ли это деньги, потом вопросительно посмотрел на меня.

— Да, мы заплатим, — подтвердил я.

— А вдруг придет мама, что я тогда буду делать?

Я понял, что Даулет колеблется.

— Не придет, — сказал Султан и вскочил с места. — С какой стороны она должна прийти? Вот он, — Султан указал на меня, — будет наблюдать в дырку кошмы. Мы с тобой нальем побыстрее.

Даулет неуверенно протянул руку:

— Сперва дай деньги.

— На, — сказал Султан, протягивая ему рубль.

— Эти же деньги рваные и старые!

— Тогда возьми вот это, — Султан заменил измызганную бумажку на совершенно новую рублевку.

Магическая сила денег заставила Даулета резко изменить к нам свое отношение. Теперь в глазах у него загорелись искорки радости, и он стал общительнее.

В самом деле под кроватью стоял подвязанный полный бурдюк кумыса. Султан мигом достал его и начал развязывать горлышко, а Даулет держал наготове небольшую голубую кастрюльку, где раньше был кумыс.

— А ну, подставляй!

Султан сразу налил больше чем полкастрюли кумыса.

— Это много! — затрепетал Даулет.

— Ничего.

Султан с молниеносной быстротой водворил на место бюрдюк и подвязал его. После этого мы стали пиалкой черпать кумыс из кастрюли и пить. В кастрюле оказалось полных шесть чашек кумысу, если не считать того, что выпил Султан, пробуя его через край кастрюли. Опустошенную кастрюлю Даулет убрал за чий[5].

— Давай еще рубль, — сказал он затем и протянул руку.

— За что?

— Вы же выпили не две чашки, а больше?

— Какой ты нехороший, — рассердился Султан, — разве мы пили оттого, что хотели. Нам тебя жаль: а вдруг мать придет, вот мы и торопились. Зря же я пил, выручая такого неблагодарного человека! Просто живот распирает...

Даулет в растерянности моргал глазами, не зная, что сказать. А меня душил смех, и я еле сдержался.

— Ты вот что, дай-ка нам лучше чего-нибудь покушать. Кумыс жжет желудок...

Только сейчас Даулет как будто пришел в себя и опустил протянутую руку.

— Хлеба хотите? — спросил он.

— Давай. Масло есть? Тоже тащи, — вместе с Даулетом Султан зашел за чий. — Это мясо с косточкой вареное, что ли? А это?

Даулет, вошедший во вкус торговли, предупредил:

— За кушанье тоже будете платить.

— Хорошо, заплатим... потом, — ответил Султан.

— Нет, сейчас плати...

Султан дал Даулету еще один рубль. Мы намазали два куска хлеба маслом и съели.

— Ну, теперь поехали.

— Вам не нужен складной ножик? — спросил Даулет, выходя вместе с нами из юрты.

— А ну, какой ножик? — осведомился я.

Даулет вынул из кармана ножик и показал. Складник был дешевенький, с железной рукояткой. Мне он не понравился.

— А пояс не нужен? — спросил Даулет и, словно не желая с нами расставаться, загородил мне выход.

— Какой?

Даулет приподнял рубаху и показал свой пояс.

— А что ты сам без него будешь делать, брюки спадут...

— Не спадут. У меня есть другой...

— Нет, не надо, — сказал я. — Что еще у тебя есть?

Даулет начал обшаривать себя, соображая, что бы еще продать.

— А что бы ты хотел?

— Ладно, ничего не нужно. До свиданья.

Дулет помрачнел и неохотно ответил:

— До свиданья.

Мы сели на саврасого и поехали дальше. Все те же три собаки с лаем провожали нас. Актос снова кидался на грудь лошади, а грязная собачонка опять норовила дернуть коня за хвост. Султан на этот раз сильно наклонился вперед, пытаясь огреть кнутом черного кобеля.

Когда мы отъехали дальше и собаки разошлись с видом исполненного долга, я оглянулся назад и увидел Даулета. Он стоял у юрты и смотрел нам вслед.

VII

— Черный Коже, взгляни на это.

— Откуда ты взял?

— Хорошая шапка получится? — Султан протянул мне через плечо шкурку каракуля. Шкурка была чисто обработана как снег, белая и, когда я провел по ней рукой — она показалась нежной, как шелк.

— Красивая! Где ты ее взял?

— Ты думаешь, я зря дал два рубля этому конопатому?

У меня похолодело сердце.

— Ты стянул в юрте?

— Смотри, никому ни слова! Я тебе еще лучше достану. Будешь дружить с Султаном — не пропадешь, Черный Коже...

Воровство — самое позорное, что может быть. Теперь об этом могут узнать все, даже Жанар. Я чувствовал себя очень скверно и не знал, что сказать Султану. Почему-то мне сейчас показался противным его твердый загорелый затылок, который вот уже почти весь день маячит у меня перед глазами.

Теперь мы ехали молча. Только саврасый пофыркивал и брякал копытами о дорожные камни.

Вдруг из ложбины, лежавшей перед нами, вышел чабан с острой бородкой. На поводу он вел буланую лошадь.

— Прячь, прячь каракуль в сумку!

Султан резко обернулся ко мне, вырвал из моих рук каракуль и сунул в кожаную сумку седла.

Когда мы поравнялись с чабаном, тот спросил:

— Ребята, у вас спички есть?

Хотя один карман Султана и был набит спичками, он ответил:

— Нету спичек, нету, отец.

— Эй, что лжешь? — не выдержал я, крикнув так, чтобы было слышно старику. При этом я сильно ударил Султана в бок.

— Милые мои, уже давненько я никак не могу закурить. Если у вас все-таки есть спички, оставьте мне несколько головок.

Молящий голос старика тронул меня еще больше:

— Спички у нас есть, отец. Можем дать целую коробку.

У старика была готовая толсто свернутая папироска, заложенная за отворот шапки. Он наспех прикурил ее и несколько раз жадно затянулся:

— Хорошо!.. Ух, как хорошо!.. Дай аллах вам счастья! Вы из какого колхоза?

Я хотел было уже назвать свой колхоз, но Султан меня опередил:

— Из Калинина, — и пришпорил коня.

Когда мы отъехали, я спросил далеко не мирно:

— Почему ты все время говоришь неправду?

— Ты глуп, Коже! Откуда ты знаешь, может быть, это и есть тот самый Жумагул, отец конопатого. Если он узнает, что мы у его сына выпили кумыс и кинется искать каракуль, то завтра же разыщет нас. А теперь пусть попробует искать нас в колхозе имени Калинина.

И Султан расхохотался, довольный своей выдумкой.

Первая бригада, где работает моя мама, расположена за перевалом в широкой лощине, которая называлась «Кабанда». Это был своего рода маленький аул из трех-четырех юрт и семи шалашей. Кругом — густой сосновый бор. Сосны подступали к самым юртам.

Сюда мы приехали к вечеру, еще до начала вечерней дойки коров.

Шалаш мамы был на отшибе, ближе к реке. Я узнал его еще издали по знакомой кошме, закрывавшей вход.

Когда мы подъехали ближе, из шалаша без платка и с ведром в руках вышла мама.

— Здравствуйте, Милат-апай, — приветствовал ее Султан скороговоркой.

— Вы откуда? — спросила мама, с удивлением глядя то на меня, то на Султана.

— Из аула, Милат-апай, — снова заговорил Султан, — вашему сыну не на чем было выехать, я посадил его с собой и привез.

— А ты что же в лагерь не поехал? — спросила мама, уже обращаясь только ко мне.

— Не дали направление.

Увидев недовольный взгляд мамы, Султан ссадил меня и поехал в аул коневодов.

— Завтра приеду, — сказал он мне на прощанье, — я тебе приведу коня. Потом будем объезжать джайляу...

Он уехал, и мы с мамой остались вдвоем. Давно я уже не был с мамой наедине. Мы соскучились друг о друге, и нам пора уже поговорить по душам, но сейчас это невозможно. Мама недовольна мной. На лбу меж бровей у нее чуть обозначилась морщинка. Я хорошо знал эту морщинку — для меня она была своего рода буревестником.

— Когда ты с ним сдружился? — спросила мама, сердито мотнув головой в сторону, куда уехал Султан. — Этого еще не хватало! Что у тебя, путных товарищей нет?.. Смотри, Кожа, не доведет он тебя до добра.

— Но я-то не маленький, — ответил я, — знаю, как поступать и без Султана.

— Ты знаешь, — неопределенно ответила мама. На этом закончилось мое объяснение с мамой в первую минуту после моего приезда к ней.

VIII

Прошло около месяца, как я живу на джайляу. Мама целыми днями занята работой, и ей не до меня. Мы с Султаном ездим по разным бригадам. Мы всегда вместе. Султан мне находит самых разнообразных скакунов, и я доволен. «Седлай вот этого», — говорит он. И я седлаю. «Поехали». И я пускаюсь следом за ним, даже не спрашивая, куда. Ведь я целиком сейчас завишу от него.

Однажды утром мама ушла доить коров, а я лежал в постели и читал «Робинзона Крузо». Вдруг у самого шалаша послышался сначала топот конских копыт, потом громкий голос Султана:

— Черный Коже, ты дома?

«Не дает даже почитать», — недовольно подумал я. Сегодня мне не хотелось никуда ехать.

— Дома, — ответил я через силу.

Он спрыгнул с коня и влетел в шалаш.

— Эй, да ты еще валяешься в постели!

Он выхватил книгу из моих рук.

— Постой... Я замечу, докуда дочитал.

— Ты дочитал до вот этого дьявола с ружьем в руках... Сто двадцать четвертая страница. Вставай быстрее!.. Одевайся! Разве ты не знаешь, что сегодня у Смагула празднество?

— Какое празднество?

— Да неужели ты не слыхал? Ведь Смеке[6] недавно ездил в Москву на выставку. В честь этого сегодня он собирается устроить празднество. Вставай!.. Да шевелись побыстрей! Я привел тебе гнедую кобылицу.

...Праздник был в разгаре. Шло состязание бойцов. Распорядитель празднеством вышел в круг и прокричал:

— Начнем борьбу детей!..

Я люблю казахскую борьбу и имею в этом деле некоторый опыт. Сейчас я был разгорячен и готов был с кем-нибудь помериться силой и ловкостью.

— Я буду бороться! — крикнул я, выбегая на круг.

— Давай, Кожа! Молодец! — ударил меня по спине распорядитель и, обернувшись в другую сторону, крикнул: — Эй «Красная граница», выставляйте своего борца!

«Красная граница» выставила высокого, с горбатым носом, сероглазого рыжего подростка. Животноводы нашего колхоза во главе с самим Смеке загудели:

— Эй, это у вас не мальчик, а парень!

— Как же так, против маленького мальчугана выставили парня?

— Давайте ровесника!

— Это несправедливо!..

Распорядитель с заблестевшими от возбуждения глазами не обратил на это никакого внимания.

— Сила не признает и деда. А ну, боритесь! — сказал он и свел нас с горбоносым.

Я умел ложить противника, ставя подножку. Этим приемом я хотел воспользоваться и сейчас. Однако горбоносый был выше меня ростом, и я никак не мог достать его ноги. Он разгадал мое намерение и еще дальше отставил ноги, навалившись на меня всем своим грузным телом.

Мы оба тяжело дышали, топтались друг возле друга, и я чувствовал, как в нем и во мне с каждой минутой растет упрямство, почти озлобление. Мы смотрели друг другу в ноги, вплотную столкнувшись потными лбами. Я пробую нагнуть его в сторону, но не могу сдвинуть с места. А он, видимо, надеясь на силу в руках, пытается приподнять меня и положить на бок. Но как бы он ни кидал меня, я крепко стою на ногах. Чувствуя, что таким путем мне его не побороть, я пошел на хитрость. Топчась по кругу, я незаметно подвел горбоносого к склону бугорка, упал на бок и с молниеносной быстротой перекинул его через себя. Для него это было так неожиданно, что он не успел упереться и, перелетев через меня, распластался на земле. Я моментально вспрыгнул на него. Гул одобрения прокатился среди зрителей.

— Молодец, Кожа!

— Вот это парень!

— Наш победил!..

Распорядитель вручил мне пятнадцать рублей премии, и я, довольный своим успехом, пошел на свое место. В это время из толпы выскочил человек в белой шляпе и, подбежав, схватил меня за руку.

— Ага, попался!.. А я тебя давно ищу!..

И он, как соломинку, потащил меня в сторону. Ему не было никакого дела до того, что я только сейчас поборол горбоносого представителя «Красной границы» и меня восторженно приветствовали зрители. Я не понимал, в чем дело, и никак не мог вспомнить, где же видел этого человека.

— Что вам нужно?.. — растерянно спросил я.

— Что мне нужно? — с ненавистью проговорил он, выводя меня из толпы. Его острая бородка дрожала от злости. Он схватил меня за ворот рубахи и начал трясти.

— Голову тебе оторвать — вот что мне нужно... Вы не только выпили кумыс, обманув моего сына, но и каракуль украли!..

Я вздрогнул, словно по спине у меня проползла холодная черепаха. Теперь я узнал этого человека в белой шляпе со злыми маленькими глазками. Это был тот самый чабан, которому по дороге на джайляу я подарил коробку спичек.

— Ваш каракуль взял не я, — сказал я как можно спокойнее.

— А кто же взял? Вы взяли. Перед уходом на пастбище я своими руками запрятал его в кереге за кроватью. Кроме вас, никто не мог взять.

Нас обступили любопытные.

— Что случилось?

— Что он сделал?

— Почему вы на него кричите?

Как говорят у нас, «позор — страшнее смерти», и я решил сказать правду.

— Ваш каракуль взял мальчик, который был со мной.

— Где он?

— Вон там стоит...

Я повел его к тому месту, где стоял Султан, но он словно в воду канул.

— Где же он? — Жумагул стукнул меня по затылку.

— Что вы делаете? — стали заступаться за меня окружавшие нас люди.

— Почему вы его ударили?

И Жумагул во всех подробностях стал рассказывать, как месяц назад, когда его не было дома, двое мальчишек (а это один из них) пришли к нему в юрту, обманули маленького сына, выпили кумыс и украли шкурку каракуля.

Он кричал долго и все никак не мог успокоиться. О моем позоре теперь знали все.

Султана так и не нашли. Для того, чтобы более убедить Жумагула в своей невинности, я еще раз при людях рассказал ему все, как было. Жумагул слушал, зло тряс бородкой, но руку мою не выпускал. Вдруг в стороне у дерева я увидел Султана. Он торопливо отвязывал повод лошади.

— Вон тот мальчик!..

Не успели люди повернуть в ту сторону головы, как Султан дал ходу на своем саврасом. Конь Жумагула, оказывается, был тоже привязан к этому же дереву. Разгневанный чабан встрепенулся, выпустил мою руку и кинулся к своей лошади.

Через несколько секунд началась погоня. Но где там брюхастому гнедому коню Жумагула было догнать быстроходного саврасого! Саврасый летит, как стрела. Султан знал, какую лошадь выбрать для себя.

Через некоторое время Жумагул вернулся с небрежно расстегнутым воротом. Видя, что я никуда не ушел и продолжаю стоять на месте, он спросил меня уже более миролюбиво:

— Чей он сын?

— Коневода Сугура.

— Какой Сугур?.. Это хромой, в «Жданове?»

— Да.

— Так он только что был здесь, — сказал Жумагул и снова пошел к месту, где были привязаны лошади.

— Мне можно идти? — спросил я его вдогонку.

Жумагул махнул рукой, давая понять, что я свободен и ко мне он больше никаких претензий не имеет.

Я тут же сел на своего коня и вернулся в аул. Мне было стыдно смотреть людям в глаза. Когда кто-нибудь попадался навстречу, я чувствовал, как щеки и уши у меня заливает краска. Некоторые смотрели на меня с усмешкой, другие — с молчаливым укором. А может быть, это мне только казалось.

* * *

После случая на празднестве Султан ко мне больше не показывался. Я решил все-таки разыскать его и поговорить с ним.

На следующий день я выехал в аул коневодов. Здесь меня встретил отец Султана Сугур — маленький громкоголосый старик с жидкой бороденкой. Сидя на корточках у юрты, он возился со старой сбруей. Завидя меня, встал и пошел навстречу.

— Эй, иди-ка сюда, — позвал он не очень приветливо.

Я подъехал.

— Где Султан?

— Откуда я знаю...

— Как же это ты не знаешь? — сверкнул на меня глазами Сугур, угрожающе перебирая в руках камчу, — разве вы не вместе воруете каракуль?..

Сугур, прицеливаясь на меня злыми черными глазами и становясь все более сердитым, по-петушиному обошел вокруг моего коня и вдруг гневно налился краской и закричал:

— А ну, слезай с кобылицы!.. Я вам покажу! Я вас научу!..

И он, легко потянув за рубашку, опрокинул меня с коня. Я кое-как удержался, чтобы не растянуться на земле.

Со стороны на нас смотрели люди. Кто-то смеялся. Я стоял, растерянно опустив руки, и не знал, что мне делать. Такого позора я никогда не переживал. К тому же я чувствовал, что нашему вольному житью с Султаном пришел конец. Больше уж мы не будем с ним джигитовать по джайляу. Вскинув седло на плечи, я пешком направился в сторону своего аула.

Слух о том, что произошло на празднестве, дошел и до мамы. Честно говоря, я никогда не хочу ее огорчать, но как-то так получается, что в последнее время она часто расстраивается из-за меня.

Мне давно надо было с ней поговорить откровенно обо всем. Если бы я мог рассказать ей о том, что хочу стать писателем, что с Султаном сдружился только потому, что он доставал мне лошадей (я так люблю верховую езду!), что каракуль он стащил, не спрашивая меня, и на джайляу я приехал за тем, чтобы увидеть ее, — если бы все это я рассказал маме, она бы меня поняла и простила. Но я никак не могу начать об этом разговор, и когда мама в чем-либо упрекает меня, я неловко оправдываюсь, и глаза у нее становятся еще больше печальными. Видимо, в эту минуту она думает, не лучше ли ей выйти замуж за Каратая и тем самым наказать меня за все мои проступки. Но ведь мы с мамой не любим Каратая, и нам совершенно не нужен его облезлый, как старый верблюд, мотоцикл.

С такими мыслями я возвращался домой из аула коневодов.

...Мама сидела на пороге шалаша и штопала мою рубашку. Лицо у нее было грустное, и я уже знал, о чем она меня сейчас спросит. Подойдя к ней, я остановился и стал молча ждать. Не поднимая головы, она сказала:

— Сынок, что ты там натворил?

— Что я натворил?

— Разве я не говорила, чтобы ты не связывался с Султаном? Держись от него подальше.

И тут я решил объяснить маме все по порядку, сказать ей то, о чем я только что думал. Я сел рядом и начал:

— Я ничего не делал, мама...

Лицо у нее стало еще более грустным. Она посмотрела на меня, глубоко вздохнула и сказала:

— Неужели ты не знаешь, что я сохну от одних твоих похождений. Хватит тебе скитаться, вернись в аул и работай в колхозе вместе со всеми ребятами.

— И так вернусь, — буркнул я и замолчал. Разве я мог в эту минуту сказать ей, что хочу стать писателем.

Утром на центральную усадьбу колхоза отправилась грузовая машина. Шофер — веселый, разговорчивый парень по имени Каипжан — усадил меня в кабину, я простился с джайляу и поехал домой.

Наш путь шел в объезд: напрямик через горы машина не могла пройти. Снова, но уже с другой стороны, я увидел красноватые горы, вспомнил, что где-то там за перевалом стоит юрта, в которой живет конопатый мальчик Даулет.

Когда мы миновали равнину, Каипжан свернул влево и по бездорожью направил машину в горы.

— Куда мы? — спросил я.

— В этой лощине школьники косят сено. Сегодня кончают, захватим их с собой.

Чего-чего, а встретиться со своими ребятами именно сегодня я не хотел. Они уже, наверное, слыхали обо всем, налетят на меня роем и начнут дразнить. Особенно хитрый Жантас.

Мы подъехали к предгорью. На том берегу узкой бурлящей речки показалась юрта и белая палатка. Над палаткой реяло небольшое красное знамя. На лужайке, чуть пониже юрты, группа загорелых ребят в одних трусиках играла в волейбол. Я узнал среди них Жантаса, Темира и других.

Машина подошла к берегу речки, остановилась. Каипжан вылез из кабины и стал обследовать речку. Она была неглубокой, но на дне виднелись глыбы острых камней.

— Эй, ребята, где можно переехать на ту сторону? — крикнул Каипжан.

Ребята бросили игру и прибежали к речке. Загорелый коренастый подросток, спортсмен Батырбек, стоя на том берегу, сказал:

— Переезд остался далеко внизу. Здесь нигде не переедете...

— Как же теперь быть? — задумался Каипжан. — Меня председатель просил привезти вас домой.

Ребята загалдели, каждый спешил дать свой совет.

— А мы сейчас устроим здесь переезд, — заявил Батырбек так уверенно, как будто он всю жизнь тем и занимался, что устраивал переезды.

— Как же ты это сделаешь? — спросил Каипжан.

— Строительная бригада здесь оставила бревна; если под колеса положить шесть бревен, связав их по три, разве машина не пройдет?..

Стоило Каипжану согласиться с этим предложением, как Батырбек тотчас же распорядился:

— Дежурный, играй сбор!..

Мелькнув загорелой спиной, дежурный влетел в палатку и через минуту вынес оттуда сверкавший на солнце серебристый горн. Мальчик подбоченился, поднял горн и начал трубить сбор. Веселые призывные звуки полетели далеко в горы и вернулись оттуда эхом.

Ребята бежали к горнисту со всех сторон и выстраивались в шеренгу перед палаткой. Все это было сделано быстро и красиво. И мне стало очень обидно, что я сижу в кабине, а не стою там, в шеренге, вместе со всеми ребятами. По правде говоря, ведь они все неплохие ребята!

«Почему я тогда не поехал вместе с ними работать в поле, а потянулся за Султаном на джайляу?» — думал я с досадой.

Я видел, как дружно работали ребята. Одному поднять бревно будет не под силу, а когда они берутся все и по команде поднимают, то это совсем легко. Каипжан и Батырбек руководили работой ребят, измерили расстояние между колесами, указывали, где класть бревна.

Мне страшно хотелось включиться в работу, но стыдно было вылезти из кабины.

Когда мост был готов, Каипжан вплотную подогнал к нему машину и весело сказал:

— Теперь-то мы проедем!

Я чувствовал, как передние колеса грузовика осторожно коснулись бревен.

— Немного правее! — кричали ребята.

— Теперь чуть левее.

— Хорошо!.. Езжайте прямо!..

Через несколько секунд машина осторожно прошла по бревенчатому мосту на другой берег. И я тоже ехал по этому мосту, хотя и не строил его.

— Ура! Ура!.. — раздались радостные крики ребят, и их голоса повторили горы, словно они тоже радовались и кричали «ура».

Однако я понял, что напрасно так долго скрывался в кабине. Ребята все равно меня заметили. Как только машина вышла на тот берег, Жантас с ходу съязвил:

— Ты откуда это, дезертир?

— Какое твое дело?

— Сбежал от работы на джайляу?

— Это тебя не касается.

Наш спор разгорелся бы еще сильнее, но в это время подошел Батырбек и приказал:

— А ну, не стойте зря!.. Быстро грузите вещи...

...В аул мы въехали с песней и шумом. Машина остановилась у правления колхоза. В это время из конторы выбежал незнакомый, худощавый человек, одетый по-городскому, и начал нацеливать свой фотоаппарат.

— Ребята, подождите, не сходите с машины, — крикнул он. Теперь я был в кузове вместе со всеми. Завидя фотографа, я протиснулся вперед, наспех поправил на себе рубашку и вытянулся перед самым объективом. Фотограф щелкнул.

* * *

Я слез с машины и пошел домой. Мне очень хотелось встретить Жанар. Как давно мы не виделись! Конечно, она уже забыла нашу ссору во время игры в шашки.

Скоро я оказался на краю поселка и два раза прошелся мимо дома Жанар. Ставни окон были закрыты, и я заметил, что в палисаднике сильно разросся бурьян; похоже было на то, что здесь уже давно никто не живет. Только влажный коровий кизяк, недавно налепленный на солнечной стороне дувала, говорил о том, что смуглая маленькая старуха — бабушка Жанар — по-прежнему все еще проживает здесь.

Незаметно я дошел до реки. Песчаная коса, где я люблю сидеть с удочкой, за месяц еще больше расширилась, у знакомого куста боярышника все так же лежал чистый, как стекло, песок, но следов Жанар уже не было.

Мне стало почему-то грустно, словно я что-то потерял и теперь уже никогда не найду. И я пошел домой к бабушке.

На следующий день я узнал, что Жанар в ауле нет. Она, оказывается, уехала в пионерский лагерь...

Теперь я целыми днями был дома и валялся на диване. Мне не хотелось даже читать. Потом я вдруг вспомнил, что давно уже не писал стихов. А ведь сколько можно было бы за это время написать! Хорошо бы посвятить стихотворение маме и в стихах поговорить с ней по душам обо всем, обо всем.

Уже несколько лет мои стихи печатаются в стенной газете нашей школы. Я уже к этому сейчас привык. А вначале, когда там поместили мое первое стихотворение, я так был рад, что приходил в школу на час раньше и любовался своим произведением.

Со временем я решил, что стенная газета — это еще очень мало для настоящего поэта. В один прекрасный день я отобрал несколько своих лучших стихотворений и отослал их в Алма-Ату в редакцию журнала «Пионер». По каким-то причинам мои стихи не напечатали. Я не особенно огорчился и послал эти стихи в другую редакцию — в газету «Казахстан пионери». Но и там мои стихи были забракованы. Тогда я начал посылать свои стихи во все газеты и журналы, какие знал, рассчитывая, что все-таки где-нибудь они понравятся и их напечатают. Так завязалась моя оживленная переписка с различными редакциями.

Из этой затеи тоже ничего не вышло, но я уже был доволен тем, что получал ответы от редакций. В некоторых говорилось о том, что способности у меня есть, но нужно еще много учиться и работать. Такие письма я показывал всем нашим ребятам. Пусть они знают, с кем я держу связь.

Но случалось и наоборот. Осенью прошлого года один известный поэт прислал мне письмо, в котором прямо говорилось, что мне еще рано заниматься этим делом, и предлагал бросить. Письмо это я никому не показал, тут же разорвал и выбросил за окно.

В конце-концов я разочаровался во всех редакциях. Теперь думаю послать стихи прямо в Союз писателей. Так будет вернее.

Сейчас я сижу за столом, глубоко задумавшись. Передо мной белый лист бумаги. Он такой чистый, что мне скорее хочется чем-нибудь его заполнить, и я с ходу пишу:

Ты лучше всех. Ты солнца свет,

Тебя прекрасней в школе нет.

Я целый день тоскую по тебе

И завтра буду ждать ответ.

Перечитал и остался доволен. Это о Жанар. Потом мне стало казаться, что где-то подобные стихи я уже читал. Я очень долго думал и никак не мог вспомнить. Однако позже, перечитывая свои книги, я, к большому своему огорчению, обнаружил, что это стихи Абая, только я их переиначил по-своему.

IX

Прошла еще неделя. Я сидел дома и приводил в порядок свои учебники: каникулы кончаются, скоро в школу. Вдруг под окнами послышался голос:

— Эй, кто дома?

Выбежав на улицу, я увидел у нашей калитки почтальона-старика Коштибая. Он был верхом на лошади.

— На, читай, — нагнулся он ко мне и протянул газеты «Социалистик Казахстан» и «Казахстан пионери».

Обычно газеты я просматриваю с последней страницы. Там я ищу интересные рассказы, фельетоны, заметки о разных происшествиях. Раньше, когда вел переписку с редакциями, я надеялся найти на этой странице свои стихи.

Я вернулся в комнату, сел за стол и начал читать. В первую минуту даже не понял, что же так хорошо знакомое мелькнуло на последней странице «Казахстан пионери». Потом я всмотрелся внимательней. Это был снимок. Он словно ослепил меня. Еще и еще раз, не веря глазам, всматриваюсь в знакомую фотографию и только теперь начинаю понимать в чем дело.

Внизу подпись: «Учащиеся семилетней школы колхоза имени Ленина в дни летних каникул оказывают своей артели значительную помощь. На снимке: группа учащихся, образцово трудившихся на заготовке кормов».

Теперь все было ясно. Я снова уставился в снимок. Да, это я. Как струна вытянувшись, с энергичным видом стою в самом центре группы ребят в кузове машины. Хотя у меня в руках нет ни граблей, ни вил, я стою гордо, выставив грудь вперед, словно говорю: «Вот, смотрите на меня».

Я вскрикнул: «Бабушка!» — и бросился к дверям. Мне хотелось похвалиться и показать ей в газете мой портрет. Однако тут же я сообразил, что этого делать не следует. Вспомнил все свои летние злоключения. Перед моими глазами встал Султан, конопатый Даулет, Жумагул, ребята, строящие мост, фотограф, выскочивший нам навстречу из конторы правления.

Я осторожно оглянулся по сторонам: не видит ли кто снимок в газете? Поблизости никого не было. Я — один. Какой стыд! Когда же это я принимал участие в заготовке кормов? Когда же это я образцово трудился? И мне становится стыдно самого себя, стыдно этой газеты и даже пугают бабушкины шаги, которые я слышу во дворе.

Снова вглядываюсь в газету. Может быть, там уже нет Черного Кожи и он спрятался за чьи-нибудь спины? Никакого изменения, тот же вытянутый Кожа! Он все также «образцово трудился». Что же мне делать? Что скажут в школе, в колхозе? Хотя бы я стоял где-нибудь в сторонке, так нет, пробрался вперед.

Вот если бы снимок был без подписи. Тогда, другое дело. Я бы тотчас обежал аул и всем показал эту газету. Тут мне в голову приходит такая мысль: зачеркнуть подпись чернилами, чтобы нельзя было прочитать!.. Вот та-ак! Тьфу, какой я глупый! Разве у меня единственный номер этой газеты? Наверное, уже все ребята успели получить ее! Поднимут же они меня на смех! И почему это я всегда такой неудачник?

X

Однажды к полудню, когда стало очень жарко, бабушка мне сказала:

— Кожажан, наш рыжий теленок ушел пастись к реке. Найди его и заведи во двор...

Положив в карман рогатку, я направился в конец улицы. Я уже был у крайнего дома, как вдруг из-за поворота послышалась песня, затем появилась грузовая машина, полная ребятишек.

Чтобы меня не обдало пылью, я сошел с дороги и стал смотреть. Когда грузовик поравнялся со мной, я узнал наших ребят. Они возвращались из лагерей. В кузове стояла Жанар и улыбалась.

— Жанар приехала! — крикнул я и сам испугался своего голоса. С машины также одновременно зазвучало несколько голосов:

— Смотрите, Кожа!

— Привет, Кожа!

Я никого не видел и смотрел на Жанар. Волосы у нее развевались по ветру, и она махала мне рукой. Приветствуя всех, я поднял обе руки и так стоял, пока машина проходила мимо. Потом, сам не зная почему, бросился вслед за грузовиком. Скоро, однако, я отстал, и машина скрылась за поворотом. И чему ты только радуешься, Черный Кожа? Я постоял, подумал и пошел к реке.

Рыжий телок, оказывается, далеко не ушел. Он пасся под обрывом. Подняв голову, он равнодушно посмотрел на меня и снова припал к траве. Я подошел, хлестнул его хворостиной, приказал:

— Пошел домой!

Он как будто понял и пустился к аулу, взбрыкивая ногами. Я гнал телка околицей вдоль реки. Скоро мы поравнялись с домом Жанар. Может быть, она случайно выйдет на улицу, и мы встретимся. Но из дома никто не выходил. По-прежнему под окнами рос бурьян и на дувале сушился кизяк.

«Кши», — ударил я по морде рыжего телка и погнал его к дому Жанар. Однако он не шел туда, куда не привык ходить. Он шарахался по сторонам и бежал дальше. Тогда я поймал его за загривок и остановил.

Если бы рыжий телок понимал человеческий язык, то я стал бы перед ним на колени, обнял бы его и сказал бы так: «Милый мой рыжий телок, ты сейчас притворись убегающим от меня и с шумом вбеги во двор дома Жанар — через во-он те открытые ворота. Я прибегу за тобой. В это время, может быть, из дома выйдет Жанар».

Рыжий телок, конечно, этого не поймет. Стоит лишь мне отпустить его, как он даст ходу домой. Я огляделся по сторонам и убедился, что поблизости никого нет и никто за мной не наблюдает. Тогда я подвел, телка к воротам и, несколько раз хлестнув, загнал его во двор. В это время сбоку на нас с лаем накинулась собака. Телок бросился в сторону, с грохотом опрокинул прислоненный у входа таз и остановился в дальнем углу двора. Мой замысел удался — в это время из дома выбежала Жанар. Застигнутый врасплох, я не знал, что ей сказать.

— Жанар, выгони обратно телка, — только и проговорил я и погнался за телком, успевшим уже выбежать со двора.

XI

Сегодня — 1-е сентября. Иду на занятия в новой школьной форме, которую по просьбе мамы привезли из Алма-Аты. На груди у меня развевается красный галстук. Форменную фуражку я надел немного набок и ступаю твердо, как солдат на параде.

У школы собралось уже много ребят. Тут же учителя и директор Ахметов. Проходя мимо них, я взял фуражку в руки и вежливо поздоровался.

— Подойди сюда, Кадыров, — позвал меня Ахметов.

Я подошел.

— Ну, как дела? Хорошо отдохнул?

И не успел я ответить, как заговорила апай Майканова.

— Они с сыном Сугура наделали на джайляу много шуму.

— Какого, шуму? — спросил Ахметов.

— Они выпили кумыс у чабана колхоза «Ача» в то время, когда его не было дома. Мало того, украли несколько шкурок каракуля. Чабан поехал по их следам и поймал их...

— Это неправда, — перебил я ее.

— Что ты сказал? — сурово взглянула на меня Майканова. — Ты, может быть, скажешь — неправда и то, что грубо поступил, хлопнув дверью учительской и ушел, не выслушав меня?

— Это правда.

Майканова вспыхнула, но больше ничего не сказала.

— Ладно, после разберемся, — сказал Ахметов, — идите, Кадыров...

Войдя, в класс, я решил сесть позади, у окна. По опыту прошлых лет я знаю, что на задней парте сидеть выгоднее, чем впереди на глазах учителя. Тут, когда отвечаешь, иногда можно заглянуть в книгу, а если урок начинает утомлять, можно заняться чем-нибудь другим.

Я облюбовал себе парту и сел. В это время в класс вошел Жантас. На нем тоже была новая школьная форма.

— Привет, Черный Коже! Кто сидит возле тебя?

— Занято, — сказал я.

Жантас подошел и заглянул под парту.

— Кто же, ведь никого нет?

— Я говорю — занято.

— А кто здесь сидит?

— Какое твое дело! Занято и все...

В класс вошла Жанар. Я хотел ее подозвать и предложить место рядом с собой. Хитрый Жантас посмотрел сначала, на нее, потом на меня, и прищурил глаза. Жанар села на крайнюю парту у входа.

— Ну ладно, садись, — сердито сказал я Жантасу и подвинулся к окну, уступив ему место с краю.

Раздался первый звонок. Класс шумно наполнили ребята, расселись по партам и затихли. Потом все дружно встали — в дверях показалась апай Майканова. Она прошла к своему столу, поздравила нас с началом нового учебного года, расспросила, как мы отдыхали.

— И в этом году вашим классным руководителем буду я, — сообщила она.

Эти слова я понял по-своему: «И в этом году, дорогой Кожа, тебе будет попадать не меньше, чем в прошлом»...

XII

После возвращения с джайляу, с Султаном я больше не виделся. Я не могу сказать, что он хороший мальчик. От него можно ожидать самых неожиданных поступков. Ведь это он втянул меня в историю с каракулем. И все же без Султана мне скучно. С ним веселее. Не замечаешь даже, как летит время. Эх, Султан, Султан, ведь ты же способный малый! Приятно смотреть, как ты доишь кобылиц! А как красиво ты наигрываешь мелодии губами без всякого инструмента! Как точно кидаешь петлю на самого дикого коня. Было бы хорошо, если бы ты бросил хулиганить и продолжал учиться наравне с другими. Тогда бы мы с тобой были неразлучными друзьями.

...С такими мыслями я возвращался из школы. Только завернул за угол, как вдруг какая-то собака с грозным рычанием схватила меня за бедро. Я испугался, вскрикнул и оглянулся. Передо мной — Султан. Он стоит и смеется.

— Черный Коже! Какой ты трусливый! Ха-ха!

Такая веселая встреча несколько обрадовала меня, но я не подал виду.

— Ты ко мне больше не подходи, — сердито сказал я.

— Что случилось, Черный Коже?

— Почему ты тогда оставил меня, а сам убежал?

— Это и всего? Эх, Черный Коже, как же мне было не убежать, когда ты струсил и выдал меня... Забудь об этом. Лучше скажи, пойдешь ли ты сегодня на рыбалку? За увалом Кипкбая есть замечательная речка. Она небольшая, но ты не поверишь, как там много рыбы. Я даже договорился насчет сачка. Стоит нам пойти, и мы нагребем гору.

Я постоял, подумал и согласился. Как можно отказаться от такого увлекательного дела. После обеда мы сели на лошадей, которых где-то достал Султан, и поехали на рыбалку. Мы снова были на воле и ехали зелеными лугами. Люблю я все-таки верховую езду!

Речка, о которой говорил Султан, притаилась в тенистой рощице. Мы спутали коней и пустили их пастись, а сами узенькой тропкой прошли через рощицу и вышли на берег. Вода в реке была прозрачная-прозрачная. Когда я нагнулся над водой, то заметил, как стайка каких-то длинноватых с черными спинками рыб метнулась от моей тени в сторону.

— Сколько рыбы! — воскликнул я.

— Тс-с-с! Не трезвонь! — сказал Султан, приложив палец к губам.

Мы отыскали место, где было не так глубоко, и начали ловить рыбу. Я стоял с сачком. Султан, засучив рукава и надев фуражку козырьком назад, палкой мешал воду, подгоняя рыб ко мне.

— Вытаскивай! — через некоторое время крикнул он.

Я думал — вынуть сачок так же легко, как удочку, но не тут-то было. Он оказался тяжелым, как камень. Я его едва вытащил, а когда вытащил, застыл от восторга: как много рыбы посыпалось из сачка на траву! Рыбы трепыхались, били хвостами, а некоторые, подпрыгивая, снова приближались к воде. С радостными возгласами мы бросились собирать свою добычу.

...Солнце клонилось к закату. Мы промокли до нитки, сняли одежду и повесили ее сушить на кустарник, потом развели костер и начали поджаривать рыбу. Нет ничего на свете вкуснее рыбы, которую ты поймал сам. Рыба кое-где была сырой, но ели мы ее с большим удовольствием. У наших ног лежала целая серебряная куча больших и малых рыб.

— Эту речку, кроме нас, никто не знает, — сказал Султан. — Не стоит говорить о ней другим. Будем сами ловить рыбу.

— Завтра опять приедем?

— Приедем. Когда ты из школы приходишь?

— В час дня. Султан задумался.

— Лучше утром. Привезли бы котелок, картофель, сварили бы уху.

Это еще больше заинтересовало меня.

— Тогда я завтра в школу не пойду.

— А учителю что скажешь?

— Что-нибудь придумаю.

Тут Султан начал уговаривать меня: зачем учиться, лучше бросить школу и жить вот так, вольно, как он.

— Тогда меня мама убьет... — ответил я на его предложение.

Султан усмехнулся.

— Как бы не так! Ты думаешь, легко, убить человека? В прошлом году отец тоже говорил, что если я брошу школу, он с меня шкуру спустит, а ничего не сделал. Когда он ударил меня ремнем по спине, я вырвался и побежал к реке с криком: «Чем так жить, лучше утоплюсь». Отец испугался, догнал меня и привел домой. С тех пор он ни слова не говорит. Если твоя мать тронет тебя, беги в милицию. У нас нет такого закона, чтобы ремнем били детей...

Нет, как ни заманчива вольная жизнь, я не мог поступить так, как советует Султан. Ведь я хочу стать писателем и должен много и хорошо учиться.

— Я не могу бросить школу, — сказал я твердо, — в свободное время пойду куда хочешь...

— Это тоже правильно, — согласился Султан, — если ты перестанешь учиться, все скажут, что из-за меня. Мне же опять попадет. Ладно, учись...

И он махнул рукой, великодушно разрешая мне учиться.

— Только впредь не предавать друг друга, — добавил Султан, — слышишь!

— Идет.

Мы крепко пожали друг другу руки.

XIII

На следующий день Султан застал меня в постели.

— Черный Кожа, ты еще спишь?

— Вчера очень устал.

— Слабенький ты, вот и устал. Не закаляешься. А ну, поднимайся. Сегодня пойдем пораньше, пока не увидели ребята.

Я начал одеваться. Султан подошел к моей этажерке и тихонько свистнул:

— И все эти книги ты думаешь прочитать?

— Я, кроме «Тысячи и одной ночи», ничего не люблю читать. Вот там разбойники, это да!

Сказав это, Султан немного задумался, потом спросил:

— Черный Кожа, ты хочешь стать разбойником?

— А как им стать?

— Очень просто. Где-нибудь в лесу устроим себе шалаш. Либо уйдем в горы, в сосновый лес.

— А зимой как?

— Разбойники холода не боятся. Им все равно, что зима, что лето.

— А где же мы будем брать продукты?

— Пши, думаешь, это трудно? Продукты найдутся. Только для этого надо иметь ружье и боеприпасы.

Мысль Султана вначале заинтересовала меня. В самом деле, хорошо бы жить вдвоем в густом, непроходимом лесу. Там уж не будет ни школы, ни апай Майкановой. В одну прекрасную ночь можно будет выкрасть Жанар. Она бы нам стирала и готовила пищу.

По дороге на речку мы продолжали рассуждать о прелестях разбойничьей жизни, но тут же пришли к заключению, что все это пустая мечта. Быть разбойником в Советской стране нельзя и никому не нужно. Это во-первых, во вторых — милиция сразу поймает и посадит.

Когда впереди в зарослях показалась речка, мы пришли к выводу, что все-таки не стоит рыбалку менять на ремесло разбойника.

* * *

...Первым был урок русского языка. Вчера, когда я отсутствовал на занятиях, оказывается, задали выучить стихотворение Пушкина «Зимний вечер». Я об этом не знал, к уроку не подготовился и поэтому чувствовал себя, как на иголках.

Учительницей русского языка была Анфиса Михайловна, окончившая недавно педучилище и приехавшая к нам только в этом году. Мы слышали, что она будет и нашей старшей пионервожатой.

Новая учительница мне понравилась, и я не хотел, чтобы она обо мне думала плохо. Однако стихотворение я все-таки не выучил и очень нервничал.

Первой к доске вызвали Жанар. Глядя куда-то в потолок, она громко и без запинки прочла стихи. Следующий... Неужели я? Нет, учительница назвала Турсунбаева.

Почему это, когда не выполнишь задания, так долго длится урок? Все мое спасение сейчас было в звонке на перемену. Вот-вот зазвонит. Кажется, кто-то в учительской хлопнул дверью. Это, конечно, дежурная. Сейчас она зазвонит.

Нет, оказывается, вышла не дежурная. Был кто-то другой. По-моему, мы уже сидим не сорок пять минут, а целых девяносто. Может быть, дежурная вышла на улицу и с кем-нибудь заговорилась?..

Вот он — звонок! Ф-фу ты, опять не то. Мимо окон проехала телега. И зачем только я ходил вчера на рыбалку? Надо сначала выучить урок, потом уж идти. Я сижу весь в поту и напряженно смотрю на учительницу. Она видит мой взгляд и вдруг произносит как-то слишком громко:

— Кадыров!

Одновременно в коридоре запел звонок. Голос у него приятный, как музыка.

— Хорошо, Кадыров! Садись! Спрошу в следующий раз...

Я тяжело опускаюсь на место и вытираю пот.

Следующий урок — родной язык. Как только Майканова вошла в класс, она строго взглянула на меня своими голубыми глазами и отчеканила:

— Кадыров, почему вчера не был на уроках?

— Дома кончилась мука, и я ездил на мельницу.

— Он обманывает, апай, — сказал Жантас, сидевший рядом со мной.

Я мгновенно обернулся и толкнул его под бок:

— Откуда ты знаешь?

— Вечером, когда я стоял возле ворот, вы вместе с Султаном возвращались с рыбалки.

Еще несколько ребят, видевших наше возвращение с речки, подтвердили слова Жантаса.

— Ты снова взялся за старое! — сказала Майканова. — Если так будет продолжаться, нам придется расстаться. Скажи, исправишься ты или нет?

— Исправлюсь...

XIV

«Д о р о г а я  Ж.

Давай дружить, как Козы и Баян, и в дальнейшем вместе возвращаться из школы. А когда я уйду в армию, я буду писать тебе письма.

Жду ответ.

Написал К.»

Прошло около недели, как это письмо я ношу в кармане. Написать-то написал, а передать его Жанар не могу.

«Какой я робкий, а еще мечтаю стать знаменитым, — упрекаю я себя, — сегодня обязательно передам».

Но этих «сегодня» с каждым днем становится все больше. Несколько раз я даже подходил к Жанар. Но как только моя рука нащупывает в кармане письмо, оно словно обжигает меня, и я не делаю самого главного. Наконец, я понял, что передать из рук в руки письмо не смогу.

А что если подбросить ей в сумку?

Звонок. Все бегут на перемену. Я остаюсь в классе один, не осмеливаясь подойти к парте, где сидит Жанар. В моем потном кулаке заветный клочок бумаги — письмо. Так проходит несколько томительных минут. Сердце мое гулко и часто бьется.

Наконец — решился. Я встал и осторожно на цыпочках — а вдруг кто войдет — направился к цели. Звонок. Как ошпаренный, я отскочил назад. Как быстро звенит звонок, когда он не нужен...

...Снова перемена. На этот раз я буду смелее. Что бы ни случилось, а письмо будет в сумке Жанар.

Ох, и злит же меня этот домосед — Темир! Уставился в книгу и не выходит из класса, как будто успеет за эти пять минут узнать все на свете. Дома ему время не хватает, что ли! Из-за Темира и эта перемена проходит бесполезно.

Осталась еще одна, а потом мы разойдемся по домам. Неужели я так ничего и не сделаю? Может быть, подойти и незаметно сунуть ей письмо в карман? Однако Жанар сейчас носит вельветку без кармана.

Последняя перемена. Мне очень хочется выйти на улицу, погонять футбол, но я опять притворился читающим книгу и остался на месте. Мне повезло — Темир, наконец, вышел. Сейчас я совершенно один в классе.

«Не бойся, Кожа! Если сейчас ты не сделаешь того, что задумал, ты настоящий трусишка. Чего же ты стоишь? Иди. Вон лежит сумка Жанар».

Я подбегаю на цыпочках к парте Жанар и судорожно хватаю сумку. Опять неудача. Не могу открыть замок. Пальцы мои дрожат. Я слишком долго вожусь с замком. Кто-то уже подошел к двери. Я быстро кладу сумку на место и выбегаю вон из класса...

* * *

На нашей крыше сложено сено. Я лежу на самом верху в лунке, словно птица в гнезде, и ломаю себе голову: пойти сегодня на педсовет или не пойти. Там будет обсуждаться вопрос обо мне. Можно пойти, а можно и не пойти — пусть делают что хотят.

Отсюда с крыши мне хорошо виден весь аул, его околица и даже речка, притаившаяся в зарослях. Вдоль речки вьется дорога. Сейчас она освещена предзакатным солнцем. Вот кто-то едет верхом на лошади. Сбоку у всадника приторочена большая хозяйственная сумка. Такая сумка желтого цвета есть и у нас.

Раньше, чем всадника, я узнаю лошадь. Это тот самый саврасый конь, на котором ездит, заведующий молочнотоварной фермы Оспам.

Когда путник въезжает в аул я вижу, что это женщина. Она направляется прямо к нашему дому. Кто бы это мог быть? Вот тебе и раз... Да ведь это же моя мама! Я хочу крикнуть ей, соскочить с крыши и броситься навстречу, но меня останавливает догадка о том, что мама услыхала о педсовете и приехала специально для этого.

У ворот мама слезает с коня. По тому, как саврасый расставил ноги и встряхнулся, я понял, что мама приехала спешно. Неужели она все уже знает?

В это время из дому вышла бабушка, волоча за собой сломанный ошак[7].

— Милат? Здравствуй!

Мама холодно поздоровалась и спросила:

— Что это у вас за ошак?

— Наверное, дети трогали, сломалась одна ножка. Хочу отнести его в кузницу, пусть исправят.

— Что с вами будешь делать, — сердито отвечала мама. — А вы тоже. Зачем он вам нужен? Если не пользуетесь, лучше выбросить...

— Зачем же выбрасывать, это тоже вещь. Если хочешь знать, этот ошак особенный: от него в нашем доме такое благополучие. Это же память, оставшаяся от моего покойного отца.

— Уж если он такой ценный, сдали бы его лучше в музей.

— Я видела ошак и в музее, не лучше нашего...

После паузы бабушка спросила:

— Почему ты приехала? По делу или так просто?..

— От нечего делать, — с иронией ответила мама. — В такое время разве кто просто приезжает? Директор школы прислал мне письмо, сегодня на педсовете будут рассматривать вопрос о нашем хулигане.

Я прилип к сену и не могу шевельнуться. Голова у меня тяжелая, словно чугунная — я не могу ее приподнять.

До меня едва доносится ворчливый голос бабушки:

— Он же не грабил аулы, чтобы его называть хулиганом.

— Этого еще не хватало, чтобы он грабил аулы. Если будет так продолжаться, от вашего внука можно и этого ожидать. Он довел свою учительницу до того, что она чуть не упала без сознания.

— Это ты насчет лягушки? Оказывается, учительница сама поручила ловить их. Говорила, вскрывать будут. Не только Кожа, другие ребята тоже ловили лягушек.

— Ну, а кто просил положить лягушку в сумку учительницы?

— Эта негодная лягушка, видимо, сама туда забралась... — пыталась защищать меня бабушка. И оттого, что на моей стороне сейчас в целом мире была одна только бабушка, у меня на глазах выступили слезы.

— Нельзя всегда брать ребенка под свое крылышко...

— Подрастет и сам исправится, — продолжала бабушка, — он такой же, как его дядя Сабыр. Тот в таком возрасте стукнул по голове муллу и убежал. Позднее, когда он вырос, завел семью и сам исправился, а в детстве все мальчишки — озорники...

— И-и-, какая вы наивная, — сокрушалась мама, — какой вырастет из ребенка человек после ваших наставлений?..

Вдруг в разговор двух женщин вмешался мужской голос:

— Благополучно ли доехали, женгей?[8]

Я слегка приподнял голову и увидел директора школы Ахметова.

— Люди с джайляу приезжают какие-то особые, — продолжал директор. — Вы поправились загорели, словно приехали с курорта. Говорят, нынче на джайляу просто замечательно. Я давно собирался съездить туда, попить кумыс, да все лето провозился с ремонтом школы. Вы получили мое письмо?

— Поэтому и приехала. Что он тут опять натворил?

— Ваш сын совсем испортился. Он связался с сыном Сугура, пропускает занятия, будоражит весь аул. Четыре дня назад мой отец искал в лесу коня. Вдруг видит в лесу густой дым. «Кто бы это мог развести костер?» — подумал отец и пошел туда. Оказывается, это был ваш сын с Султаном. Они опаливали гуся. «Вы что здесь делаете? Чей это гусь?» — спросил мой отец. «Мы отстреляли», — говорят. «У вас же нет ружья, из чего же вы стреляли?» — «Из лука». Когда отец вернулся домой, он встретил старуху дедушки Мурата, которая ему сказала: «У меня украли гуся».

— Какой позор! — произнесла мама, расстегивая ворот кофты. — Пропадает, несчастный! Пропадает! Но, дорогой, что вы теперь думаете с ним делать?

— Вечером обсудим на педсовете. Обязательно приходите. А что в этом коржуне... ой-ой, да это же кумыс, женгей! То-то я и чувствую, что кумысом пахнет...

— Идемте, я вас угощу, — сказала мама.

XV

Зарывшись в сене, я пролежал дотемна, стыдясь показаться маме.

На площадке перед школой ребята уже давно играли в волейбол. Сейчас они с веселым шумом расходились по домам. «Вот они, счастливцы, — думал я. — У них никакого горя. Почему это я не могу быть таким же? Кто загнал меня сюда, где должна лежать только собака?»

Всему бывает предел. Наконец, я скатился с сена на землю и побрел домой с таким видом, будто ничего не слышал и ничего не знаю. Вечером, казалось мне, не так страшно показаться маме. В сенях мне повстречалась бабушка с ведром в руке — она шла доить корову.

— Где это ты весь день бродишь? — спросила она. — Приехала мать и разыскивает тебя. Эй, подожди-ка, — бабушка подошла и начала шептать мне на ухо. — Ты смотри, мать, кажется, сердита на тебя...

В комнату мамы я вошел безмолвно, маленькими шагами, словно шел по скользкому льну. Тишина, словно в доме никого нет. Я оглянулся. Действительно, никого нет. «Может быть, она вышла куда-нибудь?» — подумал я. В это время из дальнего угла послышался глубокий вздох. Я насторожился и внимательно посмотрел в темный угол. Мама ничком лежала на постели прямо в одежде, прикрыв лицо обеими ладонями.

Я прошел на середину комнаты и тихо сказал:

— Здравствуйте, мама.

Она не ответила. Я подошел ближе.

— Мама, что с тобой, ты плачешь?

Она спокойно подняла голову, повернулась лицом ко мне и села поудобней.

— Да, плачу, — проговорила она, вздыхая, — Как же мне не плакать, если аллах создал меня такой несчастной. Одни только твои похождения убивают меня. Что с тобой становится изо-дня в день? Какой позор! Ты же убиваешь свою мать! Даже стыдно смотреть людям в глаза! Что мне делать с тобой? Что? Чего тебе не хватает?

Она говорила это быстро, взволнованно, и я чувствовал, что она вот-вот разрыдается. Никогда я ее не видел такой. Я был так тронут ее словами, что бросился к ней.

— Перестань, мамочка! Милая мама...

Она отстранила меня.

— Не подходи! Не смей называть меня мамой!

У нее больше не было сил говорить. Она прикрыла глаза скомканным платочком и опять упала на подушку. Я подошел и обнял ее.

— Прости меня, мамочка! Прости! Даю самую торжественную клятву...

Теперь я плакал вместе с ней. Через некоторое время мама снова подняла голову. Она заговорила, и голос ее в потемках показался мне странно чужим:

— Дом и имущество, оставшееся от твоего отца, оставляю вам. С меня хватит. Я уйду от вас...

Я стоял, как вкопанный... Уйдет. Куда? К Каратаю? И я представил, как мама уезжает с ним на его мотоцикле, и мы с бабушкой остаемся совершенно одни.

XVI

Спустя полчаса, мы пришли в школу на педсовет. Ахметов стоял у входа и курил. «Мы ждем вас», — сказал он, под руку увел маму в коридор, а мне сказал: «Побудь здесь, когда будет нужно, мы позовем».

Я бесцельно брожу по двору школы. Слова мамы: «Уйду» — не выходят у меня из головы. Куда она может уйти? Неужели она хочет выйти замуж?

Перед моими глазами снова всплывает старый мотоцикл и Каратай. Я вижу, как он сажает ее, маму, и они уезжают, даже не попрощавшись со мной. Слезы подступают, и я чувствую, что сейчас заплачу. «Милая мама! — шепчу я. — Не выходи замуж! Я больше никогда, никогда не буду тебя расстраивать. Я буду самым примерным». А вдруг меня сегодня исключат из школы... Как быть тогда?

За углом послышались шаги. Это был сторож школы Сайбек. Он подошел ко мне и заглянул в лицо.

— Кто это?

— Я, дедушка.

— Кто это я?

— Я, Кожа.

— Что ты здесь делаешь?

— Я пришел на педсовет.

— Ах, да... Это о тебе сегодня говорят. Что решили?

— Не знаю, меня еще не вызывали.

— Эх, детка, — проговорил Сайбек, качая головой, и кольнул палкой землю. — Твой отец, покойный Кадыр, был настоящий человек. Ты не походишь на него! Разбаловался! Я в долгу перед твоим отцом. За мной не копейка, не рубль, а целое животное. Ты спросишь, как это? А вот как. В первую осень, когда организовали колхоз, у Кадыра был конь-иноходец. Я договорился с твоим отцом, поехал на этом коне на мельницу и утопил в грязи. В этом был виноват только я: не напоил коня и пустил на выпас. На ногах у него был путы. Конь пошел на водопой и провалился в грязь. Утром прихожу, а он весь в грязи, одна задняя часть видна. Другой не дал бы мне и пикнуть, заставил бы уплатить. А у покойного Кадыра была такая широкая душа, что он сказал: «Ведь вы не нарочно, не из-за вражды ко мне угробили коня. Видимо, такова его судьба!» — и простил меня. Вот какой умный человек был твой отец, он всегда стремился помогать родственникам, — сказал Сайбек, потом немного подумал и добавил. — А ты... да не только ты, многие из вас сейчас глупые. Вам говорят — учитесь, не хулиганьте, а вы — наоборот. А что, если тебя выгонят сегодня из школы? Нехорошо...

В это время на крыльцо вышел завуч Оспанов.

— Кадыров, где ты? — прокричал он.

— Здесь.

— Иди, тебя зовут... озорник...

Эти слова Сайбек произнес каким-то особенным, ласковым голосом.

Если кто больше всех бывал в кабинете директора, так это я. Ведь это мое привычное место. Сюда апай Майканова приводила меня много раз, здесь я давал щедрые обещания исправиться. Но сейчас я вошел сюда не как обычно. Я вошел тихим, скромным, с опущенной головой. Я действительно решил исправиться. Прислонившись к холодной голландской, печи, я стал ждать своей участи.

В конце комнаты сидел Ахметов. Над его головой горела электролампочка, и его густые волосы отсвечивали.

— Подойди поближе, — сказал он, указывая авторучкой на середину комнаты. Две морщинки у него на переносице казались сейчас более глубокими и суровыми, чем обычно.

Мелкими шажками я прошел немного вперед и замер, как вкопанный. На меня со всех сторон смотрели учителя. Особенно суровым и мрачным был взгляд Майкановой, сидевшей рядом с директором.

— Кадыров, ты знаешь, для чего мы вызвали тебя сюда? — сказал Ахметов.

— Знаю, — кивнул я.

— Для чего?

— За мою недисциплинированность.

В углах послышался легкий смех.

— Вот, какой он бесстыдник! — указала на меня Майканова. Однако Ахметов остановил её:

— Товарищ Майканова! — Потом снова посмотрел на меня. — Тебе уже надоело учиться? Дальше не хочешь учиться? — спросил Ахметов.

— Нет, учиться я хочу.

— Так почему же ты себя так ведешь?

Слово «почему» директор произнес по слогам, вскочил с места, стукнув по столу большой, тяжелой ладонью. Не только я, но и все присутствующие вздрогнули. Мне казалось, что он готов сейчас же выпороть меня. Я моргал глазами и стоял, опустив голову. Никогда еще я не видел директора таким сердитым.

Несколько минут длилась мертвая тишина. Потом Ахметов, продолжая стоять, задал мне следующий вопрос:

— Ну, что скажешь?

— Простите... Я больше не буду...

— Это какой раз по счету?.. — вмешалась Майканова. — Все равно он не перестанет хулиганить. Надо исключить его из школы!

Снова послышался сдерживающий голос директора:

— Товарищ Майканова!

Но Майканова и не думала останавливаться.

— Товарищ директор, что тут рассуждать? Исключить его и все...

После того, как меня попросили выйти, я слышал, как в комнате разгорелся спор. Майканова настаивала исключить меня. Некоторые учителя возражали. Я бродил под окнами учительской, гадая о своей дальнейшей судьбе. Учителя спорили долго. Потом голоса стали успокаиваться. Наконец, педсовет стал расходиться. Послышался громкий голос Майкановой:

— Если Кадыров останется в этом классе, я преподавать не буду!

«Ага, значит не исключили», — с радостью догадался я. Но торжествовать было рано. Как я узнал потом, педсовет принял такое решение: если учащиеся шестого класса возьмут под свое поручательство Кадырова Кожа, поверив его обещаниям, что он исправится, то Кадырова можно будет оставить в школе на испытательный срок. Если же учащиеся такого поручательства не дадут, Кадырова надо будет перевести в другую школу нашего района.

XVII

Итак, мою судьбу должны решить ребята. Какой они могут вынести приговор? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, я стал перебирать в памяти всех своих друзей и «врагов». Кого больше? Подсчитав, я решил, что количество тех и других одинаковое. Однако есть еще ребята и девочки, с которыми я не дружил и не ссорился. Они будут сидеть себе и помалкивать. А так как эти ученики для меня не опасны, я не особенно волновался за предстоящее классное собрание.

Правда, хотя «врагов» у меня и немного, но они все зубастые. Например, возьмем Жантаса. Он один заговорит десять человек и всегда готов меня подкусить. А староста Темир? Он вообще скромный и ни с кем не в ссоре. Однако я сам его задеваю, дав ему прозвище «домосед». Это за то, что он всегда сидит и книги читает. Нужно сказать, в нашем классе, да и во всей школе, нет никого, кто бы читал больше Темира. Он пользуется большим авторитетом не только среди ребят, но и среди учителей. «Вот если бы удалось привлечь его на свою сторону, — думал я, — тогда бы мои дела пошли куда лучше».

Уже поздно. На улице почти никого нет. Я иду к дому Темира, рассчитывая повстречаться с ним и поговорить. Перед их домом на велосипеде катается его младший братишка Тельжан — ученик третьего класса.

— Тельжан, иди сюда, — сказал я ему, но он не идет. — Тельжан, ну иди же сюда!

— Чего тебе?..

— Позови Темира.

— Ишь ты, какой хитрый, хочешь уехать на моем велосипеде!..

— Зачем мне твой велосипед? Мне нужен Темир.

— Позови сам.

Самому зайти в дом мне неудобно. Скажет, вот дразнил, дразнил, а теперь пришел. Меня начало злить упрямство Тельжана. Я пытался его уговорить, но он даже ухом не повел. «Ах, ты, ну погоди же», — подумал я и, когда он стал проезжать мимо меня, бросился за ним.

Желая ускользнуть от меня, он повернул круто в сторону, но под переднее колесо велосипеда попал камень, и Тельжан распластался на земле. Какой у него пронзительный голос! Он кричал, как раненый.

Из дома выбежала мать Темира.

— Что случилось? Что такое?

Тельжан завопил еще больше. Потом, все еще продолжая плакать, он встал и сказал, что всему виной я.

Мать Темира подошла ко мне и начала меня отчитывать:

— Что ты тут ходишь вечером? Всем известный хулиган! Уйди прочь! Попробуй еще раз прийти сюда, я тебя встречу!..

Если бы это случилось немного раньше, я бы нашелся, что ответить этой противной старухе. Но сейчас я не могу, ведь я дал торжественное обещание исправиться.

* * *

...На следующий день после уроков состоялось общее собрание нашего класса. Присутствовал Ахметов. Майкановой не было. Оказывается, она уже не является нашим классным руководителем. Теперь вместо нее назначен Оспанов. Этот Оспанов не так уж плохо относился ко мне. Иногда он сам рассказывал про свои шалости, которые совершал в детстве. Словом, он был намного лучше Майкановой.

Первым заговорил Ахметов. Он ознакомил учеников с решением педсовета. Потом вызвал меня к доске и поставил перед всем классом.

— Что ты скажешь своим товарищам? — спросил он.

Что я могу сказать? Я повторил то же самое, что говорил вчера на педсовете.

— Садись.

Я пошел на место и сел.

— Теперь слово за вами, — обратился Ахметов к учащимся, — что вы скажете? Вы верите обещаниям Кадырова? Если вы дадите поручательство, что он исправится, то дирекция школы поверит вам. Тогда Кожа останется в школе. Если — нет, он сегодня же будет исключен из школы. Кто хочет слова?

— Я! — вскочил с места Жантас и быстро заговорил. — Кадырова надо исключить! Он обещания дает, но не выполняет. В прошлом году тоже обещал много раз. Если кто покритикует его, он готов драться Он даже пишет письма девочкам...

Эти слова совсем поразили меня. Ребята, грохоча партами, повернулись ко мне.

— Какой девочке? — спросил Оспанов.

— Не знаю какой... Но в начале письма сказано: «Дорогая Ж.»

— Неправда! — воскликнул я.

— Нет, правда. Тогда еще я заметил, как ты читал из-под парты, вот так.

— Я писал это письмо сыну моего дяди, что в Сарытогае.

— Нет, это письмо, написано девочке. Там были слова: «Давай дружить».

— Сын дяди мне действительно нравится и я хочу с ним дружить...

Нас перебил Оспанов.

— Хорошо, что ты еще скажешь, Жантас?

— Все.

Вопрос о письме больше не поднимался, и это было уже хорошо. Я осторожно покосился в сторону Жанар, она тоже, будто подозревая что то, моргала глазами, переводила взгляд то на одного, то на другого и волновалась еще больше, чем я.

Вторым взял слово Темир. Свое выступление он написал на двух страницах. Он держал листок бумаги обеими руками и читал однотонно, как лектор.

— Товарищи, то, что товарищ Кадыров недисциплинированный, это правда. Он пока что не оправдал высокого звания пионера. Он сдружился с таким хулиганом, как Султан, иначе говоря, он тянет назад наш класс.

Слушая эти слова Темира, я думал: «Я знаю, куда ты клонишь...»

Однако, хотя вначале он говорил обо мне плохо, потом, когда перешел на вторую страницу листа, резко переменил свое отношение ко мне. Меня это даже удивило.

— Кадырова мы должны исправить, — сказал он. — Если мы исключим его, тогда выходит, что наша пионерская организация не способна воспитывать...

Он говорил много и скучно, как-то уж слишком по-книжному, но я понял, что он меня защищает. Значит, не сердится. Молодец!

Свое выступление Темир закончил, уже не глядя в бумажки:

— Кадырову надо в последний раз объявить строгий выговор и оставить в школе.

Я даже потихоньку вздохнул. Молодец все-таки Темир! Он не такой злопамятный, как Жантас. Про себя я благодарил его.

Выступили еще три-четыре человека. Все они вначале обрушивались на меня, припоминали все мои проступки, потом говорили то же, что и Темир: «Оставить в школе, воспитывать».

«Конечно, — с умилением думал я, — Меня надо воспитывать. А как же?»

Наконец, вопрос поставили на голосование.

— Кто за то, чтобы Кадырова Кожу исключили из школы, поднимите руки!

Один человек — Жантас.

— Кто за то, чтобы дать ему последний строгий выговор и оставить его в школе?

Большинство!

XVIII

Мама сидела на скамейке в тени тополей у арыка и вязала шаль. Когда я подошел к ней, она подняла голову и вопросительно посмотрела на меня, словно хотела спросить: «Ну, как твои дела?»

— Из школы не исключили, — сказал я сразу.

Она продолжала на меня смотреть, и по ее лицу я понял, что она пережилa не меньше меня. И только сейчас на ее обветренном, загорелом лице я увидел множество морщинок. Раньше я их не замечал.

— Что же ты теперь намерен делать? — спросила она после долгой паузы.

Я упал на колени, обнял ее и прижался грудью.

— Мама, не выходи замуж!

Она положила свои грубоватые ладони мне на голову и проговорила ласково, как раньше, когда не сердилась:

— Куда же я от тебя пойду...

Я затрясся в рыданиях.

* * *

Вечером я лежал в постели и обдумывал все, что произошло за последнее время.

Конечно, я много раз давал обещания. Но разве я делал это для того, чтобы кого-нибудь обмануть? Нет. Я всегда искренне даю обещания. Правда, почему-то так получается, что в конце концов я оказываюсь нарушителем дисциплины.

Вот возьму и стану таким же, как Темир. Даже лучше. Ведь я все могу сделать, если захочу...

И я засыпаю...

...Утром встал рано. Привел маме коня, оседлал его. Мама снова повторила мне свои наставления и уехала на джайляу.

Я иду в школу. Когда прохожу мимо дома старухи Нурили, мне на пути попадается черная собака. Она грызет кость. Я взял камень и хотел ее ударить, но потом воздержался: «Ничего мне эта собака не сделала, почему я должен ее бить?» — подумал я. Отшвырнув в сторону камень, внутренне ругая себя, я пошел своей дорогой. «Ударить ни за что собаку — это уже недисциплинированность. Темир, например, никогда напрасно не ударит собаку».

Завернув за угол, я увидел Жанар. Она была в белом сарафанчике в горошек. Длинные черные косы ее свисали до пояса. Между прочим, таких кос, как у Жанар, нет ни у одной девочки в школе.

Я побежал почти бегом, догоняя Жанар. Когда я приблизился она услышала мои шаги и оглянулась.

— Здравствуй, Жанар!

— Здравствуй, Кожа!

Жанар посмотрела на меня и улыбнулась.

— А ты плечо в глине измазала, — сказал я.

Глины было немного, совсем пустяк, но я достал платок и стал старательно вытирать ей плечо. Она стояла и ждала, когда я закончу.

— Ты вчера испугался, что тебя исключат из школы? — спросила она, взглянув на меня через плечо.

— Зачем я буду пугаться? — храбро ответил я. — Если бы исключили, я поехал бы к дяде в Сарытогай и учился бы там. Знаешь, как там хорошо? Там средняя школа. А какая у них спортивная площадка...

Жанар внимательно посмотрела на меня и замолчала. А я чувствовал, что говорю совсем не то. Хотя в Сарытогае десятилетка, а Жанар там нет.

— Почему ты такой, Кожа? — спросила Жанар.

Сразу поняв, о чем она спрашивает, я ответил:

— Я уже не такой. Мы пошли дальше.

— Жанар... — вдруг сказал я.

— Что?

— Ты знаешь, кому я написал это письмо?

— Какое письмо?

— То, о котором вчера Жантас говорил на собрании?

— Кому же ты написал его?

— Тебе написал...

В это время сбоку нас раздался резкий, неприятный голос:

— Добрый день!..

— Привет кавалеру!

Опять этот лукавый Жантас! Я не ответил, и мы зашагали дальше.

XIX

После ужина я прошел в верхнюю комнату, засветил настольную лампу и опустил штору так, чтобы снаружи ничего не было видно. Слева у стены стояло трюмо в рост человека. Я пододвинул свой стол к этому трюмо, приготовил тетрадь, ручку, чернила. После этого огляделся по сторонам и, когда убедился, что нахожусь совершенно один, сел напротив зеркала лицом к лицу с нарушителем дисциплины Черным Кожа.

— Личное секретное совещание Кадырова Кожа считаю открытым, — проговорил я, рассматривая себя в зеркало. — На повестке дня вопрос: что я должен делать в дальнейшем, чтобы стать дисциплинированным и примерным учеником?

Повестку дня я красиво вывел на страничке тетради и взглянул в лицо нарушителя дисциплины.

— Ну, что ты скажешь?

А он действительно бессовестный. Смотрит на меня, строит гримасу и смеется. То широко откроет глаза, то перекосит рот. Я разозлился и стал строгим. Нарушитель дисциплины в зеркале тоже стал строгим.

— Встань! — крикнул я и ударил кулаком по столу.

Черный Кожа мгновенно вскочил с места.

— Садись!

Сел обратно.

— Зачем звал, Кожатай? — в комнату вошла бабушка. Я резко обернулся.

— Я не звал.

— Но ты же крикнул.

— ...Это так просто. Здесь идет секретное совещание.

— Что за совещание?

— Разве вы не знаете, что такое совещание? Обыкновенное совещание.

Вместо того, чтобы уйти, бабушка подозрительно посмотрела на меня тревожным взглядом и подошла ближе.

— Что ты говоришь? Какое совещание? Почему ты поставил стол к зеркалу?

— Вот вы какая любопытная, — огорчился я. — Я провожу секретное совещание и рассматриваю вопрос о самом себе. Вам здесь присутствовать нельзя. Секретное!

Бабушка не на шутку встревожилась.

— Ох, Кожатай, милый, ты... ты... скажи «бисмилда[9]!..» Милый, скажи «бисмилда»! Ночью тоже говорил что-то о собрании. Скажи «бисмилда»...

Чтобы скорее от нее избавиться, я трижды прокричал громким голосом:

— Бисмилда! Бисмилда! Бисмилда!

Бабушка немного успокоилась, но продолжала с удивлением смотреть на меня.

— Ты мне объясни, что у тебя за совещание? Разве может человек сидеть совершенно один и совещаться? Ты не высыпаешься. Ложись, отдохни.

Я вскочил с места.

— Милая бабушка, не задерживайте меня, — и я осторожно вывел ее и закрыл дверь на крючок.

...Секретное совещание длилось около часа. Наконец, принято такое постановление:

«Постановление. Обсудив вопрос, связанный с личным поведением Кадырова Кожи, секретное совещание принимает следующее постановление:

Первое: недисциплинированность приводит человека не к хорошей славе. В этом я уже убедился. С другой стороны — это вредно для будущности человека. Если недисциплинированный, то не примут в комсомол. Моя мечта — стать писателем, быть одним из честных сынов Родины. Это значит, мне необходимо при любых условиях быть дисциплинированным. Для этого надо сделать следующее:

а) никогда и ни с кем не драться.

Примечание: если скандал начну не я, а кто-то другой, в этом случае, в порядке самозащиты, можно пустить в ход кулаки.

б) никого никогда не оскорблять — будь то взрослый или маленький. Не ругаться.

Второе: ежедневно перед сном проверять на своем секретном совещании выполнение обязательств, указанных в первом параграфе настоящего постановления, самому себе давать отчет и заносить в список все свои положительные и отрицательные поступки.

Третье: за каждый свой проступок я должен понести следующую меру наказания:

а) если я затею драку, то в этот день должен остаться без обеда;

б) если оскорблю кого-либо, то в следующее воскресенье ни на шаг из дома (говоря иначе, это домашний арест);

в) если получу замечание от учительницы, то в следующую перемену не выхожу на улицу, буду сидеть в классе;

г) у меня есть дурная привычка бросать камнями в животных и птиц. Если в дальнейшем я брошу чем-либо в ягненка, собаку, курицу, гуся, утку и т.д., то без передышки два раза я должен пробежать от нашего дома до птицефермы.

Четвертое: товарищеская связь с Султаном прекращается.

Пятое: я должен хорошо учиться. Уроков не пропускать. Во что бы то ни стало должен стать отличником.

Шестое: осуществление всего этого будет для меня испытанием! Если я не выдержу этого испытания, то дальше мне учиться не к чему. Я должен уйти из школы и искать другой путь в жизни.

Постановление принято единогласно».

В это время постучались в дверь. Оказалась бабушка.

— Кожатай, ты все еще не спишь? Ведь тебе нужно рано идти в школу, ложись, отдохни.

Я вскочил с места и открыл дверь.

— Отдохнуть я еще успею, бабушка. Сначала я должен стать примерным пионером...

С этими словами я выскочил на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Светила луна. Двор наш был ярко освещен.

Я вышел за калитку и проделал несколько вольных упражнений. Мимо проходит какая-то собака. Я поднял ком земли и запустил в нее. Собака убежала.

— Ты нарушил свое постановление, — спохватился я вдруг. — Зачем бросил ком земли в ни в чем неповинную собаку? В наказание, Черный Кожа, ты должен два раза без передышки сбегать до птицефермы.

И я побежал. Уже на обратном пути услышал за своей спиной голос Султана:

— Черный Кожа, куда ты? Постой! Я привел тебе рыжую кобылицу.

Я хотел остановиться, но тут же вспомнил о своем постановлении и припустил еще быстрее. Я убегал все дальше и дальше от Султана. За моей спиной уже где-то далеко звучал его слабый голос:

— Черный Кожа! Рыжая кобылица...

Но я продолжаю бежать. Ведь я упрямый и обязательно добьюсь того, чего захочу.

ЧЕМПИОН

Повесть

I

Мурат допил чай и, как полагалось, прикрыл пиалу ладошкой. По обычаю это означало, что он больше не хочет.

Они сидели в передней комнате за низким столом и пили чай. Улжан с тревогой и нежностью смотрела на сына. Ему недавно исполнилось двенадцать лет. Похожая на глобус, круглая, с выпуклым лбом голова Мурата, казалось, едва держалась на тонкой шее. Через синюю сатиновую рубашку выпирали худые мальчишеские плечи.

— Выпей еще, — сказала мать.

Но Мурат взял кусочек сахару, положил в рот и покачал головой.

— Наелся. И чаю не хочу, — ответил он, поднимаясь.

— Милый мой, ведь так и с голоду умереть можно! Плова не поел как следует... И чаю почти не пил! Хочешь, я налью тебе горячего молока?

— Нет, — отрезал Мурат и направился в соседнюю комнату.

— И что мне делать с этим ребенком?! — проговорила ему вслед Улжан, налила себе еще одну пиалушку крепкого чаю, заправив его молоком с густой желтоватой пенкой. Сын совсем не походил на нее, родную мать. Улжан — полная, дородная женщина, Мурат — тоненький, как былинка. На постаревшем лице ее, похожем на стертую печать, — следы здоровья и былой красоты. А у Мурата в лице ни кровинки.

Мурат стоял в соседней комнате у окна. По улице веселой гурьбой бежали мальчишки.

Мурат распахнул окно.

— Садык! Эй, Садык! Куда? — крикнул он.

Черненький, коренастый мальчуган в новом вельветовом костюме не останавливаясь ответил:

— Солдаты коней обучают!.. Пойдем с нами... Посмотрим.

Недалеко от аула, в ложбине, — пограничная застава. Возле заставы — площадка, где пограничники проводят учения: заставляют своих лошадей преодолевать препятствия, рубят на полном скаку лозу. Какое это увлекательное зрелище для аульных ребятишек: все — как в цирке!

Но мать с отцом не выпускают Мурата из дому. Они смотрят на него, как на яйцо, которое может вдруг упасть и разбиться. Ах, как бы Мурат не простудился, как бы он не промок! В морозные и дождливые дни его даже в школу не пускали, придумывая разные причины. Мурат из-за всего этого даже не смог на коньках покататься вволю, а теперь, когда пришла весна, ему ни разу не удалось еще посмотреть на учения пограничников.

Мурату очень хотелось на простор, к мальчишкам. Он подбежал к дверям, раздвинул занавески и умоляюще посмотрел на мать.

— Апа, я пойду посмотреть, как занимаются солдаты?

— Что ты, милый мой! — испугалась Улжан. — На улице хоть и солнышко, но ветер. Еще продует тебя, опять заболеешь. Потерпи несколько дней...

Мурат знал: в таких случаях мать непреклонна. Он нахмурился, большие черные глаза его посмотрели на нее с таким выражением, будто он хотел сказать: «Ну, что это за жизнь такая!?»

Улжан не заметила этого взгляда. Она пила чай. Пиалушку за пиалушкой, пока в чайнике не кончилась заварка, а самовар не стал легким. Улжан стерла пот с лица и тут только вспомнила о сыне, который уже давно не подавал никаких признаков жизни.

— Муратжан, что ты там делаешь? — ласково спросила она.

Из соседней комнаты никто не ответил.

— Мурат! Тишина.

«Уснул, что ли?» — подумала она и, опираясь руками о пол, неловко поднялась.

В соседней комнате никого не было. Улжан заметила распахнутое окно. Прохладный весенний ветер шарами надувал занавески.

— Ах, проказник! — воскликнула Улжан. — Он, кажется, в окно вылез... Или решил позлить меня и спрятался где-нибудь? Мурат!.. Муратжан, где ты?

Она заглянула под кровать, обшарила все углы, но Мурата в комнате не было. Значит, он сбежал через окно.

— Ах ты, негодный мальчишка! Даже пальто не надел!

* * *

Близ пограничной заставы есть холм, издали похожий на казан[10], перевернутый вверх дном. Здесь и собирались аульные ребятишки, чтобы посмотреть на учения пограничников.

Мурат, запыхавшись, прибежал сюда последним.

Мальчишки не обратили на него внимания. Все были увлечены необычайно красивым зрелищем: пограничники рубили лозу. Когда Мурат взобрался на холм, свое мастерство и ловкость показывал пограничник на высокой белой лошади. Вот он подался вперед. Вот сверкнул выхваченный из ножен клинок. Пограничник пришпорил коня, вздыбил его и помчался.

Мальчишки зашумели, закричали:

— Николай Трофимович!

— Старшина!

— Он сейчас даст жару!

— Николай Трофимович!

А старшина лихо рубил направо и налево. Лозы, укрепленные на столбиках, вздрогнув, падали одна за другой. Вот и последняя...

Старшина на полном скаку проколол саблей мешок, набитый соломой, потом подскакал к последнему столбу и сбросил висевшее на нем большое кольцо.

— Здорово! — вырвалось у Мурата, и он захлопал в ладоши. — Вот бы мне таким командиром стать!

Садык, стоявший рядом, смерил Мурата насмешливым взглядом и сказал:

— Тоже мне — командиром! Да тебя и в солдаты не возьмут.

— Почему не возьмут?

— А потому! — ответил Садык. — Солдаты должны быть во какими! — и он широко, как крылья раздвинул руки. — Ну, какой ты солдат? Хлипкий такой...

— Но ведь я... вырасту! — сказал Мурат, не желая оставаться в долгу.

— Где уж тебе расти?! — опять усмехнулся Садык и толкнул Мурата в плечо.

Мурат, не ожидавший удара, попятился под гору и чуть не упал. Он очень разозлился на Садыка, который посмел унизить его в присутствии всех ребят. Мурат вовсе не считал себя хуже других.

— Чего ты толкаешься? — сказал он и, как молодой петушок, бросился на обидчика. — Я хоть и худой, а как дам — полетишь!

— Сам полетишь!

Мурат от злости зубами заскрипел.

— Сказал полетишь, значит полетишь!

А мальчишкам только того и надо. Когда двое сцепятся, когда между ними разгорается ссора, всегда находится много желающих увидеть настоящую драку.

— А ну, боритесь! — подзадорил один.

— Правильно! — поддержали другие. — Боритесь, тогда узнаем, кто сильнее.

— Упавшего земля поддержит. Давай, Мурат!.. Давай, Садык!..

— Боишься? — спросил у Мурата Садык.

— Давай! — решительно ответил Мурат.

Они схватились и замерли. Ребята отступили, давая дерущимся место.

Но Мурат не успел опомниться, как Садык закружил его и ловко бросил на землю.

— Сила моя! Понял? — услышал Мурат торжествующий голос Садыка. И победитель спокойно перешагнул через него.

II

Пограничники продолжали учения, и мальчишки забыв про драку, с интересом наблюдали за ними.

Только Мурат, сидя рядом со всеми, смотрел куда-то в сторону, переживая свое поражение. Сейчас он пытался взглянуть на самого себя со стороны. Хилый неженка, худые руки, вытянувшиеся, как жидкое тесто... Конечно, Садыку легко справиться с ним. Но как это поправить? Как отомстить Садыку? Вот если бы он, Мурат, был таким же сильным, как солдаты, рубящие лозу! Если бы у него покрепче были мускулы! Плохо бы тогда пришлось Садыку! Ой, как плохо!

Никто не заметил, как погода начала портиться. Черная туча заволакивала небо, соединяя его с землей. Тонкая молния прорезала даль и погасла.

Тяжелая туча надвинулась стремительно и грозно. Яркий весенний день постепенно обернулся хмурым вечером. Подул порывистый, холодный ветер.

Мурат первым ощутил его на своей спине.

— Дождь надвигается! — сказал он и, словно в подтверждение его слов, над головами у всех загрохотал гром.

Мальчишки шумно, быстро вскочили и бросились бежать к аулу.

* * *

А Улжан, окончательно убедившись, что Мурата нет дома, схватила его пальто и поспешила к заставе.

Не успела она дойти до конца улицы, как ударил гром и первые капли дождя упали на ее лицо.

— Он же промокнет, он же простудится! — проговорила она, ускоряя шаги. До заставы далеко. Улжан попробовала бежать, но у нее перехватывало дыхание.

Дождь между тем усиливался, люди прятались по домам, собирали развешанное на веревках белье, и Улжан вдруг вспомнила, что забыла укрыть кошмой тезек[11]. Но возвращаться домой было поздно. Хлынул проливной дождь.

Навстречу бежали до нитки промокшие мальчишки, Мурата с ними не было, но Улжан узнала Шаира. Это лучший друг ее сына.

— Шаир, Шаир! А где Мурат? Разве он не с тобой был? — спросила она.

— Он сзади где-то... Отстал!

Дождь, как назло, все усиливался. Это был настоящий ливень, с грохотом обрушившийся на землю. По арыкам шумно неслась мутная глинистая вода. Повсюду пузырились большие лужи. И случилось это за несколько минут; природа умывалась обильным весенним дождем.

Все это хорошо наблюдать из окна, а для Мурата, одиноко плетущегося позади всех по размытой глинистой дороге, не было ничего страшнее этого дождя. Вода лилась за пазуху, лицо посинело, рукава рубашки обвисли, как крылья подстреленной птицы. Все тело дрожало от холода. Он вдруг поскользнулся и плюхнулся в грязь. Поднявшись, Мурат решил идти домой не по дороге, а напрямик, через чьи-то сады.

На двери висел замок. Мурат постоял под дождем, ища, куда бы скрыться, и бросился на крыльцо. Прижался к двери, замер.

Дождь будто только и ждал этого: все тише, тише — и перестал. Вокруг сразу посветлело, по стене дома скользнул луч солнца. Тучи, подгоняемые ветром, рассеялись, в чистом и ароматном воздухе веяло прохладой, неумолчно шумели арыки.

Улжан промокла, но сына около заставы не нашла. С трудом возвращалась она домой по скользкой дороге. Тяжелые комья грязи прилипали к ногам, стаскивая калоши.

Увидев сына, прижавшегося к дверям дома, дрожащего, как сиротливый козленок, Улжан не на шутку испугалась.

— Ой, крошка моя! Застыл, бедный?! Совсем застыл!

Лицо у мальчика было синее-синее, зуб на зуб не попадал. В это мгновение Мурат мечтал только о том, чтобы поскорее открылась перед ним дверь. На мать он смотрел виноватыми глазами.

* * *

Старик Батырбай работал сторожем колхозного сада. Домой он тоже вернулся после дождя. Сошел с лошади, прислушался и удивился: в доме — необычная тишина.

«Что такое? Почему они там притихли?» — подумал он, заглядывая в переднюю. Здесь было пусто и тихо, зато из соседней комнаты раздавались какие-то подозрительные всхлипы.

Батырбай шагнул через порог в комнату и, несмотря на полутьму, увидел лежащего на кровати сына. Рядом с ним, пригорюнившись, сидела жена, — хмурая, безмолвная. Сердце у Батырбая дрогнуло.

— Что с ним? Почему лежит? — спросил он.

Улжан вздохнула.

— Ты бы его самого спросил, — сказала она и тут же рассказала мужу о случившемся.

Батырбай присел на корточки возле сына, приложил к его голове свою большую грубоватую ладонь.

— Горит весь... как огонь горит. Врача-то позвала?

— Что сделает доктор? — махнула рукой Улжан. — Тащи-ка лучше поскорее черного ягненка... Обернем шкурой...

— Нет... Пусть его Надежда посмотрит, — сказал Батырбай и поднялся.

Много раз колхозный врач Надежда Петровна переступала порог этого дома. Она измерила Мурату температуру, прослушала его пульс, сердце.

— Простужены легкие, — сказал она. — Надо положить его в больницу.

И все это случилось весной 1945 года. Через десять дней после того, как Мурата отвезли в больницу, кончилась война, четыре года бушевавшая над советской землей. Народ ликовал, а вместе с ним ликовала природа — зеленели поля и горы, цвели сады.

* * *

Из больницы Мурат вышел худой, как скелет. Учебный год в школе подходил к концу, и Мурату нечего было и думать о том, чтобы сдавать экзамены. А впрочем, педагогический совет решил перевести его в пятый класс без экзаменов: ведь Мурат был одним из лучших учеников.

* * *

Как-то раз, после обеда, к Мурату прибежал Шаир.

— Эй, Мурат! Пойди-ка сюда! — он вызвал приятеля на крыльцо.

— Чего тебе?

— Понимаешь, — оживленно заговорил Шаир, — дядя Токмолда составляет список. Ну, кто хочет в лагерь ехать, того и записывает. Запишемся?

Мальчики бегом бросились в школу. Токмолда — директор школы — заметив, как у них раздуваются ноздри, с улыбкой спросил:

— Что такое? Или за вами кто-нибудь гнался?

— Нет, не гнался, агай[12]! — ответил более смелый Шаир. — Мы хотим записаться в лагерь.

— Гм... А как вы учитесь?

— Вы же сами знаете, как мы учимся!

— Ну, ладно, ладно. Запишу! Только чтоб и впредь вы хорошо учились.

Он внес их имена в список, и Мурат был вне себя от восторга. Поехать в лагерь со всеми ребятами! Разве это не счастье?

Он прибежал домой, с радостью рассказал обо всем матери. Но Улжан реагировала на это по-своему.

— В таком состоянии — и в лагерь? — ужаснулась она. — Ты что же, снова заболеть хочешь? Нет, нет, нет! В этом году каникулы в ауле проведешь. В будущем году поедешь.

— А я хочу в этом году! Я не заболею! — воскликнул Мурат так решительно, словно заболеть или не заболеть зависело только от него.

— Если тебе в ауле будет скучно, — сказала в ответ Улжан, — поедешь на джайляу[13] к дедушке.

— Не поеду я на джайляу!

На этот раз Мурат твердо решил не отступать. Ведь в лагерь ехали все ребята, с которыми он учился. Неужели он отстанет от них? Разве можно отказаться от всех игр и забав, от всех радостей?!

Мурат плакал и плакал, твердил и твердил свое «поеду, поеду». Он отказался ужинать. В конце концов отец сжалился над ним.

— Ладно, — сказал он. — Если хочет — пусть едет! Пусть!..

— Да как он поедет в таком состоянии? — набросилась на старика Улжан. — Что ты говоришь?

— Ничего не случится, — ответил Батырбай. — Пусть поедет с товарищами... Пусть развлечется.

— Да разве его можно сравнивать с другими? — всплеснула руками мать. — Да он только и держится моими заботами!

Но сколько Улжан ни возражала, как она ни сердилась, дело было решено. Отец на этот раз поддержал Мурата.

Мурат же, не откладывая, начал собираться в дорогу, словно ехать в лагерь нужно было немедленно.

— Если вы меня не отпустите, — говорил он матери, — я, как весной, в одной рубашке убегу.

В том, что Мурат может выкинуть такую штуку, Улжан не сомневалась. Поэтому она и стала помогать сыну укладывать чемодан.

III

Наступил день отъезда. Колхозная полуторка ждала детей у здания школы. Их провожали директор школы Токмолда и несколько учителей.

— Все собрались?

— Кажется, все...

Машину завели, она мягко тронулась с места. И вдруг ребята, сидящие в кузове, зашумели, застучали кулачками по крыше кабины.

— Мурат идет! Подождите! Мурат, скорее! Нагруженные узлами, котомками, свертками, к школе торопливо приближались старик Батырбай, Улжан и Мурат.

— Эй, старина?! — засмеялся Токмолда, обращаясь к Батырбаю. — Вы что, всей семьей в лагерь собрались ехать?

— Здесь одежда и продукты для мальчика, — ответил серьезно Батырбай.

— Ой, боже мой! — сказала одна из учительниц. — Там же все есть... Ничего не надо брать.

— Постель там есть, — поддержал ее Токмолда. — Пять раз в сутки кормить будут... Пусть возьмет с собой две-три смены белья, мыло и зубную щетку. Больше ничего не надо.

— Да я же говорил ей, — кивнул на жену Батырбай. — Не слушает она меня!

— Милые мои, — горячо заговорила Улжан. — Ведь он нигде раньше не был... Разве он сможет на казенных харчах?.. Ну, пусть возьмет это с собой в машину... Не на себе же ему нести.

Учителя окружили ее и чуть ли не силой заставили оставить большую половину узлов и свертков при себе. Правда, Улжан все-таки вытащила из мешка баурсаки и курт, а потом незаметно сунула все это сыну.

— Ешь в дороге, — шепнула Улжан. — Когда еще приедешь на место, да и накормят ли тебя сразу... Ну, будь здоров, светик мой! Ни с кем не ссорься, не связывайся, а то... — и она, многозначительно вздохнув, торопливо добавила: — Босиком не бегай, еще змея ногу укусит... И в горной воде не купайся... Да! Суп с капустой не ешь, плохо будет...

Мурат совсем не слушал мать, он только и мечтал, чтобы она поскорее отпустила его. Но Улжан не торопилась: она целовала его в щеки, прижимала к себе, боясь отпустить, словно ему грозила верная смерть.

Все вокруг подшучивали над ними: и ребята, и взрослые.

— Мамаша, вы вместе с ним поезжайте!

— Верно, мамаша! Месяц походите в пионерах, потом вернетесь!

Мурат не мог дольше терпеть: полез на машину, десятки рук подхватили его, помогли взобраться в кузов, и полуторка тронулась с места.

Батырбай и Улжан долго смотрели ей вслед.

* * *

Незаметно пролетел месяц. Столько было интересного, столько увлекательного, что Мурат даже не думал о том, что может наступить день, когда с лагерем придется проститься.

Не раз пришлось ему краснеть за своих родителей. Подумать только: через каждые два-три дня в лагере появлялись то Улжан, то Батырбай, чтобы покормить его чем-нибудь домашним, чтобы надавать ему новых советов!

Как только вдали на дороге показывался какой-нибудь всадник, пионеры гурьбой окружали Мурата, крича:

— Мурат, мать едет!.. Мурат, прячься!

Если бы не это, месяц, проведенный в лагере, был бы для Мурата сплошным праздником. Живописная природа, чистый, ароматный воздух, игры, походы, а главное — свобода. Мурата словно подменили: столько в нем оказалось сил, бодрости и жизни; отец с матерью нарадоваться не могли, глядя на цветущее лицо мальчика.

— Милый ты мой! Ягненочек ты мой серый! — говорила в восторге Улжан, прижимая к себе сына. Про себя она думала о том, что лагерь действительно пошел ему на пользу, но вслух сказать побоялась: как бы не сглазить!

На следующее утро Улжан проснулась от какого-то подозрительного шума под окном.

Она осторожно выглянула на улицу... и увидела сына, который топтался возле дома. Будто и бежал он, но с места не двигался.

— Батюшки, что это?! — удивленно вскрикнула Улжан.

Мурат, не замечая матери, перестал топтаться, вытянул руки вверх, опустил. Опять поднял, опять опустил. Но на этом он не успокоился: уперся руками в бока и начал приседать, приседать, приседать...

Проделки сына и удивили, и заинтересовали Улжан. Она нацепила на ноги стоящие у порога кебис[14], вышла во двор.

— Муратжан, что это ты делаешь? — спросила она.

— Физзарядку...

— Как ты сказал?

— Это очень полезно для здоровья. Человек закаляется и не болеет.

— Думаешь, от этого зависит заболеть или не заболеть?

— Ну вот посмотрите...

Улжан пошла накрывать на стол, а Мурат, прихватив полотенце, мыло и зубной порошок, снова выбежал во двор.

После утреннего обхода колхозных садов Батырбай возвращался домой завтракать и вдруг увидел сына, который плескался за домом в арыке. Мурат был в одних трусах, а в арыке текла чистая горная холодная вода.

— Муратжан, что ты делаешь?! — вскричал Батырбай.

— Я закаляюсь, жаке[15].

— Ну и ну! Хороша закалка! У тебя же опять начнутся колики! Брось ребячество! Да разве можно утром умываться такой холодной водой?

— Конечно, можно, — ответил Мурат весело. — Мы в лагере всегда по утрам купались. В горной речке, жаке. Ничего не случится! Я привык!

IV

Однажды, когда Мурат рассматривал последний номер журнала «Пионер», к нему зашел Шаир.

— Послушай, Мурат, — сказал он, хитро улыбаясь и помахивая рогаткой с длинной резинкой. — Знаешь, кто теперь у нас физкультуру будет преподавать?

— Кто?

— Николай Трофимович!

— Какой Николай Трофимович?

— Как какой? Забыл? Наш Николай Трофимович, старшина с заставы. Он закончил военную службу и остался здесь...

— Да ну? — просиял Мурат. — А где он?

— Я его около школы видел.

Их школа находилась на высоком холме в западной части аула и видна была издалека. До начала учебного года оставались считанные дни, и рабочие спешили закончить ремонт. Когда Мурат и Шаир прибежали сюда, настал час обеденного перерыва. Все разошлись, только отставной старшина Николай Трофимович ходил по полянке недалеко от школы. Он вбивал какие-то колышки, меряя землю рулеткой, и что-то записывал в маленькой записной книжечке. У Николая Трофимовича — открытое лицо, дышащее здоровьем, широкие плечи, крепкая, сильная шея. Вчера еще он был старшиной — солдатом, воином, пограничником. А сегодня он — самый простой и самый мирный на свете человек — учитель.

Мурат и Шаир издали наблюдали за ним.

Николай Трофимович заметил их, подозвал к себе.

— Откуда, ребята? Из этой школы? — спросил он, кивая на здание семилетки.

— Да, Николай Трофимович... Мы здесь учимся.

— Ого! Откуда вы знаете, как меня зовут? — спросил, улыбаясь, Николай Трофимович.

— Знаем! — многозначительно ответил Шаир. — Мы всех здешних пограничников знаем!

— Ишь ты! — покачал головой Николай Трофимович. — А в каком вы классе учитесь?

— Четвертый закончили...

— Та-ак. А физкультуру любите? Спорт любите?

— Любим! — проговорил Мурат, приближаясь. — Только нас никто не учил, — с искренним сожалением добавил он.

— Не учил, говоришь? Это, конечно, никуда не годится. ...Ну, а сами-то вы хотите учиться?

— Конечно! Хотим! — вскрикнули ребята в один голос.

— Очень хорошо, — кивнул им довольный Николай Трофимович. — Раз есть ученики, будет и учитель...

Ребята переглянулись.

— Николай Трофимович, — решился спросить Мурат, — правду говорят, что вы у нас учителем будете?

— Может быть, и буду.

— По физкультуре? Да? — допытывался Мурат.

— И это возможно.

— Вот здорово! — искренне обрадовался Мурат. Глаза его неотрывно, и восторженно смотрели на отставного старшину.

* * *

На обратном пути Мурат и Шаир решили заглянуть в школу. С трудом пробрались они через штабели досок, горы кирпича, глины и песка к дверям. В тихом и пустом коридоре, куда они вошли, пахло свежей сосновой стружкой и масляной краской.

Не успели ребята как следует оглядеться, как за спиной у них раздался строгий мальчишеский голос:

— А вам здесь что надо?

Мурат и Шаир обернулись. Перед ними стоял Садык.

— Проваливайте отсюда! — скомандовал он таким тоном, будто школа принадлежала только одному ему. — Ну, чего стоите? Проваливайте, говорю!

— А ты чего кричишь? Твоя, что ли, школа? — насупился Мурат.

— Не твое дело, — обозлился Садык. — Еще что-нибудь потеряется здесь... А папа не велел мне пускать посторонних!

«Папа» — это Токмолда, директор школы, и имя его много значило для Мурата и Шаира. Они переглянулись, засопели носами.

— Пошли отсюда?

— Пошли...

Ребята направились к выходу, но Шаир на мгновение остановился и сказал Садыку:

— Ты не ори!.. Мы ведь не воры... Мы ничего не возьмем...

Садык продолжал осматривать их с явным подозрением. Вдруг он схватил Мурата за рукав:

— Постой! Что у тебя в кармане?

Мурат вырвал руку.

— А тебе какое дело до моего кармана?

— Покажи!

— Не покажу!

— Гвозди украли.

— Нет, не гвозди...

— Гвозди!

— Отстань лучше, Садык...

— Покажи, что в кармане, а то не выпущу!

Мурат вытащил из кармана толстый шестигранный красный карандаш, сунул его Садыку под нос, словно для того, чтобы тот, понюхал его

— Вот тебе гвоздь! Видал? — насмешливо бросил Мурат и рассмеялся.

V

Как-то вечером, через две недели после начала учебного года, Токмолда задержался на работе дольше обычного. Он выглянул из окна на улицу, и брови его невольно сдвинулись.

На лужайке перед домом суетились школьники. Одни копали ямы, другие устанавливали столбы и вешали сетки для игры в баскетбол, третьи расчищали беговую дорожку. Никто не стоял без дела. Смех, оживленные голоса не смолкали ни на минуту. Среди мальчишек и девчонок был и преподаватель физкультуры Николай Трофимович. Он помогал ребятам.

Токмолда некоторое время наблюдал за ними и думал, что отставной старшина, видимо, решил построить около школы целую заставу. Токмолда не мог понять, зачем Николай Трофимович столько времени занимается этой спортплощадкой.

Директор окликнул школьного сторожа, старика Сайбека, и приказал немедленно позвать к себе учителя.

Сайбек — высокий, с острым подбородком, на котором, будто приклеенная, серебрилась жиденькая бородка с маленьким острым носом, послушно кивнул Токмолде, сказал «хорошо» и поспешил выполнить приказание.

— Тебя директор вызывает, — сказал он Николаю Трофимовичу, как мог, по-русски. — Марш быстро.

— Сейчас, — ответил учитель, но задержался, чтобы, объяснить ребятам, как распланировать волейбольную площадку.

Сайбек потянул его за рукав.

— Пошел. Пошел, тебе говорю... Скоро надо. Директор сказал, начальник сказал... Быстро.

Когда Николай Трофимович вошел в кабинет директора, Токмолда потушил о край стола недокуренную папиросу.

— Входите, входите, Николай Трофимович, — сказал он, протягивая руку. — Здравствуйте. Ах, да! Мы ведь сегодня, кажется, виделись. Надо поговорить. Садитесь, пожалуйста.

Токмолда расстегнул верхнюю пуговицу заплатанной рубашки, как будто она мешала ему говорить, прокашлялся и снова сел. Из полуоткрытого окна на его бритую, узколобую голову падали лучи заходящего солнца, и она казалась от этого розовой. Токмолда ждал, когда Николай Трофимович сядет и, приготовившись говорить, сидел с полуоткрытым ртом, по привычке моргая глазами. Как только учитель физкультуры опустился на скрипнувший стул у директорского стола, Токмолда заговорил:

— Убейте меня, Николай Трофимович, если я что-нибудь понимаю. Что вы такое задумали строить около школы? Кончится это когда-нибудь или ученики без конца будут возиться? Вы же их просто измучили!

Николай Трофимович не ждал такого разговора.

— Но ведь вы сами дали согласие, — возразил он.

— Да. Я согласился. Но разве я знал, что там ты так будешь мучить ребят? — Токмолда заговорил с Николаем Трофимовичем на «ты». — Я думал, что ты... что они будут строить это... как его... — директор никак не мог вспомнить нужного слова и стал жестикулировать. — Ну, стоит на площадках у школ... Два бревна и перекладина, и веревки болтаются... Как его называют? Турник, что ли?

— Турник-то турник, — ответил Николай Трофимович. — Но для настоящей спортплощадки надо еще многое сделать.

Желтовато-водянистые глаза Токмолды округлились от удивления.

— Дорогой мой! — воскликнул он. — Может быть, ты хочешь превратить школу в заставу, а учеников — в солдат, а?

— Причем тут застава? — нахмурился Николай Трофимович. — Школа есть школа, и здесь должна быть хорошая спортплощадка.

— Как тебя... Трофим... Э-э... Николай Трофимович, — умиротворительным тоном, желая найти с ним общий язык, сказал Токмолда. — Я знаю и другие школы в нашем районе. Везде эти самые столбы с перекладинами... Турники... И больше ничего! И с нас хватит этого. Поэтому ты перестань ребят мучить. Не надо.

— Но ведь надо вперед смотреть! — воскликнул Николай Трофимович. — Вы бы посмотрели на школы Москвы и Ленинграда!

Токмолда отвалился на спинку стула и, вздрагивая всем своим тучным телом, засмеялся.

— Интересный ты человек, — сказал он. — Как же можно Москву сравнивать с нашим захудалым «Кзыл шекаром»? У нас всего сорок домов, а в Москве!..

— Есть вещи, которые надо и можно сравнивать! — ответил Николай Трофимович. — Я не собираюсь сооружать здесь метро, а предлагаю построить при школе спортплощадку. И не хуже, чем в московских школах!

Видя, что убеждениями и уговорами на Николая Трофимовича не подействуешь, Токмолда решил переменить тон.

— Вот что, батенька мой! — веско сказал он. — Не будем пока соревноваться с Москвой. Это раз.

— Это не соревнование.

— Подождите! — прервал его Токмолда. — Я еще не кончил. Второе: если все пятнадцать учителей, что здесь работают, захотят делать все, что им вздумается, школа перестанет быть школой. Поэтому вы должны делать то, что вам говорят. Правительство и партия, да будет вам известно, требуют прежде всего повысить успеваемость учащихся, повысить культурно-воспитательную работу. А с остальным потерпите.

— А физкультура? Разве это не то же самое?

— Не перебарщивай, свет мой, не перебарщивай! — стоял на своем Токмолда. — В конце концов из-за твоих затей можно одни неприятности нажить. Я-то ведь здешних детей знаю лучше, чем ты. Эти голоштанники и про книгу забудут теперь. Им бы только играть. А вдруг еще шеи себе переломают или руки-ноги вывихнут! Кто тогда отвечать будет? Вот если бы нам сверху команда была, тогда другое дело.

Николай Трофимович слушал Токмолду с нетерпением. Наконец, он не выдержал.

— Нечего ждать, пока нам в глаза приказом ткнут. Самим надо работать и думать. Вам дисциплина нужна? Тогда давайте создадим для ребят условия, чтобы они научились полезно проводить время. Чтобы хорошо учиться, надо и отдыхать хорошо. А физкультура и спорт в этом — лучшие помощники. Вы это знаете или нет?

— Брось, брось! — отмахнулся Токмолда. — Руками и ногами дергать, это — отдых, по-твоему? Давай не будем торговаться. Не думай, что мы не понимаем значения закалки организма. Отлично понимаем. Но ребят мучить я не разрешу. Прекрати.

Николай Трофимович не стал больше возражать. «Говори, не говори, — подумал он, — все равно ты ничего не поймешь».

И все-таки напоследок старшина решил применить военную хитрость. Он вынул из планшетки двойной тетрадный листок, исписанный ровным почерком.

— Ознакомьтесь, — сказал он Токмолде. — Здесь план работы секций.

Токмолда, хмурясь, прочел.

— Умереть мне на месте, если я что-нибудь понял! — пробормотал он. — Что это такое?

— Я уже сказал: план работы спортивных секций. Каждая будет заниматься по два раза в неделю.

— Гм... А кто же будет проводить всю эту работу?

— Я.

— Помимо основных уроков?

— Да.

— Так, так. А кто же тебе будет платить за дополнительную работу?

— Никто. Моя обязанность — заниматься с ребятами в секциях.

Токмолда, словно опасаясь какого-нибудь подвоха, замолк, покусывая нижнюю губу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Лишь бы это не мешало учебе. Но запомни: если все твои затеи приведут к нехорошим последствиям, ответишь головой!

На следующий день Николай Трофимович отправился на пограничную заставу. Начальник заставы, высокий молодой капитан с длинным птичьим носом, встретил его приветливо.

— Здравствуйте, дорогой Николай Трофимович! Заходите. Очень рад, что не забываете нас!

— Если уж вы не забываете, я-то не забуду! — ответил Николай Трофимович.

Поговорили о житье-бытье, и учитель физкультуры поведал начальнику заставы о своих трудностях.

— Школу в этом году перевели на семилетку, — рассказывал он. — И здание расширили, и все остальное приводится, в порядок. Но многого не хватает. Начали вот строить новую спортплощадку, а инвентаря нет. Может быть, поможете нам в этом, а? Я помню, что на заставе, там в сарае, лежит разный старый спортинвентарь. Вам он уже не нужен, а мы бы с ним многое смогли сделать. Дадите на время?

Капитан был человеком отзывчивым. Он согласился помочь школе, и в тот же день Николай Трофимович увез на военной бричке с заставы турник, брусья, деревянного коня и многое другое.

Прошло несколько дней, и школьная спортплощадка преобразилась. Николай Трофимович радовался этому вместе с ребятами.

А Токмолда? Проходя мимо площадки, он каждый раз останавливался и удивленно покачивал головой.

VI

Раньше уроки физкультуры ни во что не ставили. То ли дело арифметика или родной язык! Не только ученики, сами учителя считали эту дисциплину второстепенной. Для ребят урок физкультуры всегда был часом безделья и озорства.

И вот положение изменилось. За несколько недель Николай Трофимович все поставил на свое место. Уроки физкультуры стали самыми интересными, самыми увлекательными. Большое значение в этих переменах сыграли, конечно, спортивные секции, которые Николай Трофимович организовал в школе. Желающих записаться в них нашлось немало, но каждый ученик имел право быть членом только одной из секций. Одни увлекались легкой атлетикой, другие — волейболом, третьи — футболом. Никто не хотел оставаться в стороне, а Николай Трофимович, воодушевленный первыми успехами, целые дни проводил среди ребят.

Но секционная работа — одно, уроки физкультуры — другое. Кое-кто, по старой привычке, еще отлынивал от них, попросту сбегал. Таким смельчакам пришлось выслушать немало горьких слов. За них крепко взялись не только Николай Трофимович, но и сами ребята. Их обсуждали на собраниях отрядов и звеньев, их рисовали в стенных газетах. Николай Трофимович стал в школе самым уважаемым и самым популярным учителем, его авторитет среди ребят был огромным; между тем, он не давал им поблажки: не подготовился к уроку — получай двойку; забыл принести с собой тапочки и легкую спортивную одежду — беги за ними домой. И содержание уроков по физкультуре теперь изменилось. Раньше, что во втором, что в четвертом: шагали себе «левой, левой», играли в кошки-мышки, а потом учитель распускал ребят. Николай Трофимович же для каждого класса сумел найти свое увлекательное занятие, и с каждым новым уроком ребята узнавали много нового и интересного.

Мурат записался в секцию легкой атлетики, а на уроках физкультуры был одним из самых старательных учеников.

Вначале этот худенький чернявый мальчуган ничем не отличался от других. Но со временем Николай Трофимович начал присматриваться к нему со все нараставшим интересом. Какую-то стремительную решимость всему научиться и все узнать угадывал в нем молодой учитель.

* * *

Однажды во время перемены перед последним уроком Токмолда зашел в пятый класс.

— Позовите всех с улицы! — сказал он. — И поскорее!.. Ребята подумали, что он ошибся!

— Агай, сейчас ведь не ваш урок. У нас сейчас физкультура.

— Знаю, знаю! Вот что: оставьте книги в классе, а сами марш на улицу!

Оказалось, что Токмолда решил заставить ребят перетаскивать саманный кирпич, приготовленный для строительства интерната. Пирамидки кирпича стояли вокруг школы, и Токмолда, опасаясь надвигающихся осенних дождей, приказал ребятам стаскать саман в одно место, а потом укрыть его травой и соломой.

Ребята, конечно, не могли ослушаться директорского приказа и всей гурьбой принялись перетаскивать кирпичи. Старый сторож Сайбек руководил ими.

— Вот сюда! — командовал он. — Вот так складывай... Осторожней!

Тем временем прозвенел звонок. Николай Трофимович пришел в пятый класс, но никого там не застал. На партах лежали книги, а ребят не было.

В конце концов он нашел их. Удивлению его не было предела.

— В чем дело, ребята? Что это такое? Разве сейчас не мой урок у вас?

— Ваш... Но директор сказал, чтобы мы саман складывали...

— Как же так? — еще больше удивился Николай Трофимович. — Может, вы не поняли его? Может быть, собирать саман надо после уроков?

— Нет, — уверяли его ребята. — Он сказал — сейчас... Он сам привел нас сюда!

— Эй, сынок! Послушай! — старый Сайбек потянул за руку Николая Трофимовича. — Директор сказал, сам нашальник сказал. Зачем ты мешай? Край неба темный совсем. Видал? А саман не любит дождь. Добро сухое место надо убирать.

Но учитель не слушал его.

— Ну-ка, ребята! Бросайте саман — и все в класс, быстро! — обратился он к ученикам.

Ребят не нужно было упрашивать. Они торопливо отряхнулись и бросились к школе. Сайбек, поставленный здесь Токмолдой за старшего, пытался было задержать их.

— Эй-эй! Подождите! — кричал он, размахивая своей палкой, но разве мог он остановить ребят, которые прыгали и скакали вокруг него, как ягнята, насытившиеся молодой травкой?

Однако не успел Николай Трофимович начать урок, как его вызвали к директору.

— Придется тебе все-таки заставить ребят собрать саман, — миролюбиво сказал Токмолда. — Он ведь может испортиться от дождя.

— Отменить урок? — спросил Николай Трофимович — Да разве можно ради самана отменять уроки? Надо же другое время найти!

— «Другое, другое»... Ничего не случится за один раз!

— Нет, случится. Мы пропустим тему одного занятия!

— В другой раз займетесь ею!

— Я не согласен! — отрезал Николай Трофимович. — Что значит в другой раз? Вот саман можно в другой раз убрать!

— Упрямишься? Ничего не случится с твоими ребятами.

— Может быть, — ответил учитель. — Но срывать плановый урок ради самана нельзя! И я категорически... Слышите? Категорически возражаю!

Глаза Токмолды замигали, лицо посерело. Это было признаком того, что он начинает сердиться. Никто из учителей не разговаривал еще с Токмолдой в таком тоне. С самого начала учебного года он старался поменьше вмешиваться в дела нового учителя, просто не замечал его, не посещал его уроков, а поэтому не имел ни малейшего представления о том, что творится на занятиях по физкультуре. Токмолда решил посмеяться над Николаем Трофимовичем.

— А есть ли у тебя вообще план проведения уроков? — ехидно сказал он и протянул руку. — Покажи-ка, что это ты боишься пропустить?

Но Токмолда ошибся. Он надеялся на то, что у молодого учителя не окажется плана. Николай Трофимович протянул ему тетрадку.

Токмолда отыскал тему сегодняшнего урока. «Закаливание организма готовит молодежь к труду и обороне родины», — прочел он про себя и, шумно засопев носом, начал листать страницы. В тетрадке не к чему было придраться и более того — на последнем листе Токмолда прочел подпись завуча школы Асановой и ее резолюцию: «Проверено». Некоторое время он делал вид, что читает: водил пальцем по строчкам, останавливался, будто раздумывая. Но поскольку Токмолда слабо знал русский язык и совсем плохо разбирался в предмете, в эту минуту он походил на теленка, обнюхивающего газету.

— План планом, — промолвил он наконец. — И всё-таки пошли ребят саман убирать... Сегодня, кажется, дождь будет...

Упрямство Токмолды вывело Николая Трофимовича из себя.

— Но почему, в конце концов, вы не отправили их на саман с урока арифметики? Или — родного языка?! — воскликнул он решительно.

— Э-э... Хватил! — усмехнулся Токмолда. — Твой-то урок по сравнению с ними...

— Второстепенный, хотите сказать?

— Не будем спорить и торговаться, — сказал директор. — Выполняй мое распоряжение. Выполняй! — Токмолда махнул рукой и повернулся спиной к учителю.

VII

Стычки между директором школы и Николаем Трофимовичем не прекращались. А вскоре наступили холода, подул резкий западный ветер. Выпали снега; заниматься физкультурой на спортплощадке около школы стало невозможно.

Токмолда, конечно, об этом и не подумал. Как всегда, он являлся в школу раньше других. Как всегда, встречал его у ворот сторож Сайбек. Они никогда не здоровались, словно ни днем, ни ночью не расставались. Но первым обычно заговаривал Токмолда.

— Зима наступает, Сяке, — говорил он и, прищурившись, смотрел на небо.

— Наступает, Токе, — соглашался Сайбек и тоже глядел на небо.

На этом их утренняя беседа кончалась. Токмолда отправлялся к себе в кабинет и погружался в проверку ученических тетрадей.

В одно такое утро к нему зашел Николай Трофимович. На нем была длинная серая шинель, на плечах — полоски от погон. Токмолда бросил на него взгляд и продолжал работать. Ему не очень хотелось начинать разговор с учителем физкультуры.

Николай Трофимович посидел, помолчал, а потом заговорил.

— Товарищ директор, зима наступает.

— Угу, — пробурчал Токмолда.

— Работу секций теперь нельзя на улице проводить, — продолжал Николай Трофимович.

— И что же?

— Нужен физкультурный зал.

— Да? — спросил Токмолда, не поднимая от тетради взгляда. — Что же ты от меня хочешь? Если есть свободный зал, — пожалуйста, занимай!

— Есть зал... В старом здании... Нам бы его хватило.

Токмолда поднял голову.

— А дрова куда я дену? Ведь там же дрова лежат!

— Можно перед школой сложить.

— Э-э-э... По одной щепке все дрова растащат, — возразил Токмолда.

— Разве в нашем ауле воруют дрова? Что-то, я не слышал раньше, — ответил Николай Трофимович. — Напрасное подозрение, товарищ директор!

Токмолда вскипел, будто на него насыпали горячих углей.

— Что ты за человек! А? Направляешь, поучаешь, ворчишь! Я сам знаю свои обязанности. Понял? Я знаю, что мне надо делать! Если зима затянется, а дрова растащат, чем топить будем? В классах будет холодно, ты первый начнешь кричать и ребят первый распустишь. А отвечать кто будет? Я? Спасибо! Не хочу!

Токмолда вытащил из ящика письменного стола пачку «Беломорканала» и, поднявшись из-за стола, взял папиросу. Он размял ее и продул мундштук. Но, рассердившись, он, видно, перестарался: так сильно дунул, что весь табак из гильзы вылетел.

Николай Трофимович еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

В коридоре прозвенел звонок. Токмолда швырнул пустую гильзу в угол и, даже не взглянув на Николая Трофимовича, вышел из кабинета.

Утро следующего дня началось тем же. Токмолда сидел, проверяя тетради, в кабинет к нему вошел учитель физкультуры.

— Ну, как хотите, товарищ директор, — сказал он решительно, — а я буду на вас акт писать и всех учителей наших в свидетели позову. Спортинвентарь, который нам застава на время дала, мокнет под дождем и снегом.

Когда в холодную воду выливают горячее масло, оно начинает шипеть. И Токмолда зашипел.

— Ну и пиши свой акт! Пожалуйста! Я его двумя руками заверю. Понял? Нет у меня зала! Не выкопаю я тебе его из земли. И не я эти палки-скалки, турники-пурники придумывал. Сам нашел их — сам и сохраняй!

— Сохранить — одно! — ответил Николай Трофимович. — Зал нам для занятий нужен.

— А для занятий у тебя класс есть. Класса мало — веди ребят в поле, на озеро. Пусть там занимаются, катаются. И не надоедай ты мне больше, герой, Отстань от меня. Понял?

VIII

Николай Трофимович ушел, а Токмолда задумался. Раздражение его постепенно улеглось. А что, если этот бывший старшина и вправду напишет на него акт из-за оставленного под открытым небом оборудования? Отвечать придется?

Сердце Токмолды дрогнуло. Человек он был боязливый, любил тихую жизнь, отвечать за что-нибудь не хотел, особенно, если дело касалось каких-либо ценностей. Иной раз от страха за свою голову у него волосы на макушке дыбом вставали.

— Если не отдать учителю зал, — думал Токмолда, — он ведь непременно акт напишет! Плохо будет, отвечать придется. А если отдать зал — где хранить дрова? Растащат дрова, и дело может кончиться опять же плохо. Что делать?

Обычно, когда Токмолда в своих мучительных сомнениях заходил в тупик, он вызывал к себе Сайбека. Старого сторожа все школьные учителя в шутку прозвали «главным советником Токмолды». В этом был свой смысл: Сайбек очень напоминал самого Токмолду: такой же бережливый и немного трусливый, добросовестный в работе, а главное — Сайбек никого, кроме директора школы, не признавал. Зная это, Токмолда не решал без него ни одного хозяйственного вопроса — любого, большого и малого.

— Сяке, — говорил Токмолда старику в таких случаях, — возникло одно дело... Мда... Вот Загипа отпрашивается на день, на мельницу хочет съездить... И подводу просит...

— Тебе виднее, — дипломатично отвечал Сайбек, но, помедлив, решительно говорил. — Пусть едет. Ее классы можно поручить Гюльсум и Марусе.

— Верно, — стараясь не терять достоинства, соглашался Токмолда. — Я и сам так думаю, но, может быть, они не согласятся? Вот в чем дело.

— Согласятся! Весной, когда болела Гюльсум, Загипа замещала ее. И справлялась.

— Так-то так. Но ведь она просит школьную лошадь! — многозначительно произносил директор, и Сайбек понимал его. Рыжей лошадкой, прикрепленной к школе, пользовались только Токмолда и Сайбек. Если же кто-нибудь другой садился на нее, обоим казалось, что хребет у лошади переломится.

Сайбек, поразмыслив, находил выход:

— Напиши записку Байтасу (Байтас был бригадиром полеводческой бригады). Чего ему стоит одну лошадь дать? Ведь у него два сына в школе учатся.

Так они всегда советовались, закрывшись в директорском кабинете, и никому из учителей не удавалось попасть к Токмолде в эти минуты.

И вот сегодня, после разговора с Николаем Трофимовичем, директор вызвал к себе Сайбека. Старик почему-то задерживался, и Токмолда нервно ходил по кабинету. Как человеку, желающему закурить, необходимы спички, так и Токмолде нужен был в эту минуту Сайбек.

Он выглянул в окно и увидел сторожа, который, застегивая на ходу полушубок, бежал к школе.

Токмолда уселся в кресло и приготовился к разговору.

Вошел Сайбек.

— Сяке! — сказал Токмолда. — Возникло новое дело... — он взял толстый карандаш с остро отточенным концом, почесал висок. — Опять этот учитель физкультуры. Надоел он мне, придется освободить ему зал в старом здании... Он хочет там с ребятами заниматься.

— А дрова?

— Вот я и говорю: дрова! Куда денем? — ответил Токмолда. — Уложишь перед школой — растащат по щепке!

Сайбек задумался, потом уверенно сказал:

— Не утащат. Не думаю.

— Значит, освобождать зал?

— Если надо — освободим.

На этом совет не кончился. Токмолда и Сайбек вышли на улицу и долго обсуждали, куда бы сложить дрова:

— Не украдут, а? — спросил еще раз Токмолда своего советника.

— Нет. Не думаю, — снова повторил Сайбек.

IX

Однажды в школу приехала кинопередвижка с кинофильмом «Четырнадцатый раунд». Картина произвела на учеников такое впечатление, что после сеанса они обступили Николая Трофимовича и стали горячо просить его организовать секцию бокса.

— Николай Трофимович!..

— Ну, Николай Трофимович... Ведь это здорово!

— Только организуйте секцию — все запишемся!

— Организовать-то можно, — сказал Николай Трофимович. — Нужны боксерские перчатки да еще кое-что. А в школе на это средств нет!

— Купим! Сами купим! — твердили загоревшиеся ребята.

Николай Трофимович задумался. Картина и на него самого подействовала не меньше, чем на ребят. Ведь много лет назад он сам был боксером первого разряда, еще до войны, заканчивая Ленинградский физкультурный институт, завоевал первенство города по боксу. За время войны он не имел возможности заниматься этим видом спорта, но теперь...

Николай Трофимович улыбнулся, глядя на оживленные лица ребят, на их горящие азартом глаза, я сказал:

— Хорошо... Организуем секцию!

И организовали! Желающих записаться было хоть отбавляй. Раньше о боксе все знали только по кино, по журналам, книгам, газетам, теперь у многих ребят появились настоящие боксерские перчатки! Но кое-кого ждало горькое разочарование. Николай Трофимович записывал в новую секцию по выбору, он отбирал только крепких ребят, с хорошим здоровьем. Из пятого класса были приняты только Шаир и сын Токмолды Садык. Мурата, как он ни умолял, не приняли.

— Ничего, ничего! — ласково поглаживая его по голове, сказал Николай Трофимович. — Ты хорошо бегаешь, хорошо прыгаешь. Занимайся лучше легкой атлетикой.

Однако, Мурата было трудно убедить. Печальный и задумчивый, уходил он из школы, а его лучший друг Шаир плелся за ним. Он так бы хотел помочь Мурату, но что поделаешь? Что?

Только Садык открыто радовался неудаче Мурата.

— Эй, ты, командир будущий! — кричал он вслед Мурату. — Запомни: бокс — это спорт сильных и смелых!

Мурат даже не обернулся, но злость и обида закипели в нем еще сильнее.

И дома он не мог успокоиться, долго слонялся по комнатам. Ни читать, ни играть не хотелось. Наконец, Мурат сел у окна, задумался, как же ему все-таки попасть в секцию бокса. В комнату овеянный клубами холодного пара вошел отец.

— Ух, мороз! Ну и мороз! — сказал Батырбай. — Что это с погодой делается... Муратжан, развяжи мне малахай...

Мурат подбежал, стал развязывать заиндевелый от дыхания узел на малахае отца. От него несло холодом, усы у отца обледенели.

— Куда ездил, жаке?

— За сеном, сынок...

Малахай и большую рыжую шубу повесили на гвоздь у двери.

Рукавицы Батырбай бросил на подоконник, а сам, потирая руки, сел к столу, напротив жены.

— Муратжан, пока я согреюсь, выйди-ка во двор, только оденься. Посмотри, как бы там скотина на сено не налетела.

Мурат быстро надел фуфайку и шапку, взял с подоконника отцовские рукавицы, сунул в них руки — и вдруг его осенило: «А что, если в этих кожаных рукавицах на мягком меху заняться боксом?»

Во дворе стояли сани с сеном, на них только что приехал Батырбай. А у саней остановилась черная корова с большим животом, со сломанным рогом и прожорливо жевала сено. Мурат стремительно ринулся в бой. Он подлетел к корове и обрушил на нее несколько сокрушительных ударов. Вот как бьют боксеры! Вот как! Корова едва успела схватить клок сена и, переваливаясь, отбежала в сторону.

Мурат был очень доволен собой. «Я буду хорошим боксером! — думал он. — Я всех смогу победить. Я сильный, я здоровый, я крепкий...»

Когда Батырбай, согревшись и выпив чаю, вышел во двор, около саней никого не было. Только черная корова со сломанным рогом стояла невдалеке и грустно смотрела на сено, а из сарая доносились какие-то подозрительные звуки. Батырбай прислушался, но, не поняв ничего, заглянул в узенькое окошко сарая.

Он увидел странную картину. Загнав в самый дальний угол большого барана, Мурат воинственно подпрыгивал и дубасил его по лбу меж рогов.

— Эй, эй! Муратжан! Что это значит? Мурат резко обернулся, и в этом была его роковая ошибка. Обозленный баран, только и выжидавший удобного момента, тряхнул головой, боднул Мурата рогами в бок — и юный боксер отлетел в сторону...

X

Выход был найден. Не записывают в секцию — и не надо. У Мурата нашелся свой тренер — Шаир. Все, что на занятиях секции Николай Трофимович показывал ребятам Шаир демонстрировал Мурату.

Тренировались они в хлеву, а перчатки... Впрочем, нашлись и перчатки. В один и тот же день у Батырбая и Жаппара — отца Шаира — исчезли кожаные рукавицы. Чтобы не очень страдали носы, мальчики обматывали перчатки тряпками.

Однако, тайны из тренировок Мурата и Шаира не получилось. Первым о них узнал откуда-то Николай Трофимович. Однажды он подошел к Мурату и, посмеиваясь, похлопал его по плечу.

— Ну, тайный боксер, как идут тренировки?

Мурат не растерялся.

— Лучше, чем у всех, — ответил он. — Вы занимаетесь только два раза в неделю, а я каждый день тренируюсь!

Николай Трофимович рассмеялся.

— Значит, обгоняешь нас? Ну-ну! Придется, значит, принимать тебя в секцию. Так, что ли?

— Принимайте! — просияв, ответил Мурат.

И вот пришел он на очередное занятие боксерской секции. Вошел в физкультурный зал, шагнул к раздевалке, но дорогу ему загородил Садык.

— Ты зачем?

— Какое твое дело? — Мурат не хотел объясняться со своим старым врагом.

— Никому, кроме членов секции, сюда входить нельзя.

— А мне можно, — сказал Мурат и попытался пройти, но Садык не пускал.

— Уходи, я тебе сказал.

— Сам уходи. Что привязался?

В это время кто-то крикнул:

— Николай Трофимович идет!

— Становись! — скомандовал дежурный.

Садык успел погрозить Мурату:

— Ладно! Еще встретимся с тобой! Посмотрим!

XI

О новом увлечении Мурата узнал отец.

Рывком распахнув дверь директорского кабинета, Батырбай втащил к Токмолде Мурата.

— Что же это такое, товарищ директор? — говорил Батырбай в то время, как Токмолда, перематывавший до их прихода портянки, торопливо натягивал на ноги сапоги. — Что же делается у вас в школе? Посмотрите на нос мальчишки!

Нос был действительно не очень красивым: слегка распух, одна ноздря, подбородок и губы испачканы кровью.

— Обмотали с вашим Садыком руки тряпками, забрались в наш хлев и хлопают друг друга по носам, — рассказывал Батырбай. — Я их спрашиваю, что за драка, а они мне отвечают: «Игра». Да разве бывает такая игра? Учитель у вас есть по имени Николай. Это он их так учит, да?

Токмолда сразу не нашелся, что и ответить, а Батырбай продолжал возмущаться.

— Разве так воспитывают детей? Что это за игра? Семь моих предков не знали такой игры!

— Э-э, Мурат! — грозно сказал Токмолда и взглянул на мальчугана, шмыгающего носом. — Что такое?

— Мы просто играли, агай...

— Ах, играли! Уроки надо было учить, а не играть! — воскликнул Токмолда и обратился к Батырбаю. — Батеке, я вас давно хотел вызвать в школу. Ваш сын — легкомысленный мальчик, и надо держать его построже. А с Николаем Трофимовичем я сам поговорю. Верно вы говорите: он их всякой ерунде учит.

Когда отец с сыном вышли из школы, Батырбай промолвил, сердито глядя на Мурата:

— Слышал, что сказал директор? Чтобы я больше не видел этого покуса-сокуса (так он называл бокс). Разошелся очень, слушаться перестал. Это что же такое?

— Спорт, жаке. Человек закаляется.

— А без этого нельзя закаляться? Нет? Попросил ты коньки купить — я купил. Лыжи просил — купил лыжи. И так уже по выходным дням мы тебя только утром и вечером стали видеть. Что тебе еще надо?

Мурат молчал, зная, что спорить с отцом бесполезно. Он шел и думал, как продолжать заниматься боксом, чтобы Батырбай об этом даже не догадывался.

* * *

В тот вечер, когда Батырбай приводил сына к директору и жаловался Токмолде на учителя физкультуры, Николай Трофимович и Жолдыбек допоздна задержались в спортзале, развешивая недавно присланные из района плакаты.

За последний месяц Николай Трофимович успел многое сделать. Споря с Токмолдой немного утихли, занятия в секциях и на уроках шли успешно, тем более, что у Николая Трофимовича появился живой и деятельный помощник — Жолдыбек, в этом году закончивший педучилище.

Они стояли в физкультурном зале, когда хлопнула входная дверь и вошел Токмолда.

— Я приказываю распустить секцию по боксу! — сказал он и разрубил ладонью воздух.

— А что случилось? — встревожился Николай Трофимович.

— Разве это спорт? Это — ужас! — воскликнул Токмолда. — Ко мне без конца родители приводят окровавленных детей... Они не хотят больше пускать их в школу.

— О ком идет речь? — поинтересовался Николай Трофимович. — Чьи дети?

— Какая тебе разница — чьи?! Завтра тебя вызовут в соответствующую организацию, тогда узнаешь чьи. А секцию бокса с сегодняшнего дня  я распускаю!

Николая Трофимовича такой тон задел за живое.

— Секция бокса не будет распущена! — решительно заявил он.

— Что ты сказал?

— То, что слышали.

— У-у, — прорычал Токмолда. — Вот ты как?! Ну, хорошо... Ну, поговорим мы с тобой по настоящему. Или ты будешь работать в этой школе, или я! Я не потерплю!

— А вы не горячитесь! — оборвал его Николай Трофимович. — За свою работу я сам буду отвечать!

— Ты только за свою работу отвечаешь, а я — за всю школу! — Токмолда даже стукнул себя кулаком в грудь.

Оглянувшись вокруг, директор впервые заметил, как за эти несколько месяцев преобразился физкультурный зал, как здесь тепло и уютно. На чисто выбеленных стенах висели картины и плакаты, пол был чист. Токмолда прикоснулся было рукой к печке и обжегся: она была горяча, как огонь. Это ли обозлило Токмолду, или упрямство Николая Трофимовича вывело его из себя, но он повернулся и ушел, крепко хлопнув тяжелой дверью. Звякнули, задрожав, стекла.

* * *

Перед школой уборщицы пилили дрова, а Сайбек, опираясь на палку, наблюдал за их работой. Токмолда отозвал старика в сторонку.

— С сегодняшнего дня печку в физкультурном зале не топить! — приказал он. — Понятно?

Сайбек не стал спрашивать, почему. Он только покорно кивнул головой.

XII

На другой день, войдя в физкультурный зал, Николай Трофимович сразу заметил, что печка не топлена. Он поспешил отыскать Сайбека.

— Сяке! — обратился к нему Николай Трофимович. — В физзале сегодня печь холодная.

Сайбек сначала хотел показать, что ничего не знает об этом, и развел руками, но Николай Трофимович не отступал.

— У меня там сегодня урок. Затопите печь.

— Печь топиться не будет, — ответил тогда Сайбек.

— Как так? Почему?

— Директор сказал, нашальник сказал. Такой мне приказ дал.

В это время к школе подходил Токмолда. Николай Трофимович бросился к нему.

— Товарищ директор!.. Токе! — заговорил он. — Мне сказали, что вы...

— Да, да! — прервал его Токмолда. — Я приказал не топить. И не только на такой огромный зал... Для классов не хватит дров.

Он отвернулся и прошел мимо.

Николай Трофимович задумался, что теперь ему делать? Написать обо всем в районо? Но пока районо разберется, недели пройдут! А Николаю Трофимовичу нужно работать: проводить уроки, заниматься в секциях.

И вдруг он встрепенулся: ведь не такая уж это большая проблема — достать для одной печи дров.

В тот же день вечером Николай Трофимович отправился в правление колхоза и выпросил у председателя, с которым они давно вели дружбу, двух лошадей на воскресенье. Взял он с собой пионервожатого Жолдыбека, двух старшеклассников, отправился с ними в горы, а под вечер двое саней притащили с гор четыре карагача.

На другой день, подходя к школе, Токмолда очень удивился, заметив клубы белого дыма из трубы над спортзалом. Токмолда поспешил туда и увидел у дверей поленицу. Из спортзала навстречу ему донесся взрыв хохота. Токмолда решил, что это смеются над ним. Злость, раздражение охватили его, он вспомнил, как заявил Николаю Трофимовичу: «Или я, или ты!». Токмолда вернулся к дому, оседлал лошадь, галопом прискакал к школе и постучал в окно учительской:

— Роза! Выйди на минуту!

На крыльцо вышла полная девушка с крупными чертами лица, с густыми черными волосами. Поверх серого джемпера на плечи ее было накинуто бордовое пальто, которое она придерживала за борта, на ногах — мягкие белые валенки. Это была Роза Асанова — завуч школы.

— Куда это вы? — спросила его Роза.

— В район, — ответил он.

— А зачем? Вызывали?

— Потом узнаешь. Все дела на тебя оставляю, — сказал Токмолда и, круто повернув лошадь, поскакал по дороге.

Вечерело. Подул резкий холодный ветер, закружилась снежная крупа. Все вокруг постепенно тонуло во мгле, и Токмолда, обеспокоенный неожиданной переменой погоды, отъехав немного, остановил лошадь.

«В такую погоду засветло до района не доберешься, — подумал он. — А ночью что можно сделать? Сразу ведь они не уберут из школы Николая Трофимовича. Скажут, пожалуй, что скоро конец четверти, надо подождать...»

Токмолда вздохнул, постоял немного среди снежного вихря, продолжая рассуждать про себя: «Потерплю... Возьмусь за дело на учительской конференции, постараюсь, если не прогнать его с позором, то хотя бы в другую школу перевести».

Токмолда повернул домой. Уже во дворе, расседлывая лошадь, он вдруг увидел, как по улице проходили Николай Трофимович и Роза Асанова. Николай Трофимович держал ее под руку. Шли они медленно и о чем-то весело разговаривали.

Неизвестный, непонятный огонь ревности вспыхнул в душе Токмолды.

— У-у-у! — заскрипел он зубами. — Вы, кажется, нашли друг, друга!

Токмолда схватил седло и вошел в дом. На кухне две его маленьких дочери спорили между собой.

— Перестаньте! — рявкнул на них Токмолда. — Замолчите сейчас же!

Девочки в испуге взглянули на отца и умолкли. Но не успел он уйти в другую комнату, как девочки снова принялись ругаться и спорить из-за старой безногой куклы.

А Токмолда уже обрушился на сына. Садык, разгоряченный, вспотевший, только что вошел с улицы и, стуча коньками, оставляя мокрый след на полу, прошел в комнату.

— Посмотри на себя, убей тебя бог! Хоть бы коньки на улице снял!

XIII

Николай Трофимович и Роза Асанова давно уже были хорошими друзьями. Сближала их не только работа. С недавних пор многие стали догадываться, что молодые люди нравятся друг другу. Все больше и больше времени они проводили вместе, делясь своими мыслями, планами и мечтами.

Бесконечные споры Николая Трофимовича с Токмолдой заставили Розу задуматься. Совсем недавно закончила она Алма-Атинский педагогический институт, и ей очень хотелось, чтобы маленький школьный коллектив, которым она, как завуч, тоже руководила, был дружным и сплоченным. Все споры, по мере возможности, Роза старалась решить на пользу дела, и, боже упаси, чтобы такие споры разрастались в большой скандал. Она решила стать посредником между Токмолдой и Николаем Трофимовичем, но конфликт между ними сгладить уговорами было невозможно. Требовалось чье-то властное вмешательство со стороны. Ho что могла сделать Роза, если Николай Трофимович больше жизни любил свое дело, вкладывал в него всю душу, в то время, как Токмолда не имел о физкультуре ни малейшего понятия? Долго думала обо всем этом Роза и однажды сказала:

— А знаете что? Все гораздо сложнее, чем мы думаем. Вы, конечно, хорошо начали, у вас хватит сил и способностей, но что-то вами упущено. Да, да, не удивляйтесь, подумайте: ведь наш народ — казахи — раньше никакого понятия о физкультуре не имел. Поэтому родители должны знать и понимать то, чему мы учим детей. Согласны? Нужно пропагандировать физкультуру и спорт среди родителей.

Николай Трофимович с большим вниманием слушал ее.

— Это очень хорошая мысль, — проговорил он. — Очень правильная мысль!

— Давайте возьмемся? — предложила Роза.

— Давайте, — обрадовался Николай Трофимович.

Найти председателя или парторга колхоза было трудно: оба они, как всегда в конце зимы, разъезжали по зимовкам, по животноводческим фермам. Роза трижды ходила в правление, и все напрасно. Обычно ее встречал главный бухгалтер колхоза — маленький человек в очках. На рукава его кителя были натянуты черные сатиновые нарукавники, он всегда сидел в переднем углу правления за двухтумбовым столом, и Роза иначе его себе не представляла, как будто и родился этот человек вместе с этим столом, в нарукавниках и в очках.

— Если дело у вас не секретное, выкладывайте! — сказал он Розе, когда она пришла в третий раз. — Я передам начальству.

— Дело, конечно, не секретное, — ответила Роза и села на стул, стоявший перед столом главбуха. — Можно и с вами посоветоваться.

Показывая всем своим видом, что он слушает, бухгалтер вскинул голову, снял очки.

— Мы хотим открыть лекторий для родителей, — сказала Роза. — Учителя будут читать лекции...

Ушками очков бухгалтер поковырял в редких кривых зубах и спросил:

— А денежный вопрос? Как решить денежный вопрос?

— Не понимаю, — ответила Роза. — Какие деньги?

— Расшифрую, — снисходительно улыбнулся бухгалтер. — Лекции относятся к категории культурно-массовой работы. Не возражаете? Так, — и он передвинул на счетах костяшку. — Средства, предусмотренные на это дело по смете истекшего года, уже истрачены. Понятно? — бухгалтер двинул вторую костяшку. — Как вам известно, на новый год счет у нас не открыт, сидим за годовым отчетом. Что же прикажете делать? Брать деньги из другой статьи? Нарушение финансовой дисциплины. Банк не позволит...

— Вы меня не поняли, — сказала Роза. — Мы будем бесплатно читать лекции! Проводить работу среди родителей — это наша обязанность. Понимаете?

— Э-э-э... Если так, тогда я ни при чем. Мне все равно, если бесплатно... Посоветуйтесь с руководством! — разочарованно произнес бухгалтер и, нацепив очки на нос, принялся рыться в ящике стола.

Роза уже хотела уйти (опять ни с чем), как в правление вошел крупный, с грубоватыми чертами лица и лукавыми теплыми глазами молодой тракторист Тлеуберды. Шапка у него, как всегда, набекрень, телогрейка — нараспашку, рубашка-шотландка расстегнута у ворота, руки — в карманах брюк.

— Привет ученым людям! — воскликнул он и протянул Розе сильную, большую руку.

— А не стыдно тебе ходить в таком виде? — вместо приветствия ответила Роза. — Да еще с девушкой хочешь здороваться!

— Виноват! — смутился Тлеуберды, поспешно застегивая пуговицы телогрейки. — Я немного с бревном повозился на улице, разгорячился...

— Вот теперь здравствуй! — сказала Роза, когда он привел себя в порядок. — Садись, поговорим... Ты ведь член комсомольского комитета колхоза?

— Э-э... Вы меня не унижайте! — лукаво усмехнулся он. — Повыше берите! Я самый генеральный секретарь комитета, — сказал он, ударив себя в грудь.

Встречаясь, они всегда разговаривали в таком шутливом тоне.

— Ох, простите, товарищ генеральный секретарь! — с улыбкой ответила Роза. — Это еще лучше, — и она рассказала о цели своего прихода.

— Идея! — воскликнул Тлеуберды. — Мне нравится такое дело.

— Тогда помоги...

— Я готов.

И вот дня через два из колхозного радиоузла полетел по всем домам необычный призыв:

— Внимание! Внимание! Слушайте: сегодня в 8 часов вечера в клубе учитель семилетней школы колхоза «Красный пограничник» Иванов прочтет лекцию на тему: «Закаляй свое здоровье!» После лекции будет показан спортивный кинофильм. Приходите без опоздания!

Наступил вечер. Пора было начинать лекцию, а людей в клуб собралось мало, да и те, что пришли, хотели смотреть кино. Лекции в ауле бывали редко и к ним не привыкли.

Но то, что в этот вечер колхозники увидели и услышали, было совсем не похоже на все виденное и слышанное раньше. Лектор не спрятался за кафедру, не стал читать по тетрадке монотонным голосом. Он встал перед людьми и вежливо поздоровался со всеми. Ему ответили неуверенно и недружно. Потом Николай Трофимович простыми словами объяснил всем тему лекции и спросил, как к этому относятся собравшиеся.

Люди не заметили, как лектор овладел их вниманием, как завязалась непринужденная дружеская беседа.

Николай Трофимович приводил интересные случай, факты, примеры. Чем больше люди увлекались его рассказом, тем сильнее сам он воодушевлялся. О чем он только не рассказывал! О пловцах на дальние дистанции, о выносливых комсомольцах, проехавших на велосипедах огромный путь от Владивостока до Москвы, о силачах, способных толстое железо свернуть, как тесто.

Люди слушали его с удивлением, вниманием и восторгом. Больше всего понравились колхозникам рассказы Николая Трофимовича об основателе русской школы бокса Харлампиеве, об известном русском силаче Иване Поддубном, о казахе Хаджи Мукане.

— Что поделаешь! — сказал в заключение Николай Трофимович. — У нас в колхозе некоторые не понимают значения физкультуры и спорта. Им кажется, что достаточно того, чтобы ребенок сидел над книгой... А верно ли это? — спросил Николай Трофимович и посмотрел на отца Мурата — Батырбая, который поспешил отвести взгляд от учителя и нагнулся, чтобы почесать колено.

Кончилась лекция. Тлеуберды спросил, есть ли вопросы? Сначала все молчали, но вот с дальнего ряда поднялась доярка Зулейха.

— Я вот хочу спросить у вас, — неуверенно проговорила она. — Среди наших казахов рассказывают про одну женщину. Будто она новорожденного теленка и утром и вечером таскала метров на сто примерно... Туда и обратно... Каждый день. Теленок рос, а она его все носила... Исполнилось ему три года, стал он взрослым бычком, а она все равно могла таскать его. Вот я и не знаю: правда это или нет?

— Где там могла? Мало ли что говорят! — послышались голоса.

— А я верю этому! — ответил Николай Трофимович. — Верю, потому что труд и тренировка все могут сделать. Вот что я вам скажу. Богатырь Саидов в детстве был худым и слабым... А поупражнялся, потренировался — и стал в цирке со львами бороться. Стал знаменитым борцом. Он мог двумя руками поднимать льва и перебрасывать его через голову. А ведь лев весит двести семьдесят килограммов! Но это еще не так много, плечом можно и потяжелее груз поднять. Например, Руссоль. Ок мог поднять целую тонну!

— Сколько? Сколько? — раздались голоса.

— Это же какой-то...

— Одну тонну не под силу даже верблюду поднять!

— А мы, наверное, и центнер не поднимем, — сказал кто-то. — В землю провалимся!

— И все-таки выносливости человека нет предела! — продолжал Николай Трофимович. — Индейцы с острова Тибуры, мексиканцы или бушмены — есть такая народность в Южной Африке, — могут догнать оленя или зайца.

— Боже мой! — воскликнул Батырбай, расстегивая тугой воротник.

— Страшное дело! — поддержали его со всех сторон, а кто-то из задних рядов крикнул:

— Скороходы! Это в сказках! Не очень ли ты увлекся, дорогой?

— Я говорю истинную правду, аксакал! — ответил Николай Трофимович. — Мексиканские индейцы часто проводят соревнования в беге по кругу... А круг — 20 километров, и пробежать его нужно двенадцать раз. Вот умножьте двенадцать на двадцать... Какое получится расстояние?

— Получится двести сорок, — выпалил главбух колхоза, сидящий в первом ряду.

— Вот! — сказал Николай Трофимович. — Представляете, какое это расстояние? Любая лошадь не выдержит! А для мексиканских индейцев это — привычное дело. Поэтому-то они гоняются за оленями и зайцами... Животные валятся от усталости, от изнеможения...

Как вода, прорвавшаяся сквозь плотину, обрушился на Николая Трофимовича поток вопросов.

Когда на все было отвечено, Тлеуберды встал с места, чтобы от имени колхозников-родителей поблагодарить Николая Трофимовича за интересную лекцию.

— Товарищи...

— У меня небольшой вопрос, — перебил его старый Батырбай.

— Пожалуйста. Спрашивайте, Батыке, — ответил Тлеуберды.

— Сынок много тут интересного нам рассказал, — промолвил Батырбай. — Еще на одно темное пятно светлый луч упал, глаза наши открылись. Я не спорю. Но он, между прочим, и про родителей упомянул. Мол, не понимают они физкультуры этой, пугаются ее. Это верно. Я вот один из таких родителей. Если это — мое невежество, извиняюсь, дорогой. Только игра в драку мне все-таки не нравится, за остальное — спасибо большое... Хорошо, если дети будут здоровыми, смелыми, сильными... А драка... Не надо драки!

Батырбай шумно вздохнул и умолк, забыв о «небольшом вопросе», который хотел задать Николаю Трофимовичу. Честно говоря, поднимаясь со стула, Батырбай собирался при всех разругать учителя за то, что он научил мальчишек разбивать друг другу носы. Но этого как-то не получилось: он не мог вспомнить и двух сердитых слов.

Видно, рассказы Николая Трофимовича подействовали и на старого Батырбая.

XIV

Наступили зимние каникулы. Однажды к школе подкатили запряженные парой лошадей большие сани. Мягкое сено, постеленное на них, было укрыто полосатым половиком. Из школы вышли учителя во главе с Токмолдой и Розой. Они отправлялись на районную учительскую конференцию.

Два молодых учителя побежали было вперед, чтобы поскорее занять самые удобные места.

— Товарищи, товарищи! Сначала сядут женщины! — остановил их Николай Трофимович и помог Розе усесться в сани,

Токмолда не сел.

— Поезжайте, — сказал он. — Я догоню вас.

Его не стали уговаривать. Обязанности кучера взял на себя Николай Трофимович.

— А ну, Бурка! — крикнул он, и сани покатились по ровной, хорошо укатанной дороге.

Ехали весело, шумно, сталкивали друг друга в глубокие сугробы, смеялись, и никто не обращал внимания на мороз.

Жолдыбек захватил с собой губную гармошку. Он заиграл вначале неуверенно, но потом разошелся. Танцевальная мелодия взбудоражила и без того развеселившихся учителей. Молодой учитель Сламжан соскочил на дорогу, попробовал сплясать, но запутался в полах шубы и упал.

Скоро их догнал Токмолда. Он ехал в кошевке аульного совета, запряженной красивым аргамаком председателя. Токмолда на сидение постелил ковер, конец его свешивался с задка саней.

Считая ниже своего достоинства ехать позади, Токмолда подстегнул лошадь и, поравнявшись с большими санями, крикнул Розе:

— Переходи ко мне в сани, Роза... Мы раньше приедем и успеем решить кое-какие дела...

— Да что вы! — весело воскликнула Роза. — Если ваша супруга узнает о том, что я пересела в ваши сани, она мне голову оторвет.

— И вообще нехорошо, когда руководители отрываются от масс! — добавил Жолдыбек. — Мы Розу не отпустим!

Токмолда понял, что Роза предпочитает ехать со всеми. Со злостью он стегнул лошадь и, не оглядываясь, быстро помчался вперед.

* * *

Как всегда, Токмолда остановился у заведующего районным отделом народного образования Биткозова. Его трехлетнему сыну Токмолда привез в подарок деревянную лошадку.

— А это ваша доля... Женгей[16] для Вас приберегла, — сказал он жене Биткозова, высокой смуглой женщине, вручая ей тяжелый мешок. А та без лишних слов унесла его в кухню.

Токмолда превосходно знал Биткозова, знал, чем можно угодить ему.

Руководители райкома партии и райисполкома считали Биткозова хорошим работником, деловым человеком, но деловитость его была показной. Он старался казаться открытым, простым, а в действительности не было в районе более хитрого, самонадеянного, вредного человека.

Токмолду, приехавшего с подарками, он встретил как долгожданного родственника, обо всех расспросил: о детях, о жене, о скотине — никого не забыл.

* * *

Вечером, напившись чаю, Биткозов и Токмолда уединились.

Токмолда решил, что это самый подходящий момент для того, чтобы высказать все свои жалобы. Труднее всего начать такой разговор, поэтому он наклонился к маленькому сыну Биткозова, который ползал с погремушкой по полу и что-то лепетал по-своему.

— Что ты там говоришь, джигит? Иди ко мне, иди, — сказал он, поднимая малыша на руки. — Как тебя зовут?

— Жаркын, — ответил за сына отец.

— Ах, Жаркын! Засмейся, Жаркын... Вот так, — ласково говорил Токмолда. — Как он хорошо улыбается! И не боится никого... Эй, джигит, когда ты вырастешь? Когда поедешь по родной земле? Когда приедешь к нам в гости?

Биткозов понял, что последние слова, хоть и были сказаны мальцу, предназначены для него.

«Хорошо же! — подумал он про себя. — Я как-нибудь приеду к тебе».

А Токмолда между тем продолжал разговаривать с мальчиком.

— Приезжай к нам в аул. Ты знаешь, что твой дед Барак и наш дед Алжай были родственниками?

«Барак? — подумал Биткозов. — Кажется, ты очень хочешь сблизиться со мной».

— Ау! — продолжал Токмолда. — А ведь со стороны матери, если разобраться, ты нам приходишься племянником... Да, да! И, как племянник, ты можешь завладеть моим жеребенком и ускакать на нем...

«Э-э... — подумал Биткозов, в душу которого стало вкрадываться сомнение. — Он стал уж чересчур щедрым. Чего-то просить хочет. Задаром Токмолда не будет разбрасываться жеребятами».

А Токмолда обратился к хозяину:

— Я, Кусеке, больше жизни люблю детей. Что может понимать этот маленький ангел? Ничего... И кто знает, где его беда стережет?

— Да, да, — поддержал его Биткозов.

— Кусеке, — сказал Токмолда, усаживая малыша поудобней на своих коленях. Он помолчал мгновение, словно стараясь побороть какое-то внутреннее отчаяние, и добавил: — Кусеке, я хочу уйти из школы...

— Что? Как вы сказали, Токе? Токмолда повторил свое желание.

— Уйти? — произнес Биткозов. — А чем вам не нравится ваша школа?

— Школа мне нравится, — ответил Токмолда. — Но я не могу ужиться с некоторыми учителями, хотя вы их и ставили в пример в своем докладе.

— О ком это вы?

— Я говорю о солдате... О Николае Трофимовиче.

— Почему же вы с ним не можете ужиться?

И вот тогда директор школы, не жалея слов, начал чернить молодого учителя: он-де такой-сякой, он хочет школьников в солдат превратить, он в них развивает пристрастие к разным играм, а ребята из-за этого перестают учиться; этот Николай Трофимович не понимает, что главная задача школы — дать детям знания, он не может ужиться с колхозниками, он создает в учительском коллективе, группировки, он не выполняет указаний, у него нет никакого педагогического таланта, он груб...

Биткозов все понял: когда иному плохому руководителю не нравится подчиненный, он старается опорочить его. Это — старый прием. Но Биткозов не стал возражать; ему очень не хотелось обидеть Токмолду, поэтому он только поддакивал и обещал.

— Ладно, Токе... Хорошо... Пусть конференция окончится, тогда я сам возьмусь за это дело, — Биткозов подмигнул гостю и засмеялся. — У нас опыт есть, мы и не таких крутых оседлывали!

— Вот, вот! Учтите, пожалуйста: мы с ним в одной школе не уживемся! — сказал Токмолда, давая понять, что Николая Трофимовича он просит перевести в другую школу.

— Все будет в порядке, Токе. Все будет в порядке, — обещал Биткозов и, открыв коробку «Казбека», предложил папиросу гостю.

Токмолда протянул было руку, но вдруг замер, будто испугался чего-то. Но ничего страшного не случилось: просто малыш обмочил его.

XV

В последний день конференции Биткозов остановил во время перерыва Николая Трофимовича и сказал ему:

— Зайдите ко мне. Завтра. Есть одно Дело.

— Хорошо. В какое время прийти?

— Ну, примерно, к десяти.

В условленный час Николай Трофимович пришел в районо. Биткозов встретил его приветливо, расспросил о здоровье, о делах.

— Делаем все, что возможно, — ответил Николай Трофимович. — И холодно бывает и жарко!

Идя в районо, он хотел рассказать обо всем, что происходит между ним и Токмолдой, но теперь передумал: «Зачем охаивать беднягу?»

— Холодно и жарко? — заинтересовался Биткозов. — Рассказывайте, не стесняйтесь...

— О чем именно?

— Вы же сказали, что на работе и холодно и жарко бывает... Вот и говорите. Может быть, вам что-нибудь мешает? Может быть, у вас есть пожелания, просьбы, требования? Мы всегда готовы помочь вам.

— Все, о чем я думал, я позавчера рассказал на конференции, — сказал Николай Трофимович. — Добавить мне нечего. Нужно поднимать уровень физического воспитания — это главное. И вот еще что. Торгующие организации мало завозят в аулы спортинвентаря. Сообщите об этом куда следует... Нужно поскорее навести порядок. Мы вам за это большое спасибо скажем.

Биткозов ждал другого ответа. Он надеялся, что Николай Трофимович расскажет о своих взаимоотношениях с Токмолдой.

— Ну, а... а дирекция школы? Вы, по-моему, раньше педагогом не были? Помогают вам, советуют или нет?

Николай Трофимович сказал правду.

— Беда, что наш директор не понимает значения физкультуры. Поэтому я не очень надеюсь и не очень жду от него помощи.

И опять ответ не удовлетворил Биткозова. Все планы его рушились. Вызывая к себе Николая Трофимовича, Биткозов хотел перевести его в другую школу. Но делать это надо было осторожно, не во вред самому себе. И так уже инспектор облоно не раз упрекал Биткозова за то, что он не закрепляет в школах кадры, а перебрасывает учителей с места на место. Если бы Николай Трофимович стал охаивать Токмолду, если бы он был недоволен своей работой, все бы решалось просто. Тогда бы Биткозов предложил ему написать заявление с просьбой о переводе в другую школу и тут же бы наложил резолюцию.

Но Николай Трофимович срывал все его планы. Он не сказал ничего такого, к чему можно было бы придраться. Поэтому Биткозов сделал вид, будто бы вызывал Николая Трофимовича для того, чтобы обменяться мнениями об итогах закончившейся конференции.

XVI

Роза была единственной дочерью у матери. Два брата и отец ее погибли на фронте.

Много горя пережила старая Торгын-апа, пока вырастила и воспитала дочь. Долгие годы пришлось ей трудиться в своем колхозе в Жана-Аркинском районе, Карагандинской области. Все, что она зарабатывала, тратилось на то, чтобы дочь могла учиться, хорошо одеваться. Роза понимала, как трудно матери. Она поступила в институт. Получив диплом, девушка отправилась в далекий пограничный колхоз на работу. По дороге заехала за матерью и увезла ее с собой.

Торгын-апа была довольна судьбой. И думая о будущем дочери, она мечтала о том, чтобы Роза нашла себе хорошего друга жизни.

У Розы был своеобразный характер. Как шаловливый ребенок, она всегда куда-то спешила, вечно ей не хватало времени, была еще в ней какая-то детская наивность, и этого не мог не заметить пытливый глаз матери.

— Ребенок! Совсем еще ребенок, — шептала порой Торгын-апа, наблюдая за дочерью.

Сначала к ним часто захаживал пионервожатый Жолдыбек. У него открытое симпатичное лицо, он молод и всегда весел. С первого же взгляда он понравился матери.

«Э, — думала она. — Милая моя Роза нашла себе равного».

Но она ошиблась — Жолдыбек и Роза были только товарищами. Мать этого не знала и решила: «Нашла».

Однажды Роза пришла домой вместе с Тлеуберды. Они долго говорили, называли имена знаменитых писателей, говорили об их произведениях. И много было сказано ими таких слов, которые Торгын-апа никогда бы не смогла выговорить. Роза что-то долго объясняла гостю, а потом дала Тлеуберды несколько книжек и проводила его до калитки. Глухие их голоса доносились до матери, лежавшей у окна.

— Очень способный человек! — сказала, вернувшись домой, Роза. — В заочный институт хочет поступить... Занимается, готовится.

А мать все думала о своем:

«Видно, он ей понравился... Симпатичный, добродушный. Ну, и слава аллаху!»

Тлеуберды часто навещал Розу, иногда она сама уходила с ним и долго не возвращалась. Мать ни о чем не спрашивала, наоборот, она радовалась, предаваясь мечтаниям о счастье дочери.

Как-то вечером Роза прибежала домой и радостно сказала матери:

— Мама, одевайся, собирайся. Мы пойдем на свадьбу!

— На какую свадьбу, светик мой?

— А. помнишь, Тлеуберды приходил к нам? Он сегодня женится.

Мать даже вздрогнула, сердце ее похолодело. Еще один человек, на которого она так надеялась, изменил ее дочери.

— На ком же он женится?

— А здесь на одной девушке... Трактористке... Да вы знаете ее: Гайный... на ней женится...

— Ах, Гайный, — вздохнула мать. — Да...

С этого дня Торгын-апа перестала обращать внимание на тех, кто бывал у них в доме. Она словно потеряла надежду на то, что ее милой Розе может кто-нибудь понравиться. Хотя нужно сказать, что уже несколько раз она видела Розу с Николаем Трофимовичем. На первый взгляд он ей не очень понравился, показался намного старше Розы.

И вдруг, однажды вечером — это было восьмого марта — дочь пришла домой вместе с Николаем Трофимовичем, быстро накрыла на стол, подогрела обед, подбежала к матери и, обжигая горячим дыханием ее ухо, зашептала:

— Мама, сегодня праздник. Разреши мне выпить немного вина?

— Конечно, дорогая, выпей... Я же тебе никогда не запрещала.

Впервые в жизни при матери в своем доме Роза выпила рюмку вина. Потом завела патефон, они долго веселились. Роза проводила Николая Трофимовича и, вернувшись, бросилась на шею матери, начала целовать ее.

— Мама, — сказала она. — Вам нравится Николай Трофимович?

Сердце у матери радостно дрогнуло.

— Если он нравится тебе, то и мне нравится, — ответила она.

— Нет, нет! Только тот, кто понравится вам, понравится и мне.

Мать нежно улыбнулась, прикрыла свои усталые глаза, покачала головой и сказала одно только слово:

— Нравится...

Свадьба совпала с праздником Первого мая.

А после окончания учебного года Роза и Николай Трофимович уехали отдыхать в Алма-Ату. В середине августа они вернулись.

Из областного отдела народного образования Роза привезла приказ о назначении ее директором семилетней школы колхоза «Красный пограничник». Не помог Токмолде Биткозов, сам выговор получил за плохую работу с учителями района.

XVII

Больше всего новому директору обрадовались учащиеся. Токмолду они не любили.

Довольные неожиданной переменой, Мурат и Шаир побежали по аулу, чтобы сообщить новость ребятам. Недалеко от школы они увидели Садыка, ехавшего на рыжей лошади. Мальчики пошептались о чем-то и пошли ему навстречу. Садык почувствовал недоброе, хотел проехать мимо, но Мурат стремительно схватил лошадь под уздцы.

— Ты почему на школьной лошади ездишь?

— Отпусти!

— Слезай! Хватит! Все лето катался! Твой отец с директорского стула слез, а ты все за гриву держишься?

Мурат и Шаир стащили Садыка с лошади. Шаир держал Садыка, а Мурат бесстрашно расседлал лошадь, хлестнул ее прутиком.

Садык, не жалея слов, ругал Мурата и Шаира, как только мог, но, зная, что с двоими ему не справиться, лезть в драку не отважился.

В конце концов Садык вырвался.

— Я вам покажу! — пригрозил он. — Вы еще меня узнаете.

И взвалив седло на плечи, Садык поплелся домой. А Токмолда, узнав, что лишился директорства, изо всех сил делал вид, что рад этому.

— Провались это директорское место! — говорил он каждому встречному. — Грызешься с каждым учителем, как собака... Просил, просил облоно. Еле освободился! Фу-у! Лучше давать свои уроки и спокойно спать.

Если кто искренне огорчился отставкой Токмолды, так это сторож Сайбек. Он сначала и не поверил даже, что Токмолда, с которым они вместе работали много лет, «упал с трона». Сайбек поспешил в школу, чтобы узнать все подробности. Первым, кого он увидел, был Жолдыбек.

— Жолдыбек, подожди, — остановил его Сайбек. — Эта неприятная весть... Неужели правда?

— Что правда? О чем вы? — спросил Жолдыбек.

— Да вот, говорят, будто Токмолду сняли с должности...

— А, вы вот о чем! — засмеялся Жолдыбек. — Я уже испугался, думал, с кем-нибудь беда случилась... Что же тут неприятного, если мы избавились от плохого директора?

— Что ты, что ты?! — замахал руками Сайбек. — Если хочешь знать, ни один из вас не сделал столько для этой школы, сколько Токмолда! Еще в двадцать каком-то году он собрал несколько сопливых бедняцких ребят и впервые — понял? — впервые начал учить их. В юрте бая Карсакбая! И с тех пор он ни разу не отдохнул по-настоящему... Летом, например, все отдыхают, а он едет в Алма-Ату. Заочно учился. В прошлом году и туда не смог поехать — строили школу. Так трудился человек, всю душу в работу вкладывал, а его спихнули с места. Разве это справедливо? Несправедливо! Чего вам не хватало при Токмолде? Скажи! Зимой в классах тепло, а прошлогоднего топлива вон сколько осталось. Школу он вам какую выстроил? Вот она — красавица!.. А как он старался! Гвозди нужны были — Токмолда сам за ними ездил. Краска — ведь ее тоже Токмолда доставал. А женщина-директор школы, разве она сможет так работать? Нет! Не для женщины такая работа! По-моему, плохо подумали там, наверху.

Произнеся эту длинную речь, Сайбек горестно покачал головой и умолк, задумавшись.

— Сяке, вы смотрите на все односторонне, — сказал Жоддыбек. — Работа директора школы заключается не только в заготовке дров, гвоздей и краски... Здесь передовой человек нужен. Чтобы он мог для учителей учителем быть! А Токмолда что? Отстал он от жизни, все знания свои растерял! Между прочим, — добавил с улыбкой Жолдыбек, — вышестоящее начальство доверяет теперь все хозяйственные дела вам...

— А что я могу, — вздохнул Сайбек. — Я — темный, слепой человек. Яму, и то только перед самым носом вижу. Помоложе был бы — тогда другое дело... Сторожем быть и то тяжело. — Он помолчал и добавил: — Ну, как хотите, а мне Токмолду жалко.

XVIII

Начался учебный год.

В первых числах октября, в один из выходных дней, в колхозе «Красный пограничник» произошло событие, совершенно необычное для этих мест. Называлось оно спартакиадой школьников. К ней готовились с начала учебного года, и Николаю Трофимовичу вместе с Жолдыбеком пришлось много потрудиться, чтобы организовать первый спортивный праздник.

За несколько дней до него по всему колхозу были развешаны красочные плакаты, зовущие посмотреть на первую спартакиаду школьников. Плакаты-объявления появились и в соседних колхозах, поэтому в назначенный день собралось много народу — стар и млад.

Загорелые, пышущие здоровьем девочки и мальчики выстроились посредине колхозной площади.

Николай Трофимович, открывая спартакиаду, произнес короткую вступительную речь. Потом заиграл горн, забили барабаны, взвился в небо флаг соревнований.

Но самое интересное началось после парада участников.

Особенно привлекло колхозников «Красного пограничника» и гостей соревнование по боксу, проходившее в спортивном зале школы. Окружив ринг тесным кольцом, зрители с интересом и удовольствием разглядывали юных боксеров и большие, очень смешные перчатки.

Батырбай сидел в переднем ряду и, когда на ринг вызвали Мурата, сердце его замерло. Противником Мурата оказался Садык, а судьей — сам Николай Трофимович.

Боксеры, как полагается, обменялись рукопожатием. Но все заметили, что держатся они на ринге по-разному. Во всех движениях Мурата чувствовалась настороженность и собранность. А Садык, кажется, не уверен в себе: оглядывается, как пугливая лошадь на шатком мосту.

Ударил гонг. Борьба началась.

Говорят, «испугавшийся лезет в драку первым». Так и Садык бросился в бой. Мурат еле успевал отражать удары и отступал.

Садык нанес ему несколько сильных ударов.

— Эй, потише! — пожалев сына, вскрикнул Батырбай. — Больно ему!

Все весело рассмеялись, а Батырбай рассердился.

— Дети ведь это! Дети! — сказал он Николаю Трофимовичу, который тоже не смог сдержать улыбки.

Мурат, ободренный голосом отца, перешел в наступление. Было тихо, только стук перчаток слышался в зале.

Но Мурат слишком увлекся, поторопился и вдруг оступился. Нога у него подвернулась, и в тот же миг от сильного удара Садыка он полетел в сторону.

— Ойбой! — громко закричал Батырбай, бросаясь к сыну.

На этом схватку Садыка с Муратом пришлось закончить. Батырбай ни за что не хотел, чтобы его сын снова вышел на ринг.

— Я всегда говорил, что из этой игры ничего хорошего не полечится! — в сердцах сказал он Николаю Трофимовичу, уводя Мурата из зала.

* * *

Спартакиада произвела на всех большое впечатление. Особенно заинтересовались ею учителя и школьники соседних колхозов. Все им понравилось, все они хвалили, мечтая организовать у себя в школах такую же спортивную подготовку.

А председатель аулсовета обещал летом построить силами колхозников стадион.

XIX

Когда на следующий день Мурат вошел в класс, ребята зашумели.

— Вот он! Вот он пришел! Мурат, посмотри на доску!

А на доске — рисунок мелом: боксер, устремившись вперед, наносит удар, второй — от этого удара — упал. Под первым надпись — «Садык», под вторым — «Мурат».

Едва взглянув на доску, Мурат сразу же догадался, чьих рук это дело.

— Кто нарисовал? — спросил Мурат, покраснев от злости.

Все рассмеялись, и Садык, сидящий за учительским столом, тоже. Мурат бросил свою сумку на парту и подошел к нему.

— Ты нарисовал?

Садык на всякий случай вскочил с места и немного отступил.

— А что? Неправда, что ли? Ты же попал в нокаут...

— Неправда! У меня нога подвернулась. И если бы отец не окликнул меня, я бы тебе показал!

— Хо! «Показал»! Где уж тебе!

— А вот видел? — Мурат поднес к носу Садыка кулак.

— Не пугай! Не страшно...

Кто знает, чем бы кончилась эта ссора, но в это время послышался предостерегающий голос: «Учитель идет!»

— Посмотришь у меня! — угрожающе сказал Садыку

Мурат и отошел.

* * *

Весь день Садык с опаской поглядывал на Мурата. Но тот подошел к нему только после уроков.

— Если уж ты такой сильный, — сказал он, — давай еще раз драться?

— Давай!

* * *

Утром в воскресение, в тот самый день, когда собирался осуществить свой план, его мать случайно заглянула под кровать и увидела что-то, завернутое в газету. Она заинтересовалась, развернула сверток и обнаружила какие-то странные предметы из кожи.

— Муратжан, что это? — спросила Улжан сына.

— Перчатки для бокса, — ответил Мурат.

— Перчатки? Разве такие бывают? Как же их надевают?

— Это не от холода перчатки... В них дерутся... Понимаешь?

— А-а... — вспомнила Улжан. — О них рассказывал Батырбай! — И она с интересом стала рассматривать перчатки. — Такими перчатками можно убить друг друга...

— Что ты, апа! В них же лошадиный волос! Вот наденьте, попробуйте!

— А ну их! Сам надевай...

Но Мурат не отставал.

— Наденьте, апатай... Ударьте меня по щеке... Совсем не больно! — в конце концов он уговорил мать, помог ей надеть боксерские перчатки, завязал их. — А теперь бейте меня...

В это время с улицы послышались восторженные крики ребят, звон колокольчика. Мурат выглянул в окно и увидел старика, который вел на поводке медведя. Толпа народа окружала их.

— Ого! — воскликнул Мурат, которому до этого никогда не приходилось видеть живого медведя. — Апа, подождите... я сейчас...

Он убежал, оставив Улжан одну. Она стояла посреди комнаты, рассматривала свои руки, улыбалась.

И случилась тут беда! В соседней комнате на электроплитке стояла голубая кастрюля с молоком. Улжан услышала какое-то подозрительное шипение, бросилась к кастрюле, из которой белой пеной «бежало» кипящее молоко. Она хотела схватить кастрюлю, забыв, что руки у нее в боксерских, перчатках. Кастрюля выскользнула, молоко разлилось.

— О, чтоб тебе провалиться! — рассердилась она. — Куда девался этот Мурат? Эй, Мурат!

Но Мурат не откликался, не прибежал к ней навстречу, а сама Улжан никак не могла снять с рук перчатки. Она было выскочила на крыльцо, но, заметив проходящих мимо людей, застеснялась и вернулась домой. А через некоторое время пришел. Мурат.

— Непутевый! — сердито сказала ему Улжан и шлепнула его перчаткой по затылку.

Мурат только рассмеялся. Подставил голову.

— Бейте еще, апа! Совсем не больно. Бейте сильнее!

— Вот еще! — совсем рассердилась Улжан. — Снимай скорее свои перчатки!..

В полдень Мурат, Садык и Шаир отправились в лес. Мурат нес перчатки, завернутые в газету, в руках у Шаира было старое ведро без днища и большая кость.

Вскоре они вышли на широкую полянку и решили остановиться. Вокруг — ни души!

— Лучшего ринга не найдем! — сказал Шаир.

Мурат и Садык начали раздеваться, надевать перчатки, а Шаир повесил ведро на сучок и постучал по нему костью.

— Гонг! — крикнул он. — Прекрасный гонг!

— А часы? — спохватился Садык. — Как же мы без часов-то будем?

Ребята задумались.

— Без перерыва будем! — предложил Шаир. — Пока кто-нибудь не проиграет.

Так и порешили. Зазвучал «гонг». Поединок начался.

Это была борьба за честь. Ни тот, ни другой в случае поражения не собирались просить друг у друга пощады.

Правда, для Садыка ринг был чересчур большим. Быстрый и увертливый Мурат двигался стремительно по всей поляне, не подпуская к себе противника. Он обрушивал на Садыка серию ударов и быстро отбегал, так что Садыку ни разу не удалось как следует ответить Мурату.

Сказалась тренировка, закалка. Мурат чувствовал себя уверенно, Садык начал уставать.

Прошло около двух минут, состязание продолжалось в том же стремительном темпе. Ноги у Садыка начали подкашиваться, и Мурат, улучив момент, нанес ему по носу два сильных удара.

Садык закачался, закрыл перчатками лицо и, стоя на месте, переводил дыхание.

— Стой! — скомандовал Шаир и сделал предупреждение Садыку за медлительность. — Бокс!

Садык собрался с силами. Он уже понимал, что терпит поражение. Но злость и самолюбие перебороли усталость. Закусив губу, он бросился на Мурата, чтобы нанести ему сокрушительный удар. Он размахнулся, ударил; Мурат отскочил в сторону, и Садык, потеряв равновесие, плюхнулся на землю да так и остался лежать, признав себя побежденным.

XX

Мурат и Садык одевались. Шаир, срезав себе палку с березки, стругал ее перочинным ножом. Все молчали.

Вдруг взгляд Мурата случайно упал на березу, стоящую вдалеке, около озера. Она почему-то дрожала, словно под ветром. Но ветра не было. Мурат посмотрел внимательнее и увидел человека, который взбирался на дерево.

— Посмотрите! — сказал Мурат товарищам. Человек забрался на самую вершину дерева и стал через бинокль осматривать лес.

— Это, наверное, шпион! Перебежчик! — воскликнул Садык, испуганно взглянув на ребят.

— Может быть, — ответил Шаир.

Подозрения ребят были обоснованны. Несколько дней назад районная газета сообщала о том, что один из чабанов колхоза «Костюбе» задержал двух неизвестных людей, прятавшихся в стоге сена. Неизвестные оказались перебежчиками из-за рубежа, пытавшимися скрыться здесь, на советской земле, от китайских коммунистов. Ребята вспомнили об этом и не на шутку встревожились.

— Нужно поймать его! — предложил Мурат.

— А если он будет стрелять? — дрожащим голосом спросил Садык.

Человек между тем слезал с дерева. На шее у него болталась сумка.

— Он уйдет! — воскликнул Шаир.

— Будем следить за ним, — решили мальчики.

Первым побежал к березе Мурат, за ним Шаир. Садык стоял, раздумывая. Он боялся, как бы с другой стороны не появился и не набросился на них другой перебежчик. Но что бы там ни было, оставаться на месте было тоже опасно, и Садык бросился догонять товарищей.

Неизвестный затерялся среди кустов, но вскоре ребята снова увидели его. В черной шляпе, кожаной тужурке и кирзовых сапогах, человек шел между деревьев в сторону гор. Иногда он останавливался, прислушивался, внимательно озираясь вокруг.

Потом он вышел из леса и пошел вдоль берега озера. Ребята старались не спускать с него глаз.

Через некоторое время они увидели стреноженную лошадь, которая паслась на берегу. Неизвестный подошел к ней, снял путы, ласково потрепал по гриве.

Когда он обернулся, притаившиеся за большим валуном ребята узнали его: это был учетчик соседнего колхоза. Он вскочил на лошадь и поскакал. Но, конечно, не к границе, а к своему аулу, виднеющемуся невдалеке.

Ребята рассмеялись, поняли, что ошиблись.

* * *

Вдруг они вспомнили, что забыли в лесу боксерские перчатки.

Ребята вернулись в лес. Отыскали поляну, служившую им рингом.

На сучке висело старое ведро. На земле лежала кость. Перчаток на поляне не было.

XXI

Садыка вызвали в кабинет директора школы. Роза сидела за своим столом. Николай Трофимович и Жолдыбек — в креслах напротив нее.

Садык вошел и остановился у самых дверей, заложив руки за спину. Он был бледен, брови то сходились, то расходились, губы были напряженно сжаты — Садык волновался.

— Ближе подойди, — сказала ему Роза.

Садык вышел на середину кабинета.

— Где вы вчера были после обеда?

У Садыка во рту пересохло от волнения, он облизнул губы и негромко ответил:

— Нигде не были.

— А в лес зачем ходили?

— Купаться...

— В октябре месяце? Ну, а еще что вы делали?

— Ничего...

— А где вы взяли боксерские перчатки?

— Мы... Мы не брали.

— Говори правду, — вмешался в разговор Жолдыбек.

— Не брали мы боксерских перчаток...

— Ведь это неправда! — воскликнула Роза. — Как тебе не стыдно, Садык!

Садык опустил голову и что-то пробурчал себе под нос.

Потом вызвали Шаира. Он вошел, улыбаясь, как ни в чем не бывало, подошел прямо к директорскому столу. Ему задали те же вопросы, что и Садыку, и Шаир ответил так же. Он горячо доказывал, что ходили они в лес купаться, что больше ничего не знает.

— Зачем нам боксерские перчатки? — говорил он весело. — Мы же на секциях занимаемся.

Николай Трофимович не сдержался.

— Если не вы бросили перчатки в лесу, кто же их занес туда? Черт, что ли? — воскликнул он.

— Не знаю.

Вызвали Мурата. Николай Трофимович задал ему вопрос прямо:

— Зачем вы брали боксерские перчатки? Мурат вздрогнул.

— Простите, Николай Трофимович, — сказал он. — Мы их не хотели украсть... Мы хотели положить обратно... на место...

— Но как вы их взяли?

— Мы... Мы влезли в окно...

* * *

В тот же день в коридоре школы появился приказ директора. В нем рассказывалось о вчерашних похождениях трех друзей; Мурату, Садыку и Шаиру объявлялся строгий выговор.

XXII

И вот пришло лето. В июне в Алма-Ате должна была состояться областная спартакиада школьников, и для участия в ней в районе отобрали лучших. Среди них был Мурат.

В Алма-Ате он был впервые, поэтому дни спартакиады прошли для него как необычайный, незабываемый праздник.

Сельские школьники соревновались на всех стадионах города. Борьба проходила во всех городских парках, трибуны все время были заполнены зрителями, и радио ежедневно сообщало всему Казахстану о достижениях молодых спортсменов.

А достижений было так много, что рекорды, не успев родиться и покрасоваться в спортивной таблице, уступали место новым и попадали в архив.

Соревнования по боксу проходили на стадионе «Динамо». Первые дни Мурат сильно волновался. Ему предстояла встреча с опытным алма-атинским боксером Кимом. Мурат узнал, что его будущий противник провел двенадцать встреч, из которых девять выиграл, что он уже три года занимается боксом и недавно получил спортивный разряд для юношей. А что такое он, Мурат? Провел только три встречи, правда, все их выиграл, но боксом-то он занимается всего лишь год и разряда не имеет.

Наконец, наступила минута, когда Мурата и Кима вызвали на ринг. Ким вышел в пестром халате и не снимал его до тех пор, пока не ударил гонг.

Борьба началась, и Мурат сразу почувствовал, что симпатии многочисленных зрителей на его стороне. Почему так — об этом думать не было времени. Ким нападал, Мурат, помня советы Николая Трофимовича, защищался, стараясь сберечь силы, измотать противника. Тактика его оправдала себя, поэтому в начале последнего раунда Ким бросился на Мурата, как затравленный, обессилевший петух. Нос его был в крови. Мурат чувствовал себя бодро, действовал, все чаще переходя в наступление. Зрители вокруг шумели, аплодировали, что-то кричали ему.

Прозвенел гонг. Изможденный Ким, шатаясь, подошел к веревкам и повис на них. Судьи единогласно присудили победу Мурату. На ринг выбежала девушка с комсомольским значком на груди и протянула Мурату букет цветов. Это была беленькая стройная девушка с маленькой черной родинкой на щеке. Мурат, не ожидавший такого почета, растерялся, бормоча какие-то слова благодарности.

В финальной встрече Мурат тоже вышел победителем. Это значило, что он стал чемпионом области. Белокурая девушка с родинкой на щеке снова преподнесла ему цветы. Он очень хотел поговорить с ней, но обступившие его корреспонденты и фоторепортеры помешали ему.

На следующий день газета «Пионер Казахстана» опубликовала большой очерк о молодом боксере Батырбаеве. С газетной страницы читателю улыбался Мурат.

* * *

Увидев в газете портрет сына, прочитав лестные слова о нем, Батырбай и Улжан почувствовали себя вознесенными до небес. Они просили теперь у создателя только одного: чтобы сыночек их был подальше от дурного глаза, чтобы подольше он жил на свете.

В день приезда Мурата в доме Батырбая собралось много гостей. И молодые, и старые приходили с поздравлениями. А Батырбай и Улжан наварили две бочки домашнего пива, зарезали годовалого теленка и устроили большой той.

* * *

После окончания спартакиады Николая Трофимовича вызвал заместитель министра просвещения. Он похвалил молодого учителя за успехи и вдруг предложил:

— А как вы смотрите на то, чтобы стать преподавателем в здешнем физкультурном техникуме?

Иван Трофимович подумал и согласился.

Мальчики и девочки — ученики из «Красного пограничника» — были очень огорчены вестью об отъезде их любимых учителей. Они даже приходили домой и просили его отказаться от переезда.

— Теперь у нас плохо будет, — говорили они печально.

А Батырбай сам пригласил к себе Розу и Николая Трофимовича.

— Послушай, дорогой, — сказал он Николаю Трофимовичу. — Ты столько сделал для нашего сына... С нашей стороны были необдуманные поступки, поэтому ты извини...

Николай Трофимович вспомнил, как в позапрошлом году Батырбай привел Мурата к Токмолде.

— Ничего, кария![17] Бывает... — сказал он с улыбкой.

— Сколько ты для моего Мурата сделал! — продолжал Батырбай. — Никогда этого не забуду! Желаю тебе счастливой жизни. Своей мечты достигни! Будь впереди сверстников!

— Кария, — обратился к Батырбаю Николай Трофимович. — У меня к вам есть одна просьба.

— Говори!

— Просьба такая, — сказал Николай Трофимович. — Когда Мурат в будущем году закончит семилетку, отпустите его в город. Он хочет поступить в физкультурный техникум. Не препятствуйте ему, хорошо?

— Пусть едет! — согласился Батырбай. — Зачем нам его задерживать? Это мы росли и ничего не видели. А он пусть учится...

Наступил день отъезда. Николай Трофимович упаковал вещи, сложил их в кузов машины. Стали прощаться. Провожающих было много.

— Не забывайте нас! — кричали ученики, окружив Николая Трофимовича и Розу. — Пишите нам письма!

Наконец, машина тронулась, а вослед ей долго еще слышались звонкие детские голоса:

— До свидания! До свидания, Николай Трофимович!

— До свидания, Роза-апай!

* * *

На окраине аула наперерез машине неожиданно выбежал старый Сайбек. Он протянул свою палку, как шлагбаум, приказывая шоферу остановиться. В руках у него была корзина. Старик подошел к кабинке, где сидела Роза, и сказал ей:

— Вот! Это моя старуха вам на дорожку приготовила... Возьмите. И счастливой вам дороги. Пусть счастье сопутствует вам на вашем пути! — Сайбек протянул Розе корзинку.

XXIII

На место Николая Трофимовича был назначен новый учитель Сарсенов, выпускник Алма-Атинского физкультурного техникума. Сперва он не хотел ехать в колхоз «Красный пограничник», отказывался, просил направить его в какую-нибудь большую среднюю школу.

— Ты просто счастливец! — уговаривал его Биткозов. — Ты даже не представляешь себе, что это за школа в «Красном пограничнике»! Другой такой во всей области не найдешь! А какой там физкультурный зал! Какая там спортплощадка! Поезжай, посмотри! Не понравится — возвращайся. В любую школу пошлю!

Сарсенову пришлось согласиться.

В тот же день на попутной машине он добрался до «Красного пограничника». Не прошло и часа, как он позвонил Биткозову:

— Алло! Товарищ Биткозов? Я сижу в семилетке «Красного пограничника». Пишите приказ! Я остаюсь здесь.

Сарсенов горячо взялся за работу, и уже через несколько дней стало ясно, что новый учитель — достойный преемник Николая Трофимовича.

Прошел год. Мурат с похвальной грамотой закончил школу. Ему хотелось поехать в Алма-Ату, но между Батырбаем и Улжан разгорелся спор.

— Не задерживай его! — уговаривал жену Батырбай. — Пусть мальчик едет в город, пусть учится!

— Пусть здесь учится! — настаивала на своем Улжан. — Вот закончит десятилетку в районе, тогда и в институт пойдет.

Мать твердила свое, отец, и Мурат — свое. И, конечно, победило большинство; Мурат отослал документы и заявление о приеме директору физкультурного техникума.

Случилось так, что ему нужно было ехать на традиционную спартакиаду учащихся области. В случае победы Мурат получал право участвовать во Всеказахстанской спартакиаде. Поэтому, не дожидаясь ответа из техникума, он уехал в Алма-Ату.

Прежде всего Мурат отправился искать Николая Трофимовича. Квартира его Мурату очень понравилась.

В кабинете Николая Трофимовича у стены стоял большой книжный шкаф. Возле дверей на тумбочке лежало несколько пар боксерских перчаток, здесь же в комнате была «груша», пунктбол, мешок с песком — одним словом, все необходимое для тренировки. С тех пор, как Николай Трофимович переехал в город, он усиленно занимался спортом, много тренировался и весной на всесоюзных соревнованиях спортивного общества «Спартак» вышел победителем и получил звание мастера спорта.

Николай Трофимович, два дня назад вернувшийся из Москвы, и Роза встретили Мурата очень радушно, как родного.

— Когда у вас соревнования начинаются? — спросил Николай Трофимович. — Завтра вечером, говоришь? Я постараюсь прийти.

Но лучше бы он не приходил! Мурату в первый же день пришлось встретиться на ринге со своим старым противником — алма-атинцем Кимом. Еще когда тянули жребий, Ким подошел к Мурату и похлопал его по плечу.

— Ну, как? Померимся силой?

— Конечно, померимся! — ответил Мурат. Он был уверен в себе, в своих силах, он предвкушал новую победу и новую славу. Было так приятно вспоминать прошлое лето, белокурую девушку с букетом цветов. Кто она? В какой школе, в каком классе учится? Как найти ее? Если уж она придет на стадион и в этом году, если она снова подарит ему цветы, Мурат обязательно узнает ее имя.

...Мурата и Кима вызвали на ринг. Трибуны были переполнены, Мурат невольно поискал глазами среди людей белокурую незнакомку. Здесь ли она?

Ударил гонг. Мурат бросился на своего противника, решив сокрушить его первым же ударом. Но несколько сильных ответных ударов в подбородок отбросили его назад. Мурат зашатался и чуть не потерял сознание.

— Стой! — скомандовал судья.

Мурат постепенно пришел в себя, и гнев охватил его. «Ах, вот ты как! — подумал он. — Ну, хорошо же!» — и Мурат снова бросился на Кима. Сильный удар свалил его с ног. Люди кругом зашумели, судья считал:

— Раз, два, три... шесть...

Мурат поднялся.

— Бокс!

Мурат снова устремился вперед, и снова его встретил град ударов. Защищая лицо, Мурат остановился.

— Стоп...

Мурат открыл лицо, приготовился к бою.

— Бокс...

Второй раунд начался взаимными атаками; ни тот, ни другой не хотели отступать. В упорной борьбе прошел и третий раунд. Противники устали, вспотели... И вот — конец соревнования. Тут случилось самое интересное. Судьи разделились; одни говорили, что победил Батырбаев, другие утверждали, что он проиграл.

Зрители зашумели.

— Батырбаев победил! Батырбаев!

— Ким! Ким!

Судьи советовались долго, и чем дольше они переговаривались, тем сильнее был шум голосов, свистки, топот ног.

В конце концов судьи присудили победу Киму.

— Неправильно! — кричали ребята и девушки. — Победа Батырбаева! Батырбаев победил!..

XXIV

«Проиграл» — сознание этого камнем легло на сердце Мурата. Стараясь ни на кого не смотреть, он поспешил уйти в раздевалку, думая о том, что не переживет позора и ни за что больше не вернется на ринг.

Опустошенный и ослабевший вышел Мурат из раздевалки. И вдруг дорогу ему преградил большой красивый букет. Из-за него смотрела на Мурата прошлогодняя незнакомка — белокурая девушка с родинкой на щеке.

— Вы замечательно дрались! — горячо сказала она и улыбнулась.

Мурат вспыхнул.

— Спасибо! — буркнул он, круто повернулся и побежал прочь.

Наступила ночь. Синее безоблачное небо мерцало далекими звездами. В уединенной аллее парка, в зарослях густого кустарника одиноко сидел на скамейке Мурат. Он ничего не слышал, не видел, будто потерял всякую связь с внешним миром. Мысли путались, обгоняя друг друга: «Бокс... Ким... Николай Трофимович... Поражение... Букет... Белокурая девушка... Техникум... Мать и отец...»

Некоторое время он думал о незнакомке, ее слова «вы замечательно дрались» врезались в память. Искренне сказала она это или насмехалась над ним? Ведь не преподносят же цветы потерпевшему поражение? А может быть, нужно было взять у нее букет? Вдруг она еще обиделась на него?

Но как бы то ни было, он потерпел поражение, на ринг он больше не вернется. Не все ли равно, что думала о нем белокурая девушка?!

Утром Мурат отправился в техникум, чтобы забрать свои документы.

— А почему? — спросили его в учебной части.

— Не хочу учиться.

— Вот как? Но без разрешения директора документы не выдаются.

Мурат пошел к директору и в приемной столкнулся с Николаем Трофимовичем.

— А! Мурат, здравствуй! Что ты здесь делаешь? — спросил Николай Трофимович.

— Пришел забрать свои документы.

— А что случилось?

— Я не хочу учиться.

Проницательный учитель все понял. Он взял Мурата под руку и вместе с ним вышел в сад. Они сели в тени, на скамейке.

— Вот что, Мурат, — сказал Николай Трофимович. — Ты знаешь, почему вчера потерпел поражение? Я ведь был на матче, все видел...

Мурат молчал.

— Ты думал, что твой противник дурак? — спросил опять Николай Трофимович. — Разве можно так драться: закрыв глаза, напролом?! И кто тебя учил этому? Бокс — это искусство, прежде всего! На ринге сталкивается находчивость двух бойцов, которые стараются добиться победы точными приемами. Так сказал Харлампиев. Ты забыл?

Долго и подробно разбирал Николай Трофимович ошибки, допущенные Муратом во время вчерашней встречи с Кимом.

— Понял?

— Понятно, — тихо ответил Мурат.

— Тогда не унывай. Побеждать каждый любит. Талантливый боксер после поражений не падает духом, наоборот, он учится на них, совершенствуется. Что это такое: «Не буду учиться, заберу документы, уеду домой»? Это — паника! И это не к чести боксера! Мурат молчал. Он был со всем согласен.

XXV

Вскоре в печати появилось сообщение о том, что в январе в Париже состоятся первые в истории международного бокса соревнования среди юношей. Во всех уголках советской земли отбирали самых опытных, сильных и способных молодых боксеров.

* * *

А в это время в колхозе «Красный пограничник» чего только не говорили о Мурате.

— Слышали, сын Батырбая стал необыкновенным боксером! — сообщали одни. — Всех побеждает!

— О-о! Правда! — добавляли другие. — Одного джигита он так ударил, что у него челюсти разлетелись.

— Когда он ездил в Ташкент, — рассказывали третьи, — на него вечером в переулке напало пять или шесть хулиганов. Хотели раздеть Мурата. А он их всех одним ударом уложил!

От таких рассказов у Батырбая и Улжан волосы становились дыбом. Им бы так хотелось, чтобы Мурату ничего не угрожало. Особенно волновалась Улжан. «Зачем я отпустила его, неокрепшего птенца, так далеко от себя? — думала она и днем и ночью. — Учился бы он здесь!»

Иногда она начинала плакать и причитать:

— Муратжан мой! Соскучилась я по тебе... Ой, Муратжан!

В один прекрасный день в аул прилетела весть о том, что Мурат собирается ехать в Москву, а потом в Париж, на соревнования с сильнейшими боксерами мира.

— Да что же это за напасть? — вскрикнула Улжан, испуганно вытаращив глаза. — Он, кажется, захотел умереть! Провалиться бы этому покусу! Поезжай, — обратилась она к мужу, — скорее поезжай. Привези его ко мне!

Честно говоря, Батырбаю тоже не понравилась перспектива поездки сына за границу. Мало ли что может случиться? Чужие порядки да привычки, чего доброго, могут испортить мальчишку, погубить его!

Батырбай быстро собрался и поехал в Алма-Ату.

«Пусть уж лучше он возвратится в район!» — думал старик по дороге.

* * *

Роза была дома, готовилась к урокам. Кто-то постучал в дверь.

— Да, да... Войдите!

Вошел Батырбай.

— Здравствуйте! Проходите.

Усталый Батырбай присел на диван и спросил про Николая Трофимовича.

— А он сегодня утром улетел в Москву, — ответила Роза. — Вместе с боксерами, на соревнования...

— И Мурат с ним?

— Да. И Мурат...

Батырбай только крякнул с досады и хлопнул себя по коленям.

* * *

«Добрый день, дорогая Розочка. Целую тебя. Ты наверняка уже читала в газетах, как проходили соревнования. Команда боксеров Казахстана заняла четвертое место, и я думаю, что для нас это радость. Молодец мой Мурат! Ты помнишь, Розочка, я еще в «Красном пограничнике» все время говорил тебе, что из него выйдет хороший боксер. И не ошибся! Талант у парня. Не только я, многие из здешних ценителей бокса говорят об этом. Теперь он поедет в Париж. Я не сомневаюсь, что со временем его имя узнает весь мир. Да, и еще одна радостная новость, Розочка: я утвержден тренером-секундантом Мурата и тоже еду в Париж. Ты ведь не будешь возражать против того, чтобы я повидал разные земли и страны. Правда?

На этом письмо кончаю, вызывают в комитет, бегу. Поцелуй за меня нашего Вовку. До скорого свиданья. Твой Николай».

XXVI

Париж!

Соревнования молодых боксеров проходили на закрытом стадионе «Звезда спорта».

Одна из первых встреч у Мурата была с английским боксером Лекси. Зная, что поражение грозит ему выходом из дальнейших соревнований, англичанин бился с Муратом отчаянно. Но и Мурат не зевал: удары его были сильными, точными, а порой — неожиданными для противника. Несколько раз он нокаутировал Лекси.

Мурат выиграл, но впереди была финальная встреча с американцем Питером Сендерсом — самая трудная и опасная встреча.

Мурат принял ванну, позавтракал и пошел отдыхать. Хотя Лекси и не доставил ему особых хлопот, но тело все-таки требовало покоя. Думая о предстоящих встречах, Мурат незаметно задремал.

Николай Трофимович в соседней комнате делал заметки в своем дневнике. Принесли кипу писем и телеграмм. В эти дни советские боксеры, в том числе и Мурат, получали много писем и телеграмм от совсем незнакомых людей из разных уголков Советского Союза. Все они писали об одном и том же: «Побеждайте, товарищи! Пусть растет слава советского спорта!»

Сегодняшние телеграммы были особенно приятны, потому что под ними стояли знакомые и родные имена.

Телеграмма из «Красного пограничника» была адресована непосредственно Мурату:

«Дорогой Мурат, мы гордимся тобой. От всего сердца желаем больших успехов. Привет от всех ребят. Шаир, Садык».

Вторая телеграмма была от Батырбая Николаю Трофимовичу.

«Дорогой сынок Николай. Не забывайте, что вы в чужой стране. Мурата поручаю тебе. Будьте осторожны»,

— писал старый Батырбай.

Николай Трофимович покачал головой и улыбнулся. Вдруг в глаза ему бросился какой-то маленький желтый листок с крупными русскими буквами, написанными красными чернилами: «Станешь чемпионом — берегись: живым не останешься».

Ни подписи, ни адреса, но Николай Трофимович похолодел. Он понял, кому предназначалось это письмо и посмотрел в сторону комнаты, где отдыхал Мурат. Тишина. Николай Трофимович свернул желтый листок вдвое и сунул его в карман.

Он решил просмотреть газеты. Может быть, они прольют какой-нибудь свет на полученную анонимку? Но ничего подозрительного, насколько позволяло ему знание языка, Николай Трофимович, не обнаружил. Только статья корреспондента «Закаленной Америки» Хикерсона, как всегда, почему-то привлекла его внимание.

«Заканчиваются интереснейшие соревнования, о которых сейчас думают миллионы девушек мира, — писал Хикерсон. — Остались последние, решающие бои! Американские боксеры не смогли завоевать командного первенства, поскольку климат Европы неблагоприятно действует на их здоровье, снижает их возможности. Но впереди еще борьба за звание чемпиона! И вы еще убедитесь в силе американских боксеров. Однако следует заметить, что русские находятся в более благоприятной обстановке: зрители всегда на их стороне. Это — последствия коммунистической пропаганды. Великие державы Запада допустили ошибку, позволив СССР участвовать в этих международных соревнованиях».

— Дурак! — засмеялся Николай Трофимович. — Взрослый человек, а пишет глупости!

* * *

Николай Трофимович давал последние наставления Мурату, когда раздался телефонный звонок. Звонил главный судья соревнований.

— Соревнования начнутся на полчаса раньше, иначе публика разнесет стадион. Просим вас не опаздывать.

Когда советские боксеры вышли на улицу, дорогу им преградила толпа. Журналисты, фоторепортеры, кинооператоры стояли плотной стеной. К Мурату подошел какой-то журналист и спросил его на ломаном русском языке:

— Хелло!.. Нельзя ли узнать ваше настроение?

— Настроение замечательное, — спокойно ответил Мурат.

* * *

— Внимание! — раздался из громкоговорителя голос, и шумевшая на стадионе толпа умолкла. — Сегодня — последний день международных соревнований на первенство мира по боксу среди юношей. Самый счастливый получает почетное звание чемпиона мира! Сидите спокойно, господа! Не мешайте соревнованию! Первыми на ринг вызываются боксеры самого легкого веса — Питер Сендерс (США) и Мурат Батырбаев (СССР).

Загремели аплодисменты. На двух углах ринга появились два флажка: один — СССР, другой — США. И снова все стихло, ждали появления боксеров. Потом с юго-западной стороны стадиона донеслись шум и аплодисменты, они росли, охватывая все новые и новые трибуны. По узкой дорожке в сопровождении группы судей и секундантов к рингу шли два боксера в коротких синих халатах.

Вот они заняли свои места, сбросили халаты. Их обступили фоторепортеры, кинооператоры. Приседая и снова вскакивая, они метались вокруг ринга.

Главный судья представил спортсменов: Питер Сендерс, вес 50 килограммов 250 граммов; Мурат Батырбаев, вес 48 килограммов 160 граммов. По сравнению с Муратом, Сендерс выглядел старше и выше ростом. А Мурат был коренастым, упругим, мускулистым. Да, это уже был не тот Мурат, с которым мы познакомились в начале книги. Спорт, закалка переродили Мурата!

Николай Трофимович, стоявший около него, потихоньку поглаживал Мурата по спине и говорил вполголоса:

— Только спокойней, Мурат... Спокойней...

— Секунданты, оставьте ринг! — послышалась команда.

Раздался удар гонга. Борьба началась. Тысячи глаз неотрывно следили за каждым движением боксеров, которые действовали пока осторожно. Шла разведка боем.

И вдруг Мурат применил хитрость. Он слегка опустил левую руку, делая вид, что собирается ударить противника правой. Лицо его оказалось открытым, и Сендерс решил воспользоваться этим, бросился вперед в прямую атаку. Мурат только и ждал этого: быстрым движением правой руки он ударил Сендерса в плечо, Сендерс уклонился от удара, и тогда Мурат нанес удар по незащищенному подбородку американца. Сендерс отлетел в сторону и повис на веревке. Мурат отошел в свободный угол, судья считал, зрители взревели от восторга, а группа американцев, вскочив с мест, что-то кричала своему боксеру. Сендерс вскочил на ноги и, слегка откинув голову, бросился к противнику. Но он не торопился с атакой, а собирал силы, выжидал и только оборонялся. Мурат старался снова заманить его хитростью в ловушку, применяя ложные удары. Сендерс не поддавался на удочку, но, наконец, выбрав момент, с молниеносной быстротой обрушил на Мурата град ударов. Мурат ответил не менее сильными ударами. Схватка закончилась клинчем: Сендерс прижал обе руки Мурата, уперся головой ему в зубы и застыл. Мурат уже хотел было, отступив, оттолкнуть его от себя, но прозвучал гонг, возвещая конец первого раунда.

Боксеры разошлись по своим углам. Пока еще трудно было решить, кто победит. Николай Трофимович, отирая с Мурата пот, ободряюще шептал ему:

— В атаку иди только в выигрышном положении... Спокойнее!

Второй раунд начался стремительными атаками американского боксера. Он действовал быстро, молниеносно менял тактику, наносил десятки сильных ударов, словно желая немедленно покончить с Муратом.

Мурат старался перейти в контрнаступление. Невозможно было сосчитать, сколько ударов в секунду сыпалось то на одного, то на другого. Вот Мурат начал теснить Сендерса. Вот спина Сендерса коснулась веревок, он остановился, защищаясь.

Сидящий рядом с американцами богатырского телосложения француз вскочил и в азарте крикнул Мурату:

— Бей! В нос бей, не давай опомниться!

И весь стадион поддержал его:

— Бей, Му-урат!

Сендерс с трудом вырвался из угла, Мурат продолжал наступать. Тогда американец, наклонив голову, бросился на Мурата, и не успели судьи сделать предупреждения, обхватил его руками.

— Стой! — раздалась команда.

Мурат спокойно шагнул назад, а Сендерс, будто не слыша команды, ударил его в бок, ударил так сильно, что Мурат вскрикнул, согнулся и упал.

Стадион взревел от возмущения.

Трибуны грохотали так, будто по ним неслись железнодорожные составы. На судей полетели со всех сторон калоши. Полисмены с резиновыми дубинками бросились в толпу. Так окончился второй раунд.

Грудь Сендерса вздымалась, как кузнечный мех. Он обливался потом и почти не слышал, что говорил ему Хикерсон.

И вот — третий раунд. Опять взаимные атаки, опять десятки, сотни молниеносных ударов. Зрители уже не могли сидеть на месте.

— Сендерс!

— Мурат!

Вдруг нос Сендерса обагрился кровью. Это все сразу заметили.

— Му-урат!

— Сенде-рс!

Сендерс пошел в атаку, обрушив на Мурата град ударов.

Мурат отступал. Дошел до веревки.

Сендерс нанес такой сильный и неожиданный удар в подбородок, что Мурат, вздрогнув всем телом, упал.

Николай Трофимович внимательно следил за боем: он начинал уже нервничать, а когда увидел, что Мурат упал, вскочил с молниеносной быстротой на ноги.

Судья на ринге торопливо отсчитывал секунды, будто боялся, что Мурат встанет.

— Раз, два, три...

Мурат приподнялся.

— Четыре, пять... восемь...

Мурат выпрямился.

— Муратик! — закричал Николай Трофимович.

— Бокс! — скомандовал судья.

Неожиданно для всех и для Николая Трофимовича Мурат, как стрела, бросился на Сендерса и нанес ему сокрушительный удар в ухо.

Скулы американца словно хрустнули, дернулись. Небо и земля закружились перед его глазами. Он как-то сразу размяк, попытался было выпрямиться, но покачнулся и упал, сильно стукнувшись затылком о пол.

Стадион замер. Слышно было только, как считает судья.

— Раз, два... Три... Пять... Семь... Девять!

Сендерс не встал.

Мурат стоял посредине ринга, дыша полной грудью и улыбаясь. Он не слышал ни аплодисментов, ни грубых ругательств американцев. Он погрузился в какое-то теплое, блаженное чувство радости, будто крылья выросли у него.

К нему подошел судья, поднял его руку и объявил:

— Победил Мурат Батырбаев!

Возгласы одобрения и аплодисменты стали еще громче, еще горячей. Мурат с благодарностью кивал каким-то незнакомым, но приветливым людям, поздравляющим его.

Над стадионом взвился алый флаг Союза Советских Социалистических Республик.

Чемпионом миpa стал Мурат Батырбаев.

Обычно спокойный и выдержанный, Николай Трофимович, как мальчик, вскочил на ринг и, обняв Мурата поцеловал его.

Грянул гимн Советского Союза. Его широкая могучая мелодия казалась Мурату теплым поздравлением Родины. Мелодия ласкала его, воодушевляла, множила силы.

БЕЛЫЙ КОЗЛЕНОК

Каждую весну, как только начинались каникулы, Есим уезжал к дедушке, пастуху из колхоза имени Ленина.

Дома, в семье, Есим — один из пятерых детей; кушай, что дают, одевай то, что достанется от старших братьев, а попадет Есим под горячую руку отцу или матери — получай шлепок.

То ли дело у дедушки Ораза! Как бархатный ковер, расстилается зеленая равнина, на которой пасутся отары овец! Воздух — прохладный, чистый, наполненный запахами душистых цветов и трав! Попросишь у дедушки лошадь и отправишься за отарой овец! А как приятно играть с маленькими ягнятами, прислушиваться к блеянию овец и коз, возвращающихся по вечерам в загоны.

У дедушки Ораза Есим полный хозяин: никто его не одергивает, никто не шлепает. Дедушка и бабушка — спокойные люди, они любят своего внука и всегда рады его приезду. Но самое приятное — здесь нет детей, с которыми Есиму приходилось бы соперничать.

До районного центра Есим, как всегда, ехал на попутной машине. Отсюда до дома дедушки Ораза рукой подать, километра два, не больше. Взвалив на плечи узелок с гостинцами, которые мать послала дедушке и бабушке, Есим зашагал по дороге.

Вот показалась юрта на берегу речки. Вокруг нее бродят козлята, барашки. Невдалеке лежат собаки, грызя кости. Они заметили приближающегося Есима, бросились ему навстречу, грозно рыча, но тут же узнали его и приветливо замахали хвостами.

Бабушка Зейнеп вышла ему навстречу, за ней появился дедушка.

— Приехал, наш ягненок! — ласково сказала бабушка, обнимая Есима.

Они напоили внука чаем, угостили вкусными баурсаками и куртом.

Есим побежал играть. Как весело было возиться с молодыми барашками! Есим хотел схватить одного из них, но тот увильнул и помчался прочь, игриво подпрыгивая.

А козлята с длинными ушками, с короткими дрожащими хвостиками! Как они красивы, как смешно блеют они тоненькими голосами! Кажется, что они совсем не боятся Есима, смотрят, как он приближается к ним, и вдруг отпрыгивают в сторону, словно зовут Есима погнаться за ними. Дети всегда дети, всегда любят поиграть друг с другом. Есим бросается вдогонку, ловит козлят, прижимает к себе, ласкает, а потом отпускает.

Но вот в тени юрты Есим увидел маленького белого козленка. Склонив к земле голову, он лежал неподвижно.

— А ты почему не играешь? — крикнул, подбежав к нему Есим. — Э-э, какой ты ленивый! А ну-ка, вставай! Много лежать — вредно для здоровья!

Есим присел перед козленком, похлопал в ладоши. Но козленок не встал. Он только приподнял голову и жалобно заблеял.

— Апа! — позвал бабушку Есим. — Этот белый козленок заболел!

— Где, какой козленок? — спросила бабушка Зейнеп, выходя из юрты. — Смотри-ка на него! Ведь только недавно он был здоров! — она взяла козленка на руки и внимательно осмотрела его.

— Ой-ой-ой! — сказала она потом. — Да его змея укусила... Видишь, как нога распухла?

— Где? Какая нога? — Есим потрогал козленка за больную ногу, и тот жалобно заблеял и забился в руках у бабушки. — Он теперь умрет?

— Совсем слабенький, — ответила бабушка. — Может и умрет... Хорошо, если бы ветеринар пришел!

Есйму было жалко козлёнка. Словно защищая его от смерти, прижал козленка к груди.

— Пока ветеринар приедет, он наверняка умрет... Апа, я повезу его в райцентр... Покажу врачу...

— Как же ты его повезешь? Лошади ведь нет, дедушка уехал на ней...

— А я пешком! Я быстро добегу...

И он побежал... Во двор ветлечебницы Есим вошел мокрый от пота, даже рубашка прилипла к спине.

Здесь он бывал и раньше, вместе с дедушкой они приводили сюда в прошлом году больных овец.

Недалеко от ворот Есим увидел женщину в белом халате и белом колпачке. Она сидела на низеньком стульчике и рассматривала у коровы вымя.

— Тате, — обратился к ней Есим, — а где здесь самый большой доктор?

Женщина обернулась:

— А зачем он тебе?

— Этого козленка укусила змея! — ответил Есим.

Женщина поднялась со своего стульчика. Ростом она оказалась чуть выше Есима.

— А меня ты за большого доктора не хочешь признавать? — пошутила она.

— Нет, я... Я ничего... — смутился Есим.

— Ну, давай своего козленка! А почему ты такой мокрый?

— Бегом бежал, из Кызыл-Куша бегом бежал... Женщина осмотрела козленку ногу и повела Есима в лабораторию. Докторша была очень веселой и задорной, так как все время шутила:

— Козленка принес величиной с воробья, а ищешь самого большого доктора! Как же это понять?

В лаборатории она сделала козленку укол, смазала его больную ножку каким-то бесцветным лекарством, а потом еще желтой мазью, перевязала ее.

— Ну, вот и все, сынок! — сказала она. — Больше того, что я сделала, даже самый большущий доктор не сможет сделать!

— Он теперь не умрет? — спросил Есим.

— Козленок твой? Нет, он не умрет...

Вместе со своим новым любимцем Есим вышел на улицу. Потрогал живот у козленка, — а он пустой, как мяч, из которого выпущен весь воздух.

— Э-э! — воскликнул Есим. — Да ты голодный... Что же мне теперь делать с тобой? Есть у меня пять рублей. Понимаешь? Мы сейчас что-нибудь в магазине купим!

Есим купил сто граммов конфет и двести граммов пряников. Выйдя из города, он сел поудобнее на берегу реки и стал кормить козленка.

До чего же они глупые и упрямые, эти козлята! Не едят конфет! Положишь одну ему в рот, а он фыркает и выплевывает.

— Дурак ты! — рассердился Есим. — Хоть одну попробуй! Смотри, какая сладкая!

Но козленок не стал кушать и пряники.

— У меня же больше ничего нет для тебя! — сердито сказал ему Есим. — Или ты хочешь подохнуть от голода, пока мы доберемся до дома?

Есим смочил пряник в воде, козленок стал брать понемногу.

— Ешь, ешь, не бойся! — радостно говорил ему Есим.

Козленок съел два размоченных в воде пряника.

— Вот и молодец! — похвалил его Есим.

С этого дня они стали друзьями. Есим решил выходить козленка. Он поил его молоком, давал ему хлеб, а иногда конфеты и сахар.

Прошло несколько дней, опухоль на ноге у козленка спала, ранка совсем зажила.

Есим заметил, что козленок стал расти, отрастала на нем шерсть. Он так и ходил по пятам Есима, отстав от стада.

Пришла осень. Приближалась пора учения. Уже несколько раз мать присылала телеграммы, вызывая мальчика домой.

Нужно было ехать, и Есим собрался в дорогу.

Жалко было прощаться с козленком. Он стал уже совсем большой. На спине у него появились бурые полоски, на голове показались рожки.

Прижав к себе своего маленького друга, Есим негромко говорил ему:

— Теперь ты вырос... Будь умницей. Не прыгай зря по камням... И пожалуйста, не бодайся с большими козлами... Ведь у тебя есть такая привычка! Будь осторожен... — Есим поцеловал козленка в мордочку, оделся, простился с бабушкой и дедушкой и пошел по дороге.

Он уже далеко ушел, как вдруг услышал за собой жалобное блеяние козленка. Есим обернулся, и сердце его замерло. Как дитя за матерью, за ним бежал белый козленок.

Есим подхватил его на руки и вернулся к юрте.

— Привяжите его! — попросил он дедушку. — Не хочет меня отпускать...

Старого Ораза взволновало поведение белого козленка. Он взял его на руки и ласково сказал:

— Ах ты, дорогой мой! Вот оно животное! Душа у него привязчивая! Иди, внучек... Я подержу его... Иди!

Есим пошел и долго еще слышал тоненький голосок, который будто просил дедушку:

— Отпустите меня! Отпустите...

В конце концов Есим не выдержал и бросился бежать без оглядки. В глазах его были слезы.

1952

ГУЛЬБАРШИН

Толеп вернулся домой. Еще в дверях, внимательно посмотрев на мать и дочь, сидящих в разных концах комнаты, он понял: что-то случилось. Жаркий спор вихрем прошел между ними — об этом говорили их милые лица с небольшими вздернутыми носиками и нахмуренными бровями. В минуты ссор мать и дочь были особенно похожи друг на друга.

Гульбаршин в голубом шелковом халате сидела на диване, под босыми ногами, у нее лежали капроновые чулки. Она бросила на мужа исподлобья выразительный взгляд, означавший, что она хочет ему что-то сказать.

Как всегда веселый, Толеп спросил у жены:

— Ну, что произошло между вами? Уж не боролись ли вы здесь?

— Десять лет я ее учила! — быстро заговорила Гульбаршин, кивая на дочь. — И что же она теперь хочет сделать?! Вместо того, чтобы стать человеком, чтобы стремиться вперед, она хочет назад идти! Ты посмотри на детей других родителей: одни инженерами стали, другие — врачами... Школу кончают, чтобы попасть в институт, в университет. А она думала, думала и вот надумала сегодня... Решила взвалить себе на плечи лопату и чернорабочей стать!

— Ничего не пойму! — сказал Толеп. — О чем ты говоришь, Гульбаршин?

— Если меня не понимаешь, у нее спроси! Скажи своему отцу, Милат, как называется твоя одногодичная школа, в которой готовят чернорабочих?!

Характер у Милат был крутой, резкий. Она была первенцем. И ростом и мыслями быстро догнала мать, и теперь, когда вступила в спор, не уступала в слове. Сказанное матерью задело ее за живое:

— Буду я чернорабочей или кем другим, за свое будущее сама отвечу! По крайней мере, не буду, как вы, висеть у кого-нибудь на шее.

Эти дерзкие слова вонзились в сердце матери, как острые иглы.

— Нет, ты послушай... — пробормотала она. — Ты послушай, о чем она говорит... — и Гульбаршин задрожала от негодования и обиды. — Она считает меня обузой... Ох, бессовестная! Я же не кончала, как ты, десятилетку!

— А кто не кончил десятилетку, тому и работать, что ли, нельзя?

— Нет, хватит! — оборвала ее мать. — Ты посмотри, Толеп, она без всякого стыда со мной пререкается! Да будь ты не только что чернорабочей — колхозницей становись, раз так! Свиней иди пасти! Нет мне больше до тебя дела!

Причина ссоры стала ясна для Толепа. С тех пор, как Милат сдала экзамены на аттестат зрелости, прошло много времени, но она никак не могла решить, куда ей пойти учиться, чем заниматься. Поступить в институт Милат не решалась: не надеялась на свои силы. Куда ни пойдет — везде большие конкурсы. В других городах — то же самое, об этом рассказывали ей подруги, ездившие поступать в институты. А уехать куда-то, не поступить там, провалиться и потом вернуться; назад, как это бывало у некоторых, Милат считала для себя позором. «Чем браться за непосильное дело, — думала она, — лучше выбрать какую-нибудь специальность по своим возможностям». И вот, после долгих раздумий, она, наконец, решилась.

В Алма-Ате открылось одногодичное техническое училище, готовящее рабочих-специалистов по многим отраслям хозяйства. Общежитие, одежда, питание — все за счет государства. И Милат, познакомившись с условиями поступления, решила ехать в Алма-Ату, в это училище.

— Ну, что же? — сказал Толеп, выслушав дочь. — Я не против, дочка... Что плохого в том, что ты получишь специальность? Поезжай...

Гульбаршин, услышав такое решение, повернулась к мужу и посмотрела на него таким взглядом, будто увидела что-то необычайное.

— Ну, чего ты так на меня смотришь? — спросил Толеп. — Милатжан рассуждает правильно.

— Значит, ты не в силах помочь поступить в институт единственной дочери? — проговорила Гульбаршин осуждающе.

— Но я же не председатель приемной комиссии?!

— А как же это другим удается устраивать своих детей в институт? Наверное, никто из них не является этим, — она хотела сказать «председателем комиссии», но не смогла выговорить. — У тебя столько знакомых и товарищей в Алма-Ате... Если ты сам не можешь поехать туда вместе с дочерью, напиши им письма. Вот, мол, помогите единственной дочке поступить в институт. Кстати, у тебя и срок отпуска пришел... Лучше сам поезжай, устрой ее на учебу... Вот, говорят, что в одном институте преподавателей достаточно один раз сводить в ресторан и напоить, как они сразу ставят пятерку. Там и сын Казакбая преподает. В прошлом году, — ты помнишь, — Кузембай увез туда свою дочь и устроил... А зимой этот толстяк приезжал, не помню, как его фамилия... Если ты ему скажешь, он поможет... Я уверена!

Толеп махнул рукой и нахмурил брови:

— Оставь! Это все пустые разговоры. Если ты знаешь такие приемы поступления в институт, поезжай сама и устраивай... А мне больше не смей о таких вещах говорить!

Потом он целый вечер молчал, а когда сели чай пить, сказал неожиданно:

— Да, вот что! Я еду в колхоз. Председателем!

О том, что многих активистов района посылают в колхозы, Гульбаршин и раньше слыхала. Но то, что сказал Толеп, было невероятным. Она вздрогнула.

— Куда? Что? Ты говоришь правду?

Но весь вид Толепа говорил о том, что он не шутит. Гульбаршин с такой силой поставила на стол свою чашку, что расплескала чай.

— Ну, вот и хорошо, — сказала она с иронией. — Наконец-то ты встал на правильный путь, бедняжка... Тоже назад потащился... Эх, ты! Другие вон, которые с тобой вместе жизнь начинали, в ЦК работают, по пять комнат квартиры имеют! А ты, оказывается, и с отделом райкома справиться не смог!.. Достукался!

Толеп не успел ответить жене. За окном раздался звонкий детский голос:

— Д-у-у... Дут... Д-у-у-у-у! Эй, не стойте на дороге! Задавлю!

И в комнату вбежал их шестилетний сын Ермек.

— Папа! — закричал он еще с порога. — Моя машина перегнала все другие машины... Пока они ездили на элеватор два раза, я три раза съездил! Завоевал красное знамя! Вот! — и Ермек показал маленький красный флажок, вырезанный из бумаги.

— Перестань греметь! Перестань кричать! — сердито оборвала его Гульбаршин. — Где ты шляешься голодный? Тоже что-то о машинах лепечет! Чумазый весь... И игры-то какие пошли... В шофера! Как будто другой игры нет...

* * *

Прошел месяц. Наступила осень.

Пасмурный день. Время приближается к полудню. Гульбаршин давно уже проснулась, но вставать ей не хочется. Она натягивает на себя одеяло, как будто страшась тяжелой тишины, царящей в доме.

В жизни Гульбаршин произошли такие большие изменения. Толеп уехал председателем колхоза «Коминтерн», что в тридцати километрах от дома. Теперь ему только изредка удается заглянуть сюда. Милат в Алма-Ате учится. Полмесяца, как уехала, а еще ни одного письма от нее нет. Гульбаршин знала характер дочери и думала о том, что «бесенок», видно, совсем не будет писать ей. А что сделал Ермек? Маленький, шестилетний Ермек! Когда в прошлый раз приезжал Толеп, он прыгал от радости, забирался в машину и, в конце концов, несмотря на угрозы матери, со слезами уговорил отца взять его с собой в колхоз. Теперь Гульбаршин одна, всеми забытая и никому не нужная. Все разъехались.

Правда, Толеп предлагал ей перебраться в колхоз. Но Гульбаршин тогда вспылила и сказала ему: «Сам поезжай, если нравится, а я не поеду»! Она была уверена, что ехать в колхоз позорно. А Толеп не стал настаивать: «Не хочешь ехать — оставайся одна». Сказал — и уехал.

Вдруг в дверь постучали. Вошел соседский мальчишка.

— Тетя, вам письмо пришло! — сказал он. — И кажется, от Милат...

Гульбаршин сама не заметила, как вскочила с постели, схватила письмо и стала читать. Мальчишка ушел.

«Дорогие мои, папа и мама...» — читала Гульбаршин. А в груди у нее поднималась горячая волна нежности и счастья. — Жаным[18]! — вырвалось у матери.

Милат писала о том, что ее зачислили в училище, дали место в общежитии. В одной комнате их жило пять девушек, и все они в будущем году, если будут живы и здоровы, получат специальность десятника строительства.

«А еще, папа и мама, — писала она, — построю в вашем колхозе клуб, школу, фермы...»

Милат, как живая, встала перед глазами Гульбаршин. В каждой строчке письма был отражен ее упрямый характер.

— Золотце мое, — шептала Гульбаршин. — Только бы ты здорова была... А там будь кем хочешь...

И тут ей в голову полезли разные мысли, которые в последние дни не давали покоя ни днем, ни ночью.

— Что же мне делать одной? Как же мне жить? Толеп уехал... С ним ничего не случится, если я останусь здесь?.. В колхозе много женщин... И девушек много... Еще понравится ему какая-нибудь?! Дура я, дура!

Гульбаршин быстро встала с постели, оделась и стала звонить в колхоз «Коминтерн».

— Алло! — кричала она в телефонную трубку. — Мне нужен председатель Дуйсенов! Это ты? Это я говорю, Гульбаршин... Ты что, воды, что ли, в рот набрал? От Милатжан письмо пришло... Вот об этом я тебе хотела сказать... У нее все хорошо! Эй, а где Ермек? Как он там ходит под дождем? Вы же плащ дома забыли! А ты еще, наверное, таскаешь его с собой... Смотри, простудишь еще! Эй, Толеп! Ты собираешься сюда приезжать или нет? Нашел для себя теплое местечко и все, да? Ну, знай! Я тебя одного там не оставлю... Ты что же думаешь, что я вечно буду жить одна в этом пустом, противном доме? Эй! И захвати с собой ту огромную машину... Будем переезжать!

1955

САША

Я стою перед администратором павлодарской гостиницы. Это маленькая старушка с большим носом, в очках. Она сидит за столиком, кутает свою худую шею в старенький шерстяной шарф и не смотрит на меня. Только что я попросил у нее предоставить мне место в гостинице, и она ответила мне очень кратко:

— Мест нет...

— А что же мне теперь делать?

Старушка вытащила из ящика стола какие-то бумажки и стала спокойно скреплять их металлическими скрепками. Вопрос мой остался без ответа, и я рассердился.

— Вы меня извините, — сказал я, — но я приехал на целину... Я писатель! — и протянул ей свое маленькое удостоверение.

Старушка холодно посмотрела на меня.

— А вы обратите внимание, сколько в коридоре людей живет! — проговорила она. — Причем с детьми. И тоже на целину приехали... Разве бы я их не устроила в первую очередь, если бы у меня места были?

Что я мог сказать ей? Действительно, по обеим сторонам коридора на диванах и стульях, свалив около себя узлы и чемоданы, уныло сидели люди: мужчины, женщины, дети — они ждали, когда в гостинице освободятся номера.

Мне стало неловко, что я сразу не обратил на них внимание.

Я спустился на нижний этаж, сдал в камеру хранения свой чемодан и пошел в ресторан ужинать. Было девять часов вечера. На улице дул резкий, холодный ветер, шел дождь вперемежку со снегом. А в ресторане было тепло, тихо, уютно. Целый час я просидел за ужином и заметил, что многие не торопились покидать это светлое, теплое помещение — все коротали время. Но целую ночь в ресторане не просидишь. Все равно как-то надо устраиваться. Я рассчитался с официанткой и вернулся на второй этаж, поближе к администратору.

Люди располагались спать на диванах и стульях. Многие уже дремали, то откидывая голову назад и беспрестанно просыпаясь от собственного храпа, то сгибаясь до колен.

Отгоняя сон, я долго ходил по коридору. Часы, висевшие на стене, пробили двенадцать.

— Гражданин, — позвала меня администратор и поманила к себе пальцем.

Я быстро подошел к ней.

— Я могу устроить вас на одну ночь...

— Мне больше ничего и не надо! — обрадовался я. — Завтра я уеду в совхоз... Только бы до утра...

— Пойдемте... — старушка подвела меня к двери, открыла ее и зажгла свет.

Это была маленькая уютная комната на два человека. На одной из кроватей кто-то спал, отвернувшись к стене. Светлые, взлохмаченные волосы разметались по подушке. Прямо перед носом спящего — журнал «Новый мир» — видно, что человек заснул во время чтения.

Старушка показала мне на вторую кровать и сказала:

— Здесь и переспите... Хозяин сегодня наверняка не приедет...

Заснул я сразу, как только лег, а проснулся от сильного толчка в бок.

Уже утро, в комнате светло. На мне верхом сидит беленький мальчуган лет пяти-шести. Оттого, что я круто повернулся, он чуть не упал, но я успел удержать его.

— Ой! Кто ты такой? — спросил я мальчугана. Когда наши взгляды встретились, веселое настроение моего незнакомца как рукой сняло. Он испуганно вытаращил глаза и отодвигался от меня все дальше и дальше, хотел уже спрыгнуть на пол, но я схватил его за руку.

Мальчик громко заплакал.

— А плакать зачем? — спросил я его ласково, — Не плачь... Расскажи мне, чей ты?

В это время, докрасна натирая полотенцем шею, в комнату вошел мой сосед по койке.

— Саша! Почему ты плачешь? — спросил он, увидев мальчугана.

Саша как-то сразу умолк, но ничего не ответил ему. Пришлось рассказывать мне. Мой сосед рассмеялся:

— Все понятно... На этой кровати раньше спал его отец... Саша каждое утро прибегал будить его... Сядет верхом, и, конечно, отцу просыпаться приходится... Вот он вас и принял за своего папашу... Так, что ли, Саша?

Саша вытер слезы, шмыгнул носом и спросил, немного бася:

— А где папа?

— А он, Сашок, — ответил ему мой сосед, — вчера вечером в совхоз уехал... Устроится там на работу, получит квартиру и повезет вас с мамой к себе...

— Мы не поедем в совхоз, — серьезно ответил мальчик. — Мы на целину поедем.

Я рассмеялся и сказал ему:

— А целина это и есть совхоз...

— И нет! — рассердился Саша. — Совхоз это совхоз... А целина знаете какая? У нее ни конца нет и края нет...

— А ты откуда знаешь? Ты видел целину?

— Не видел еще...

— Откуда же ты знаешь, какая она?

— Откуда?! — усмехнулся он. — Мне папа рассказывал.

— Где же вы раньше жили?

— Мы из Харькова приехали!

— Ах, из Харькова! А платок у тебя есть носовой? Нос вытри!

Тогда он вынул из кармана серенькой курточки платок, шумно сморкнулся в него и сказал:

— Я еще маленький сейчас... А когда немножко вырасту, трактористом буду...

В это время в коридоре раздался легкий стук каблучков, и в дверь заглянула молодая симпатичная женщина.

— Ах, извините! — воскликнула она, увидев, что я еще не одет, и отвернулась. — Саша, идем... Папа еще не приехал, ты мешаешь дядям...

— Нет, нет! Он нам не мешает, — сказал я. — Наоборот, он, оказывается, очень интересный рассказчик!

— Ну пусть остается! — ответила мать и ушла.

Я стал одеваться. Саша внимательно наблюдал за мной.

— А вы кто? — спросил он. — Вы тоже на целину приехали?

— Тоже на целину, — ответил я. — Я писатель...

— Детский писатель?

— Детский...

— Вы — Маршак, да?

— Нет, не Маршак.

— А кто же?

Я назвал себя. Саша удивленно смотрел на меня. Наверное, он никак не мог понять, как может детский писатель не быть Маршаком.

Потом он уселся поудобнее на стул возле моей кровати и спросил:

— А вы чего будете делать на целине?

— Я буду писать книгу...

— Какую?

— А ты видишь, Саша, сколько людей сюда приезжают отовсюду? Вот я и буду писать о тех, кто поднимает целину.

— И про моего папу напишете?

— Может быть, и о твоем папе. Даже о тебе могу написать.

— А что вы обо мне напишете?

— Напишу, что вот есть, мол, такой мальчик Саша... Он очень разговорчивый, умный... Напишу, что приехал этот Саша на целину и хочет стать трактористом. И еще напишу я, что верю: такой мальчик обязательно добьется своей цели.

— А вы не напишете, что я на вас верхом забирался? — спросил Саша, и этот наивный вопрос рассмешил меня и моего соседа.

— Нет, Саша! — ответил я мальчугану. — Не волнуйся... Об этом я писать не буду.

1954

ПИСЬМО

Шолпан и Хожа условились встретиться в три часа возле ТЮЗа, а потом отправиться вместе в Парк культуры и отдыха на каток.

Шолпан пришла на место встречи первой, на десять минут раньше. Хожа не догадался прийти пораньше, и Шолпан, поджидая его, отошла в сторонку, дальше от тротуара. Это было первое свидание в жизни, которое она решилась назначить юноше. Он ей, конечно, нравился. Он был лучше всех в классе.

Было немного страшно стоять одной и беспокойно оглядываться по сторонам. Шолпан казалось, что все прохожие обращают на нее внимание, что они догадываются, почему она здесь стоит и кого она ждет.

А Хожа, как назло, не появлялся. У Шолпан не хватало терпения. Она боялась, что кто-нибудь из знакомых встретит ее здесь и подойдет к ней. Шолпан то отходила от театра, то возвращалась, делала вид, что читает афиши. И ждала... Все ждала, что вот-вот за спиной у нее раздастся знакомый «Любимый город» — обычная песенка Хожи или шаги его — быстрые, такие знакомые!

— Шолпан! — окликнули ее. — Почему ты здесь стоишь?

Она вздрогнула и оглянулась. Это был ее одноклассник Арипбай.

— Стою и все... — ответила Шолпан.

Арипбай усмехнулся. Из-под мохнатой шапки на Шолпан смотрели его насмешливо прищуренные глаза.

— Ждешь кого-нибудь?

— А тебе какое дело? — ответила она и, повернувшись, отошла от него.

— Знаю, кого ты ждешь! Знаю! — сказал он ей вдогонку многозначительно и усмехнулся.

«Вот проклятый, — подумала Шолпан. — Вечно он все знает и во все вмешивается».

А на часах уже десять минут четвертого... Пятнадцать минут... Двадцать...

Хожи нет... Он не пришел.

Обида и гнев закипели в душе Шолпан. Она уже хотела уйти, решила отправиться на каток одна. Но остановилась.

А вдруг он придет через одну минуту или через пять минут... Вдруг в толпе сейчас появится высокий, стройный, с черными вьющимися волосами, с глазами такими выразительными, красивыми? Она, конечно, обрадуется ему, но ни за что не выдаст своего чувства! Так и в школе: чем больше ей нравился Хожа, тем больше она замыкалась в себе, делала вид, что не замечает его, проходила мимо. Шолпан всегда думала, что не сделает первого шага, чтобы подружиться с ним. Она и теперь не понимает, как это все случилось... Хожа сам подошел к ней в школе.

— Пойдем на каток! — предложил он. И она согласилась.

А Хожа не пришел...

— Эге! Ты все еще стоишь? — раздался голос Арипбая, который появился так неожиданно, что Шолпан растерялась. — Не пришел, значит, твой долгожданный? Ха-ха-ха! А ты, как невеста, стоишь! Ну, скажи: кого ждешь?

— Я тебе уже сказала: не твое дело!

— Ах, не мое! — засмеялся Арипбай. — Ну, и не говори! Ждешь Хожу, знаю!

Горя от негодования и обиды, Шолпан побежала через дорогу к троллейбусной остановке. На каток она не пошла. Вернувшись домой, бросила на кровать чемоданчик, в котором лежали коньки и шапочка, сдернула с себя пальто, да с такой силой, что несколько пуговиц упали на пол.

Ее душили слезы. Но она знала, что нужно делать. Она села за стол, взяла лист бумаги и стала писать:

«Хожа! Я тебя ненавижу...» — написала, задумалась, хотела зачеркнуть, но не зачеркнула, а продолжала: — Ты решил посмеяться надо мной, да? Сказал, что придешь, а сам не пришел. Разве я тебя звала на каток? Ты же сам просил меня пойти с тобой. Значит, ты просто обманщик! А какое ты имеешь право поднимать на смех человека? Ты думаешь, что все такие, как Галька из седьмого «д»? Она все время вертится около тебя, и у нее совсем нет гордости. А ко мне больше и подходить не смей! И не смотри даже в мою сторону».

Шолпан втрое сложила исписанный лист бумаги и положила его в конверт. Адреса она решила не писать. Вручить письмо завтра в собственные руки.

На следующий день Шолпан одела самое любимое свое платье, аккуратно расчесала и заплела косы. Где-то в глубине души какой-то голос говорил ей: «Пусть посмотрит, какая я... Пусть!» Обида на Хожу не прошла, она стала еще горше. Сейчас она придет в школу. Сейчас она встретит Хожу в коридоре, подойдет, даст ему письмо, резко повернется и уйдет с гордо поднятой головой.

Но в коридоре Хожу она не встретила... В классе его тоже не было... Ее окружили ученики.

— Шолпан, ты слышала? — спросил один из них.

— Ты знаешь, что Хожу машина задавила? Ногу переехала...

В груди Шолпан закололи иголки.

— Когда? — не умея скрыть испуга, спросила она.

— Вчера! — рассказывали ей товарищи. — Он перебегал улицу Калинина... Поскользнулся, упал и попал под машину, груженную кирпичом... Теперь он в больнице...

Шолпан почувствовала, как холодок бежит по ее спине, как задрожали пальцы. И весь день прошел для нее, как в тумане.

После уроков решили всем классом отправиться в больницу и узнать о здоровье Хожи. Шолпан, конечно, пошла вместе со всеми.

Дежурная сестра сразу же успокоила их. Оказывается, ничего страшного с Хожой не случилось. Он действительно упал, поскользнувшись, попал под машину, но даже перелома не получил... Колесо грузовика только задело ногу. Кость треснула, но это не опасно.

Ребята написали записку Хоже, спросили, что ему принести. Подписались все.

Дежурная сестра вернулась с ответом не скоро.

— Он очень благодарит вас за внимание, — сказала она, с теплой, немного лукавой улыбкой посмотрела на ребят. — А кто из вас Шолпан?

Шолпан так покраснела, что ей стало жарко.

— Я... — еле слышно ответила она,

— Это вам, — сказала сестра и протянула Шолпан записку.

Шолпан еще больше смутилась. Так неловко было перед ребятами, но она развернула письмо и быстро пробежала его глазами:

«Шолпан, ты сердишься на меня? Не надо! Вчера я немного задержался дома... А потом, боясь, что ты не дождешься меня и уйдешь, поторопился и попал в беду, о которой ты уже знаешь. Я скоро поправлюсь. Еще раз извини меня. Хожа».

— Ну, что он там пишет? — спросил ее Арипбай. — Покажи!

Шолпан быстро спрятала письмо в карман.

— Не тебе пишет... И вообще, какое твое дело?

— Не показывай, не показывай! — насмешливо протянул Арипбай. — Я и так знаю, что он написал тебе...

Надо было бы обругать этого Арипбая, как следует, чтобы он больше не лез не в свое дело. Но в груди у Шолпан бурлила такая радость, что она улыбнулась и весело сказала ему:

— Знаешь? Ну, и знай себе на здоровье!

1956

КОМПАС

Привез однажды отец из города Канату в подарок компас — черный, блестящий, величиною с часы. Куда ни повернешь стрелку с темно-синим наконечником, она все время на север показывает, как упрямый ребенок, не желающий отступать от своего слова.

Канат был в восторге от такого подарка. Ему даже не верилось: неужели это ему?! И он без конца любовался подарком. Такого компаса нет ни у кого из аульных ребят. Только в школе есть, но учитель никому не дает его.

Канат, полный чувства собственного превосходства, вышел на улицу и побежал к ребятам, играющим неподалеку от его дома.

— Бодан, — радостно воскликнул он. — Посмотри, какой у меня компас есть!

Бодан — лучший друг Каната. Но не только он, все бросили игру, все окружили Каната и стали наперебой просить:

— Покажи... Дай мне... Дай потрогать...

Но Канат никому не дал.

— А ты дал мне вчера ножичек? Дал? — сказал он Темиржану и хлопнул его по протянутой руке. Потом повернулся к остальным и стал показывать компас. — Вот, смотрите... Как ни повернешь, а стрелка все на север показывает... А вот здесь нажмешь — и стрелка останавливается...

Но смотреть — одно, а в руках держать — другое. Любопытство ребят росло:

— Ну дай!

— Дай посмотреть!

Сначала Канат дал подержать компас Бодану. Потом еще троим-четверым ребятам.

— Хватит! Сломаете еще! — сказал он наконец и положил компас в карман рубашки.

Ребята побежали на речку купаться. Бодан не отставал от Каната.

— Канат, — просил он. — Продай мне компас... За сколько продашь?

— Что ты? Я не продам! — ответил Канат.

— Я тебе увеличительное стекло за него дам! — пообещал Бодан.

— Нужно мне твое увеличительное стекло!

— Ты же сам его вчера просил у меня!

— То вчера... Теперь оно мне не нужно, — оборвал его Канат.

Бодан замолчал. Ему казалось, что если бы вчера он не пожалел для Каната своего увеличительного стекла, компас сегодня перешел бы в его руки.

Стоял один из самых теплых дней лета. Легкие, как шелк, облака плыли по небу. Казалось, что они вместе с ребятами купаются в водах прозрачной речушки и вместе с ребятами греются под ласковыми лучами солнца.

Когда одевались, Канат не заметил, как из кармана его рубашки выпал на землю компас. Ребята тоже не обратили на это внимания, но Бодан увидел.

Все решили пойти в лес за ягодами — погода была великолепной! А Бодан вдруг согнулся, сел на землю и сказал ребятам:

— Ой, живот заболел! Ой... Нет, не пойду, я за ягодами...

Он поднялся и пошел к аулу. Но когда ребята скрылись в лесу, Бодан остановился и снова присел, чтобы его не заметили. Вокруг была тишина.

Живот у Бодана сразу перестал болеть, а впрочем, он вовсе и не болел. В маленьких глазках Бодана мелькнула хитрая жадная улыбка. Он вернулся к реке, пошарил рукой по земле и...

Компас был у него. Сверкая на солнце, он лежал на ладони. Компас, компас! Радости Бодана не было конца! «Ага, Канатик! Не хотел мне продать, не хотел выменять, теперь совсем без компаса остался! Посмотрим, что ты теперь будешь делать?!»

Бодан запел от удовольствия и пошел по берегу реки. Но вдруг он остановился, оглянулся назад. Радостная улыбка исчезла с его лица. Бодан задумался.

Что же ему делать теперь с этим компасом? Показать его никому нельзя. В школу принести — тоже нельзя. А если мать еще узнает, что это — ворованная вещь, ему совсем несдобровать! Она же чуть не каждый день твердит ему:

— Будь честным, сынок... Не криви душой и ничего не бери без спроса!

Что же делать? Какой же интерес иметь компас и никому не показывать его?

И Бодан уже жалел о том, что сделал. Как же это так получилось у него? Он же прекрасно знал, что воровство — нехороший, отвратительный поступок! А что бы о нем теперь сказали в школе, — ведь Бодан всегда считался примерным и честным учеником?

«А я не украл, — как бы оправдывался он перед кем-то, — я просто нашел этот компас».

Но другой голос твердил с укоризной:

«Перестань... Если бы ты был честный, ты подошел к Канату и сказал, что у него выпал компас... А ты? Притворился больным, чтобы никто не видел, как ты возьмешь чужую вещь».

Да, второй голос говорил правду. Бодан не мог возразить ему. Теперь он решил во что бы то ни стало избавиться от компаса. Но как?

Бросить компас в воду! Тогда никто ничего не узнает, а если Канат спросит, Бодан скажет ему, что он не видел никакого компаса.

Но перед тем, как бросить компас в речку, Бодан снова посмотрел на него, то поворачивая стрелку, то останавливая ее. Эх, хороша вещичка! Жалко бросить ее!

А что же тогда? Может быть, вернуть Канату, сказав, что нашел около речки? А если он не поверит? Он наверняка вспомнит, как Бодан умолял продать или обменять компас.

С тяжелым сердцем Бодан вернулся домой. Но ему показалось, что все домашние смотрят на него с подозрением. Семилетняя сестренка выбежала Бодану навстречу, думая, что он принес ей ягод из леса. Но Бодан испуганно отшатнулся от нее и постарался обойти ее стороной.

А избалованная сестренка, как назло, прицепилась к Бодану при матери.

— А в кармане что? Ну, покажи. У тебя что-то есть в кармане!

Бодан был готов сквозь землю провалиться от стыда и страха.

— Это не ягода! — ответил он ей сердито. — Ягоды в карман не кладут!

— Ну, покажи! Ну, покажи! — не отставала сестренка.

— Это... это совсем неинтересная вещь! — сказал Бодан, не зная, как ему отвязаться.

Но девочка знала, что Бодан никогда не положит в карман что попало.

— Покажи... Я хочу посмотреть!

— Чего тебе посмотреть?! — вконец, растерялся Бодан. — Там лежат альчики[19]...

— Нет, это не альчики! — ответила девочка. — Это что-то круглое...

Сердце у Бодана стучало, коленки слабели. Он с опасением поглядывал на мать, ожидая, что она вот-вот вмешается в этот разговор... и тогда...

Бодан оттолкнул сестренку и стремглав выбежал на улицу.

Что же теперь будет? Как же теперь поступить? Спрятать компас в то гнездо на дереве? А потом? Отнести его на то место, где он выпал из кармана Каната? А если Канат придет искать его и не найдет? И кто-нибудь другой подберет его!

Бодан чуть не плакал. Только час назад он радовался, глядя на компас. А теперь эта красивая круглая черненькая коробочка, как бельмо на глазу, не давала ему покоя! Что делать, как поступить?!

Мой юный читатель! Может быть, ты подскажешь Бодану, что ему нужно сделать?

1952

МЕТЕЛЬ

Ветер крепчал. В долине началась метель. Вначале было интересно наблюдать, как серебристые снежные вихри, кружась и обгоняя друг друга, неслись по земле. Но чем сильнее был ветер, тем выше и выше поднимались эти вихри, закрывая небо и горизонт.

Наперерез ветру долину в это время пересекал небольшой отряд лыжников, человек десять пионеров во главе с председателем совета отряда Жолдыбеком. Они готовились сегодня к лыжным соревнованиям. С утра воскресенье обещало им ясную тихую погоду, за несколько часов они дошли до мельницы, что в Дараты, и вот теперь возвращались домой...

Жолдыбек идет впереди. Это — крепыш, солидный, смелый. Ему всего четырнадцать лет. Он прокладывает дорогу в глубоких сугробах, определяет маршрут. Шапка его крепко подвязана под подбородком, но сильный ветер морозит, колет. Все они понадеялись на хорошую погоду и вышли в поход налегке.

Изредка Жолдыбек останавливался, чтобы подбодрить идущих сзади. Говорит он коротко и решительно.

А метель все усиливается. Ребята торопятся, идут молча. Только Нуржан иногда подает голос. Сквозь завывание ветра доносится его сердитый голос:

— Жолдыбек! Я нос отморозил!

— Разотри снегом! — отвечает на ходу Жолдыбек.

— Чего? Что ты говоришь? — переспрашивает его Нуржан.

Идущий впереди Нуржана Уркимбай оборачивается с лукавой улыбкой:

— Жолдыбек говорит тебе, что если только нос отморозил, то ничего, заживет!

Нуржан злится:

— Я говорил вам: не надо так далеко заходить... Вот увидишь, мы заблудимся... И до дому не дойдем!

— Это не страшно! — отвечает ему Уркимбай. — Закопаемся в снегу и переночуем!

— Я устал! — хнычет Нуржан. — У меня больше нет сил идти!

— Терпи! — кричит ему Жолдыбек. — Теперь уже недалеко от дома.

— Недалеко!? Ты скажешь! А я совсем замерз... Ноги как лед стали, — продолжает хныкать Нуржан. — И зачем я только пошел с вами?

А ветер, как нарочно, все усиливается и швыряет в лицо пригоршни колючего снега.

Но вот буран понемногу стал утихать. Вокруг стало светлее. Лыжники, поднявшись на небольшой холм, шли под уклон.

Жолдыбек заметил впереди себя сани, груженные сеном и запряженные парой лошадей. Подойдя поближе, они увидели колхозного чабана Абила, зимовавшего в Шолакбулаке. Видно, он издали увидел ребят и поджидал их, стоя возле лошадей, покрытых инеем и пахнувших потом. Ребята поздоровались с ним.

— Перегрузил сани, — сказал Абил. — Да и дорога такая, лошади совсем из сил выбились... Никак не могут взять этот подъем... Хорошо, что вы подошли. Снимайте лыжи, помогите перетащить сани... Вон до того сугроба дотащим, а там уж сами повезут...

— А ну, ребята, снимайте лыжи! — приказал Жолдыбек. — Поможем Абеке...

— Как же мы вытащим, если лошади не смогли! — пробурчал Нуржан.

— Э-э-э! — ответил ему Абил. — Зачем глупости говоришь? Не понимаешь ты ничего.

Ребята сняли лыжи, только Нуржан не снял.

— А ты чего ждешь? — спросил Жолдыбек...

— Я и на лыжах управлюсь, — ответил тот.

Но пользы от него было, конечно, мало, он только мешал остальным. Абил это заметил.

— Нуржан, дорогой! Не мешай другим, отойди подальше, пусть это будет твоей помощью...

— А что я, не помогаю? Я тоже толкаю! — обиделся Нуржан.

— Еще бы! — съязвил Уркимбай. — Только благодаря твоей силе движутся сани!

Все засмеялись. А Нуржан будто только и ждал этого.

— Ну и ладно! Сами справляйтесь! — сказал он и отошел подальше.

Тяжело было вытащить сани, прокладывая путь через огромные сугробы. Через каждые двадцать-тридцать шагов лошади останавливались, тяжело дыша. И ребята останавливались, запыхавшись. После небольшого отдыха Абил говорил:

— А ну-ка, поехали! Чу!

Нуржан то стоял в сторонке, наблюдая за всеми, то плелся вслед за санями, когда они отъезжали. Дрожа от холода, он думал о том, что, пожалуй, вернее всего не дожидаться ребят, а идти домой одному. Конечно! Пока они заберутся на эту горку, он уже будет дома или на зимовку к Абилу завернет. Пока они, усталые и промерзшие, будут добираться до места, он успеет согреться, выпить горячего чаю.

Подгоняемый ветром и немного отдохнувший, Нуржан обошел сани и двинулся вперед.

— Эй, куда ты? — крикнул ему вслед Жолдыбек, но Нуржан даже не обернулся.

Он удалялся все дальше и дальше, пока снежная завеса не скрыла от него сани, лошадей, Абила и товарищей.

Сгущались вечерние сумерки. Нуржан пробежал уже большое расстояние, но дома Абила все не было. И странно — дом этот находился в низине, а Нуржан все время поднимался по какому-то взгорью. Нуржан прислушивался, но кроме воя ветра ничего он не услышал. Он посмотрел вперед, назад, но ничего не увидел. Неужели он прошел мимо Шолакбулака? Кажется, он недавно прошел мимо какого-то оврага! Может быть, это и был Шолакбулак?

Нуржан повернул назад. Вот, кажется, показался овраг. Но нет! Опять какие-то холмы, холмы... Нуржан испугался: неужели заблудился? Что же теперь делать? Где восток? Где запад? Где Абил и ребята?

Становилось все темнее, все холоднее. Морозный ветер пробивался сквозь одежду. Пальцы левой ноги совсем окоченели. Наверное, он их отморозил! Да, они уже ничего не чувствуют.

Надо куда-то идти! Куда? Может быть, аул в той стороне?

И Нуржан свернул влево. Через несколько минут он начал спускаться в какую-то низину. Сердце радостно забилось. Вот он — Шолакбулак! Нуржан напряг последние силы. Теперь уже совсем близко! Сейчас он доберется до дома Абила! Но радоваться было рано. Низина кончилась, опять начался подъем. Куда же теперь идти? Вперед или назад?

Нуржан вспомнил про волков. Ему начало казаться, что вот сейчас, сверкая глазами, они выйдут ему навстречу. Дрожа всем телом, Нуржан оглядывался по сторонам. Кажется, волки боятся огня, но, как назло, он не захватил с собой спичек.

— Жолдыбе-е-ек! — крикнул он и еще больше испугался: а вдруг его крик услышат волки, рыскающие по степи в поисках пищи. Нуржан приготовил палку, чтобы в случае чего отбиваться от хищников. Ему даже показалось, что невдалеке мелькнуло что-то черное.

Потом он стал успокаивать себя. «Нет, здесь не может быть волков», — думал он.

Вдруг ему показалось, что кто-то свистнул невдалеке. Нуржан прислушался, зорко всмотрелся в темноту, но ничего не заметил. Опять свист. Совсем рядом. Нуржан оглянулся. Кажется, никого нет. На ветер этот свист не похож. Кажется, что кто-то притаился совсем близко и свистит потихоньку. Может кто-нибудь из ребят решил подшутить над ним? Вдруг опять свист! Тьфу, черт возьми! Нуржан только теперь заметил, что свистит его собственный нос!

Вот смешно! Нуржан пытался улыбнуться, но веселья не было. Был страх.

Слева опять показалась какая-то низина. Что бы там ни было, Нуржан решил идти к ней. Он приободрился, снова воскресла надежда.

Вдруг лыжи поскользнулись. Он откинулся назад, но лыжи за что-то зацепились и Нуржана кинуло вперед; он упал носом в сугроб. Послышался какой-то треск. Опираясь на палку, Нуржан пытался встать, но не сумел, повалился на бок; еле-еле вытащив из-под снега ноги, он увидел, что одна лыжа у него сломалась...

Совсем плохо... Нуржан взял лыжи под мышку и пошел... Надо было идти, лишь бы не замерзнуть на месте. Но Нуржан так устал, что ноги еле-еле двигались. Спасибо ветру, он сейчас бил в спину, будто подгоняя. Несколько раз Нуржан пытался кричать, но голос охрип, его и в двух шагах никто бы не услышал.

Вокруг темная ночь и свист ветра. Лицо Нуржана больше не чувствует мороза, и руки ничего не чувствуют, и ноги... Упала палка. Нуржан нагнулся, чтобы поднять ее, но в это время выскользнули лыжи... Говорят, что для худой клячи и плетка тяжела. А Нуржану не хватило сил, чтобы подобрать палки и лыжи... Он медленно двинулся вперед, как механизм, у которого кончился завод и осталась только одна инерция...

Вдруг совсем рядом послышался лай собаки. Нуржан вздрогнул, прислушался. Лай повторился. Да, да! Это лаяла собака!

Нуржан воспрянул духом. Жизнь протягивала ему руку. Силы его уже почти совсем иссякли, но впереди что-то чернело, похожее на дом.

Это был дом чабана Абила. Услышав лай, хозяин вышел с ружьем на крыльцо. В нескольких шагах от себя он увидел человека, с трудом волочившего ноги.

Абил придержал собак и крикнул:

— Эй, кто там?

Человек молчал. Он с трудом дотащился до крыльца и вошел в дом.

Вошел и встал, как истукан, белый от инея и снега. Он что-то хотел сказать, но не мог выдавить из себя и слова. Из-под обледеневших ресниц блестели глаза, и только по ним можно было понять, что это живой человек.

Абил с трудом узнал его.

— Нуржан! — испуганно воскликнул он. — Да ты обморозился весь!

— Разожги печь! Стели постель! — приказал Абил жене. — О боже! Ты заблудился, наверное? С тех пор все ходишь? Как же ты жив остался? Эй, старуха, принеси скорее снега... Надо растереть его хорошенько!

Жамила выбежала на улицу, принесла таз, полный снега, и стала помогать мужу растирать Нуржана.

Абил с трудом вытащил из ботинка ногу Нуржана, разрезав ножом смерзшиеся шнурки.

Мучения Нуржана усилились. Натертое снегом тело и особенно ноги причиняли ему невыносимую боль. Он заплакал.

— Э-э! — сказал Абил, накрывая его теплым тулупом: — Ты не плачь! Скоро боль утихнет! Не плачь!

На улице снова залаяли собаки. Послышались крики и свист.

Абил вышел на крыльцо.

Метель унималась. Несколько лыжников стояли около дома.

— Эй, кто вы? — спросил Абил.

— Это мы, Абеке! — ответил один из лыжников; Абил узнал голос Жолдыбека. — Нуржан еще не пришел домой, заблудился, наверное... Мы ищем его!

Нуржан сквозь раскрытую дверь услышал этот голос и перестал стонать. Увидев, как в комнату входили его товарищи, он поспешно вытер слезы.

Может быть, от радости, а возможно, от стыда его распухшие губы дрогнули. Нуржан с трудом улыбнулся невеселой и виноватой улыбкой.

1952

Примечания

1

К а т ы к — отжатое кислое молоко.

2

Желе — веревка, сплетенная из грубой шерсти.

3

К е р е г е — сетчатый деревянный остов юрты.

4

Ж у м е к е — вежливое обращение Жумагул.

5

Ч и й — циновка из песчаного тростника, используемая для перегородки в юртах.

6

С м е к е — вежливое обращение Смагул.

7

О ш а к — тренога, на которой подвешивается котел.

8

Ж е н г е й — вежливое обращение взрослых мужчин к старшим женщинам.

9

Б и с м и л д а — заклинание.

10

Казан — котел.

11

Тезек— кизяки.

12

Агай — дядя.

13

Джайляу— летнее пастбище, куда животноводы выгоняют скот.

14

Кебис — кожаные калоши.

15

Жаке — так казахские дети иногда называют отца.

16

Женгей — сноха. В данном случае — жена старшего брата.

17

Кария — почтительное обращение к старикам.

18

Жаным — дословно «сердце мое».

19

Альчики — бита в игре в бабки (по-казахски — асык).

Content

Бердибек Ыдырысович Сокпакбаев
Чемпион

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЧЕРНОГО КОЖА  Повесть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ЧЕМПИОН Повесть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

БЕЛЫЙ КОЗЛЕНОК

ГУЛЬБАРШИН

САША

ПИСЬМО

КОМПАС

МЕТЕЛЬ

Примечания