Роальд Даль

Звуковая машина

Теплым летним вечером Клаузнер вошел в переднюю калитку и, обогнув дом, направился в сад. В глубине сада он остановился у деревянного сарая, отпер дверь и, войдя, снова закрыл ее за собой.

Изнутри сарай представлял комнату с некрашенными стенами. Слева находился длинный деревянный верстак, на котором в куче обрывков проводов, батареек и острых инструментов стоял напоминавший детский гробик ящик примерно в метр длиной.

Клаузнер направился именно к этому ящику. Верхняя крышка его была откинута, и он, склонившись, принялся копаться в хитросплетении разноцветных проводов и серебристых трубок. Затем взял лежавший рядом с ящиком листок бумаги, внимательно изучил его содержание, отложил и, снова заглянув вовнутрь, начал перебирать провода, осторожно подергивая их, проверяя крепление; время от времени сверялся с бумажкой, нырял в ящик, потом опять вперялся взором в листок и еще раз проверял каждый проводок. Все это заняло у него примерно час времени.

После этого он опустил ладонь на переднюю панель, где располагались всевозможные шкалы, и принялся покручивать рукоятки, одновременно заглядывая в ящик и проверяя действие механизма. И все это время он продолжал негромко разговаривать с самим собой, наклоняя голову, чему-то улыбаясь, беспрестанно перебирая руками, при этом его пальцы осторожно и ловко распоряжались внутри ящика, и когда дело принимало затруднительный или деликатный оборот, губы Клаузнера забавно вытягивались и он приговаривал: «Да… Да… А теперь вот это… да… да… А так ли? Ну, конечно — где моя схема?… Ага, точно… Ну, конечно же… Да, да… точно. А теперь… Хорошо. Хорошо. Да… Да, да, да». Он действовал сосредоточенно и скоро, в его движениях угадывалась спешка и с трудом сдерживаемое волнение — казалось, он не мог позволить себе перевести дух.

Неожиданно Клаузнер услышал шаги на покрытой гравием дорожке за окном. Он выпрямился и резко обернулся, когда распахнулась дверь, и вошел высокий мужчина. Это был Скотт. Всего лишь доктор Скотт.

— Ну, вот, — проговорил доктор. — Вот где вы прячетесь по вечерам.

— Привет, Скотт.

— Вот, проходил мимо… — сказал доктор. — Решил заглянуть и узнать, как вы себя чувствуете. В доме никого нет, поэтому я направился прямо сюда. Ну как ваше горло?

— Все в порядке. Чудесно.

— Ну, раз уж я здесь, можно и осмотреть его.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Я уже почти в норме и чувствую себя прекрасно.

Доктор начал ощущать напряжение, стоящее в комнате, он посмотрел на черный ящик, затем перевел взгляд на хозяина дома.

— Вы не сняли шляпу, — заметил он.

— Правда? — Клаузнер потянулся к голове, стянул шляпу и положил ее на верстак.

Доктор подошел ближе и чуть склонился, заглядывая в ящик.

— Что это? — спросил он. — Радиоприемник делаете?

— Да нет, так, забавляюсь просто.

— А выглядит очень сложно.

— Да, — Клаузнер казался встревоженным.

— Что это? — спросил доктор. — Посмотреть, так прямо страх берет.

— Просто одна затея.

— Вот как?

— Да, со звуком связанная, вот и все.

— Боже праведный, дружище! Вам не хватает всяких звуков на вашей работе?

— Я интересуюсь звуком.

— Да уж вижу, — доктор отошел к двери, затем обернулся. — Что ж, не буду вас беспокоить. Рад, что с горлом у вас все в порядке. — Однако он медлил, продолжая поглядывать на ящик, заинтригованный его явно сложным наполнением и тем, что же задумал странный пациент.

— А зачем вам все это? — спросил доктор. — Вы пробудили мое любопытство.

Клаузнер посмотрел на ящик, потом на доктора, после чего поднял руку и принялся мягко потирать мочку правого уха. Возникла пауза. Доктор стоял у двери, ожидая ответа; он улыбался.

— Ну что ж, я скажу, если вам это действительно интересно. — Но повисла новая пауза, и доктор понял, что Клаузнер никак не может решить, с чего начать.

Он переминался с ноги на ногу, пощипывал мочку уха, смотрел себе под ноги и, наконец, медленно начал:

— Ну, в общем, дело обстоит так… с теоретической точки зрения, все очень просто, нет, правда. Человеческое ухо… Вы знаете, что оно не способно слышать все звуки. Среди них есть чересчур высокие или, напротив, низкие, которые оно не улавливает.

— Да, — промолвил доктор, — знаю.

— Так вот, говоря приближенно, звук с частотой колебания выше пятнадцати тысяч в секунду будет вне восприятия нашего уха. У собак более совершенный слоховой аппарат. Знаете, вы можете купить свисток, который издает такие высокие звуки, что вы их вовсе не заметите. Зато собака услышит.

— Да, я как-то видел такой свисток, — сказал доктор.

— Разумеется, видели. Так вот, существуют тона еще более высокие, нежели у этого свистка, более высокой вибрации, если вам так нравится, хотя я предпочитаю называть это тоном. Их вы также не сможете услышать. И далее есть еще более высокие, которые поднимаются все выше и выше, — сплошная череда тонов… бесконечный ряд… Есть даже такие — если бы только наши уши были способны их различить, — что состоят из миллиона колебаний в секунду… даже в миллион раз больше этого… и так далее, все выше и выше, покуда хватит счета, то есть… бесконечность… вечность… вечность… дальше звезд…

С каждым мгновением Клаузнер все более оживлялся. Это был маленький, болезненного вида человек, нервный и дерганый, с беспрестанно снующими руками. Его огромная голова клонилась к левому плечу, словно шея не в силах была удерживать такую тяжесть. Лицо представало гладким и бледным, почти белым, а светло-серые глаза, поблескивающие из-под очков в стальной оправе, казались смущенными, близорукими и какими-то отдаленными. Да, это был хрупкий, нервный, дерганый человек, чем-то похожий на мотылька, мечтательный и встревоженный, но внезапно способный прийти в возбуждение, оживиться, так что доктор, разглядывая необычно бледное лицо и сероватые глаза мистера Клаузнера, не мог не ощутить какую-то внутреннюю разобщенность в этом маленьком человеке, словно сознание его было безмерно отдалено от тела.

Доктор ждал продолжения, Клаузнер вздохнул и крепко сцепил руки.

— Убежден, — проговорил он уже спокойнее, — что существует целый мир звуков вокруг нас, воспринимать которые нам попросту не под силу. Возможно, в этих недоступных нашему слуху сферах высокой частоты существует новая, величественная музыка… Она сочетает в себе мягкую гармонию и яростные, скрежещущие диссонансы; она настолько мощная, что могла бы свести нас с ума, будь мы способны услышать ее. Это может быть что угодно… ибо все, что мы знаем, это…

— Да, — проговорил доктор. — Хотя это весьма маловероятно.

— А почему бы нет? Почему? — Клаузнер указал на муху, сидевшую на небольшом мотке медной проволоки. — Видите муху? Какой звук издает сейчас эта муха? Никакой, насколько мы можем слышать. Но мы-то знаем, что это существо способно издавать поистине сумасшедший свист на очень высоких тонах, может лаять, квакать или петь песню. Ведь у нее же есть рот, не так ли? И горло есть.

Доктор посмотрел на муху и улыбнулся.

— Некоторое время назад, — сказал Клаузнер, — я создал довольно простой инструмент, который убедил меня в существовании многих странных, неслышимых звуков. Я не раз сидел и наблюдал, как иголка аппарата вычерчивает график окрестных вибраций, хотя мои уши не различали никакого звука. Именно эти звуки я и хочу услышать. Мне хочется знать, откуда они исходят, и кто или что их производит.

— И та машина, на столе, — проговорил доктор, — может позволить вам услышать эти звуки?

— Может. Хотя кто знает? Пока мне не везло. Но я кое-что усовершенствовал в ней и готов сегодня провести еще одно испытание. Эта машина, — сказал он, дотрагиваясь до ящика, — предназначена для фиксации высоких звуков и их последующей трансформации в доступные для восприятия тона. Я настраиваю ее почти так же, как радиоприемник.

— Как это?

— Не так уж сложно. Скажем, мне захотелось услышать писк летучих мышей. Это очень высокий звук — почти тридцать тысяч колебаний в секунду. Обычное человеческое ухо не в состоянии воспринять его. Так вот, если представить, что в этой комнате летает летучая мышь, и я настроил свою машину на тридцать тысяч колебаний в секунду, мне удастся расслышать писк этой мыши весьма отчетливо. Я даже смогу расслышать конкретные тона — фа-диез, си-бемоль или что там еще может быть, — но только в гораздо более низком звучании. Вы меня поняли?

Доктор взглянул на длинный, похожий на гроб ящик.

— И вы намерены опробовать его именно сегодня вечером?

— Да.

— Что ж, желаю вам удачи, — он посмотрел на часы. — Бог ты мой! Мне же пора. До свидания и спасибо за ваш рассказ. Как-нибудь позвоню и узнаю, что там у вас получилось. — Доктор вышел и прикрыл за собой дверь.

Еще некоторое время Клаузнер колдовал над проводами в черном ящике, после чего разогнулся и проговорил мягким, возбужденным шепотом: «А теперь попробуем еще раз… На сей раз вынесем все это в сад… и, возможно… возможно… прием будет получше. А теперь поднимем его… осторожно… О, Бог ты мой, какой тяжелый-то!» Он поднес аппарат к двери, понял, что не сможет открыть ее с ящиком в руках, вернулся, опустил ящик на скамью, открыл дверь, затем не без труда вытащил свое изобретение в сад. Там он аккуратно опустил конструкцию на деревянный столик, стоявший на лужайке. Затем вернулся к сараю, взял пару наушников и, подсоединив их к клеммам в приборе, водрузил на уши. Все движения рук Клаузнера отличались точностью и быстротой. Он был явно взволнован и потому дышал часто и громко, при этом не переставая тихо подбадривать себя, словно опасаясь, что машина не заработает, и в то же время испытывая страх перед тем, что принесет удача.

Так он и стоял в саду рядом с деревянным столиком — бледный, маленький и худой, напоминая какого-то состарившегося, изнуренного, с очками на носу, ребенка. Солнце опустилось за горизонт; вокруг-ни звука, ни малейшего дуновения ветерка. С того места, где Клаузнер стоял, ему через невысокий забор был виден соседский сад, по которому расхаживала женщина с корзиной в руках. Некоторое время он наблюдал за ней, но мысли его блуждали совсем в другом месте. Затем он повернулся к стоявшему на столике прибору и нажал кнопку на передней панели. Пальцы левой руки сжали регулятор громкости, пальцы правой — рукоятку, перемещавшую стрелку по большой центральной шкале, почти такой же, как и у радиоприемника. Экран был разделен на серию диапазонов, начинавшихся от 15000 колебаний в секунду и вплоть до 1000000.

Наконец Клаузнер склонился над своей машиной. От напряженного вслушивания его шея чуть вывернулась. Правая рука стала вращать рукоятку настройки. Игла медленно ползла по шкале-настолько медленно, что он едва ощущал ее передвижение, — а в наушниках тем временем раздавалось слабое потрескивание.

Где-то вдалеке за этими шумами он различал отдаленное гудение, исходящее от самой машины, и ничего кроме этого. Вслушиваясь, Клаузнер, ловил себя на любопытном ощущении — будто его уши отделяются от головы, оставаясь связанными с ней лишь посредством тоненьких жестких проводков, наподобие щупалец, и что эти проводки удлиняются, а уши поднимаются все выше, в направлении тайной и запретной территории, ближе к опасной сверхзвуковой зоне, где слух его никогда не бывал прежде и где ему явно не полагалось быть.

Маленькая иголка продолжала медленно скользить по шкале, когда он неожиданно услышал вопль, страшный, пронзительный крик, заставивший его вскочить и схватиться за край стола. Он огляделся вокруг себя, словно ища кричавшего человека. Рядом никого не было, если не считать женщины, копавшейся в соседнем саду, но кричала явно не она. Наклонясь, соседка срезала желтые розы и складывала их в корзину.

И вот опять-неживой, нечеловеческий вопль, пронзительный и краткий, очень отчетливый и холодный. В самом этом тоне было что-то минорное, металлическое, чего ему никогда раньше не приходилось слышать. Клаузнер снова огляделся, внимательно высматривая источник звука. Взгляд его выхватывал лишь женщину в соседнем саду. Он видел, как она наклонилась, взялась одной рукой за стебель и перекусила его ножницами. И снова он услышал тот же крик.

Он возник точно в тот момент, когда лезвия ножниц перерезали стебли.

Вслед за этим женщина выпрямилась, положила ножницы в корзину с розами и повернулась, собираясь уходить.

— Миссис Сондерс! — закричал Клаузнер срывающимся от волнения голосом. — А, миссис Сондерс!

Обернувшись, женщина увидала соседа, стоявшего у себя на лужайке-этакого причудливого, размахивающего руками человечка с наушниками на голове, — который звал ее таким высоким и крикливым голосом, что она даже испугалась.

— Срежьте еще одну! Пожалуйста, побыстрее срежьте еще одну!

Она стояла неподвижно, всматриваясь в него.

— Но зачем, мистер Клаузнер? — спросила она. — В чем дело?

— Пожалуйста, сделайте то, о чем я вас прошу. Срежьте еще одну розу!

Миссис Сондерс всегда считала своего соседа несколько странноватым, сейчас же, похоже, он определенно рехнулся. Она подумала даже, не лучше ли поспешить домой и позвать мужа. Но передумала. Ведь он же совсем безвредный, так почему бы не сделать ему приятное?

— Ну конечно же мистер Клаузнер, если вы так хотите, — проговорила она, после чего взяла из корзины ножницы и срезала еще одну розу.

И вновь в наушниках раздался нечеловеческий вопль, и именно в тот самый момент, когда ножницы перекусывали стебель. Клаузнер снял наушники и бросился к забору, разделявшему оба сада.

— Все ясно, — сказал он. — Этого довольно. Больше не надо. Прошу вас, больше не надо!

— Я хотел бы что-то вам сказать, миссис Сондерс, — проговорил он. — Что-то такое, во что вы не поверите. — Он положил руки на край забора и пристально поглядел на нее сквозь толстые очки. — Сегодня вечером вы нарезали целую корзину роз. Острыми ножницами вы срезали стебли живых существ, и каждая срезанная вами роза при этом отчаянно кричала. Вы знали об этом, миссис Сондерс?

— Нет, — ответила женщина, — конечно же, я об этом не знала.

— Так оно и есть, конечно, — проговорил Клаузнер, у него сбилось дыхание, но он старался сдержать свое волнение. — А я слышал их вопли. Каждый раз, когда вы срезали цветы, я слышал их крик боли. Очень высокий крик, примерно сто тридцать две тысячи колебаний в секунду. Вы, наверное, не слышали его, но я слышал очень отчетливо.

— Правда, мистер Клаузнер? — Она поняла, что секунд через пять опрометью бросится к дому.

— Вы можете сказать, — продолжал он, — что у розового куста нет нервов, которые реагировали бы на боль, нет горла, которым он мог бы кричать. И вы будете правы. У него нет всего этого. Во всяком случае, всего того, чем обладаем мы. Но откуда вы знаете, миссис Сондерс, — при этих словах он сильно подался вперед и перешел на горячий шепот, — откуда вы знаете, что растение вовсе не испытывает боли, когда его перерезают надвое… такой же точно боли, как если бы кто-то и вам перерезал садовыми ножницами запястье? Откуда вы это знаете? Ведь оно же живое, не так ли?

— Да, мистер Клаузнер. О, да… И спокойной ночи, — она быстро повернулась и побежала по саду в направлении дома.

Клаузнер вернулся к столу. Он надел наушники и некоторое время стоял, вслушиваясь. Различались потрескивающие звуки и глухое гудение машины, и ничего больше. Затем Клаузнер наклонился и сжал пальцами стебель маленькой белой ромашки, росшей у него на лужайке. Затем он осторожно потянул стебель на себя и, дернув чуть в сторону, оторвал его.

С того самого момента, когда он начал тянуть цветок и вплоть до разрыва стебля, в наушниках отчетливо слышался высокий негромкий крик, какой-то странно неодушевленный. Клаузнер взялся за другую ромашку и повторил то же самое. И снова раздался крик, но на сей раз Клаузнер не смог сказать точно, что крик выражал именно боль. Нет, это была не боль, скорее — удивление. Но так ли это? На самом деле в этом звуке не было ничего общего с человеческими эмоциями. Это был просто крик, нейтральный, холодный крик — одинокий, почти бесстрастный вопль, не выражающий ничего. То же самое относилось и к розам. Он ошибался, называя это криком боли. В нем присутствовало то иное, о чем мы ничего не знаем — что-то этакое… похожее на чмыканье, хлопанье, или зунькуженье, или как уж, вам больше понравится назвать все это.

Он встал и снял наушники. Наступала темнота, и он видел огоньки света, поблескивавшие из окон окрестных домов. Клаузнер осторожно поднял прибор, перенес его в сарай и поставил на верстак. Затем он вышел, запер дверь и направился в сторону дома.

На следующее утро мистер Клаузнер встал с рассветом. Одевшись, он направился прямо к сараю. Подхватив машину, вынес наружу, плотно прижимая к груди и чуть пошатываясь от тяжести. Миновав дом и калитку, Клаузнер пересек дорогу и двинулся в сторону парка. Один раз на пути он замер, оглянулся, постоял мгновенье и затем пошел дальше; оказавшись возле большого бука, опустил прибор на землю у самого ствола. После этого Клаузнер поспешил к дому, вынес из угольного погреба топор и, вернувшись в парк, положил его рядом с деревом.

Затем он снова огляделся, нервозно посматривая через свои толстые очки. Вокруг не было ни души. Шесть часов утра.

Клаузнер надел наушники и включил машину. Некоторое время вслушивался в знакомый гудящий звук, затем поднял с земли топор, встал, широко расставив ноги, и изо всех сил всадил лезвие в основание ствола. Металл вошел в толщу древесины и застрял там, и в тот же самый момент в наушниках разразился поистине невероятный шум. Совершенно новый, доселе незнакомый звук — хриплый, глухой, оглушающий, рокочущий, низкий и все же похожий на вопль — не столь изумленно-краткий, как у срываемой розы, но походящий на глубокий — длиною в целую минуту — вздох ужаса, который достиг своего апогея, когда лезвие застряло в древесной плоти, и после этого, постепенно затихая, слабел, пока вовсе не сошел на нет.

Клаузнер с ужасом смотрел на место разруба, затем осторожно взялся за рукоятку, высвободил лезвие и тихонько опустил топор на землю; он прикоснулся к краям раны, попытался даже сжать их; он все время приговаривал: «Дерево… о, дерево… извини меня… мне так жалко… все ведь зарастет… прекрасно зарастет…»

Какое-то время Клаузнер стоял, ухватившись руками за мощный ствол бука, затем резко повернулся и бросился вон из парка — через дорогу, сквозь калитку, пока не оказался снова в доме. Он подошел к телефону и, покопавшись в справочной книге, набрал номер и стал ждать. Крепко сжимая трубку правой рукой, он нетерпеливо постукивал по столу пальцами левой. Ему было слышно, как на другом конце провода раздается звонок, наконец щелкнуло и сонный мужской голос проговорил:

— Алло. Да.

— Доктор Скотт?

— Да, он самый.

— Доктор Скотт, вы должны приехать. Немедленно.

— Кто это говорит?

— Клаузнер. Вы помните, я рассказывал вам вчера вечером про свои эксперименты со звуком и о том, как бы мне хотелось…

— Да, да, конечно, но я не вполне понимаю, что случилось? Вы нездоровы?

— Нет, я не болен, но…

— Но сейчас ведь половина седьмого утра, — сказал доктор, — и вы звоните мне, хотя совершенно не больны.

— Пожалуйста, приходите. Только побыстрее. Я хочу, чтобы кто-нибудь это услышал. Я схожу от этого с ума! Я не могу в это поверить…

Доктор узнал отчаянные, почти истеричные нотки в голосе звонившего — точно такие же, как у тех, кто кричал в трубку: «Несчастье! Произошел несчастный случай! Пожалуйста, приезжайте побыстрее». Он медленно проговорил:

— Вы действительно хотите, чтобы я вот так встал из постели и приехал к вам?

— Да, сейчас. Пожалуйста, немедленно.

— Ну что ж, хорошо. Еду.

Клаузнер сел рядом с телефоном и стал ждать. Он пытался вспомнить, как звучал тот вопль, который издавало дерево, но никак не мог. Единственное, что всплывало в памяти, так это само неистовое страдание, заполнившее звук и заставившее его самого пережить паралич ужаса. Он попытался представить себе, какой звук издаст человек, если его прикуют к земле и станут умышленно каким-нибудь маленьким острым предметом протыкать ему ногу, вонзая лезвие глубоко в плоть, раздирая ее. Верно, получится нечто похожее? Впрочем, нет. Будет совсем другой звук. Крик дерева был страшнее любого человеческого именно из-за своей пугающей, неодушевленно-ровной структуры. Клаузнер стал думать о других живых существах, и в памяти сразу же всплыло пшеничное поле с тесными рядами желтых и живых колосьев, по которым движется косилка…

Пятьсот стеблей в секунду, каждую секунду! О, Боже, какой же должен стоять крик! Пятьсот пшеничных колосьев, кричащих одновременно… И каждую секунду срезаются новые пятьсот колосьев, которые тоже кричат… Нет, подумал он, я не хочу идти со своей машиной на пшеничное поле. После этого я никогда не стану есть хлеб. Но как быть с помидорами, капустой, морковью и луком? А с яблоками? Нет, с яблоками как раз все в порядке. Вызрев, они сами падают на землю. С ними все в порядке, если дать им вызреть и дождаться, когда они упадут на землю, а не срывать с ветвей. Но только не овощи. Только не картошка, например. И помидор тоже обязательно будет кричать, и морковь, и лук, и капуста…

Звякнула щеколда калитки. Клаузнер вскочил и, выбежав наружу, увидел высокую фигуру доктора, идущего по тропинке с маленьким черным чемоданчиком в руке.

— Итак, — спросил доктор, — что же нас беспокоит?

— Пойдемте со мной, доктор. Я хочу, чтобы вы услышали это. Я позвал вас потому, что вы единственный, кому я обо всем рассказал. Это там, в парке, у дороги. Ведь вы пойдете со мной?

Доктор внимательно посмотрел на Клаузнера. Тот показался ему уже более спокойным, никаких признаков помешательства или истерики, просто возбужден и встревожен.

Они пошли по дороге в парк, и Клаузнер подвел его к большому буку; у самого ствола стоял длинный, черный, похожий на гроб ящик, рядом лежал топор.

— Зачем вы принесли его сюда? — спросил доктор.

— Мне нужно было дерево. В саду нет больших деревьев.

— А топор зачем?

— Сейчас вы все узнаете. Только, пожалуйста, наденьте эти наушники. И слушайте. Слушайте внимательно, а потом скажите, что именно вы услышали. Я хочу окончательно убедиться…

Доктор улыбнулся, взял наушники и надел их. Клаузнер наклонился и щелкнул тумблером на панели машины; затем взял топор и встал, широко расставив ноги и готовый к замаху. На какое-то мгновение он застыл.

— Слышите хоть что-нибудь? — спросил он доктора.

— Простите, что?

— Слышите вы что-нибудь?

— Гул какой-то.

Стоя с топором в руках, Клаузнер настраивал себя на замах, но мысль о мучительном крике дерева снова и снова удерживала его.

— Чего вы ждете? — спросил доктор.

— Ничего, — ответил Клаузнер; он поднял топор и занес его над головой. И вдруг ему показалось… он готов был поклясться, что почувствовал… как задвигалась земля у него под ногами. Он ощутил слабое смещение почвы, словно корни дерева шевельнулись в глубине, но было уже слишком поздно что-то менять — топор ударил по дереву, лезвие глубоко вошло в его плоть. В тот же самый момент где-то высоко в кроне, раздался треск рвущейся древесины, затем шелест трущейся листвы… Оба подняли головы и доктор закричал:

— Осторожнее! Бегите! Быстрее бегите!

Доктор сорвал наушники и быстро отбежал в сторону, тогда как Клаузнер словно завороженный продолжал стоять и смотреть на большую, почти двадцатиметровую ветвь, медленно клонившуюся вниз; она со скрежетом расщеплялась в самом толстом своем месте, — на стыке со стволом. Наконец ветвь с грохотом рухнула вниз, и Клаузнеру удалось отскочить в сторону лишь в самый последний момент. Ветвь упала прямо на аппарат, разнося его на куски.

— Боже праведный! — воскликнул доктор, когда подбежал к Клаузнеру. — Ведь так близко! Я думал, что попала в вас!

Клаузнер смотрел на дерево. Его большая голова склонилась набок, а гладкое белое лицо было искажено ужасом. Он медленно подошел к дереву и осторожно высвободил лезвие топора из ствола.

— Вы слышали это? — спросил он, поворачиваясь к доктору. Голос его едва звучал.

Доктор никак не мог отдышаться от всех этих прыжков и возбуждения. «Что именно?»

— В наушниках. Вы слышали что-нибудь в тот момент, когда топор вонзился в дерево?

Доктор поскреб ладонью затылок.

— Ну, — промолвил он, — в сущности… — он замолчал, нахмурился и прикусил нижнюю губу. — Нет, я не уверен, никак не уверен. Мне кажется, что через секунду после вашего удара наушников на мне уже не было…

— Да, да, но что же вы все-таки слышали?

— Я не знаю, — сказал доктор. — Не знаю, что я слышал. Может, это был треск ломаемой ветки. — Он говорил быстро, несколько раздраженно.

— И какой это был звук? — Клаузнер чуть подался вперед, глядя на доктора в упор. — На что именно он был похож?

— О, дьявол! — воскликнул доктор. — Я и правда не знаю. В тот момент меня больше заботило как бы поскорее убраться оттуда. Давайте оставим это.

— Доктор Скотт, на что же именно походил тот звук?

— Но ради Бога, как я могу вам это сказать, когда на меня валилась чуть ли не половина дерева, и мне нужно было уносить ноги, спасая свою жизнь? — Сейчас доктор уже определенно нервничал, и Клаузнер почувствовал это. Он стоял неподвижно и молча глядел на доктора по крайней мере с полминуты. Доктор переступил с ноги на ногу, пожал плечами и уже наполовину повернулся, чтобы уйти. «Что ж, — сказал он, — нам, пожалуй, лучше возвращаться».

— Взгляните, — проговорил маленький человечек, и его гладкое белое лицо неожиданно залилось краской. — Вот здесь, — сказал он. Наложите сюда швы. — Клаузнер указал на место разрубка. — Вы быстро наложите сюда швы.

— Не говорите глупости, — бросил доктор.

— Вы сделаете то, что я вам сказал. Вы зашьете рану, — Клаузнер сжимал рукоятку топора, голос его звучал мягко, но как-то странно, почти угрожающе.

— Не глупите, — повторил доктор. — Я не могу наложить швы на дерево. Пойдемте, нам пора возвращаться.

— Значит, вы не можете наложить швы на дерево?

— Ну, конечно же, нет.

— А йод у вас в чемоданчике есть?

— А если и так?

— Тогда вы смажете рану йодом. Конечно, жечь будет, но тут уж ничего не попишешь.

— Послушайте, — проговорил доктор, вновь поворачиваясь, чтобы уйти. — Давайте не будем делать глупости. Давайте вернемся в дом, а потом…

— Смажьте рану йодом.

Доктор заколебался. Он видел, как напряглись руки Клаузнера, сжимавшие топор. Самым лучшим выходом в сложившейся ситуации, понимал он, было бы как можно скорее обратиться в бегство, но именно этого он никак не собирался делать.

— Хорошо, — согласился он, — я смажу рану йодом.

Доктор подошел к своему чемоданчику, лежавшему на траве поодаль, открыл его, вынул пузырек с йодом и несколько ватных тампонов. Затем подошел к дереву, открыл пузырек, накапал йода на тампон, наклонился и принялся смазывать место разруба. Краем глаза он следил за Клаузнером, который неподвижно стоял рядом, держа топор и наблюдая за его действиями.

— Постарайтесь смазать как следует.

— Да-да, — кивнул доктор.

— А теперь другую рану. Ту, что повыше!

Доктор сделал как ему было сказано.

— Ну вот, — сказал он. — Все в порядке.

Он выпрямился и с серьезным видом осмотрел проделанную работу. «Пожалуй, вышло неплохо».

Клаузнер подошел ближе и с болью на лице осмотрел обе раны.

— Да, — проговорил он, покачивая своей огромной головой. — Да, все в полном порядке. — Он сделал шаг назад. — А завтра вы придете проведать его?

— А да, — промолвил доктор. — Ну, конечно же.

— И еще раз смажете йодом?

— Если будет необходимость, обязательно.

— Спасибо вам, доктор, — проговорил Клаузнер и снова кивнул головой; он уронил топор и вдруг расплылся в улыбке, — это была дикая, горячечная улыбка. Доктор быстро подошел к нему, мягко взял под руку и сказал: «Да-да… нам пора идти», и они двинулись назад, шагая рядом, в полном молчании, стараясь как можно скорее пересечь парк, выйти на дорогу и вернуться домой.

Content

Роальд Даль
Звуковая машина