Сергей Миронович Шлахтер

Звезда, зовущая вдали

Выражаю признательность известному писателю-фантасту Ивану Антоновичу Ефремову, автору романов «Лезвие бритвы», «Час быка», «Таис Афинская», подавшему мне идею написания литературного произведения.

Светлой памяти моих родителей, ценителей творчества И. Ефремова, посвящаю

ПРЕДИСЛОВИЕ

Думаю, что многие читатели 50-х — 60-х годов сохранили в памяти замечательный роман И. Ефремова «На краю Ойкумены». Знаменитый фантаст связал реальное плавание древних египтян по Красному морю и Индийскому океану в сказочно богатую экваториальную страну Пунт (на месте современной Кении) с вымышленными героями — бывшими египетскими рабами из Ливии, Эллады, Центральной Африки, Передней Азии. Захваченные в плен и пригнанные в Древний Египет (Черную Землю, или Та-Кемт у Ефремова), они безуспешно пытались вырваться на свободу путем бунта. Перебив стражу тюрьмы, они бежали через пустыню Сахару в сторону Средиземного моря. Однако в пустыне их настиг ураган-самум, и обессилевшие от голода и жажды беглецы были захвачены погоней. Им грозило суровое наказание, но владыка Юга (Верхнего Египта)[1] предложил им купить жизнь и свободу ценой участия в смертельно опасной охоте на африканского носорога. Зверя было необходимо захватить живьем для царского зверинца. Мятежники приплыли вверх по Нилу на территорию соседней Нубии, теперешнего Северного Судана. Половина рабов погибла в схватке, остальные поймали носорога и указом владыки Юга получили формальную свободу, но возвращаться в Египет и оттуда на родину им было запрещено под угрозой нового пленения. Им предстояло возвращаться домой неведомыми, неосвоенными путями через просторы Африки. Ефремов описывает кружной путь на запад части рабов — негров и ливийцев — от Среднего Нила до Гвинейского залива Атлантического океана через саванны, джунгли и горы (взгляните на карту Африки). Об этом пути им рассказал местный проводник-нубиец, сочувствующий пленникам враждебного свободным народам Египта. Первая же ночь в африканской саванне, наполненная схватками с ночными хищниками, указала освобожденным людям на опасности чужой природы, не освоенной и не покоренной человеком. Нужно было пускаться в путь немедленно.

Преодолев все преграды, отважные путешественники добираются до мирного побережья океана, затем на финикийских торговых кораблях возвращаются на родину морем. Это море, точнее Атлантика, по представлениям древних людей, омывала Ойкумену — край всей известной земли. Интересно, что среди встречных разнообразных народов они всегда встречали гостеприимство и помощь, стоило рассказать об охоте на свирепого носорога и об освобождении из рабства. Таким образом, главными препятствиями на их пути были лишь тяготы похода да свирепые хищники Африки. Ефремов описывает даже схватку с реликтовым зверем вроде саблезубого тигра.

Вместе с нефами, аборигенами Африки, этим путем пошли и два главных героя романа — эллин Пандион и этруск Кави. Волею судеб они оказались вожаками, осуществившими неслыханный в те времена переход поперек Центральной Африки длиной в тысячи километров (совершить нечто похожее удалось лишь во второй половине XIX века нашей эры специальным экспедициям Ливингстона и Стэнли). На память потомкам они оставили возле Черного моря гемму — рисунок на прозрачном голубом камне с изображением их самих вместе с другом-негром. Ефремов красиво описывает творческие искания Пандиона при создании рисунка, открытие способа передачи живого на мертвом камне. Талантливый эллин на века опередил своих соотечественников в вопросах творчества.

Плечом к плечу с описанными героями участие в охоте на носорога приняли и пленники-азиаты. Они не пожелали идти на запад, повернувшись спиной к родине, а рискнули идти на восток, через Ливийскую пустыню, к Красному морю. Ефремов в последний раз упоминает об азиатах, уходящих от товарищей по плену с места битвы, возле Нила в его среднем течении (северней нынешней суданской столицы Хартум), в самом начале завоеванной свободы. Наличное оружие, выпрошенное у воинов-египтян, обе группы поделили по-братски, поровну. Постигнет ли ту или другую партию путешественников удача или гибель — этого не суждено узнать никому из них.

Еще в юности, по прочтении романа, мне захотелось самому написать вторую его часть — путешествие азиатов к родной земле. Их подстерегали иные опасности, главной из которых была возможная встреча с египтянами и повторное рабство. Да и местные жители, ведущие с Египтом меновую торговлю, вовсе не были гостеприимными или сочувственно настроенными. И море, лежащее на их пути, не соединяло, а разделяло их с родной Азией. В остальном же путь азиатов был в несколько раз короче, чем у Пандиона и Кави. Если бывшие рабы всю энергию тела и души направили на возвращение, неужели они не сумеют преодолеть препятствия на пути?

Оставляю эту книгу на память внукам. Моему сыну эта история в свое время очень понравилась.

ПРОЛОГ

В 70-х годах прошлого века империя Абиссиния (Эфиопия) превратилась в республику. В силу сложных причин ее население выбрало так называемый некапиталистический путь развития, чем не преминуло воспользоваться советское правительство. Было решено включить новую сестру в братский союз социалистических государств и направить туда специалистов разного рода, помогающих наладить социалистическое строительство. Разумеется, не забывались при этом и свои интересы — расширение социалистического лагеря и укрепление позиций в центральной Африке. А теперь отойдем от политического тона.

Ночь в горах выдалась очень дождливой, что должно было затруднить работу геологической партии. Однако утро принесло солнечную погоду, и инженер Грибов решил продолжить поиски. Работа в Абиссинском нагорье, к северу от верхнего течения Голубого Нила, продолжалась уже около месяца, но никаких признаков залегания здесь цветных металлов обнаружено не было. Уже шли разговоры о прекращении работ, когда Грибов решил попытать счастья немного выше, на самом гребне склона. Кроме его троих советских помощников, в геологической партии были только местные энтузиасты, в основном молодежь. Эти чернокожие парни легко загорались интересом, но так же легко охладевали и уже начинали скучать. Быстрый успех был просто необходим, в противном случае они разбегутся.

Подъем предстоял всего на пятьсот метров, но по размокшей земле идти было трудно, поэтому до места они добрались лишь к полудню. Здесь вместо гребня была обнаружена довольно широкая горизонтальная площадка, ограниченная с севера высоким обрывистым склоном. Грибов и его помощники с досадой осматривали однообразную серовато-желтую почву с невысокой альпийской растительностью. Она не обещала интересной добычи. Вещи стали складывать в тени обрыва. Здесь вчерашний дождь смыл часть почвы, и обнажилась куча камней разного размера.

Наметанный глаз геолога сразу заметил несуразицу. На всей большой площадке камней почти не было, а здесь их целая куча. Вряд ли это могло быть игрой случая, скорее, это дело человеческих рук. Правда, камни не представляли интереса с точки зрения геолога — обыкновенный сланец, но почему они сосредоточены только здесь? Места безлюдные, вряд ли местные жители могли снести их сюда. Да и толщина слоя почвы по краям кучи говорила о давнем ее происхождении. Конечно, геолог — не археолог, но следует ли проходить мимо интересной находки?

Предоставив своим помощникам с ассистентами продолжать разведку, Грибов вместе с двумя парнями начал разбирать камни. Слой их не превышал полуметра, ниже была почва, что подтверждало искусственное происхождение кладки. Очень скоро кто-то из ребят нашел несколько шариков из яшмы, просверленных насквозь, — остатки то ли браслета, то ли ожерелья. Сам же Грибов наткнулся на маленький кувшинчик из гранита, с плотно пригнанной пробкой. Вес его был невелик, при встряхивании никаких звуков не раздавалось. Очень силен был соблазн вытащить пробку, но родилась мысль — вдруг внутри бумага или материя? Тогда ей грозит мгновенное разрушение.

В институте Грибову подробно преподавали, как следует обходиться со случайными археологическими находками. Можно, конечно, попытаться увезти кувшинчик в Ленинград и передать квалифицированным специалистам, но к месту «раскопки» уже подтянулись любопытные рабочие. Теперь тайно ничего не сделаешь, а по закону все находки являются собственностью государства. Пришлось провести подробное описание места, снять план, уложить находки в несгораемый ящик и опечатать.

Поскольку основные поиски опять ничего не дали, было решено свернуть экспедицию и возвращаться на базу. Там Грибов переслал ящичек и письмо с нарочным в эфиопский городок Дебра-Табор. Оттуда находки должны быть переправлены в столицу. Партия перекочевала на новый объект, продолжила работу, и происшествие как-то забылось.

Лишь через четыре месяца, уже перед отъездом домой, Грибов поинтересовался в историческом музее Аддис-Абебы судьбой находки. Служащий-египтолог рассказал, что в кувшинчике действительно оказался древний папирус, сохранить который было нелегко. Но надписи на нем окупили своей ценностью все труды. На одной стороне была запись египетскими иероглифами, относящаяся к царству Фиваиды.[2] Там наместник Юга (Верхнего Египта) по имени Кабуефта объявлял об освобождении рабов за участие в царской охоте. Это уже вызывало недоумение — какая царская охота могла проходить в сердце Абиссинского нагорья, неподвластного Та-Кемту? И чем могли рабы так отличиться, чтобы за это их отпустили на свободу? Но еще большая загадка таилась на обороте. Там, сделанный тушью другого цвета, клинописный текст гласил: «…(по-видимому, имя) погиб в сражении с египтянами». Очевидно, под камнями было захоронение этого погибшего, и скорее всего, одного из освобожденных рабов. Но какое могло быть сражение с египтянами так далеко от Черной Земли и зачем освобожденный раб стал с ними сражаться? Словом, расшифровка папируса дала больше загадок, чем разгадок.

Грибов спросил у ученого, не имеет ли тот личного мнения о надписи. Тот, пожав плечами, пояснил, что неразгаданных надписей, и египетских, и нубийских, в их музее много, и надо быть большим фантазером, чтобы находить объяснения всем. Возможно, освобожденный раб был нубийцем и вернулся домой, а охота происходила где-то в египетских владениях и он чем-нибудь потрафил организаторам. В отношении же сражения с египтянами никаких разумных объяснений нет. Тогдашние египетские фараоны уже не устраивали походов в Нубию. И непонятно, почему эпитафия погибшему нубийцу выполнена месопотамской клинописью.

Уже на борту самолета, бросая прощальный взгляд на необъятную горную страну под крылом, Грибов рассказал товарищам о результатах исследования. И высказал предположение, что только бегство от преследователей могло завести бывшего раба в эти каменистые дебри.

Выражаясь языком христианских священнослужителей, неисповедимы пути Господни.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЗАКЛЯТИЕ ЧЕРНОЙ ЗЕМЛИ

Глава I

ПЕРВЫЕ ШАГИ НА СВОБОДЕ

Мучительная ночь подходила к концу. Казалось бы, эта первая ночь на свободе должна нести одни только радости, но сложилось иначе. Все темное время было заполнено борьбой со свирепыми хищниками, буквально осаждавшими лагерь, с его ненадежными загородками и пылающим костром у входа. Азиаты, составлявшие почти половину людей, уцелевших в битве с носорогом, были сыты ночными приключениями по горло. Уже несколько часов между ними шло шептание, посвященное поиску пути выхода из Африки, где столько страшных хищников. Было решено единогласно: идти на восток, к левому берегу Нила, прямым путем к Азии.

Утром вожак азиатов, длиннобородый ассириец Паладиг, прямо объявил естественному общему предводителю, этруску Кави, об этом решении. Этруск и некоторые ливийцы попробовали уговорить идти на юго-запад отдельных товарищей, с кем успели подружиться во время похода, но безуспешно. Тогда Кави предложил желающим идти на восток, перейти на левую половину поляны, где вчера происходила та смертельная схватка с носорогом. Тотчас тридцать два человека, в том числе один тяжело раненый, поддерживаемый товарищами, отошли и упрямо отвернули лица.

Обе группы поделили поровну оружие и кувшины для воды, оставленные вчера египетскими воинами. Паладиг тут же распределил между самыми надежными друзьями пять копий, три лука со стрелами, два тяжелых ножа и два маленьких щита из шкуры гиппопотама. Остальным посоветовал подобрать на поле битвы все, что может пригодиться в пути. Сам же занялся двумя ранеными. Один, со сломанной рукой, мог идти самостоятельно, у другого, сирийца Меша, громадный рог разорвал тело от середины бедра почти до ребер. К счастью, внутренние органы не пострадали, но несчастный потерял много крови и не мог стоять даже с помощью примитивного костыля. Для него быстро сделали сиденье из твердой коры, обмотанной куском шкуры убитого ночью льва. По бокам к сиденью прикрепили две длинных веревочных петли, которые можно было надевать на плечи двум носильщикам. Раны еще вчера перевязали обрывками набедренных повязок — никакой другой одежды или ткани у недавних рабов не было.

Пока на месте битвы шло прощание с погибшими товарищами, вернее с их истерзанными за ночь телами, Паладиг с вниманием оглядывал стоящих возле него спутников, давно уже организовавших тесный кружок. Вот, например, сорокалетний халдей со сложным именем, замененным простым «Нафо». Бывший рыбак, заработавший во время путины неплохие деньги, он попробовал заняться торговлей, но его караван был атакован разбойниками, а сам он попал в рабство уже семь лет назад. Его несколько раз перепродавали, в Египет он попал случайно, после неудачного побега. Отличала его необыкновенная хитрость. Много раз ему удавалось отделаться от наказаний благодаря выдумкам и хорошему знанию языка египтян. Для Паладига Нафо был бесценным советчиком в трудных ситуациях.

Вот два неразлучных друга из местности, лежащей к югу от Иудеи. Египтяне называли этот народ «хериуша». Трудно найти друзей, менее похожих друг на друга. Первый, Петье, очень высокий и могучий, с добродушным лицом, был простым землепашцем, второй, Вальтиа, удивительно гибкий и подвижный, был жителем гор, пастухом. Они прекрасно дополняли друг друга для нужд похода — сила плюс ловкость.

Молодой шумер из города Урука, попавший в плен во время неудачного сражения, куда он пришел как ополченец, по имени Гатори, или попросту Гато. Хотя он исходил из сословия потомственных кузнецов, он владел еще множеством ремесел. Мастер на все руки — большая ценность в дальнем походе. И еще нубиец Хаару, единственный чернокожий, не пожелавший уходить с неграми на запад, так как жил на берегу Нила (Хапи по-египетски). Ему предстояло вернуться к реке и несколько дней идти вверх по течению, ведь его родина была недалеко от места слияния двух огромных рек (ныне — Белый и Голубой Нил) в единый поток. Для путников он был ценен как переводчик при общении с местными жителями. Между собой же азиаты объяснялись на невообразимой смеси родных языков с египетскими словами.

Собственно, ассириец не жалел о расставании с верными, блестяще зарекомендовавшими себя товарищами. Кроме желания идти кратчайшим путем, Паладигу очень хотелось отделаться от естественного вожака всех азиатов, этруска Кави. Тот возглавил в свое время мятеж, командовал охотой на носорога и был единственным человеком, способным держать его, азиата, на вторых ролях. Теперь никто не сможет оспаривать авторитет ассирийца. Старательно избегая взглядов негров и Кави, Паладиг уставился в землю. Здесь он случайно разглядел небольшой прямоугольный предмет. Это был указ владыки Юга об освобождении рабов за участие в охоте на носорога. Вчера Кави в гневе бросил этот папирус, узнав об обмане египтян — запрете возвращаться в Та-Кемт под угрозой нового рабства. Да, негры и ливийцы уходят на запад, в даль от Египта. А вот азиатам, возможно, еще не раз придется столкнуться с египтянами на востоке. Немного подумав, новый вожак подобрал папирус и спрятал в небольшом мешочке на шее, где хранились амулеты — некоторые вещи рабам иметь не запрещалось. Например, неснимаемый браслет из яшмы на руке Петье.

Как только все товарищи собрались, Паладиг дал команду выступать, разбившись парами. Раненого должны были нести двое, периодически меняясь, но Петье со смехом забросил обе петли себе на плечи и понес сирийца, словно рюкзак, спиной к спине. Да еще предложил товарищам дождаться, когда он, носильщик, запросит помощи.

Паладиг и Хаару пошли впереди, за тысячу локтей[3] от отряда. Все товарищи шли обратно к берегу Нила радостно, оживленно болтая и рассыпая строй — так непривычно было идти без надсмотрщиков, конвоиров, начальников. Это напоминало волшебный сон. А у вожака на душе было сумрачно. Он понимал, какую огромную ответственность взял на себя. Египтяне были, конечно, врагами, но с ними не приходилось беспокоиться ни о пропитании, ни о защите от зверей и разбойников.

Теперь все придется обеспечивать самостоятельно, оставаясь горсткой храбрецов во враждебной стране. Легко было увлечь товарищей на восток, но как найти правильную дорогу? В голове непрерывно всплывали слова нубийца-проводника: «Если ты переберешься через реку, на востоке будет каменистая безводная пустыня. Если ты перейдешь ее и перевалишь через высокие горы, придешь к берегу моря, где владычествует Та-Кемт. Если ты переплывешь море, там, говорят, пустыни еще страшнее. А в горах и по реке Ароматов (нынешняя река Атбара, правый приток Нила) живут племена, поставляющие Та-Кемту рабов в обмен на оружие». А как переплыть море, где ходят только египетские корабли? Моряков среди товарищей не было ни одного. Даже переправа через Нил была проблемой. Вообще-то, и к берегу Нила возвращаться было опасно из-за угрозы повторного рабства, но Паладиг надеялся, что египтяне еще вчера уплыли вниз по реке. Нужно было подумать и о пропитании, ведь теперь можно рассчитывать только на охоту, а у азиатов не было соответствующих знаний и навыков. Поэтому, едва растительность скрыла путников от глаз остающихся товарищей, вожак остановил спутников и велел усердно помолиться своим богам за благополучный исход их нового пути. Внутри каждого «землячества» уже давно установились ритуалы богослужения, одиночки же выбрали короткие молитвы, поэтому обращение к богам, уже спасшим вчера азиатов от гибели, было непродолжительным.

Солнце поднималось все выше, начинала мучить жажда, вожак понемногу ускорял шаг. И вдруг он остановился, напряженно вслушиваясь. Деревья саванны мешали обзору, но ухо уловило отдаленный стук топоров и человеческие крики. Вчера на пути от реки к месту охоты азиаты никого не встретили — значит, шум могли производить только египтяне, задержавшиеся по непонятной причине. Паладиг подал товарищам знак внимания, а сам начал осторожно красться от дерева к дереву. И, наконец, увидел интересное зрелище.

Местность прерывалась не глубокой, но широкой балкой, на дне которой суетились вчерашние охотники и воины, вокруг большой деревянной клетки с носорогом. Люди были по грудь перемазаны красноватой грязью. После недавних дождей грунт размок, платформа на бревнах-катках с тяжелым зверем увязла, египтяне принялись ее вытаскивать и превратили землю вокруг в настоящее болото. Пришлось заночевать, пока люди рубили жерди и рычаги, изготовляя импровизированный ворот. Но зверя нельзя было надолго оставлять связанным — это могло повредить его здоровью, а владыка Юга велел доставить носорога в цвете сил. Пришлось притащить от реки клетку, поставить на платформу, а веревки осторожно перерезать. После этого зверь долго метался по клетке, грозя разнести в щепки ее стенки, воинам и охотникам пришлось не спать и всячески укреплять преграду. Теперь начальник охоты послал в ближайшее селение за помощью, а путь был неблизкий.

Паладиг успокоился и дал команду идти. Эта местность не была запретной для вчерашних рабов. Начальник стражи увидел отряд и обрадовался — помощь трех десятков здоровых мужчин была очень кстати. Он привычным повелительным голосом скомандовал:

— Быстро сюда!

Некоторые азиаты автоматически шагнули вперед, но Паладиг тоже скомандовал:

— Ни с места! Они могут затеять какое-нибудь вероломство.

Начальник стражи вспомнил, что перед ним не рабы, а свободные люди, недобро усмехнулся и уже мягче крикнул:

— Ладно, идите сюда, не бойтесь. Помогите вытащить клетку, получите обед.

Это решило исход дела; у азиатов припасов не было, хорошо пообедать не помешало бы.

Вчерашние хозяева и рабы объединили усилия, взялись за веревки, рычаги, ворот. Только через час клетка была, наконец, на сухом месте. На носорога сквозь щели в решетках вновь накинули петли, и, несмотря на отчаянное сопротивление, зверь был опять связан, а клетка снята с платформы. Азиаты перепачкались не хуже охотников. Начальник стражи назначил обед у реки. Паладиг, к своей радости, разглядел среди охотников вчерашнего нубийца-проводника и попробовал с помощью Хаару выяснить некоторые подробности дороги. Сначала нубиец отмахивался, видимо, обиженный на азиата, не послушавшего вчерашних предостережений. Но потом смягчился и дал несколько ценных указаний.

У реки азиаты с наслаждением смыли с тел грязь и запекшуюся кровь, затем повар выдал каждому по миске супа и большой лепешке. Нафо выждал, когда начальник стражи насытится и подобреет, а затем подступил к нему со сладкими речами, прося перевезти освобожденных рабов на правый берег реки. Но на этот раз все халдейское красноречие не помогло. Начальник заявил:

— По правилам я должен схватить вас, как ослушников. Но поскольку я сам вас пригласил, то прощаю, однако требую сегодня же убираться отсюда.

На вопрос, где же будет разрешено переправляться, египтянин ответил — не менее чем в четырех днях пути вверх по течению, туда власть Та-Кемта уже не распространяется. Тогда Нафо стал просить дать азиатам хотя бы топор, чтобы можно было строить плоты. Начальнику очень хотелось спать после беспокойной ночи, и, чтобы быстрей отделаться от надоедливого просителя, он велел взять у плотника. Сам же повалился на траву и сразу захрапел. Нафо подошел к плотнику и нагло заявил, что начальник разрешил набрать всяких инструментов, а сам вытащил из ящика бронзовый топор. Возмущенный плотник попробовал отобрать свою собственность, но халдей так заорал, что даже начальник привскочил. Нафо, прыгая с высоко поднятым топором, кричал:

— Господин, он не дает, не дает! — На это начальник буквально зарычал:

— Отдай, чтоб его поразил Монту![4] — и тут же опять улегся.

Нафо с оскорбленным видом взял еще один топор, тесло, долото, маленькую пилу и несколько мелочей. Почти все эти вещи годились и как инструмент, и как оружие. После чего халдей подобрал брошенную египтянами рваную корзину, привел ее в порядок и подошел к повару с заявлением, что начальник стражи велел выдать каждому азиату по лепешке на дорогу. Повар беспомощно оглянулся на спящего начальника: разбудить ли его и подвергнуться такому же гневу, как плотник, или выдать требуемое? Махнув рукой и пробормотав что-то о неожиданной любви начальника к этим оборванцам, повар покидал в корзину тридцать две свежих лепешки. Азиаты, прекрасно понимавшие происходящие, кусали губы, чтобы не расхохотаться.

Веселье сразу кончилось, едва Нафо передал товарищам приказ начальника. Похоже, азиаты мало выиграли по сравнению с товарищами, ушедшими на юго-запад. Конечно, далеко вверх по реке они не пойдут, но сейчас нужно хотя бы имитировать выполнение приказа и пойти на юг. Убыток от выходок Нафо не настолько велик, чтобы совершать возмездие, начальник может даже посмеяться, узнав правду. А сейчас нужно только добраться до первого селения, где у жителей есть лодки. Потом, как посоветовал проводник-нубиец, лучше всего пройти еще немного вверх по течению и выйти к месту слияния двух больших рек. Это вызвало горячее одобрение Хаару.

Путь вверх по реке оказался не таким простым, как представлялось. Во-первых, наступила сильная жара. Во-вторых, берега были болотистыми, кишащими змеями, а также заросшими тростником, с тучами комаров, иногда на сотни локтей от воды. Здесь могли таиться и крокодилы. Поэтому пришлось отдалиться от воды на две-три стадии[5] и идти по сухой, растрескавшейся земле. В этот жаркий час наземные хищники отдыхали, и можно было идти без опаски. А вот надежды на людей не сбылись. В первое селение пришли уже через пару часов, но нубийцы встретили путников враждебно. Очевидно, начальник не солгал, что местные жители оповещены и будут ловить дезертиров. Лишь папирус в руках Паладига их успокоил, но дать лодки для переправы они почему-то отказались. А следующее селение, куда пришли уже вечером, было слишком маленьким, и жители лодок не имели. Пришлось удовольствоваться от жителей козьим молоком к лепешкам да разрешением переночевать в загоне для коз, вместе с двумя пастухами, охранявшими животных от хищников. Кроме того, раненому, которого сильно лихорадило, нубийцы подарили старенький кожаный плащ. Хаару выяснил, что сюда весть об охоте и рабах-беглецах египтяне уже не доносили. Выше по реке были большие селения, где можно было рассчитывать на помощь. Очевидно, начальник охоты преувеличил пределы влияния своей державы в нубийских землях.

Действительно, на следующий день предъявлять документ не пришлось, но жители встречали азиатов враждебно, несмотря на все уверения Хаару в миролюбии. Видимо, азиатов принимали за египтян, оставивших после себя дурную память. Подобное впечатление создавало египетское оружие в руках азиатов. Лишь законы гостеприимства удерживали нубийцев от нападения на путников. Еду пришлось добывать самостоятельно, благо после разлива реки осталось множество мелких озер, кишащих рыбой.

Испеченные на огне, рыбы были довольно вкусными, но отсутствие соли воспринималось болезненно. Сдабривали животную пишу финиками, правда, еще не совсем спелыми. Селения попадались все чаще, но жители их словно сговорились отказывать в переправе. Повсюду виднелись поля и паслись стада коз, овец и лошадей. А ближе к вечеру на горизонте возникло нечто, напоминающее город. Так как добраться туда можно было лишь в темноте, решили подождать до утра. Заночевали в пальмовой рощице между двумя близко расположенными селениями, рассчитывая на безопасность от ночных хищников вблизи населенных мест; разводить огонь остереглись.

Задолго до рассвета вышли в путь, и после восхода уже отчетливо виднелись городские стены со сторожевыми башнями. Встречные негры сначала удивленно смотрели на путешественников, столь непохожих на египетских купцов. Но некоторые тут же бежали к городским воротам. До них оставались не более четырех стадий, когда произошло нечто неожиданное: под глухой бой барабанов из шкуры гиппопотама, какие путники видели у нубийцев во время плавания к месту охоты, из ворот вышли и выстроились густой цепью воины. Около двух сотен. В руках они держали копья, более тяжелые, чем египетские, мечи длиннее египетских, кожаные щиты и, что особенно встревожило Паладига, метательные дротики. На головах — круглые кожаные шлемы. Вместо набедренников, как у египтян, на них были легкие серые плащи без рукавов.

Медленный тяжелый шаг, с копьями наперевес, с четким сохранением строя, выдавал хорошую боевую выучку. Паладиг и Хаару, без оружия, с выставленными вперед руками, поспешно пошли навстречу; нубиец издалека принялся выкрикивать слова миролюбия, но воины словно не слышали. Очень скоро могли полететь дротики, поэтому друзья медленно начали пятиться, непрерывно размахивая пустыми руками, но все было напрасно. Принимать бой — об этом и речи быть не могло. Впрочем, воины, судя по всему, собирались не сражаться, а только отогнать пришельцев от города.

Было решено взять круто к западу и обойти город с тем, чтобы потом вернуться к реке. Азиаты двинулись по большой дуге, а защитники города — по малой. Благодаря какому-то наитию Нафо успел зачерпнуть своим кувшином воду из реки. Быстро выяснилось, что долина реки здесь уже узковатая и отдалиться от преследователей не удастся. Тогда Паладиг дал команду подняться на плоскогорье и идти поверху. Склон был пологим, подъем прошел без труда. Чтобы не раздражать воинов-нубийцев, Нафо предложил скрыться с глаз и идти, не видя реки. Так они шли до полудня, среди негустой травы и редких деревьев, пока жара не стала нестерпимой. Здесь, вдали от реки, воздух был очень знойным, а деревья с засыхающей от жары листвой давали мало тени. Когда Хаару осторожно выглянул из-за края склона, он увидел преследователей, идущих буквально в ногу с беглецами. Это вызвало тревогу, азиаты нашли довольно густой кустарник и скрылись под его навесом. Здесь они жадно накинулись на воду, восхваляя предусмотрительность Нафо. Но каждому досталось только по несколько маленьких глотков.

Хаару вернулся к месту наблюдения: ведь нельзя было допустить, чтобы преследователи подкрались незаметно. А может, они ушли вперед, и тогда удастся добыть еще воды? Но нубиец вернулся с сообщением, что воины тоже почему-то остановились и выжидают. Это вызвало недоумение: ведь преследователи не видят азиатов. Может, они тоже устали и решили просто отдохнуть? Жара располагала ко сну, и скоро все беглецы, кроме часового и раненого сирийца, уснули. У Меша началась лихорадка, рана воспалилась. Часть воды пришлось потратить на промывание раны.

Вожак не дал азиатам долго отдыхать. Едва солнце передвинулось на две ладони, он подал сигнал к выступлению. Было очень трудно выйти из тени, но жажда толкала на поиски воды. Азиаты скрытно шли уже полчаса, когда Хаару с возросшей тревогой сообщил, что преследователи тоже двинулись в путь. Они что, ясновидящие? Паладиг пошел на хитрость, чтобы это проверить; он приказал повернуть назад и попытаться спуститься к реке за спиной воинов. Но уже через десять минут преследователи тоже повернули на север. Это было уже непостижимо. А главное, постепенно вырисовывался их коварный замысел: рано или поздно азиатам из-за жажды придется или принять неравный бой, или сдаться на милость преследователей. Бывшие рабы вспоминали, как переносили жажду в пустыне после мятежа, там без воды на такой жаре идти можно было не больше суток. Нужно опять идти на юг, возможно, нубийцы с наступлением ночи откажутся от преследования. По пути они миновали много селений, больших и малых, и в каждом осталась несбыточная надежда переправы на другой берег.

Подошел вечер, преследователи неутомимо шли за беглецами. Конечно, закаленные мужчины могли продолжить путь и ночью, благо на горизонте слева уже появилась полная луна, но мысль о хищниках заставляла остановиться и построить загородку. Уже на самом закате Вальтиа заметил, что часть склона с плоской, слегка наклоненной к реке верхушкой отделена глубокой промоиной. На нее можно забраться и провести ночь в относительной безопасности; от людей и зверей можно отбиваться, так как края промоины были почти отвесными. Горец без малейшего труда поднялся, вернее, взлетел на верхушку и с помощью веревки поднял туда товарищей. Пора было подумать об ужине, но в запасе были только сырые рыбки, да без воды ничто другое и не лезло в рот. Разводить огонь Паладиг запретил, хотя это усиливало опасность со стороны хищников. В настоящий момент двуногие враги представлялись более опасными.

Несмотря на усталость, многие долго не могли заснуть из-за тревожных дум и мучительной жажды. Было очень обидно, став свободными, снова ощущать людей врагами.

— Нет, Африка была и остается для нас заклятым местом. Только Азия принесет спасение! — вынес приговор вожак.

— У меня особое опасение вызывает раненый, — откликнулся Нафо, немного разбиравшийся в медицине. — Если завтра до полудня не найдем воды, он умрет. Нужно будет выступить до рассвета и любым путем пробраться к воде.

Луна заливала долину реки серебряным светом, все было видно как на ладони, но никакого движения внизу не ощущалось. Преследователи оставались на месте, жгли костры. Издалека доносилось рычание хищников, но на азиатов они не пытались напасть. То ли боялись крутого склона, то ли ощущали многочисленность людей.

Едва луна подошла к горизонту, а звезды побледнели, беглецы тронулись в путь, на юг. И опять-таки, едва приблизился рассвет, внизу были замечены преследователи. Дело принимало грозный оборот. И тут Нафо подсказал выход. Азиаты пересекали довольно глубокое русло пересохшего ручья, ведущее к самой реке. Халдей предложил двум друзьям затаиться на дне русла, в сухом тростнике, а остальным сбиться в кучу, чтобы со стороны нельзя было их пересчитать, и продолжить путь. Так они отведут преследователей подальше, а Петье и Вальтиа скрытно спустятся к реке с четырьмя кувшинами и наберут воды для всех. Первая часть замысла удалась, тем более что теперь азиаты шли открыто, по самому краю, приковывая к себе взгляды нубийцев; никто из преследователей не остался на месте. Друзья просидели в засаде довольно долго и уже собирались вылезти, как вдруг чуткое ухо горца уловило подозрительный шорох. В сухое русло, совсем рядом с засадой, сбежали два чернокожих подростка, быстро вскарабкались на противоположный склон и стали наблюдать за уходящими. Так вот почему преследователи были в курсе всех передвижений азиатов! Конечно, эти мальцы подавали сигналы своим взрослым союзникам.

Друзей охватила настоящая ярость. Вальтиа в два прыжка настиг подростков, схватил за шеи и сбросил на дно русла, прямо в руки Петье. Богатырь отвесил обоим по скромной оплеухе, после чего те и не пытались бунтовать. Горец же быстро скрутил их веревкой, спина к спине. Теперь в руках азиатов были заложники и можно было менять весь план. Вальтиа выскочил из русла ручья и оглушительно засвистел, призывая товарищей. Те, конечно, очень удивились, но вернулись быстро. Нубийцы тоже повернули назад. Теперь, после краткого совещания, азиаты вместе с пленниками стали открыто спускаться. Невозможно представить, какой поднялся вой со стороны преследователей, когда они увидели связанных пленников. Их начальник приказал нападать, но Петье демонстративно приставил нож к горлу одного из подростков, и нубийцы остановились. Хаару фомко, насколько позволяло пересохшее горло, предложил начать переговоры. Тотчас два безоружных нубийца (как оказалось, один из них был отцом меньшего подростка) стали медленно приближаться.

Хаару и Нафо пошли договариваться, остальные быстрым шагом направились к воде. Преследователям было предложено оставаться на месте. Вволю напившись, обмывшись и прихватив воды для парламентеров, азиаты вернулись. Теперь, когда жизнь подростков зависела от разумного поведения воинов, договориться удалось быстро. Хаару объяснил, что все они — мирные люди, что они отпущены из плена и идут домой, и возле реки они будут находиться лишь до места слияния двух истоков. Было предложено, что двое нубийцев пойдут вместе с азиатами, остальные пусть не двигаются. В полдень подростки получат свободу. Кроме того, Нафо выторговал у преследователей кое-какие продукты, так как именно нубийцы виноваты, что азиаты все время не могли охотиться. И это условие было выполнено сразу. Жаль, что у преследователей не было лодок, можно было бы решить и главную проблему. Наевшись и напившись, все тронулись в путь, причем на этот раз два друга с пленниками напоказ составили арьергард, чтобы избежать вероломства. Впрочем, предосторожность оказалась излишней, нубийцы действительно не тронулись с места.

Вплоть до полудня Хаару пытался разговаривать с двумя нубийцами. Они оказались словоохотливыми, рассказывали о своем быте. Оказывается, город был резиденцией местного правителя, тот и организовал преследование чужаков. Местные жители иногда подвергались насилиям не только со стороны египтян, но и разбойников из числа кочевых племен. А против мирных путников они ничего не предпримут. И только о самом важном, о путях выхода из Нубии в Азию, они не говорили, ссылаясь на незнание. А у Нафо в голове гнездилось убеждение в коварстве нубийцев. Халдей все время вспоминал сначала удивление, затем насмешку на черных лицах, обычно таких добродушных, при словах о месте слияния двух рек.

Наконец, наступил полдень, подростков развязали и передали сопровождающим. Отец долго и придирчиво расспрашивал сына об обращении с ним в плену. Впрочем, теперь о возмездии за оплеухи, отвешенные богатырем, не могло быть и речи. Поэтому нубийцы ограничились пожеланием счастливого пути. Отец пожелал также быстрейшего достижения желанной цели — места слияния двух рек. При этом и взрослые, и подростки почему-то расхохотались. Подозрения Нафо усилились. Но усталость, голод и жара сделали свое дело, было решено устраиваться на отдых и ночлег в этом месте. Вооруженные азиаты отправились искать добычу в окрестных рощах и добыли двух молодых бородавочников.[6] Остальные соорудили ограду из колючих ветвей вокруг дерева с раскидистой кроной, натаскали внутрь побольше топлива (для добывания огня у Нафо имелось кресало, «позаимствованное» им у египетского плотника). Как только мясо животных было вымыто в реке и доставлено внутрь ограды, вход заделали. Люди плотно поели, а оставшуюся часть добычи закрепили над углями для копчения впрок и тут же улеглись спать. Следить за процессом остался Гато, выполнявший одновременно роль часового до полуночи. Ночь была свежей, и Меш улегся возле самого костра, уступив другу подаренный плащ. Это имело чуть позже самые благоприятные последствия.

Устраивая лагерь вокруг дерева, значительно подсохшего в жаркое время года, азиаты не учли очень важной детали — одна из длинных ветвей выступала за пределы колючей ограды и находилась всего в шести локтях над землей. А когда люди уснули, к загородке в темноте подкрался голодный леопард, привлеченный, видимо, запахом мяса. Выждав, когда часовой отдалится за ствол дерева, хищник легко запрыгнул на предательскую ветвь, миновал ограду и начал поджидать бродящего по кругу шумера. Мышцы зверя нетерпеливо подрагивали, выжидая удобный момент для броска. Гато прошел мимо, и леопард прыгнул ему прямо на плечи, сбив с ног ударом. Часовой полетел кубарем, ремешок на шее лопнул, и плащ, вместе с вцепившимся в него леопардом, соскользнул на землю. Мгновенно опомнившийся азиат заорал благим матом, чутко спавшие товарищи повскакали уже с оружием в руках. Увидев себя окруженным врагами, хищник тут же взбежал по стволу наверх и по той же ветви скрылся во мраке. Незадачливого часового осмотрели; когтями леопард захватил только плащ и лишь сильно расцарапал кожу. Раны промыли и присыпали холодным пеплом, Вальтиа залез на дерево и топором обрубил злополучную ветвь. Можно было радоваться, что легко отделались, и спокойно продолжать сон, но непоколебимое решение в голове вожака уже созрело.

При пробуждении Паладиг заявил:

— С меня довольно! Сегодня же мы любой ценой переправляемся через реку, даже если придется обидеть местных жителей. Конечно, без трупов!

Глава II

ПАЛЯЩЕЕ ДЫХАНИЕ

Следующее утро сразу принесло возможность осуществления этого замысла. Разведчики обнаружили впереди небольшое селение с деревянными домами на сваях. Наблюдение показало, что в селении сейчас находятся лишь женщины и дети, да еще два старых нефа возятся на берегу с рваными сетями. По-видимому, мужчины ушли на охоту или рыбную ловлю. Но главное — на берегу, возле стариков сушатся две лодки, вполне пригодные для переправы, рядом торчат из песка весла. Так как раньше все попытки добиться лодок просьбами провалились, решено было прибегнуть к силе, только без схватки. Главное — внезапность и устрашение.

Паладиг и его «кружок», хорошо вооруженные, ворвались в селение и сразу подбежали к лодкам. При виде направленного на них оружия старики и не пытались сопротивляться, только просили не причинять вреда женщинам и детям. Тем временем остальные азиаты окружили все околицы, блокировав население. Женщины подняли громкий крик, принялись беспорядочно хватать детей и прятаться по домам. Нафо, осмотрев лодки опытным глазом рыбака, сразу заявил, что каждая может удержать не более пяти человек. А ширина реки в этом месте достигала 8–9 стадий. Если одновременно уплывут десять человек, а потом двое из них пригонят лодки обратно, то потребуется не менее четырех рейсов, а это займет время до темноты. Но выбирать не приходилось, дело было начато.

Десять человек под командованием Нафо разместились в лодках. Последние были старыми, кое-где протекали, поэтому щели пришлось срочно конопатить чем попало. В лодках разместили двоих раненых, и переправа началась. В качестве конечного пункта был намечен невысокий холм на другой стороне, откуда можно хорошо обозревать окрестности. Уже через две сотни локтей от берега течение стало мощным, пришлось прилагать все силы для удержания лодок на ходу. Лишь искусство Нафо позволяло уверенно направлять эти скорлупки, осевшие в воду почти до краев. Гребцы, уставая, часто менялись, но что же будет на обратном пути?

Тем временем женщины понемногу справились с первым испугом и стали по одной выходить из хижин. Хаару принялся их успокаивать, а Паладиг запретил товарищам грабеж и насилие в селении — ведь мужчины могли вернуться и отомстить. Хаару в приязненных выражениях попросил у женщин еды, и те принесли ореховые лепешки, пресный сыр и вареную рыбу. Тем временем мальчишки то и дело пытались проскочить за оцепление, приходилось их спокойно, но неумолимо возвращать. Два старика присоединились к трапезе, и Хаару рассказал им о себе, о своем доме, потом спросил, далеко ли отсюда место слияния двух больших рек. Старики сначала не поняли, потом объяснили:

— Туда два дня плавания на лодке вниз по течению.

Весь похолодев, нубиец стал переспрашивать:

— Куда нужно плыть?

Старики вновь показали ему на север.

— А как далеко отсюда до второй реки по суше?

— Трое суток пешего пути на восток, через плоскогорье. Но туда большая часть пути — через каменистую пустыню. Наши люди так не ходят.

Хаару немедленно сообщил эту жуткую весть вожаку, и оба принялись гадать, когда же именно азиаты проскочили место слияния рек? Оставалось предположить одно: именно там располагался город, от которого их отогнали нубийцы. Теперь стал понятен их злорадный смех при прощании. И ведь ничем нельзя отомстить за обман.

— Но почему в людях столько зла по отношению к тем, кто не причинял им вреда? Нет, из Африки надо выбираться как можно быстрее! И никому здесь не доверять! — злобно добавил Паладиг. — А ведь теперь нам придется переплывать не одну, а две великих реки. И тебе, Хаару, нужно будет потом возвращаться назад, вниз по реке. Жаль, что местные жители — твои земляки. Они бы мне ответили за вероломство своих сородичей!

Переправа тянулась нестерпимо долго, причем лодки сносило гораздо ниже намеченного холма. Наконец, азиаты выгрузились и направились к холму, волоча лодки на веревках, причем отбуксировали их вверх еще на несколько стадий. Обратная переправа заняла гораздо больше времени. К удивлению азиатов, одну из лодок привел Нафо — вот же неутомимый! Ведь ему было около сорока, по тем временам возраст очень солидный. Паладиг сразу посвятил друга в суровую тайну. Оба решили пока не сообщать ничего товарищам, во избежание эксцессов со стороны азиатов по отношению к обитателям селения. Новый десяток уселся в лодки, и оцепление очень поредело. Дети постарше то и дело пытались проскочить между охранниками, что выдавало нечто большее, чем простую шалость. Видимо, женщины хотели донести до мужей весть о нападении на селение. Только несколько стрел, пущенных для острастки над головами детей в стволы деревьев, заставили мальчишек вернуться к домам. Нафо вместо отдыха снова возглавил переправу. На этот раз лодки двигались как-то уверенней, халдей уловил особенности фарватера. А переправившиеся товарищи уже готовили лагерь для ночлега на вершине холма, занимались рыбной ловлей, в то время как Вальтиа убежал на разведку окрестностей.

Следующая переправа началась уже сильно за полдень, и опять кормчим был Нафо. На этот раз Паладиг снял оцепление — все равно оставшиеся шесть человек не могли уследить за всем селением. Азиаты сгрудились на берегу, а мальчишки тут же кинулись вдоль реки на север. Теперь счет пошел на минуты. И поведение женщин и стариков изменилось, стало откровенно вызывающим. Очевидно, мужчины селения рыбачили где-то невдалеке. Конечно, азиаты пока не сделали ничего такого, что потребовало бы жестокой расправы, но доверие к нубийцам уже полностью исчезло. И чем самоувереннее становились жители, тем больше нервничали пришельцы. Правда, все три наличных лука со стрелами оставались у них, так что в случае схватки нубийцы дорого заплатят за победу. Но погибать сейчас, когда вдали маячило возвращение домой, было особенно нелепо. Ладно, в крайнем случае, вновь придется брать заложников, уже из женщин, а не детей.

К счастью, на этот раз в лодки сели по паре гребцов, и возвращение произошло быстро. Азиаты, не дожидаясь, бросались в воду и карабкались в лодки, едва не опрокидывая их. Самоуверенность стариков дошла до того, что они пытались протестовать против экспроприации их собственности, а потом осыпали уплывающих злобной бранью. Хаару обещал оставить лодки в полной сохранности на правом берегу, но это никого не успокоило. Приближались к земле уже на закате, и опытное ухо Нафо уловило частые удары весел, далеко разносившиеся по поверхности воды с севера. Это явно спешили вернуться мужчины. Но быстро наступившая темнота скрыла и реку, и противоположный берег. Переправившиеся в полном составе азиаты расположились на холме, выставив часовых. Настроение было приподнятое — еще бы, преодолено первое серьезное препятствие на пути к Азии. Поэтому у вожаков не повернулся язык разочаровать товарищей. Вальтиа рассказал о результатах разведки: на востоке начинался довольно крутой подъем, переходящий в плоскогорье, а дальше тянулась каменистая пустыня.

На рассвете Паладиг устроил совет. Новость произвела на азиатов ошеломляющее впечатление, раздались глухие проклятия в адрес нубийцев. Кстати, лодок на берегу уже не было, их исчезновение произошло так незаметно, что это можно было считать намеком — так же неслышно нубийцы могли подобраться к лагерю. Нужно было быстрее уходить, но прежний опыт перехода через пустыню показал, что требуется серьезная подготовка, ведь три дня в пустыне — не шутка. Азиаты тут же двинулись в путь вдоль берега, разумеется, на север. Примерно в шестидесяти стадиях от холма был найден довольно полноводный ручей — вдоль него и решили углубляться в пустыню.

Ближайший поход в саванну и рощи дал обильную добычу. Азиаты смогли не только отъесться за все дни голодания, но и навялить мяса впрок. Из шкур были сделаны накидки, покрывающие головы и плечи. Гато вырезал для всех деревянные подошвы, которые можно было тонкими ремешками закреплять на ногах — путь босиком по камням, особенно раскаленным, был невозможен. Но особую проблему представляла вода, ведь четырех кувшинов, оставшихся от египтян, было недостаточно. Поэтому из высушенных шкур были изготовлены бурдюки. На этот раз с азиатами не было ливийцев, так хорошо показавших себя в пустыне, приходилось полагаться только на небольшой опыт, полученный за три дня бегства после мятежа. А путь был совершенно неизвестным, и три дня могли превратиться и в четыре, и в пять. Нужно было помнить и о раненом сирийце, тот уже начал поправляться, но идти сколько-нибудь долго не мог. Его легко было нести в обычных условиях, но на исходе сил любой груз кажется каменной глыбой.

Чтобы максимально сократить время пути через безводные места, было решено заблаговременно добраться до истоков ручья. Так и было сделано, с утра и до полудня шли вверх по руслу, сначала среди великолепной растительности, пальм, зонтичных акаций, высокого тростника. Затем деревья стали попадаться все реже, все больше прижимались к земле, тростники разбились на небольшие островки, все чаще сменяясь колючими травами и кустами. То и дело люди вспугивали затаившихся в траве птиц с ярким оперением, ящериц, мелких животных. Главный исток ручья представлял собой родник, выбивающийся из-под камней склона. Здесь и предстояло дождаться спада жары. Паладиг решил максимально увеличить суточные переходы, поэтому следовало дождаться не ночи, а только заката. Поужинав и напившись напоследок, азиаты отважно выступили в неизвестный путь, ориентируясь лишь на собственные тени, падавшие к востоку. Паладиг распределил людей в колонну по двое, приказав соблюдать этот порядок на всем пути. Первые стадии были пройдены с большим воодушевлением: ведь впервые после расставания с египтянами путь был направлен прямо на восток. Даже сириец Меш, опираясь на палку, прошагал первый час наравне с товарищами.

Между тем заря погасла, и с удивительной быстротой опустилась ночь. Ущербной луны еще не было видно, зато слева от путников зажглась такая родная путеводная звезда Севера — Полярная. Теперь только она была маяком родины. Но как низко над горизонтом светился этот огонек! Для грамотных людей было бы явственно видно, сколь далеки от них родные места в Азии.[7] И еще одно зрелище доказывало огромное удаление азиатов от родины — за их спиной небо продолжало светиться размытым розоватым горбом;[8] его свечение вместе со светом удивительно ярких, мерцающих звезд позволяло видеть даже мелкие камни под ногами. Ничего подобного в своих городах и селах азиаты не наблюдали. Впрочем, вскоре это свечение померкло, зато возникло другое прямо впереди — это всходила луна.

Вместе с солнечным светом исчезла и жара. Постепенно сгущалась прохлада, и такая заметная, что приходилось ускорять шаги для согревания. Сириец не поспевал за товарищами, Петье вновь взял его на плечи, передав поклажу другу. Местность продолжала повышаться, подъемы часто прерывались впадинами, вокруг выступали валуны разных размеров и причудливых форм. В серебристом свете луны азиатам чудились вокруг то животные, то дома, то столбы и башни. Раздававшийся еще с заката вой хищников становился все глуше, люди все дальше углублялись в царство каменистой пустыни.

Судя по луне, подошла полночь, когда вожак разрешил первый привал. Путники сбились в кучу, чтобы сохранить тепло. Хотелось пить, но все сдержались, ведь воду нужно было беречь, как сокровище; даже раненый сириец отказался. Вспоминалось первое бегство через пустыню, муки жары, гибель товарищей от жажды. Тогда бешеный ветер песчаной пустыни — самум — поставил неодолимое препятствие на пути к свободе. А какие сюрпризы может принести каменистая пустыня? Несмотря на утомление, все сами стали торопить Паладига с новым выступлением.

Рассвет заставил ощутить все могущество пустыни. Серый шлак под ногами, желтые и красноватые скалы вокруг, совершенно сухая колючая трава отдельными обрывками — и никаких признаков жизни. Лишь в небе на западе был виден парящий коршун (не их ли он высматривал как потенциальных жертв?), да мелкие надоедливые мухи крутились перед лицом. Азиаты помнили, что в пустыне можно идти максимум до полудня и до этого времени нужно найти подходящее место для привала. Тени быстро укорачивались, жар начинал веять и сверху, и снизу, от нагретых камней. Сейчас азиаты так далеко продвинулись на юг, что в полдень солнце стояло почти над головой.

Пересеченная местность не допускала дальнего обзора, а поднимавшаяся ветерком мелкая пыль засыпала глаза, поэтому азиаты шли, как в тумане, без ориентира. И чуть не случилось несчастье. Идущий впереди Вальтиа едва не свалился в овраг, внезапно открывшийся под ногами. Лишь инстинкт горца позволил ему отпрыгнуть в сторону.

Сразу насторожившиеся азиаты столпились у края длинной трещины шириной от пяти до шести локтей, а глубиной — не менее двадцати. Она тянулась с севера на юг, а затем переламывалась под прямым углом. Это создавало возможность укрытия, так как тень сохранялась в разных частях трещины все светлое время дня. О лучшем месте для дневки нечего было и мечтать. В месте перегиба ширина трещины не превышала трех-четырех локтей, благодаря чему Вальтиа мгновенно спустился на дно, упираясь руками и ногами в противоположные края. Азиаты тут же начали спускать ему на веревках вещи, затем раненого сирийца. Пока спускались остальные, неугомонный горец успел осмотреть дно трещины на большом протяжении и обнаружил в северном конце нечто вроде пещеры с узким входом, косо уходящим вглубь. Там должна была сохраняться прохлада.

Паладиг первым делом напоил товарищей, строго следя за расходом воды. Есть же, несмотря на усталость, никому не хотелось из-за жары. Можно было ложиться спать, охраны не требовалось — кого следовало опасаться в столь уединенной местности? Но каменистое дно, усыпанное щебнем, представляло собой малоуютную постель. Поэтому Вальтиа предложил:

— Давайте я осмотрю пещеру. Там легче перенести жару, да и на дне песок, а не камни.

Предложение понравилось. Горец легко пролез внутрь и начал осматривать углы, как вдруг произошло нечто странное. Наблюдавший снаружи Петье увидел, как его друг закачался, схватился за грудь и начал медленно оседать на пол. На крики: «Что с тобой?» он не отвечал, а упал и перестал двигаться. Богатырь тут же полез в пещеру, что удалось далеко не так легко, как сухощавому горцу. Стоящий снаружи Нафо велел скорее поднять потерявшего сознание Вальтиа, подхватил его под мышки и вытащил, причем голова горца бессильно стукалась о края узкого прохода. Больше всего все боялись, что беднягу укусила змея или ядовитый паук. Халдей с облегчением увидел, что горец дышит, хотя и очень редко, и сердце бьется, обрызгал его лицо водой и принялся растирать. Вальтиа вскоре начал кашлять и открыл глаза. Нафо подошел к пещере, чтобы подать руку Петье, но с ужасом увидел, что тот тоже лежит неподвижно на дне пещеры. Дальше все происходило так быстро, что никто из окружающих не успел ничего понять. Халдей вдруг опоясался концом веревки, сунул другой конец в руки Паладигу, а сам мгновенно оказался в пещере. Здесь он с непостижимой легкостью приподнял тело богатыря, подтолкнул вверх настолько, чтобы остальные азиаты успели его подхватить. В тесном проходе могли поместиться только двое, и они с трудом вытащили товарища, которого, кстати, подталкивал снизу Нафо. Если бы кто-нибудь мог спокойно наблюдать, он бы заметил, что бывший рыбак и ныряльщик задерживает дыхание. Затем на веревке подняли и спасателя. Тот, едва отдышавшись, принялся приводить в чувство и Петье.

Как многие и ожидали, оба спасенных не помнили ничего, только начавшееся головокружение. Нафо рассказал:

— Я сталкивался с подобным происшествием у себя на родине. В соседней деревне несколько ребят, игравших в прятки, схоронились в заброшенном глубоком погребе и там задохнулись насмерть. Застойный воздух почему-то не годится для жизни.[9] Во всяком случае, придется предпочесть духоту здесь, чем неизбежную смерть в прохладе пещеры.

Пришлось устраиваться, как попало, и тут же все забылись глубоким сном. Но уже через два часа всю трещину залило солнечным светом, и пришлось перебираться в ее другое колено, где даже в тени камни еще долго излучали жар, от которого азиаты обливались потом.

Наконец, тень полностью покрыла стены трещины. Худо пришлось бы азиатам, если бы Вальтиа погиб в пещере или тяжело заболел — выбираться по отвесным краям без веревки было очень опасно и тяжело. Но горец как будто и не переживал только что предсмертное состояние — с легкостью дикой кошки вскарабкался наверх и помог вылезти товарищам.

— Эта трещина образовалась в результате сильного землетрясения, — высказал предположение Паладиг. — Мой собственный городок подвергался подобному бедствию, там несколько домов провалилось в разверзнутую под ними землю. А трещина прорезала речку, и все провалившиеся люди утонули.

Теперь все почувствовали волчий голод, плотно поели, но пить пришлось умеренно — запас воды уменьшился вдвое.

По заходящему солнцу Паладиг определил направление дальнейшего пути на восток. Местность шла полого вверх, прямо в проход между двумя невысокими вершинами. Даже после заката эти вершины продолжали слабо сереть на фоне темного неба. Азиаты бодрым шагом шли в родную сторону, даже сириец сегодня часто слезал с сиденья и шагал самостоятельно. Впрочем, Петье тоже полностью оправился после несчастья и легко нес свою живую поклажу. Ночь, кроме живительной прохлады, принесла путникам и их путеводную звезду. Оказавшись между двумя горами, азиаты были вынуждены остановиться до появления луны, так как в темноте можно было свалиться в трещину, подобную давешней. К сожалению, ночное светило сегодня взошло на целый час позже, чем вчера, у него уже обрисовались рожки, направленные не к западу, как на их родине, а почти прямо вниз. Разговаривать отдыхающим не хотелось, многими уже овладевали тревожные мысли.

Наконец, восток засветился, и все поспешно тронулись в путь. Миновав распадок между горами, путешественники подметили, что подъем закончился, пошли бесконечные гряды выветренных скал, между которыми приходилось искать проходы. Ночная тишина нарушалась только шорохом шагов, никаких живых голосов не доносилось ни спереди, ни сзади. Иногда Вальтиа взлетал на верхушки скал, чтобы наметить в лунном свете дальнейший путь. Один раз Паладиг составил горцу компанию и был поражен зрелищем бесконечного каменного моря, покрытого застывшими волнами; тени от холмов казались черными пропастями. Подул довольно сильный западный ветер, словно подгоняя азиатов, и понес тучи пыли. Иногда между скалами возникали легкие смерчи. Пришлось обвязать тряпками лица до самых глаз. Все невольно вспоминали самум в пустыне, но здесь не было ползущих песчаных гор, угрожавших гибелью. Пыль заслонила полярную звезду, так что люди почувствовали себя еще более одинокими. Луна приближалась к зениту и переставала быть ориентиром. Если бы ветер не улегся, пришлось бы дальше идти наугад. Но, к счастью, ветер стих, пыль начала оседать, и в ночном небе опять обрисовался слабо светящийся горб, но на востоке. Туда и направил шаги проводник Хаару.

Уже на рассвете азиаты заметили начавшийся небольшой спуск, террасами. Это показалось всем добрым знаком. Но затем местность стала опять удручающе плоской, скалистой. Люди нарушили строй, шли кучками, хотя вожак постоянно требовал не растягиваться. Опять вставал вопрос о поиске места для дневки. Наверняка среди этих скал найдутся и пещеры. Что же касалось признаков жизни, то они опять представляли собой купы сухой травы или стелящегося кустарника. Но их было так мало, что не хватило бы даже на костер. Правда, взгляд вдаль показывал, что пустыня уже кончается. На горизонте виднелась уже знакомая картина саванны, выжженной в это время года. Едва поднялось солнце, как на горизонте стали смутно виднеться огромные зеленые деревья и озеро перед ними. Но Хаару разочаровал товарищей:

— Это перед нами просто марево, видение. Если к нему идти, оно начнет отодвигаться. Так злые силы заманивают доверчивых путников в сторону от дороги, чтобы погубить.

— Но ведь вода видна ясно, даже деревья в ней отражаются, — возразил кто-то, — А вон и люди, только какие-то огромные.

— Это все действительно есть где-то, только очень далеко, — пояснил нубиец, — А демоны приближают, непонятно как.

— У них, наверное, есть увеличительное стекло,[10]— невесело пошутил Гато.

Небо было совершенно безоблачным, как в Та-Кемте, пыль давно осела, восходящее солнце слепило глаза. Скалы мельчали, местность стала ровнее. Проводники вдруг услышали призывный возглас Нафо.

Халдей, идущий несколько в стороне от Паладига, замахал руками и стал показывать на землю. Да, и вожак, и другие путники не заметили этого чуда — их путь пересекала дорога.

— Только этой дорогой люди не пользовались очень давно, может быть, столетиями, — упавшим голосом пояснил Нафо. Но выбитые в каменистой почве колеи от тяжелых колес кое-где еще не были заметены пылью. Судя по выбоинам, дорога шла с северо-востока на юго-запад, почти поперек их пути. Устремив свой зоркий взгляд горца на северо-восток, Вальтиа сказал:

— А я различаю крепостную стену и открытые настежь ворота.

Даль колебалась в дрожащем нагретом воздухе, просматривалась плохо.

— А вдруг перед ними опять видение?

Однако горец клялся чем угодно, что не ошибается. Люди свернули немного влево и рассыпались цепью, чтобы не потерять остатков дороги. Уже через час стало ясно, что перед ними действительно город, но явно мертвый. Городская стена местами обрушилась, от ворот осталась только каменная арка. Ничего, там могли сохраниться хоть отдельные дома, сулящие укрытие от зноя.

Подойдя к воротам, путники с удивлением поняли, что эта арка — естественного происхождения, огромная, пробитая насквозь скала. Азиаты уже видели в пустыне несколько таких разрушенных ветром скал с отверстиями. Внутренняя часть «арки» была обработана людьми, придавшими ей прямоугольную форму. Толщина же арки составляла восемь локтей, а растянулась она точно с востока на запад. Это означало, что целый день пространство под ее сводом остается в тени. С некоторой робостью азиаты вступили в пределы города. Вдоль внутреннего края стены когда-то тянулась кольцевая улица, сейчас полузасыпанная пылью и щебнем. Дома из дикого камня и кирпича-сырца давно обрушились, некоторые из них, судя по развалинам, были двухэтажными. От окон и дверей остались одни глазницы, хотя в Та-Кемте, в развалинах заброшенного египетского города Ахетатона,[11] сохранились оконные рамы и двери, бронзовые и деревянные. Чувствовалось, что жители покидали город не второпях, а увозили все, что могло пригодиться. Азиаты начали поиск подходящего укрытия и вышли на небольшую площадь. Посреди ее сохранилась сплошная круглая ограда, за которой открывался глубокий кирпичный колодец. По его периметру шла вниз винтовая лестница, хорошо сохранившаяся. Спуститься по ней не решился никто, памятуя вчерашнюю беду, но очень заманчивой была мысль о воде. Однако брошенные камни доносили снизу только стук, ничего похожего на плеск не было. Вот и стала очевидной причина постепенного исхода жителей в далеком прошлом — иссякла вода, столь необходимая в пустыне. А ведь колодец был очень глубоким, судя по времени падения камней, над его созданием жителям нужно было трудиться много лет. Не в первый раз слышали азиаты от старожилов, что пустыни наступают. В Та-Кемте даже существовал миф о злокозненном боге пустыни Сете, сосредоточии темных сил.

На краю площади путники нашли большое здание, по-видимому общественное. Большую часть его занимал широкий зал, одно крыло — помещение с большой печью. Своды обрушились, но цокольный этаж сохранился хорошо. Там царило запустение, лежала пыль толщиной в половину локтя, однако особенно выбирать не приходилось. Паладиг раздал всю воду из бурдюков, люди пили жадно, хотя жидкость уже начала портиться. Все устроились, как смогли, и заснули. Однако легкий ветерок, продувая трещины в стенах, тихо подвывал, словно стонали души давно умерших посетителей дома. Несколько особенно суеверных человек, потревоженных этим концертом, предпочли уйти и расположиться в тени воротной арки, несмотря на жгучее дыхание окружающих камней.

Задолго до спада жары люди начали подтягиваться к воротам. Спать долго почему-то никто не мог. Паладиг не возражал против раннего выступления. Он настоял, чтобы все остатки припасов были съедены, а уж уговаривать пить никого не пришлось — азиаты еле дождались раздачи воды. Теперь и кувшины опустели до дна. После трапезы вожак велел всем встать под сводом арки и произнес речь, непривычно длинную для молчаливого и замкнутого человека.

— Сегодня мы выступаем в последний поход по пустыне. К завтрашнему полудню мы или дойдем до воды, или останемся в пустыне навсегда. Возможно, что дойдут только некоторые из нас. Тогда выяснится, кто из нас способен продолжать путь по Африке. Если кто-то упадет от слабости, запрещаю оказывать ему помощь. Только Меша я и Петье берем на себя. Приказываю бросить все, что может отягощать путь, оставить только оружие. Ведь без него мы погибнем даже после благополучного выхода из пустыни. Да еще кувшины; вы помните, как принесенная ливийцами вода спасла ослабевших товарищей в песках? Так и мы можем спасти кого-нибудь из погибающих. Если упадет человек с оружием, приказываю идущему следом подобрать копье или лук. Но если кто-то бросит ношу, чтобы спастись самому, приказываю идущему следом подобрать оружие и убить труса. То же относится и к кувшинам. Если я брошу это копье, пусть идущий за мной Гато убьет меня. Пойдете в том порядке, какой я назначил в самом начале. Все!

Ассириец повернулся и зашагал, не оглядываясь, не сомневаясь в повиновении товарищей. В нем чувствовался неукротимый дух народа, в древности трижды и четырежды сотрясавшего все известные государства Передней Азии (а в последний раз даже завоевавшего не только их страны, но и могущественный ненавистный Та-Кемт). В описываемый момент Ассирия вновь переживала временный упадок, ее вытеснили из многих завоеванных мест, но сознание великой силы все еще жило в его сердце. Никто из товарищей не помышлял оспаривать его главенство, возникшее само собой. И даже его последний приказ не показался им выходящим за все рамки. Наоборот, всем было понятно, особенно после испытаний мятежа и первого бегства, что только единство и железная дисциплина могут быть залогом спасения в стране, где враждебными были и климат, и звери, и люди.

На этот раз раннее начало похода диктовалось важными причинами. Требовалось пройти как можно дальше, пока африканская ночная тьма не создаст препятствия, а дожидаться восхода луны придется еще дольше, чем вчера. Все понимали важность быстрого движения, даже не поправившийся еще Меш мужественно шел сам, стараясь подольше не обременять товарищей. Ободряло обстоятельство, что местность все явственней шла под уклон. Значит, возвышенность между двумя реками оставалась позади. Сухая высокая трава, кусты и зонтичные акации попадались все чаще. А с наступлением полной темноты, остановившись только по прямому приказу вожака, азиаты слышали отдаленный вой каких-то хищников. Теперь наверняка и вода — в пределах досягаемости. Менялась и почва под ногами, все больше было участков с мягким грунтом.

Время до восхода луны тянулось невыносимо медленно, азиатам казалось, что они истекают кровью в ожидании возможной гибели. Несколько раз они порывались тронуться в путь в темноте, ориентируясь по Полярной звезде слева. Наконец, и сам Паладиг почувствовал, что больше ждать неразумно, и велел идти размеренным шагом, держась за руки и следуя строго за проводниками. Вздох облегчения буквально всколыхнул пустыню. Когда же впереди засветился серп убывающего месяца, люди просто рванулись вперед, и пришлось их осадить, иначе силы иссякнут к самому тяжелому моменту пути. Возбуждение достигло крайности, как перед боем, к концу ночи. Звезды побледнели и погасли быстро, впереди небо стало бледно-серым, осветив край земли, — и из всех глоток вырвался торжествующий крик: на горизонте, за массивом сухой растительности, явственно темнела полоса зеленого леса. Где зеленая растительность, там вода и спасение. Даже если до реки они к полудню не дойдут, лес даст укрытие от зноя, а может преподнести и бутылочное дерево — Хаару хорошо знал, как оно выглядит. Правда, до зелени оставалось не менее трех часов ходьбы — сущий пустяк в начале пути, однако большая нагрузка для усталых людей. Но что может остановить мужественного человека на пути к близкому спасению?

Прошли уже около двух часов, местность опять пошла на легкий подъем, гребень которого скрыл растительность. И вдруг Нафо уловил жгучую тревогу. Нет, он не боялся, что все опять видели мираж и зелень сейчас исчезнет. Он предчувствовал, что сейчас возникнет какое-то грозное препятствие. Халдей даже опередил товарищей и первым подошел к гребню. Никогда не пренебрегайте дурным предчувствием, лучше потом посмеяться над напрасными страхами. За краем тянулась вправо и влево не очень широкая, но глубокая лощина, полностью выжженная солнцем. Спуск, сначала пологий, потом переходил в обрыв, с противоположной стороны виделось то же самое. А сразу за подъемом вырисовывалась полоса сочной зелени — вода была уже близко. Очевидно, перед путниками было старое, полностью высохшее русло реки вместе с долиной. И сейчас, уже на исходе сил, требовалось преодолеть новое препятствие. Подошедшие товарищи растерянно топтались у края спуска. Паладиг опомнился первым. «Вперед, только смелый дойдет до спасения!» — и, подхватив под руку Меша, вожак шагнул вниз.

Камни под ногами постепенно сменились слежавшимся красновато-желтым песком, еще больше затруднявшим ходьбу. Деревянные подошвы проваливались, ремешки их натягивались и рвались. Путь к сухому руслу преодолели сравнительно быстро, несмотря на усиливающуюся жару. Но дальнейший спуск казался пыткой: мало сыпучей почвы, грозящей обрушиться, так еще с каждым шагом зной нарастал, а ветерок стихал. Азиатам казалось, что они приближаются к печи для обжига кирпича. А ведь предстоял еще и подъем. На самом дне грунт оказался плотным, усеянным галькой с выглядывающими местами сухими речными раковинами — и то и другое подтверждало, что здесь когда-то протекала река. Эх, хоть бы небольшая часть воды осталась!

Перед подъемом Паладиг впервые позволил себе оглянуться. Товарищи растянулись по долине от края до края, одни шагали, как обычно, другие плелись, опираясь на копья. Вожак с болью в сердце успел отметить, что кто-то виднеется еще на гребне, а кто-то спускается по склону на четвереньках. Но впору было думать о собственной жизни. От жара сердце буквально выскакивало из груди, в висках стучали молоты, перед глазами плыли то яркие, как солнце, то темные пятна — все, как в песчаной пустыне во время первого побега. Ассириец, передав раненого сирийца Петие, шагнул вверх по склону. Сириец нашел силы и мужество отказаться от поддержки и заковылял вверх самостоятельно. Все дальнейшее и Паладиг, и другие помнили урывками. Сознание проваливалось и всплывало заново. Вот ноги уже идут по пологому подъему, и до деревьев рукой подать.

Очнулся ассириец лежащим в тени дерева, рядом с брошенным копьем и кувшином. Вокруг неподвижно лежали товарищи, человек десять. Паладиг оглянулся и удивился: деревья были со всех сторон, настолько, насколько охватывал глаз. Как же далеко они прошли в спасительную тень! С запада плелось три или четыре человека, от ствола к стволу, еще дальше несколько человек ползли. А с востока приближались два неразлучных друга, неся по тяжелому кувшину в каждой руке. Это парадоксально, но в некоторых ситуациях человек думает о других больше, чем о самом себе. Паладиг вскочил навстречу двум храбрецам. Они объяснили, что неподалеку есть озерцо со стоячей водой. Отказавшись от питья, он велел нести воду дальше умирающим от жажды товарищам, а сам подхватил свой кувшин и устремился к месту, где зеленые тростники выдавали источник. Здесь, между валунами, находился водоем, частично покрытый тиной — остаток недавних обильных дождей. Паладиг припал к воде, стараясь не мутить ее. Как жадно и самозабвенно он пил! Даже не слышал, как подошли остальные. И сразу же вспомнил о несчастных, погибающих на пороге спасения товарищах, наполнил кувшин и твердой походкой зашагал назад. Здесь ассириец встретил Петье и Вальтиа, уже идущих вновь за водой, похвалил их, а сам устремился дальше. Он обходил идущих и поил только ползших, ободрял, помогал встать. И вдруг лицо его загорелось гневом при виде высокого сирийца, бредущего навстречу с обезумевшим взглядом.

— В чем дело, Лери? — воскликнул ассириец. — Где твои лук и стрелы?

Азиат смотрел только на кувшин, ничего не соображая. Затем упал на колени и потянулся к воде. Но вожак спрятал кувшин за спину и подобрал с земли свое копье.

— Ты забыл, что ты мужчина? Бросил оружие, чтобы спасти свою шкуру? Но это тебе не поможет.

Копье, приставленное к груди, вернуло сирийцу рассудок. Он забормотал, что не бросил, а лишь положил лук и стрелы на землю в конце подъема, чтобы только напиться и тут же вернуться, и вообще… Но по глазам вожака Лери понял, что сейчас последует смертельный удар копьем, и стал просить лишь глоток воды перед обратным путем. Но вожак ответил, что вода не для трусов, а для обессиливших, и велел возвращаться за оружием. Сириец повернулся и не пошел, а пополз на четвереньках. Паладиг даже не взглянул в его сторону, а понес воду к ближайшему ползущему товарищу, хетту. Раздав всю воду, вожак бросил пустой кувшин, помог подняться лежащему без сил аму и повел товарища к воде. Впереди Петье вел под руки сразу двух азиатов. Уже было видно озерцо, когда в глазах Паладига потемнело, и все дальнейшее исчезло из памяти. Вновь очнулся он, лежа у воды, с мокрой тряпкой на голове. Остальные азиаты лежали, как попало, в тени деревьев. Когда сознание полностью восстановилось, ассириец глазами пересчитал спасшихся. Всего их оказалось двадцать восемь человек, в том числе Лери. Трое погибли в роковом русле, на самом пороге спасения. Ни у кого из лежащих не было сил даже встать.

Так они пребывали в состоянии вынужденного отдыха до вечера. Один лишь неугомонный Вальтиа добрался до берега реки и установил, что поблизости местных жителей нет. Река такая же широкая, как и первая, берега и зеркало воды так же захвачены островами тростника. Вернулся горец, весь обвешанный спелыми финиками и съедобными водными луковицами, имевшими солоноватый, но приемлемый вкус. Вся растительность мигом исчезла во ртах проголодавшихся путников. Затем все молча побрели к реке, ни у кого не достало мужества вернуться в сухое русло и похоронить погибших, а и думать, и говорить о них было совестно. Для ночлега выбрали рощу с редкими стройными деревьями, вроде сосны, но с узкими листочками вместо игл. Сил хватило лишь на построение ограды между четырьмя стволами, расположенными почти правильным квадратом. Развели огонь, но тут же загасили его до углей, чтобы можно было ночью быстро раздуть огонь — не хотели привлекать внимания нубийцев. И еще до сна начали обсуждать дальнейшие планы. Паладиг сразу высказался, что отсутствие местных жителей — к лучшему, и азиатам следует завтра же приниматься за постройку плотов, благо инструменты удалось пронести через пустыню.

Утренняя проверка показала, что обнаруженные ими стройные деревья как нельзя лучше подходят для сооружения плота. Сразу же принялись за работу и трудились до полной темноты, так как в их распоряжении была лишь одна небольшая пила. Много времени ушло на поиски молодых лиан, служивших веревками; поневоле приходилось жалеть, что прекрасные египетские веревки брошены в пустыне. Гато придавал плотам вид остроносой лодки, а главное — трудился над изготовлением коротких, но широких весел. Всем хотелось быстрее закончить работу, изготовив легкие плоты для одной-единственной переправы. Но Хаару многозначительно показывал на головы огромных крокодилов, выглядывающие из тростников, — таким монстрам ничего не стоило перевернуть легкий плот и утащить моряков в свои подводные кладовые. Плоты следовало делать тяжелыми и устойчивыми, но небольшими по размерам, чтобы проскальзывать среди речных преград в виде зарослей папируса. Поэтому приходилось спиливать и обтесывать только старые деревья. Одновременно азиаты, не занятые постройкой, бродили по окрестностям для охоты и разведки. Ниже по реке были обнаружены большие и малые селения, что заставило усилить осторожность. Едва ли местные жители были бы довольны, обнаружив в своих землях порубки или же охотников-чужаков. Не следовало забывать о правах собственности, ведь эта местность могла принадлежать какому-нибудь удельному правителю.

Наконец, наступило утро переправы. Нафо наметил путь от островка к островку, а также предложил скрепить четыре плота лианами, достаточно длинными, чтобы не мешать движению, но совсем не лишними, если возникнет какая-нибудь опасность.

Выплыли на рассвете, строем, халдей вел первый плот. Все вооруженные азиаты были наготове, чтобы отразить нападение зверя. И предосторожность оказалась правильной. Один из плотов подвергся внезапной атаке крупной рептилии. Возле правого борта вдруг взбурлила вода, появилась зияющая, утробно ревущая пасть, короткие когтистые лапы вцепились в бревно справа. Тяжелый плот заметно накренился, возникла страшная опасность падения кого-нибудь в воду. Но привычные к внезапным опасностям люди мгновенно сориентировались: несколько человек сразу навалились на левый край, азиаты с соседних плотов туго натянули веревки, а один сириец удивительно метко ткнул копьем прямо в глаз чудовища. Голова крокодила мгновенно повернулась в сторону обидчика, предоставив Гато удобный момент: шумер изо всех сил вонзил топор в шею рептилии с противоположного бока. Тяжело раненый зверь скатился в воду, отчего плот резко выпрямился, и два азиата с плеском плюхнулись в реку. К счастью, крокодилу было уже не до охоты, и обоих быстро втащили на плот. Дальше поплыли медленней, тщательно высматривая опасность в воде, но больше нападений не было. Миновав лабиринт островков, плоты оказались всего в одной стадии от желанного берега. Внимание людей привлекла небольшая песчаная коса, выступающая из воды, и плоты направились к ней. И очень скоро все радостно обнимались на твердой земле.

Отдохнув и закусив, азиаты устроили совет.

— Мы только что могли убедиться на горьком опыте, что означает трехдневный путь через пустыню, — сразу заявил Паладиг. — Кто же теперь поверит в возможность нового трехнедельного пути? Именно такой срок нам предсказал проводник-нубиец еще в день битвы с носорогом. Но немного выше в главную реку впадает несколько больших притоков, текущих с востока, вот вдоль них и следует направить путь.

Никто не возразил, слишком свежи были воспоминания о мучениях в пустыне. Но в таком случае, азиатам предстояло первое расставание. Нубийцу Хаару следовало идти на север, вниз по течению Нила, двое или трое суток.

— Пойдемте со мной, в мое селение, обещаю всем там отдых и помощь.

— А как ты можешь ручаться за гостеприимство своих сородичей, особенно после нескольких лет отсутствия? За это время у тебя на родине многое могло измениться.

— И мы тоже не можем отвлечься на проводы тебя домой. Придется тебе, Хаару, идти на север одному. Да в одиночку ты быстрей найдешь сочувствие и пропитание среди соплеменников.

Единственно жестокой была отправка товарища без оружия, но подарить ему копье или лук, когда остальным предстояли многие месяцы опасного пути, было неразумно. Поэтому Гато вырезал из твердого дерева дубину, длиной почти в руку, вставив в толстый конец ее несколько острых камней. В сильной руке это было грозным оружием, а крючок на рукоятке позволял носить дубину на поясе, оставляя руки свободными. Перед вечером последовало трогательное прощание, и отважный нубиец пошагал на север. Остальные не могли избавиться от зависти — он уже через два-три дня обнимет родных.

Некоторое недовольство вызвала необходимость опять идти на юг, но вожак заверил, что путь будет коротким. И действительно, тем же вечером путники увидели на юге землю, разбивающую русло реки на два неравных потока. Землю можно было принять за остров, но азиатам слишком хотелось верить в лучшее. И вера не обманула. Здесь сливались две реки, большая и малая.

Глава III

ВЫБОР ПУТИ

Уставшие после очередного перехода, азиаты стояли на вершине невысокого холма и вглядывались вдаль. Позади были десять или двенадцать дней непрерывного пути на юго-восток, вверх по притоку Нила.[12] И лишь в самом начале похода, в месте слияния рек, на левом берегу Нила они видели большое селение. Отклонись азиаты в пустыне немного южнее, они бы, обессиленные, приползли прямо в руки к местным жителям. И кто знает, какова была бы их судьба в этом случае. Например, новое пленение и продажа египтянам в обмен на оружие. Оставалось благодарить путеводную северную звезду, направлявшую их ночные переходы.

Дальше все селения у реки были небольшими и разрозненными. Похоже, здесь уже не было центральной или хотя бы удельной власти, каждое селение жило само по себе. И река оставалась главным средоточием жизни, в отдалении от нее наблюдались лишь жалкие кучки примитивных хижин. И языки заметно отличались в каждом селении. Аборигены понимали лишь несколько приветственных слов, усвоенных Нафо от ушедшего навсегда Хаару.

Враждебных действий путники не встречали, по-видимому, двадцать восемь мужчин, даже слабо вооруженных, представляли для местных жителей значительную силу. А законы гостеприимства соблюдались свято, как у многих первобытных народов. Природные богатства реки и окружающих ее рощ и саванн спасали от голода, как сама река — от жажды. Азиаты заметили, что в последние дни вода в реке стала прохладнее, получила желтоватый оттенок от мути. Вальтиа клялся, что все это — признаки близости гор. И вот сегодня, с вершины холма, путники внимательно озирали голубоватые силуэты гор на востоке.

Хотя до вечера было еще далеко, Паладиг велел остановиться, поискать место для ночлега и вечерней охоты. В темноте многие животные шли на водопой, требовалось устроить засаду в самом оживленном месте. Разведчики отправились на восток, а оставшиеся принялись сооружать бивак прямо на берегу, отгородив последний полукольцом колючих ветвей. Со стороны реки ограда не требовалась, так как берег представлял собой вертикальный обрыв высотой в четыре локтя. Внутрь загородки натаскали сухого топлива. Дождавшись возвращения разведчиков, Паладиг устроил совет.

— Эти горы — последнее препятствие перед морем. А единственное место, где можно переправиться через море,[13] — прямо за горами. Там Азия протягивает палец к Африке. Все это мне объяснил нубиец после поимки носорога. Нам нужно вместе обговорить дальнейший путь. Самое простое — обойти горы с севера. Трудностей с водой и пропитанием там не будет. Через десять дней мы будем на берегу моря, еще через десять — у места переправы через него. Но этот путь и самый опасный. В предгорьях живут племена, дружественные Та-Кемту; нас могут захватить и продать в рабство. А побережье — вообще владение египтян, где нам запрещено появляться.

Ответом было тягостное молчание — настолько азиатов ошеломила новость. Оказывается, опасности со стороны проклятого народа еще не преодолены.

— Можно обойти горы с юга. Тогда мы с каждым шагом будем удаляться от египтян, идти среди дикой природы или гостеприимного народа — говорят, там богатая и свободная страна Пунт. Но этот путь и самый далекий, потребуется несколько месяцев ходьбы.

Ответом были недовольные выкрики. Мало того, что путь дальний, так надо снова идти невесть сколько на юг. Мы и так уже сильно уклонились от прямого пути!

— Остается еще один путь, самый короткий — через горы напрямик. Конечно, путь по горам очень тяжелый, но не нам бояться трудностей. Путь неизвестен, но есть простой способ. По этой реке мы поднимемся как можно глубже в сердце гор, затем перевалим через их самую высокую часть и найдем другую реку, текущую на восток. Так мы выйдем к морю в нужном месте, двигаясь вдали и от египтян, и от их прислужников. А всего идти, я думаю, нужно около сорока дней.

Неожиданное предложение никого не оставило равнодушным. От пути на юг отказались беспрекословно, а вот между сторонниками двух других вариантов разгорелись жаркие споры. Многих пугало бездумное углубление в горную страну, без проводников, без карт, без точных указаний. Другие же считали египетский плен самым худшим бедствием. К самому морю еще есть шансы пробиться силой сквозь земли аборигенов, но идти потом узкой полосой между горами и морем и при этом ни разу не встретить египтян — это уже будет чудом.

— Оставим пока споры. Я вот уже решил идти вместе с Вальтиа через горы. Он-то сумеет найти верный путь. А каждый из вас волен выбрать дорогу по своему вкусу.

Эти слова вожака еще больше озадачили многих. Итак, сторонникам обходного пути придется идти самостоятельно? Но чем меньше отряд, тем труднее будет бороться с врагами. Теперь уже Паладига обвиняли в вероломстве — он, мол, знал наперед, что пойдет через горы, поэтому и привел всех к их подножью. А скажи он заранее, может, многие и не пошли бы вверх по реке!

Ассириец невозмутимо повторил, что сейчас нужно отправляться на охоту, к разговорам можно вернуться позже. И действительно, дичь в этом месте оказалась непуганой, и засевшие на деревьях охотники сумели подстрелить несколько крупных животных, в том числе большую антилопу, формой тела напоминающую буйвола.[14] Сразу же зажгли факелы, свежие туши унесли в лагерь, развели огонь и занялись разделкой.

И опять недостаточная бдительность при выборе места чуть не оказалась роковой. Всем нравилось, что берег крутой и возвышенный, но никто не придал значения поросшему мохом речному валуну, находящемуся напротив самого края загородки и едва скрытому текущей водой. На этот раз противником азиатов оказался громадный лев. Пока люди, возбужденные удачной добычей, обсуждали перипетии охоты, лев, крадучись, обошел несколько раз ограду и усмотрел валун, способный послужить трамплином для прыжка внутрь загородки. Далее все произошло мгновенно: хищник прыгнул на валун, но, поскользнувшись на водорослях, был вынужден задержаться несколько секунд для восстановления равновесия.

Азиаты тут же подняли тревогу, однако второпях не сразу нашли оружие. Лев прыгнул внутрь загородки, широко с ревом раскрыл пасть и, поворачивая голову вправо-влево, хлеща хвостом по бокам, высматривал добычу. Прямо перед зверем стояли два человека, вооруженные только ножами. И тут стоящий по другую сторону костра Петье поднял за один конец бревно, приготовленное на дрова, словно тростинку, и обрушил эту дубину на спину хищника. Только тому она тростинкой не показалась. Стоящие перед львом азиаты в сочном шлепке расслышали треск — это сломался позвоночник зверя. От страшного рева ближайшие ко льву люди даже попадали на землю; хищник принялся судорожно извиваться вокруг неподвижной нижней части своего туловища. И тут же Вальтиа, подхватив топор, буквально перелетел через костер на спину парализованного противника и в два счета разделался с ним.

Похоже, все азиаты родились под счастливой звездой — ни у кого не осталось даже царапины. Некоторые, интереса ради, пробовали повторить фокус Петье, но для этого потребовались усилия сразу троих человек. Шкуру убитого красавца единогласно присудили богатырю, спасшему всех. Разделка туш продлилась до середины ночи, после чего улеглись спать под усиленным караулом. Из темноты доносились чьи-то шаги, глухое рычание, но запах убитого льва являлся лучшим предостережением.

За завтраком обсуждение дороги возобновилось, но вяло. Большинство азиатов уже смирились с решением вожака. Возражали только трое или четверо, ссылаясь на сохраненный охранный указ владыки юга. Паладиг неумолимо отвечал, что вольному — воля, указ заберут путники, выбравшие север. Наконец, согласились все. И тогда ассириец, движимый внутренним зовом воинственных предков, заявил:

— Спорить можно только пока. В пути я возражений и сожалений уже не потерплю. Трусам от меня пощады не будет!

Показалось ли Лери, или действительно вожак метнул на него уничтожающий взгляд, осталось непонятным. Кстати, Лери уговаривал товарищей на обходной путь с севера как раз в надежде отделиться от Паладига. Вожак с той страшной сцены после перехода через пустыню ничем не напоминал о малодушии товарища и относился к сирийцу, как к остальным, но интуиция не давала тому успокоиться.

Тут же началось обсуждение подготовки к походу. По горам нельзя шествовать так же, как по равнине. Вальтиа подробно перечислил, в чем будут нуждаться люди при длительном и тяжелом переходе. И в тот же день закипела работа. Из звериных шкур выкраивались грубые плащи с капюшонами и заплечные мешки. Так как шкур на всех не хватило, охоту было решено повторить. Вновь изготовлялись толстые деревянные подошвы для обуви. Главную проблему представляли веревки: лианы для этого не годились, а плести из волокон — слишком долго. Поэтому было решено пожертвовать несколькими шкурами на изготовление длинных ремней. А мастер на все руки Гато сплел из камыша несколько больших циновок, которые можно было складывать и сворачивать в свитки для переноски. Теперь не придется спать на голых камнях, а на одной циновке умещались сразу четверо. Заготовлено было вяленое мясо впрок. Кстати, переходы теперь предстояли с рассвета до полудня, а затем, после отдыха — до вечера, а ночи следовало целиком посвящать сну.

И вот наступил желанный день. Сразу после завтрака выступили, в двух стадиях впереди шел горец, опытным глазом определяя и путь, и сюрпризы на дороге. Здесь, так далеко от центра Нубии, можно было не опасаться связей местных жителей с Та-Кемтом, но особенности жизни в горах — натуральное хозяйство — не предрасполагали людей к гостеприимству. Горы встретили азиатов своей дикой красотой: округлые или остроконечные вершины, поросшие до самого верха густым лесом склоны, сбегающие сверху ручьи. Среди деревьев встречались уже знакомые гиганты со стволами в десятки обхватов,[15] а также другие огромные деревья с широкими листьями и вкусными плодами.[16] Трудно было поверить, что так недавно приходилось пересекать бесплодную пустыню. На склонах лепились хижины из глины и дикого камня, паслись многочисленные стада коз, овец, лошадей. Вблизи самой реки жители старались не строиться из-за частых бурных потоков в сезон дождей. Местные темнокожие жители посматривали на путников с любопытством, без страха, но и без желания общения. Бросалось в глаза, что они малорослые по сравнению с жителями долины, а основная часть скудной одежды была изготовлена из кожи и шерсти. Что касается оружия, то преобладали изделия из шлифованного камня и кости, металлические наконечники были редкостью. Луки были легкие, охотничьи, посылающие стрелу всего на пятьдесят-шестьдесят локтей. Впрочем, в распоряжении негров было куда более грозное оружие — камнепад, который легко было обрушить на головы стоящих внизу врагов. Поэтому Паладиг предпочитал соблюдать дружественный нейтралитет. Только раз, во время сильного дождя, азиаты попросили убежища в селении.

Нарастала высота гор довольно быстро, хотя особенных гигантов среди них пока не было, стали преобладать острые вершины. Ущелье становилось все уже, а река делалась быстрой и бурной, по временам шум воды уже мешал разговаривать. Несколько раз берега настолько сдавливали русло, что приходилось идти по пояс в холодной воде, держась за руки. А в последний раз поток оказался таким бурным, что пришлось обходить узкое место по крутому склону. Поднялись настолько, что река внизу казалась ручейком. Было ясно, что азиаты скоро подойдут к истоку и утратят эту путеводную нить. Действительно, уже на пятый день ущелье уперлось в крутой склон, с которого сбегало несколько бурных потоков ледяной воды, дававших начало реке. Вальтиа посчитал бы это препятствие детской игрой, он мог бы взбежать на гребень, ни разу не остановившись, но его товарищи только вздыхали, предвкушая длительный и трудный подъем.

Опытным глазом горец наметил наименее чреватый препятствиями маршрут и уверенно повел азиатов наверх. Почва поначалу была сыпучей, и идти приходилось медленно, с большими предосторожностями. Вальтиа предупредил товарищей о существовании «живых» камней: наступишь на него, а он зашевелится и вывернется из-под ноги, тогда доверчивому путнику придется катиться по склону. Немудрено, что подъем занял немало времени.

По совету Нафо, из родника, рождающего самый высокий исток реки, набрали во все кувшины воду — ведь до сих пор о питье заботиться не приходилось. Наконец, уже перед закатом азиаты смогли бросить прощальный взгляд на ущелье с рекой с гребня, на который еще днем смотрели снизу.

За гребнем открылся лабиринт незнакомых гор, от которого у многих защемило сердце. Деревья здесь уже отступили, стали ниже и реже, сменившись яркими лугами и кустарником. Изредка встречались заросли бамбука и деревья, похожие на маслину, но с горькими ягодами. На мягкой земле были видны следы раздвоенных копыт и отпечатки мягких лап хищников.

Вальтиа направил шаги на восток, по прямой линии к двум невысоким горам. А по направлению к северу и югу можно было видеть вершины высотой несколько тысяч локтей. Горец ободрил товарищей, что здесь, по-видимому, находится самая высокая часть гор, а дальше найдется река, текущая на восток, и начнется спуск. Как сильно он ошибался! В горах темнота наступает быстро, но вершины долго остаются слабо освещенными. Поэтому шли до самых сумерек, а ночлег готовили уже в полумраке, в расщелине между двумя утесами. Оставалось только загородить проходы. Усталые люди заснули сразу, лишь исполняющий обязанности сторожа Паладиг бодрствовал. Он не разделял оптимизма горца, ведь нубиец-проводник говорил о долгом и трудном пути через горы. И вожак был уверен, что эта страна принесет немало трудностей и опасностей. Возможно, еще не раз придется блуждать наугад.

Весь следующий день азиаты брели в намеченную сторону, после чего остановились в раздумье. В горах прямого пути нет, приходится спускаться и пониматься, обходить или преодолевать, благодаря чему легко потерять направление. А полуденное солнце, стоящее почти в зените, не давало никакой ориентировки. Поэтому на будущее решили выбирать еще с восхода солидный ориентир на целый день, а пока что отдохнуть и дождаться солнечного склонения. Впрочем, густая растительность мешала обзору, и Вальтиа часто приходилось влезать куда-нибудь. Зато на следующее утро случилось что-то невероятное. Горец и вожак, составляющие авангард, увидели в просвете гор нечто, блестящее под восходящим солнцем. Быстро двинувшись вперед, они очутились перед необозримой водной гладью, простиравшейся вправо и влево.

— Ну, вот и море! — вскрикнул Вальтиа.

— Опомнись! Какое здесь может быть море, если мы высоко в горах?

— А что же, по-твоему?

Дождавшись остальных, азиаты чуть ли не бегом отправились на восток. Постепенно обзор расширялся, можно было видеть тянущиеся дугой берега, а затем и «барашки» волн. Необычайное волнение охватило путников, они верили и не верили удаче. Наконец, открылся и спуск к воде, неширокий пляж, усыпанный галькой. Вальтиа, по обыкновению, стрелой соскользнул к воде и тут же попробовал ее на язык. Лицо его сразу отразило разочарование — вода была пресной. Таким образом, перед азиатами расстилалось огромное горное озеро,[17] то есть новое препятствие. Однако Нафо тут же обрадовал остальных:

— Если озеро пресное, значит, из него вытекают реки. Давайте искать одну из них с восточной стороны, и поток поведет нас к настоящему морю.

С выбором направления обхода озера сомнений не было — только с севера.

Правда, там берег резко возвышался, а пляж быстро исчезал под водой, поэтому пришлось отойти от озера на возвышенность и двинуться, обходя препятствия, так что озеро нередко терялось из вида. Там же, где обзор возобновлялся, берег выглядел скалистым, обрывистым. Горизонт над озером терялся в дымке, но острые глаза горца разглядели на зеркале воды что-то вроде лодки — значит, люди здесь есть. Ближе к вечеру открылся крутой склон к самой воде, покрытый мелким лесом и лежащими на земле в огромном количестве сухими стволами деревьев. Видимо, здесь когда-то был сильный камнепад. Это подтверждалось большим количеством камней, покрывающих берег, и валунами, выступающими из воды. Решено было заночевать на самом берегу, под прикрытием зарослей бамбука. Признаков обитания крокодилов не обнаружили, зато в воде во множестве плескалась рыба. Это позволило разнообразить питание рыбным меню.

Обходной путь по скалам оказался нелегким, поэтому все с интересом выслушали предложение Нафо: а что, если из поваленных деревьев связать плоты и поплыть вдоль берегов? Вода спокойная, озеро мелкое, над постройкой долго трудиться не придется. А вместо весел подойдут шесты из бамбуковых стволов. Решено было заняться этим сразу же. Ночь у воды выдалась прохладной, к тому же ночью пошел мелкий дождь. Все воздали должное своим плащам из звериных шкур и тростниковым циновкам.

Уже на рассвете азиаты стаскивали к воде сухие стволы, обрубали с них ветви и связывали лианами, набранными в молодом лесу. На этот раз над качеством плотов не беспокоились, близость берега позволяла рассчитывать на безопасность. Отплыли около полудня, и на воде зной не очень беспокоил. Дно было плотным, шесты не вязли, и плыли довольно быстро. Еще до заката было далеко, когда берег начал явственно заворачивать к востоку. Это порадовало, зато места для высадки до самой ночи не нашли, так что встал вопрос о ночевке на воде. В принципе, места на плотах было достаточно, нужно было лишь принять меры безопасности. Плоты скрепили между собой ремнями, а крайний привязали ременной веревкой к выступающему из воды валуну. Часовым в начале ночи был поставлен Лери. Люди расстелили на плотах циновки, укутались плотнее в шкуры и уснули. Сначала над котловиной озера сияли звезды и светила луна, так что у часового было хоть какое-то развлечение, затем поднялся густой туман. Стоять на месте было тягостно, сириец попробовал ходить по краю плота и в полном мраке чуть не свалился в воду. Пришлось сесть и погрузиться в нелегкие думы. Да, тогда, в пустыне, он смалодушничал, хотя потом все исправил; да, вожак никому ничего не рассказал, но презрение осталось. Да и Петье, кажется, был свидетелем. Теперь в каждом слове товарищей Лери чудилось осуждение. И вот теперь все спят, а именно его поставили заниматься ненужным делом — ведь тьма, хоть глаз выколи, что тут часовой высмотрит? Плот слегка покачивало волнами, и сириец понемногу начал дремать. Лишь изредка, не открывая глаз, он ощупывал веревку, наброшенную на валун.

Между тем подул северо-западный ветер, сначала легкий, потом он посвежел. Лери проснулся от качки, протянул руку к веревке и нащупал пустоту. В страшном испуге часовой вскочил — плоты явно несло по воде. Нога сирийца опять ступила в пустоту, и он рухнул в воду, сильно ударившись головой о бревно. В воде он опомнился, стал судорожно всплывать, но голова ударялась о днище плота, и очень скоро потерявший сознание человек пошел ко дну. Никто из спящих друзей ничего не заметил.

Тревога поднялась, когда качать стало уже сильно. Люди ошеломленно перекликались, затем кто-то раздул факел. Все плоты были на месте, люди — тоже, не хватало лишь часового, и никто не мог объяснить, что происходит, почему их унесло от берега? Лук со стрелами — на месте. Может быть, Лери плывет в темноте? Азиаты кричали, размахивали факелом, но в ответ не раздавалось ни звука. Враги напасть на часового не могли — берег был неприступным. Крокодил утащить мог, но почему исчезла веревка? Туман постепенно разгонялся ветром, проглянули звезды, хотя полярная звезда и заслонялась горами. Но по заходящей луне удалось определить, что несет плоты к юго-востоку, то есть к центру озера. И действительно, заходящая луна не осветила ни западного, ни восточного берега. Без весел морякам придется плохо. И как обычно в таких случаях, азиаты обратили молитвы к богам. Каждая народность — к своим.

Ближе к утру ветер стал меняться и превратился в юго-западный. Плоты понесло потихоньку назад к берегу, но ветер полностью стих, когда до суши оставалось еще две тысячи локтей. Впрочем, отважных путников это уже не пугало: глубина здесь была в три человеческих роста, и длинные шесты уже доставали дно. Разъединенные плоты двигались быстро. Храбрость моряков возросла настолько, что, даже приблизившись к земле, они решили не высаживаться, а плыть дальше, на восток. И их усердие было вознаграждено: уже на закате они увидели на горизонте восточный берег. Но до него было еще далеко, а берег на севере уже понизился и рассыпался на мысы, поэтому решили не повторять роковой ошибки, а переночевать на земле. Здесь были произнесены заупокойные молитвы о товарище. Ведь даже в случае спасения из воды одинокого и безоружного путника ждала неминуемая гибель.

Утро принесло новые надежды. Восточный берег был пологим, здесь наверняка обнаружится вытекающая река или, хотя бы, ручьи. На суше попадались небольшие селения и отдельные хижины, видели азиаты и маленькие тростниковые лодки с чернокожими гребцами, но терять время на общение не хотелось. Однако длительное плавание не приносило плодов — берег оставался сплошным, многочисленные ручьи лишь впадали в озеро, а не вытекали. И послеобеденное плавание не дало результатов, приходилось продолжать путь на опостылевший юг. Охотники высматривали в воде крупных рыб и поражали их стремительными ударами копий; некоторые достигали двух локтей в длину. Требовалось опять высадиться и приступить к разделке и копчению рыбы. А на берегу азиатов встретила сочная зелень, одарившая спелыми плодами. Неожиданным соседом людей оказался огромный гиппопотам, вылезший поваляться на земле. Взглянув на беспокойных двуногих тварей, он лишь лениво разинул пасть с огромными тупыми зубами. Азиаты помнили этих великанов еще с Нила и знали об ужасной силе их челюстей, поэтому предпочли удалиться к деревьям. Неудача с поисками тревожила лишь Паладига и еще двух-трех человек, остальные были спокойны, как доверившие свою судьбу компетентным людям.

На третий день плавания азиаты увидели справа довольно большой остров, за ним — второй. Слева вновь появилось селение, несколько нагих чернокожих жителей вместе с двумя десятками детей купались в спокойной воде или грелись на берегу. При виде плывущих плотов они сначала удивились, потом стали что-то кричать и размахивать руками, указывая на юг. Похоже, что аборигены предупреждают путников о какой-то опасности. Паладиг велел товарищам быть начеку и приготовить оружие. Втянувшись в пролив, они ощутили заметное течение, облегчившее плавание — значит, впереди река и явно крупная. Слева берег вновь стал повышаться, а это вызвало у вожаков тревогу — будет ли место для высадки? Вряд ли удастся выйти в исток реки на плотах — горные реки не располагают к судоходству. Было решено высадиться на берег при первой же возможности, что и было выполнено. Течение стало настолько сильным, что с ним уже приходилось бороться. Едва люди со скарбом выбрались на сушу, как плоты стремительно понеслись дальше. Поднявшись на край склона, азиаты уловили глухой шум на юге, похожий на работу водяной мельницы, а над скалами увидели великолепную радугу.

— Там огромный водопад, — прошептал побледневший Вальтиа.

По гребню склона путники добрались до разрыва в горном кольце, окружавшем котловину озера. Воздух был наполнен тончайшей водной пылью, отчего путники быстро стали мокрыми. Со скалы можно было видеть бурный поток, низвергавшийся с высоты пятьдесят или шестьдесят локтей. Кто-то даже разглядел пару расщепленных бревен, застрявших на камнях. Легко было представить собственную судьбу в случае беспечности, но азиаты не смутились. Напротив, они кричали нечто вроде «Ура!» при виде водного потока, ведущего их к морю. Никто, конечно, и не догадывался, что могучая река — это тот самым ненавистный Нил, любимый египтянами Хапи, с берегов которого азиаты ушли три недели назад. Описав в горах невероятную спираль, он поворачивал на север и нес плодородный ил в Черную землю. Конечно, двигаясь вдоль реки, азиаты рано или поздно поняли бы свою ошибку, но их занесло бы в одну из самых высоких областей Абиссинских гор, без каких-либо ориентиров, и им пришлось бы долго выбираться обратным путем. Но судьба сложилась иначе. А пока что их ждало новое затруднение.

Идти вдоль берегов этой горной реки оказалось невозможно — слишком крутым был спуск. Вальтиа немного спустился по почти отвесной стене и определил, что вода устремляется в очень узкое ущелье, занимая все пространство между склонами. Придется идти верхом ущелья в поисках более спокойного русла реки. Это тоже не очень смутило азиатов, незнакомых с горными странами. О пище и питье заботиться пока не нужно, путеводная нить найдена, так что на будущее можно смотреть оптимистично.

Глава IV

НЕВЕРОЯТНАЯ ВСТРЕЧА

Уже несколько дней продолжался путь на восток, прерываемый лишь поисками спуска к реке. Но пока что все было безуспешно, даже видавший виды горец только покачивал головой при виде каменной пасти с грохочущим потоком на дне.

Какие злые силы вырубили в сплошном каменном поясе этот узкий и глубокий проход и наверняка все еще обитают в этом укрытии? На севере, по левую сторону пути, горы постепенно возрастали, даже издали было ясно, что они — колоссальной высоты. Ведь их остроконечные каменистые вершины выдавали полное отсутствие растительности. Иногда с их стороны доносился отдаленный грохот камнепада. Эхо проделывало чудеса, крики повторялись несколько минут, долетая со всех сторон.

Лишь на пятый день их путь пересекла небольшая горная река, русло которой предоставило возможность спуска. С большими предосторожностями, поминутно цепляясь за камни, азиаты двинулись вниз. Спуск занял около двух часов, зато здесь обнаружилась возможность идти узкой полоской берега дальше. Азиаты с удовольствием вымылись в ледяной воде и произнесли благодарственные молитвы. Вальтиа, правда, с беспокойством думал о тяжелом положении, в котором окажутся путники, если и эта дорожка исчезнет. Но азиаты уже не в первый раз пускались в крайне рискованные мероприятия, им было свойственно верить в лучшее. На дне ущелья было сыро, солнечные лучи проникали туда только около полудня, а извилистые края не позволяли видеть что-нибудь вдали. Ширина потока достигала восьмидесяти-ста локтей, а из воды выступали множественные камни, что позволяло при необходимости перебираться на другой берег.

Паладиг проверил запасы продовольствия, при экономном расходовании их могло хватить на три-четыре дня. На рыбную ловлю в такой бурной воде рассчитывать уже не приходилось, а плодовые деревья на камнях, увы, не росли. С питьем же проблем давно не было. Вальтиа повел товарищей гуськом, так как иногда тропинка суживалась до одного-двух локтей. В этот день дважды пришлось, обвязавшись веревками, по камням переходить грохочущую воду, нередко погружаясь в нее по пояс. Вечером путники дошли до полноводного ручья, сбегавшего с левого склона, здесь было решено заночевать. Два края лагеря ограждались водой, третий — обрывом, еще с одной стороны навалили камней. Делалось это, впрочем, по традиции, двуногих и четвероногих обитателей здесь не было, а одинокие орлы, кружившие днем над ущельем, опасности не представляли. Пришлось заблаговременно набрать по склонам побольше сухой травы и кустов для костра, так как ночь обещала быть холодной. Горца ручей обрадовал еще с одной стороны — по руслу можно будет подняться, если путь вдоль реки станет невозможным.

А утром начались приключения, полностью изменившие течение событий. Азиаты только поднимались, зевая, а Вальтиа подошел к ручью умыться и вдруг замер, глядя на противоположный край. Затем одним прыжком преодолел поток и склонился над чем-то на камнях. Горец был не из тех, кто беспокоится по пустякам, поэтому все насторожились. А он уже вернулся на этот берег ручья и двинулся вверх по руслу, осматривая почву. Несколько азиатов поспешили к товарищу и поразились его бледному лицу. Он молча указал на противоположный берег — там лежала кучка конского навоза.

— Свежий, еще не остыл, — только и произнес горец. А затем показал на мягкую почву возле воды. Там явственно отпечаталась подкова, причем форма ее была слишком хорошо знакома людям, томившимся годами в египетском рабстве, — Они прошли здесь совсем недавно, скорее всего, вчера. — Поискав хорошенько, Вальтиа обнаружил и обратный отпечаток подковы. Какое невероятное совпадение могло свести египтян и азиатов в этом глухом месте? Интересно, какой из этих следов прямой, а какой — обратный? Горец тут же сорвался с места и помчался стрелой вверх по склону, крутизна которого превышала половину прямого угла. Предостерегающий крик вожака не остановил бегущего. Оставалось только ждать. И действительно, очень скоро Вальтиа примчался обратно. Он рассказал, что на обоих берегах ручья, на протяжении двухсот локтей, вырыты какие-то свежие ямы глубиной в полтора-два локтя, а кроме отпечатков подков, встречаются следы обуви минимум трех человек.

Видимо, вчера трое египтян поднимались по ручью, а затем ушли вниз по реке. Как они здесь очутились и зачем рыли ямки, гадать бесполезно. Гораздо важней решить, что делать дальше. Выбраться из ущелья и продолжать путь поверху, или пренебречь перспективой встречи со старыми врагами? Паладиг сразу сказал, что три египтянина опасности не представляют, а если их много, то у него есть указ владыки юга. Здесь не Та-Кемт, появляться освобожденным рабам тут не запрещено. Почти все азиаты поддержали это мнение. Вальтиа даже успокоился: если египтяне пришли снизу, значит, проход вдоль реки существует. Приказав удвоить бдительность, ассириец вместе с горцем пошел впереди отряда за тысячу локтей. Дорожка была узкой, ущелье — извилистым, и внезапная встреча оставалась вполне реальной. Так азиаты шли около трех часов, пока ЭТО не свершилось.

Река вновь круто повернула вправо, и на левом берегу стал виден дым костра. Разведчики сразу притаились, подав остальным знак тревоги. Здесь река обнажала узкую отмель, на которой был виден походный шатер египтян, а перед ним — костер, возле которого возился человек. Другой человек, часовой с копьем, прохаживался возле воды. Еще двое сидели под невысоким деревом. Далеко за шатром паслись животные, то ли лошади, то ли ослы. Стараясь не высовываться, азиаты зорко вглядывались в египетский лагерь. Скоро из шатра выглянул египтянин в белом набедреннике, что выдавало в нем начальника. Сразу после этого «повар» засуетился, набрал полный поднос какой-то снеди и направился к входу. Вернувшись, он подозвал к костру двоих отдыхавших египтян, и те принялись за еду. Затем часовой сменился и тоже сел обедать. Повар несколько раз бегал к шатру с новыми порциями, затем вынес пустую посуду, вымыл ее в реке и отнес обратно. А двое насытившихся воинов отошли в тень дерева и улеглись спать. На отмели установилось спокойствие. Сколько ни вглядывались азиаты, никого из людей видно не было.

И вдруг Паладига осенило, что пятеро египтян — это весь вражеский отряд. Конечно, совсем невероятно, что они впятером ушли в сердце гор и ведут себя так спокойно, но это уже не важно. Теперь можно запросто продолжать путь, пять врагов их отряду не страшны. А можно…

Паладиг взглянул в лицо Вальтиа и прочел в его глазах ту же мысль. По-новому оглядел вожак местность. Египетский лагерь представлял собой идеальное место для внезапного нападения. Слева вдоль отмели тянулась узкая терраса на высоте пяти-шести локтей, что позволяло и подкрасться незаметно, и спрыгнуть без особого риска. Со стороны реки берег был слегка подмыт, и в воде можно было под его прикрытием подобраться к самому лагерю. Видимо, лишь сознание полной своей безопасности позволило египтянам ограничиться одним часовым. Вожак тут же раздал приказания:

— Вальтиа и еще один лучник направятся по террасе, их цель — двое спящих египтян. Следом ползут Петье и еще два сирийца с копьями, они должны спрыгнуть и напасть на повара, затем на шатер. Гато с ножом и Оя с копьем должны подкрасться со стороны реки под прикрытием берега к часовому и снять его. Главное — напасть внезапно и одновременно со всех сторон, тогда можно будет избежать потерь. Начинать нападение — по моему сигналу.

Все азиаты буквально рвались в бой, многие завидовали тем, кто будет убивать ненавистных мучителей. Время потянулось невыносимо, Паладигу казалось, что товарищи совсем не движутся. Особенно трудно приходилось Гато и Оя, которые должны были порой ползти на коленях в грохочущей воде. Вожак то и дело переползал от террасы к реке и обратно, но успокоения не находил. К счастью, солнце уже передвинулось к западу и слепило глаза часовому, поэтому тот почти не смотрел в сторону азиатов. Но всему бывает конец, нападающие изготовились, Паладиг привстал и отчаянно замахал плащом.

В то же мгновение два лучника приподнялись, стали на колено, как на ученьях, и пустили стрелы. Один спящий египтянин был убит наповал, другой, раненный в грудь, громко вскрикнул. Часовой обернулся на крик, оказавшись спиной к реке. Два азиата прыгнули из воды на низкий уступ берега, момент нападения на часового был самый удачный. Но тут к месту привести слова Льва Толстого, что сражения никогда не протекают так, как мнят составители великих военных планов. Камень под ногами Гато вдруг качнулся и обвалился. Шумер нелепо взмахнул руками и рухнул в воду, где его подхватило течение. Он не выпустил из руки ножа, почти сразу уцепился за валун, вскочил и полез на берег, но прекрасный момент был упущен. Часовой обернулся на плеск, крикнул: «Тревога!» — и с похвальной быстротой принял боевую позу. Копейщик Оя с отчаянным криком бросился на таран. Египтянин, словно играя, легко отклонил его оружие, непостижимым движением перехватил свое копье и обрушил сверху страшный удар, целя прямо в грудь противнику. Мгновенным прыжком назад сириец спас себе жизнь, но получил глубокую рану в бедро. Оя со стоном выронил оружие и опустился на колени, а часовой уже обернулся к мокрому Гато. Оказавшись с ножом против копья, шумер начал увертываться, пытаясь обойти противника и подобрать упавшее оружие друга. Египтянин легко пресекал эти попытки и помахивал копьем, готовя удар или бросок.

В это время три копейщика спрыгнули с террасы и кинулись, в нарушение плана, на выручку товарищам. Один сириец при приземлении подвернул ногу и захромал, сильно отстав от друзей. А повар-негр тоже закричал: «Тревога!», схватил топор для колки дров и побежал на помощь к часовому. Из шатра выглянул начальник с мечом и маленьким щитом в руках, сразу сориентировался и тоже побежал к месту схватки. Вместо внезапной атаки превосходящими силами трое азиатов оказались против троих вооруженных и изготовившихся к бою врагов. Паладиг поднял в атаку всех азиатов, но они были слишком далеко. И все же через мгновение обстановка опять переменилась. Оя дотянулся слабеющими пальцами до копья, отчаянно, почти не целясь, метнул оружие в спину часового и тут же свалился от невыносимой боли. Наконечник лишь коснулся бока египтянина и разорвал кожу, но тот от неожиданности оглянулся. И сразу же Гато прыгнул вперед, словно пловец в воду, высоко выбросив над головой нож. Лезвие вонзилось часовому в грудь, он резко согнулся, а шумер подхватил копье товарища и бросился на повара; туда же повернули двое копейщиков. Увидев три направленных на себя блестящих бронзовых наконечника, негр попятился, споткнулся и упал навзничь. В смертельном ужасе, с отчаянными призывами помощи, повар принялся отмахиваться топором от Гато. Предоставив товарищу завершить верное дело, копейщики кинулись к начальнику. Тот побежал к шатру, тоже что-то выкрикивая, но возле самого полога резко повернулся к сирийцу. Отразив наконечник копья щитом, египтянин мечом перерубил древко толщиной в два пальца, как щепку. Но не успел он даже вторично поднять оружие, как Петье своим копьем пробил его щит насквозь и буквально нанизал врага, словно жука на булавку. Торжествуя, азиат поднял над головой свой страшный трофей, словно флаг, и повернулся к подбегавшим товарищам.

Лучше бы он этого не делал. Полог за его спиной откинулся, и вынырнул шестой, ранее не замеченный, египтянин, тоже в белом набедреннике и с мечом в руке. Хорошо отработанным ударом он косо вонзил меч в плечо Петье. Было жутко видеть, с какой легкостью лезвие вошло в тело богатыря почти до середины туловища. Азиат повалился на землю рядом со своим «флагом», а сириец наотмашь хватил египтянина по голове обломком древка и оглушил. В тот же момент волна атакующих залила отмель, спеша исправить непоправимое. В одно мгновение все раненые египтяне были добиты. Паладиг ворвался в шатер, но тут же выскочил обратно: внутри никого не было. В страшном гневе ассириец замахнулся на оглушенного начальника копьем, но Нафо отклонил роковой наконечник со словами: «Успеешь! Пусть он сначала расскажет…» Опомнившийся вожак заслонил неподвижное тело собой и крикнул: «Стоять!» Оттолкнув нескольких азиатов, он железной хваткой зацепил Гато за плечо и твердо сказал: «Свяжи. Охраняй. За его жизнь ответишь головой», после чего велел халдею идти внутрь шатра. Остальным тут же раздал безапелляционные и точные приказы: привести лошадей, погрузить на них все вещи, трофейное оружие разобрать, тела убитых египтян («эту падаль») побросать в реку, перевязать рану Оя, сбегать к месту засады за оставленным имуществом. Сам же, проследив за началом деятельности товарищей, тоже нырнул в шатер.

Убранство внутри было скромное: две походных постели, два вещевых мешка в изголовье, столик, вернее ящик с откидными ножками, висящие на центральном столбе два парусиновых плаща и охотничий лук со стрелами. Нафо уже опорожнял мешки, а Паладиг убрал со столика чистую серебряную посуду и раскрыл ящик. Тот был внутри разбит на отделения. В одном лежали свитки папируса, принадлежности для письма, в другом — набор для бритья, серебряные ножницы и короткий кинжал с украшенной мелкими изумрудами рукояткой, а также кожаный мешочек с золотыми и серебряными монетами. Особенно заинтересовали ассирийца фаянсовые коробочки с какими-то порошками и мелкими камешками. Равнодушно выбросив свитки, вожак спросил приятеля, что это может быть в коробочках? Тот рассеянно ответил, что это образцы горной породы с золотыми и серебряными вкраплениями, а сам принялся перебирать упавшие папирусы. На некоторых из них были рисунки, в которых оба грамотных азиата сразу заподозрили географические карты. Оба представления не имели о египетской картографии, но на двух картах было явно изображено горное озеро, которое азиаты недавно преодолели. «А ведь теперь мы сможем выбраться из гор, не блуждая. Хорошо, что ты не прикончил начальника», — лукаво похвалил вожака Нафо. Кроме того, он продемонстрировал небольшой кувшин с серебряной насечкой, в котором, судя по запаху, недавно было вино.

Нагрузившись трофеями, оба вышли наружу, где их товарищи изнывали от нетерпения. Египтянин с закрытыми глазами лежал нагой, у него были связаны одной веревкой руки, ноги и шея — так сами египтяне связывали рабов. Левый глаз заплыл синяком от удара древка.

— Шатер нам не нужен, у нас нет господина, — заявил Паладиг. — Разрежьте его на одеяла. Все эти вещи завяжите и грузите на лошадей (правда, среди животных были только один конь и два осла). Всем отойти. Дайте мне львиную шкуру и ведро воды.

Все приказания исполнялись немедленно. Паладиг закутался в плащ из львиной шкуры, взял в левую руку трофейный кинжал, а сам облил начальника холодной водой из кожаного ведра. Египтянин застонал, попробовал взяться за голову, но руки были прочно связаны спереди. Ассириец ухватил веревку на шее, подтянул голову начальника к своему лицу и несколько секунд молча и грозно глядел прямо в глаза. Египтянин не помнил[18] схватки, поэтому смотрел с полным недоумением и смятением на бородатое смуглое лицо и звериную шкуру.

— Вы зачем явились сюда? — прорычал азиат на языке Та-Кемта.

Вот уж чего начальник не ожидал услышать, так это родной язык.

— Мы пришли с миром. Мы только ищем путь через горы в нашу страну, — пробормотал он.

— А что вы искали вчера в нашей земле?

— Просто… я пробовал, нет ли там золота.

— А откуда вы пришли?

— С берега моря.

— Ты лжешь! — загремел Паладиг, — Вшестером вы не могли пройти так далеко.

— Нас не шестеро. Ниже по реке стоит большой отряд, больше сотни воинов. А я заметил следы золота на берегу реки и поехал проверить, нет ли его здесь, в русле ручья.

— А куда собирался идти ваш отряд?

— Вниз по реке. Мы не причиняли зла местным жителям. Вам незачем было нападать на нас, — Египтянин постепенно успокаивался, приходил в разум, что-то припоминал, хотя ничего не мог понять в происходящем. — Мы прошли сюда через горы и теперь ищем, нельзя ли вдоль Хапи пройти в Та-Кемт.

— Хапи? Где вы его здесь нашли? — уже для Паладига наступил период недоумения.

— Так вот он, — кивнул египтянин на реку, — Он вытекает из гор с западной стороны, а отсюда вдоль него еще никто не проходил.[19]

Совсем уничтоженный, ассириец выпустил из рук веревку и раскрыл перед начальником папирусы с картами.

— Покажи ваш путь, — произнес он не грозным, а упавшим голосом.

— Вот, — провел по меньшей карте пальцами связанных рук египтянин от синего пятна моря до кружка озера. — А вот Хапи, — указал он на большей карте, — только как он течет через горы, мы еще не знаем. Наш владыка, Великий дом,[20] приказал это выяснить, — Любопытство египтянина все возрастало — кто же это его допрашивает?

Потрясенный Паладиг резко выпрямился и беспомощно оглянулся вокруг. При этом завязка лопнула, а плащ упал на землю, но ассириец этого не заметил. Оправившись от ужаса, вожак наклонился к египтянину и снова стал показывать ему папирусы, но был поражен холодным взглядом и презрительной усмешкой пленника. Глаза того были прикованы к плечу азиата с клеймом раба Великого дома.

Азиат заговорил было, но начальник грубо его оборвал.

— Немедленно развяжи меня, верни мне коня, вещи и эти папирусы, — потребовал он, как хозяин. — А вы все положите оружие и идите за мной. Тогда я попрошу нашего командира вас пощадить и оставить в плену. А если вы этого не сделаете, пощады не будет никому. А живым станет хуже, чем мертвым. И можете меня убить, но тогда вы вообще пожалеете, что родились на свет. И ни о чем меня больше не смей спрашивать, я не буду разговаривать с презренными рабами и мятежниками.

Паладиг слушал и поражался — это бравада или сознание всемогущества Та-Кемта? Собственно, египтянин стал бесполезным как информатор и можно с ним покончить. Но бывший раб хорошо знал, что для египтянина, да еще аристократа, хуже смерти и пыток — унижение. А у азиатов есть возможности принести позор пленнику.

— Мы уходим сейчас же, — скомандовал вожак товарищам. — Не оставлять никаких следов. Пепел и пятна крови засыпать песком. Петье завернуть в одеяло, чтобы кровь не капала, и погрузить на лошадь. Оя посадить на осла. А этого вот — привязать к ослиному хвосту, пусть так и идет. И всем — проклинать его и ругать по-египетски. А ты, — обратился он к Гато, — погоняй его плетью.

Что-что, а египетскую ругань бывшие рабы помнили хорошо. И знали, что к ругательствам следует прибавлять название какого-нибудь покоренного народа, а для коренного египтянина оскорбления хуже просто не бывает. И они принялись изощряться. Паладиг отчетливо видел слезы, катящиеся по щекам пленника. Возможно, тот сам уже жалел о своем высокомерном требовании и об обещании не говорить ни слова. Ведь он был готов к смерти, даже мучительной, но не к унижениям от «диких» народов, в том числе к побоям. Кроме того, его мучили головная боль от ушиба и скорбь по погибшим товарищам. А ассириец вдобавок на его глазах бросил в огонь все свитки, которые являлись плодом долгих поисков в походе; о сохраненных картах египтянин не знал. Впрочем, нам не следует винить людей, детей тех веков, когда о гуманизме и не слышали, а большинство их богов были кровожадными и требовали жертвоприношений. Гато же усердствовал, глубоко мучаясь от сознания своей невольной вины. Ценой его оплошности стали гибель Петье и ранение Оя, и его победа в бою над часовым и поваром не окупали потери. Шумеру казалось, что он теперь станет таким же изгоем в глазах вожака, каким был покойный Лери.

Вновь азиатам пришлось отказаться от прямого пути на родину, вдобавок теперь они пошли обратно. Все надежды связывались с руслом ручья, у которого ночевали накануне. Теперь путь проходил быстро: и не требовалось соблюдать осторожность, и животные выручали. Только на душе было сумрачно: погиб один из вожаков, а его убийца шагает живой. Возле ручья остановились для отдыха; здесь Нафо предложил прибегнуть к обману, направив преследователей вверх по реке, в сторону озера. Лошадь и ослов без поклажи погнали вверх по течению реки, чтобы оставить следы на некотором протяжении, а на мягких местах шагали азиаты, завладевшие обувью убитых врагов. А на обратном пути ноги животных обмотали тряпками, люди же шли по камням или по воде, не оставляя следов. Что касается следов в русле ручья, то они не вызывали беспокойства, ведь ямки указывали на работу египтян, а не на появление посторонних. Когда пленного проводили мимо ям, Паладиг не спускал глаз с бывшего начальника, но видел на лице только скорбь: еще вчера египтянин работал здесь как свободный человек, слуга фараона, с товарищами, а теперь их тела брошены неизвестно где, а его самого ожидает смерть, возможно мучительная.

Подъем продолжался почти до заката, относительно позднего на большой высоте. У истоков ручья животных разгрузили, стреножили, дали остыть, а потом пустили пастись. Люди же поспешили выше, на вершину. Но вместо вершины обнаружили площадку у подножья высокой горы, где можно было расположиться. Паладиг велел, пока не совсем стемнело, собирать камни для могилы Петье. Это оказалось нелегким делом: на площадке была мягкая наносная почва, камни попадались редко, часть их пришлось даже натаскать снизу со склона. Срезали дерн у самого обрыва, положили на землю уже остывшее тело, закутанное в парусину, сложили вокруг камни прямоугольником и принялись читать молитвы. Затем Нафо предложил оставить в могиле какую-нибудь надпись на память. Выбивать надпись на камне было, конечно, долго, поэтому халдей достал краски из ящика египтян. Потребовался папирус, но их Паладиг опрометчиво сжег, а жертвовать картами отказался. И вдруг вожака осенило, и он вытащил из шейного мешочка указ Владыки юга. Теперь, после нападения на египтян, папирус утрачивал силу и становился ненужным. При свете костра Нафо написал родной клинописью на обороте маленького свитка: «Петье, погиб в сражении с египтянами». Следовало указать год по шумерскому календарю, но во время плена сам халдей давно сбился со счета. Свиток уложили в гранитную баночку из-под краски с плотно притертой крышкой и пристроили в головах у покойного. После этого пленника поставили на колени возле могилы, а тело принялись закладывать камнями. Могильный холмик получился невысоким, но это и требовалось, чтобы преследователи ничего не заметили. Камни покрыли свежим дерном и присыпали пылью.

Костер предусмотрительно развели в противоположном конце площадки, и ужин был уже готов. Воспользовались захваченным у египтян котлом и впервые за много дней сварили суп из вяленого мяса и кореньев. К сожалению, припасов у египтян было для шести человек всего на сутки, а для азиатов этого хватило на один раз. Главное, в кухонном наборе нашлась соль в значительном количестве, а также некоторые пряности, так что теперь можно было по-настоящему насладиться пищей. Но прежде всего нужно было разобраться с пленником.

Паладиг вытащил тяжелый охотничий нож и медленно подошел к египтянину. Тот, видимо, уже смирился с мыслью о смерти и скорбел только о самом страшном в судьбе египтянина: погибнуть вдали от Черной земли и не быть погребенным по египетскому обычаю. Скорей всего, эти дикари совсем не станут хоронить его тело, а бросят на съедение хищным горным птицам. Значит, вечная гибель души.[21]

Ассириец намотал веревку у шеи пленника на руку, поднес нож к его глазам и спросил тихо: «Будешь говорить?» В лице египтянина что-то дернулось, но он только отрицательно покачал головой. Ну что же, такую стойкость нужно уважать. Паладиг окинул взглядом выстроившихся рядом товарищей и только начал: «Кто?..», как сразу умолк при виде глаз Вальтиа. Ясно было, что тот никому своего права не уступит. Вожак молча передал нож и веревку горцу и отвернулся. И тут египтянин вдруг заговорил:

— Меня зовут архитектор Нана. Когда наши поймают вас, расскажите им, как найти мое тело.

Ассирийца даже затрясло от злости.

— Если твои догонят нас, то некому будет рассказывать о встрече с тобой, им придется говорить только с мертвецами!

После этого и пленник, и мститель скрылись во мраке в той стороне, где горец уже приметил глубокую расщелину. Азиаты ушли ужинать и долго обсуждали дальнейшие планы. Затем подошли часовые вместе с Вальтиа, а два других азиата пошли охранять пасущихся животных. Горцу никто не задавал вопросов, да он и не стал бы отвечать. После гибели друга и земляка в душе Вальтиа словно погас свет.

Куда держать дальнейший путь? Возвращение к реке было чревато столкновением с египтянами, которое уже не могло кончиться безнаказанно. Впрочем, теперь Паладиг слишком хорошо знал, почему к этой реке возвращаться нельзя. Было установлено главное: горы проходимы. Теперь он поведет товарищей почти наугад, но выдавать страшную тайну не будет, так как это принесет конец его авторитету вождя. Ассириец не жалел о столкновении с врагами, о возникновении новой страшной опасности от народа Черной земли. Азиаты заметно разбогатели оружием, особую ценность представляли три лука со стрелами, да и топор для колки дров был хорошим дополнением к плотничьим топорам. Наконец, любая месть проклятому народу была желанной. А вот раскрытие тайны реки было прямым даром богов.

Едва ущербная луна осветила местность, ассириец подал сигнал к выступлению. Все прочли прощальные молитвы и разом поклонились могиле друга. Египтяне-то могут ее не заметить, а вот интересно, если спустя века кто-нибудь найдет папирус, сможет ли хоть приблизительно разгадать тайну погребения? Горец, по-прежнему мрачный и молчаливый, уверенно повел друзей в обход горы. Скорбь погасила свет в его глазах, но не могла вторгнуться в его привычное дело. Вскоре небосвод слева открылся, и все увидели путеводную звезду, своего единственного верного друга в этой враждебной стране. Впереди неясно угадывалась поперечная гряда гор, за которой азиаты могли затеряться для преследователей. Поиски исчезнувших товарищей египтяне начнут не раньше утра, затем направят усилия вверх по реке, пока не разгадают хитрость азиатов. Значит, есть определенная фора, нужно только уйти подальше, и погоня станет для египтян бессмысленной.

К рассвету беглецы уже спустились в широкую долину. Поперечная горная цепь была совсем невысокой, ее можно преодолеть до полудня. Лишь слева, вдали, виднелись горы огромной высоты. Местность была богата растительностью, сухие деревья и кусты чередовались с зелеными. Значит, с водой особых проблем не будет, а ведь теперь нужно поить не только людей, но и животных. Беспокойство внушало состояние Оя: у него начались жар и бред, он уже полулежал, обхватив коня за шею.

Перевалили за гряду уже к полудню, расположились в небольшой роще веерных пальм, возле русла ручья. Сам ручей недавно пересох, но под деревьями сохранились глубокие лужи, позволившие напоить животных. Нафо промыл рану сирийца, наложил компресс из широких листьев какого-то вьющегося растения. Легли спать. Часовым вызвался быть Гато, все еще переживавший свою оплошность во время схватки.

Поднялась жара, даже пасущиеся животные передвинулись в тень. Спящие азиаты разомлели, но Паладиг вдруг вскочил, словно от толчка. С тревогой он озирался вокруг, однако все было спокойно. Он прислушался, но уловил лишь шелест листьев и фырканье коня. Недоумевая, ассириец глубоко задумался, пока не осознал, что тревога исходит не снаружи, а изнутри. Звериное чутье вечно преследуемого беглеца подсказало ему причину: погоня! Итак, началось. Египтян не надолго отвлекла уловка, и они уже подозревают самое худшее, что могло случиться с их спутниками. Вероятно, они начали поиски еще вчера вечером, поэтому все и произошло так скоро. Как только спадет зной, нужно будет уходить. Дальше, на восток, в самое сердце гор. Вожак сменил Гато на посту, а сам предался нелегким раздумьям. Покойный Нана успел рассказать, что целью египтян является поиск пути в Та-Кемт. Интересно, если погоня за азиатами не даст быстрых результатов, продолжат ли египтяне намеченный поиск пути, или же вернутся к морю? Скорее, первое, ведь у них — приказ фараона. Тогда можно будет пройти южнее и отыскать проход в горах, которым пользовались египтяне. Паладиг вновь и вновь обшаривал глазами карты, но мало что мог понять без их составителя. Где-то на востоке путь пересечет какая-то большая река, текущая к морю, нужно во что бы то ни стало пробиться к ней.

Едва дождавшись намеченного часа, вожак поднял товарищей. Оказав помощь раненому и наскоро поев, азиаты двинулись к ближайшей гряде гор, более мелкой, чем предыдущая. Поэтому перевалить ее удалось быстрее. И здесь обнаружилось, что впереди вместо новых горных вершин — лишь множественные невысокие холмы. Вальтиа сбегал на ближайшую вершину и подтвердил, что еще дальше — такая же холмистая равнина. Конечно, идти по ней легче, чем по горным склонам, но зато в ней невозможно затеряться от врагов. А вот заблудиться — можно, и вместо бегства от египтян попадешь к ним прямо в руки. Значит, нужно максимально использовать светлое время суток, а ночью — двигаться сразу после восхода луны. Скорее всего, и преследователям придется делать то же самое. Пока солнце стояло высоко, ориентироваться приходилось приблизительно, а вот заходящее солнце точно указало запад, и все бодро зашагали вслед за собственными тенями. Паладиг подметил и еще одну отрицательную сторону движения по равнине — исчезла вода. В горах часто попадались ручьи или озерца, здесь же было сухо. Растительность засыхала, зелень встречалась все реже, а ведь требовалось заботиться о животных, которые привыкли пить помногу. Поэтому Вальтиа предложил еще в сумерках остановиться досрочно, около впадины — котловины пересохшего озера. Земля была здесь влажной, вязкой, трава — сочной. С помощью захваченной у египтян лопаты азиаты накопали ям, которые быстро стали наполняться мутной водой. Для коня и ослов она вполне подходила, люди же использовали для питья и стряпни воду из кувшинов. Теперь не следовало пропускать ни одного источника без того, чтобы брать воду про запас.

В путь выступили, не дожидаясь восхода луны, чтобы компенсировать задержку. Вальтиа уверенно вел товарищей, обходя холмы и ориентируясь по звезде Севера. Здесь, на равнине, можно было не бояться глубоких предательских трещин. И поднявшаяся позже ущербная луна только облегчила путь. Тревога вожака непостижимым образом передалась его спутникам, и они желали только одного — вперед, невзирая на усталость. Но животные такой целеустремленностью не обладают, поэтому пришлось перед рассветом предоставить им отдых. Тут же Нафо занялся хирургией: у раненого сильно отекло и побагровело бедро, а опухоль вокруг раны стала мягкой. Сам Оя мучился от лихорадки, по временам бредил. Приказав троим товарищам держать раненого, Нафо прокалил на огне кинжал, ранее принадлежавший египтянину, и одним движением рассек кожу и мышцы на бедре. Потекли кровь и гной, Оя взвыл и забился в руках друзей, но главная опасность была устранена. Рану перевязали, больной успокоился, однако сидеть верхом он временно не мог, поэтому пришлось изготовить примитивные носилки из обрезка шатра. Теперь два человека будут заняты ношей, и ход замедлится. Как не хватало сейчас богатыря Петье!

К вечеру раненому стало легче, он уже мог держаться в седле. Кроме того, один наблюдательный аму подметил скопление уже засохших отпечатков лап каких-то крупных грызунов у подножья холма. Там обнаружилась каменистая расселина, в глубине которой нашли источник. Эта находка оказалась как нельзя кстати. Кроме того, решили устроить засаду, увенчавшуюся успехом. В сумерках к расселине стали подбегать неуклюжие зверьки[22] размером с зайца; охотники дали им забежать внутрь, а затем перекрыли выход. Было поймано семь мохнатых животных с короткими лапами и головами, похожими на мышиные. Мясо их оказалось вкусным.

Холмы приобрели покатую форму, все чаще стали попадаться торчащие из земли одинокие скалы причудливых форм. Чувствовалось, что здесь по временам хозяйничают сильные ветры, меняющие рельеф. А уже в сумерках подошли к целой полосе выветренных скал, вертикальных и наклонных, тянущихся с севера на юг, поперек пути. Такой скальный лабиринт беглецы помнили по пустыне, после мятежа, и так же, как и там, нашли маленький источник. Усталые путники залегли на циновках под скалами, животных оставили пастись вокруг источника. А незадолго до появления на горизонте луны Паладиг вдруг встал и начал взбираться на намеченную заранее скалу. Он долго всматривался в запад, пока не различил ЭТО. ОНО было настолько слабым, что увидеть его мог только заранее знавший о нем. Горизонт был разделен на две половины: черное, но покрытое звездами небо вверху и совершенно черная земля внизу. А чуть ниже границы между ними была видна слабенькая звездочка, которой там быть не должно. В чистом горном воздухе огонь простого факела виден за сотню и более стадий. Вожак горько усмехнулся — за ними погоня! Спустившись, он никому не сказал о своем открытии и поднял товарищей точно в срок.

После лабиринта скал сначала шла равнина с небольшим уклоном вниз, а затем вдали проступили вершины гор. Вот и хорошо, подумал вожак, в горах — спасение. Однако на рассвете обнаружилось, что до гор еще далеко, но холмы впереди опять нарастают и переходят в предгорья. Начала предгорий достигли уже в сумерках.

Следующей ночью Паладиг повторил наблюдение с высокого холма и с трудом разглядел ту же «звездочку», по-видимому, на выходе из лабиринта скал. Довольная усмешка появилась на обычно хмуром лице: преследователи все так же далеко. Спасение беглецов — в их ногах. Рассуждая так, он посмотрел на призывную Полярную звезду, затем — на юг и вдруг облился холодным потом. Там, почти на одном уровне с ним, то есть уже на подходе к предгорьям, ассириец увидел еще одну земную «звездочку» — египетский факел. Это было непостижимо — не могут же египтяне летать по воздуху! Чуть опомнившись, Паладиг сообразил — это движутся всадники, налегке. И скачут они, по-видимому, чтобы устроить засаду на пути беглецов. А дальний отряд — пехота, собирающаяся прижать азиатов к засаде.

Вначале вожак вновь похолодел: а если все преследователи тоже на лошадях? Но тут же успокоился: если бы у врагов было столько лошадей, они просто догнали бы азиатов, а не устраивали сложных маневров. Если так, то нужно вырваться из наметившихся клещей, свернув правее или левее. Но если погоня обходит с юга, то отклониться лучше к северу. Да и товарищи сразу на это согласятся, и не придется объяснять, почему Паладиг не ведет их к путеводной реке, будь он проклят, этот Нил! Единственно, что непонятно: зачем всадники скачут с факелом и выдают свое присутствие беглецам? Но человеку свойственно всему находить объяснение, и вожак решил, что это — для ускоренного движения ночью. Только поворот к северу в темноте опасен, лучше подождать восхода луны, а это произойдет на час позже, чем вчера. Вожак долго смотрел на юг, пока не убедился, что огонек заметно передвигается — да, это всадники. «Звезда» на западе, напротив, оставалась такой же далекой — там пехота. И вдруг Паладигу почудилось, что еще один огонек, совсем слабый, замерцал на северо-западе. Если там еще отряд, то враги устроили настоящий загон на беглецов. Однако появилась луна, и все огоньки померкли. Не был ли третий факел просто обманом усталого зрения? Спустившись, ассириец тихонько разбудил верного напарника, Нафо, и устроил с ним совет (умолчав, разумеется, о тождестве оставленной реки с Нилом и о подозрении на третий отряд египтян). Халдей отнесся к этому сообщению с большой серьезностью и предложил посвятить во все подробности товарищей. Паладиг воспринял это с большим неудовольствием, но напрасно. Наоборот, Вальтиа тут же предложил двигаться сразу, так как он, по привычке, вечером осмотрел панораму местности и может и в темноте вести товарищей к горам на северо-востоке. Никто не возразил. В отличие от преследователей, беглецам нельзя было пользоваться факелами, и около двух часов все шли исключительно с верой в чутье горца.

Свет луны, а затем солнца обрисовал путь азиатов — довольно широкую прямую долину, перпендикулярную хребту, с поросшими лесом склонами и с суровой панорамой гор по краям. Здесь было прохладнее, чем на пройденном плоскогорье, и люди шли еще довольно долго. Совсем неожиданной удачей явилась встреча: с правого склона, прямо перед азиатами, огромными прыжками спускался стройный черный козел с изогнутыми рогами, преследуемый двумя или тремя гиенами. Поскольку хищники были рядом, а люди — в 70–80 локтях, он пренебрег дальней опасностью, не зная, что охотники страшны и на расстоянии. Азиаты, находящиеся под впечатлением рассказа вожака в состоянии боевой готовности, мигом сдернули луки и пустили стрелы в козла, а на хищников закричали дикими голосами. Гиены кинулись наутек, а раненый козел пытался скрыться, но был настигнут еще одной стрелой. Необходимость дать отдых животным заставила остановиться, а Вальтиа по собственному почину побежал дальше по долине. Оя чувствовал себя лучше, но оставался слабым. Разведка показала, что долина проходима на нескольких часах пути и что признаков засады нет, а склоны не очень крутые и уйти в сторону будет возможно. После этого горец вернулся немного на запад по долине для наблюдения за противником — значит, он совсем не был спокойным.

Прямая долина как-то незаметно перешла в довольно узкое извилистое ущелье. Сначала азиаты не придавали этому значения, а потом менять что-то было поздно. Да и незачем, ведь впереди наверняка находится перевал. Для ночлега Вальтиа выбрал небольшую площадку на высоте тридцати локтей, с сыпучими склонами. Животные забраться туда, конечно, не могли, поэтому пришлось оставить их внизу под надежной охраной — ведь обиженные людьми хищники могли взять ночной реванш, разводить же костер решились только для стряпни и сразу погасили из-за опасности двуногих врагов. Действительно, издалека доносился вой хищников, заставлявший людей напрягать зрение и слух, но это и успокаивало, значит, враги не приближаются. В путь вышли только под светом луны, с разведкой впереди; луна то появлялась, то скрывалась за склонами ущелья. А утром все увидели, что находятся в самых настоящих горах, в каньоне с очень высокими склонами, и если уж всадникам устраивать засаду, то в противоположном конце, впереди. Однако Вальтиа был уверен, что египтяне не могли попасть в ущелье раньше азиатов, а на обходной путь с противоположной стороны хребта потребуется значительное время. Это утро, принесшее позже столько тяжелых испытаний, начиналось чудесным рассветом.

Повернув в очередной раз, Вальтиа остановился. Впереди начинался довольно крутой, хотя и преодолимый для людей и животных склон, оканчивающийся просветом между двумя высокими утесами. Очевидно, тут перевал. Если устраивать засаду, то здесь — идеальное место. С гребня несколько человек могли засыпать стрелами целое войско. Столпившиеся у основания склона азиаты тревожно перешептывались, прислушивались, но доносился только тихий свист ветра. Однако терять время было нельзя.

Паладиг шепнул горцу несколько слов, тот кивнул, сбросил поклажу, приготовил лук со стрелой и принялся красться вдоль левого края склона. С обеих сторон так же осторожно двинулись все, кто имел луки. Когда до гребня осталось тридцать локтей, Вальтиа сорвался с места и, петляя наподобие зайца, помчался вперед. И вдруг остановился и побрел к просвету. По опущенным рукам, опавшим плечам, поникшей голове и заплетающимся ногам азиаты поняли, что впереди — нечто ужасное, но не засада. Все, не ожидая команды и спотыкаясь о камни, побежали кверху. Через минуту им открылась страшная картина.

За гребнем не было египтян, там открывалась котловина длиной шестьсот локтей и шириной — четыреста, видимо, оставшаяся от пересохшего озера. Спуститься в нее было нетрудно, но справа и слева края впадины поднимались почти отвесно на тысячу локтей, а противоположный восточный край увенчивался высокой двуглавой горой.

Ущелье оканчивалось западней.

Глава V

ЛОВУШКА И МУЖЕСТВО

Истина молнией пронеслась в голове Паладига.

Египетские всадники мчались на восток не для засады. Они спешили перекрыть проход в горах, возможно единственный. А факел везли не для себя, а именно для азиатов, чтобы отпугнуть их к северу. Да может, там и вся-то конница состояла из трех-четырех всадников. И он, возомнивший себя мудрецом, способным решать за всех, попался в ловушку сам и привел друзей. А теперь обратный путь по ущелью уже перекрыт египетской пехотой.

Вокруг слышались недоуменные возгласы, вопросы. Все взгляды переходили с лица вожака на края котловины и обратно. Паладиг опомнился первым.

— Ничего! Они загнали нас сюда, но до нас им не добраться. Пусть нас атакует целая армия, мы их даже на склон не пустим!

— А они и не будут атаковать, — негромко сказал Нафо. — Они подождут, когда мы сами приползем к ним за водой.

Замечание было справедливым. Котловина была совершенно бесплодной, ни лужицы, ни травинки. И почти никаких припасов у азиатов.

— Все равно, — буквально зарычал вожак, — я к ним не поползу, лучше брошусь на них, как дикий зверь, и погибну. И всем лучше погибнуть, чем возвращаться в рабство.

— Подождем погибать, — вдруг вмешался Вальтиа, уже несколько минут разглядывавший котловину.

Резко сбежав к брошенным впопыхах животным, он снял с осла свернутую жгутом трофейную веревку, набросил на плечо и тут же вернулся. Затем, бросив на ходу: «Ведите лошадей сюда», стрелой помчался к противоположному отвесному краю котловины. Там, при внимательном осмотре, можно было видеть узкий горизонтальный уступ на высоте сорока локтей над дном котловины. Если бы у азиатов было неограниченное время, они могли бы натаскать камней, вырубить в обрыве ступени и взобраться на уступ. Если бы азиатов было человек сто, они построили бы живую лестницу из собственных тел. Но что мог горец, при всей своей ловкости, сделать один?

Между тем Вальтиа подбежал к небольшой, в человеческий рост, осыпи, бросил на землю оружие и одежду, взял нож в зубы и обвязался концом веревки вокруг поясницы, на манер длинного хвоста. Затем взошел на осыпь и вдруг полез на отвесный склон.

Товарищи не верили глазам, хотя уже не раз видели примеры ловкости горца. Пальцы рук и ног находили едва видимые выступы и трещинки, нагое смуглое тело словно прилипало к камням. Иногда Вальтиа вдруг перемещался горизонтально на пару локтей в сторону, находил там трещину пошире и втыкал в нее нож. Тут же его ступня становилась на эту опору, рука находила неровность для захвата, а тело, изогнувшись, подобно ящерице, позволяло другой руке выдернуть нож, а само повисало уже на целый рост выше. Все это было детской игрой для сына гор, который еще мальчишкой влезал на крутую скалу, чтобы достать из птичьих гнезд свежие яйца.

Только когда храбрец достиг середины пути, Паладиг дал команду всем спускаться в котловину, вести животных и нести вещи. Сам же стал на осыпи и принялся травить веревку. Перед входом в котловину остались два лучника. Столпившиеся внизу азиаты не отрывали глаз от товарища, боясь заговорить, их руки непрерывно двигались вверх, как бы подталкивая своего спасителя. Движения горца становились все медленнее, чувствовалось напряжение; один раз он даже чуть не сорвался, повиснув на ноже. После этого он уже не решился вытаскивать нож из щели, а стоял на рукоятке несколько секунд, восстанавливая душевное равновесие. Самый край уступа слегка нависал. Вальтиа ухватился за камень, повис, резким рывком перебросил туловище через край и перекатился на площадку. Общий торжествующий вопль потряс котловину. И уже через считанные секунды веревка поползла в сторону каменной глыбы, прочно врезавшейся в край уступа. Горец обвязал ее концом веревки и взмахнул рукой друзьям: влезайте! Тут же полез вверх сириец, обвязанный другой, ременной веревкой, затем еще один. По трем спасительным «мостам» люди, обвешанные оружием, стремительно уходили от смертельной опасности. Поэтому Паладигу пришлось приостановить исход, приказав сначала поднять раненого, затем животных. Последняя операция требовала много времени и сил: коня обернули вокруг туловища плащами, подсунули под брюхо все наличные посохи и копья, обмотали веревками, а стоящие наверху начали с бешеной энергией тянуть. Перепуганное животное ржало, извивалось, брыкалось, а успокоить его было некому. Особая опасность возникла на самом верху: как перевалить беснующуюся лошадь через край, не поранив? И опять выручил Вальтиа, он велел себя приспустить на короткой веревке, обнял коня за шею и стал гладить гриву, всячески утешать словами на египетском языке. И случилось чудо: животное затихло. А горец вдруг втиснулся между стеной обрыва и боком коня, уперся руками и ногами в камень и с невероятной силой спиной оттеснил на мгновение животное от края. Этого хватило, и очень скоро оба стояли уже на «твердой земле». С ослами проходило уже легче, хотя так же долго. Можно было подумать, что пример старшего «товарища» успокоил длинноухих и те покорились судьбе.

Лихорадка нарастала. На веревках уже втаскивали вещи, азиаты метались взад и вперед, Паладиг разрешил вновь подниматься людям, а сам побежал к входу. Он, словно капитан корабля будущего, решил спасаться последним. Лучники очень нервничали, чувствуя близость преследователей. И вот ущелье донесло отчетливый собачий лай. Теперь вожаку стала ясна наивность попыток сбить египтян со следа или затеряться в горах. Животные с тонким чутьем точно направляли своих хозяев. Подъем еще не закончился, поэтому нужно готовиться к бою. И вот из-за поворота выскочил матерый пес в шипастом ошейнике. Грозно залаяв, он стремительно помчался вверх. Лучники один за другим пустили стрелы, но произошло кое-что непредвиденное: стоило зазвенеть тетиве, как зверь отпрыгнул в сторону, затем — в другую, увернувшись от опасности. Тогда азиаты выстрелили по очереди с небольшим интервалом, но так же безуспешно — пес метался от одного края прохода к другому, постепенно приближаясь. Паладиг приготовил кинжал, а сам подсказал товарищам выход. Оба приготовили луки и принялись по очереди звенеть тетивами вхолостую — пес прыгал в одну сторону, в другую и, наконец, сбитый с толку, лихорадочно припал к склону и не успел увернуться от настоящей стрелы. Раненный в бок зверь вскочил и тут же был поражен вторично. Визг и тоскливый вой наполнили ущелье. Не спуская глаз с извивающегося животного, Паладиг велел товарищам бежать к уступу. И вот в поле зрения появились египтяне со щитами и копьями. Вид раненого пса заставил их остановиться, рассыпаться и медленно двигаться вперед. Ассириец издал боевой клич и стал высовывать голову то в одном, то в другом месте, создавая видимость множества защитников. Тогда египтяне подозвали своих лучников. Тем временем последние азиаты влезали по веревкам. Паладиг крикнул на врагов последний раз и побежал к спасительной осыпи. Здесь он ухватился за веревку и приказал товарищам поднимать. И как раз в эту минуту египетские лучники вступили в проход. Увидев пустую котловину и спасающегося последнего азиата, они испустили крик ярости и кинулись к обрыву с луками наготове. Уже издалека полетели стрелы в ассирийца, но самая бойкая вонзилась в стену пятью локтями ниже его ног. Зато сами египтяне, увлекшись погоней, подскочили к стене слишком близко и попали под ответную стрельбу. Один лучник был ранен, двое других подхватили упавшего и поспешно отступили.

Тем временем шум из ущелья становился все звучнее, наконец, в проходе показался весь отряд. Азиаты насчитали около сорока человек, в том числе четырех всадников. Один из лучников доложил что-то их начальнику, тот внимательно осмотрел позицию азиатов и дал команду располагаться. По всему чувствовалось, что египтяне преследовали беглецов на пределе возможностей, а вид ускользнувшей добычи вызвал в них полное бессилие. Животных разгрузили, принялись готовить обед, натянули парусиновые пологи от солнца. При виде этого азиаты стали безвольно опускаться на камни. Паладиг велел всем отдыхать, а сам принялся осматривать уступ. На самом деле, ему хотелось побыть одному для беспрепятственного обдумывания положения.

Опасность отодвинулась, но не исчезла; прежняя позиция была неприступной, но и бесплодной, то же относилось к уступу. Значит, нужно уходить в ближайшие часы. В южной части уступа был косой крутой подъем-распадок длиной около пяти стадий, скрытый от глаз египтян. А дальше гора уже была не такой крутой и вполне преодолимой, там открывался путь между ее двумя вершинами. Но, едва азиаты покинут уступ, египтяне поднимутся (у них наверняка есть для этого средства) и бросятся в погоню, они любой ценой попытаются перехватить беглецов по эту сторону гор. Непонятно только, неужели одна лишь жажда мести гонит слуг фараона в утомительную погоню или есть другая, более важная причина? А возможно, они верят, что их товарищи в плену, и надеются их освободить? Это достойно уважения. Пожалуй. Можно, конечно, дождаться ночи и попытаться скрыться в темноте, но египтяне опять пойдут с огнем, а азиаты — без, и оторваться не удастся. Пытаться пересидеть преследователей бесполезно — нет воды. Сколько ни думал вожак, выход оставался единственный и крайне жестокий. И надо спешить, чтобы использовать хотя бы его.

Солнце передвинулось к западу, противоположный конец котловины с египтянами находился уже в тени. Египтяне наслаждались отдыхом под охраной двух часовых. Азиаты, наоборот, спали на самом солнцепеке, и вскоре жажда разбудила всех. Паладиг тут же посвятил всех в свой план: азиаты с животными скрытно уходят распадком и переваливают гору через седловину, а здесь остаются три человека, чтобы воспрепятствовать подъему египтян на уступ. Трех бойцов вполне достаточно, ведь преследователям придется по одному повторять фокус Вальтиа. И ждать остающимся героям придется не до ночи, а лишь до момента, когда другие беглецы достигнут седловины. После этого — бегом вдогонку. Остановка за малым: кто сам согласится быть защитником уступа?

До сих пор речь вожака подкреплялась одобрительными репликами, но тут наступила мертвая тишина. Азиаты были мужественными людьми, готовыми к кровавой схватке, но мысль об уходе товарищей наводила тоску — а удастся ли потом найти их во мраке, в лабиринте гор? Ассириец переводил взгляд с одного лица на другое, но все отводили глаза.

— Если никто не вызовется, я останусь здесь сам и назначу двух других.

Это произвело впечатление. Идти без вожака никто не решался, дальнейший путь был всем неведом (азиаты не сомневались, что Паладиг знает его досконально). Гато, все еще испытывающий угрызения совести, вызвался первым.

— Кто еще?

Вальтиа уловил просьбу во взгляде вожака. Конечно, он мог отказаться с полным правом: сегодня он уже спас всех, теперь очередь других. Но ясно, что провести двоих товарищей ночью по незнакомой горе сможет он один. И горец кивнул. Третьим вызвался сириец Кеш, друг раненого Оя, считавший своим долгом прикрыть спасение товарища. Паладиг велел оставить защитникам любое оружие, какое они попросят, кувшин, на три четверти пустой, и по ломтю вяленого мяса. Уже мягче он велел не рисковать понапрасну и немедленно уходить, если опасность станет непредотвратимой. И еще обещал ночью развести костер, который поможет найти друзей за горой. Затем азиаты принялись скрытно собираться. Чтобы отвлечь внимание часовых, троица отправилась к северному краю уступа и принялась там перебирать камни. Косым глазом горец видел, что египтяне пристально следят за его действиями. А тем временем Паладиг со спутниками ползком добрались до распадка и нагрузили животных, затем помахали руками и мужественно двинулись в неизвестный путь. Выждав около получаса, Вальтиа велел товарищам лечь в разных местах на краю уступа, отдыхать и посматривать за противниками.

Азиаты не заметили, сколько прошло времени. Тень уже наполовину закрыла котловину, когда дремлющий горец уловил смутный шум, доносившийся из ущелья. Шум нарастал, присоединился лай собаки, и через проход начал вливаться новый отряд египтян, еще около сорока человек (зрение не обмануло Паладига ночью). Впереди шел еще один начальник, видимо самый главный. При его появлении спящие воины повскакали и поклонились, а предыдущий начальник начал что-то объяснять, указывая на уступ. И вдруг Вальтиа увидел, как на предводителя обрушились удары плетью — главный начальник с гневным криком указал на склон двуглавой горы, на котором уже были видны поднимающиеся беглецы. Внизу началась страшная суета: вновь прибывшие располагались на отдых, а люди первого отряда построились цепью и, держа луки наготове, стали приближаться. Горец оставался спокойным, уверенный в своей недоступности. Египтяне скрылись за краем и исчезли из вида, доносились их возбужденные голоса, но разобрать слова не удавалось. Вдруг недалеко от Вальтиа что-то мелькнуло в воздухе, звякнуло о каменную стену и исчезло. Горец весь обратился в слух, и через минуту это «что-то» опять ударилось и осталось лежать на самом краю. Это был небольшой бронзовый якорь с четырьмя зубцами, сейчас его назвали бы «кошкой». Пока изумленный азиат рассматривал этот подарок, тот несколько раз подергался, словно живой, и замер. Затем, по легкому скрипу веревки и вздрагиванию якоря, Вальтиа понял, что на уступ кто-то карабкается. Сначала горец хотел столкнуть якорь, но затем появилась более интересная мысль. Постепенно к прежним звукам прибавилось тяжелое дыхание человека. Вот теперь рукояткой меча (того самого, которым был убит Петье) Вальтиа сдвинул зубцы «кошки», раздался отчаянный крик, затем глухой удар снизу. Азиат замер в ожидании града стрел, однако все обошлось. Египтяне явно приняли все за несчастный случай. Минут через пять сквозь щели в камнях стало видно, как воины уносят неподвижное тело.

Затем история повторилась, и в том же месте, так как внизу находилась каменная осыпь, использованная еще горцем. Вальтиа ухмыльнулся над глупостью врагов; да, роковой меч еще прольет кровь египтян! Он опять стал прислушиваться, как вдруг уловил шорох рядом. Это подползал Гато, делая отрицающий знак рукой. Шумер прошептал, что египтяне внизу растянули парусину и новое падение не приведет к гибели врага. Тогда горец велел товарищу ожидать рядом, а сам приготовил лук со стрелой. Опять донеслось шумное дыхание, две черных руки ухватились за край уступа, и высокий худой негр перекинул тело на площадку. Невозможно описать ужас, исказивший лицо при виде двух бородатых врагов прямо перед собой. Вальтиа выстрелил в упор, и негр ткнулся лицом в камень. Тут же Гато дотянулся до меча за поясом противника, выдернул и попятился на четвереньках, а горец схватил якорь и побежал к стене, увлекая за собой прочную витую веревку. Ошеломленные египтяне не сразу поняли, что произошло. Затем раздались крики проклятий, в воздух полетели стрелы. Египтяне посылали их навесом, наугад через край, но двое друзей успели лечь в самом безопасном месте, в «мертвом пространстве» по современной терминологии, возле самого края. Не менее четырех десятков стрел упали на площадку, но лишь одна легко ранила шумера в правую лопатку. Когда все стихло, Вальтиа помог товарищу остановить кровотечение и велел возвращаться на место, а сам уставился на убитого. Но как ни старался азиат вызвать в себе чувство торжества, оно не приходило. Ах, если бы это был не негр, а сын Черной земли!

В лагере врагов произошла какая-то заминка; как оказалось, единственная оставшаяся у них «кошка» требовала починки. До уступа донеслись удары молотка, было видно нетерпение главного начальника. Наконец, египтяне решили еще раз попытать удачи. Скоро Вальтиа увидел, как призывно машет руками Кеш. Пригибаясь, словно летя над самой землей, горец поспешил на выручку, стремглав промчался одну секунду по самому краю, за что был вознагражден залпом из десятка луков. Стрелы упали позади, но гораздо больше их горца испугало мимолетное зрелище. В этой части уступ повышался и поэтому не привлек внимания Вальтиа перед выбором места подъема. А из отвесной стены, в трех локтях ниже края, выпирал валун, на котором плечом к плечу могли стоять четыре человека; враги набросили на валун «кошку», а один воин уже начал боязливо карабкаться по веревке. Итак, египтяне перехитрили азиатов. Чтобы столкнуть якорь с края, нужно было подставить себя под стрелы. Пройдет еще десять минут, и на валуне уже будут стоять четверо вооруженных врагов. Затем они или начнут стрелами отгонять защитников к южному краю уступа, или бросятся в рукопашную схватку превосходящими силами. Вальтиа сразу оценил опасность и вспомнил требование Паладига не подвергать себя ненужному риску. Но успеет ли троица убежать или египтяне кинутся вслед и все равно придется сражаться?

И тут сириец дал совет. Недалеко от места подъема врагов лежал большой камень, продолговатый, как огурец. Тут же вся троица отчаянно навалилась на камень и покатила его к краю. Только горец мог вслепую точно указать, где торчит из стены валун. Последний локоть пути преодолевали ползком, ощущая удары стрел о противоположную поверхность камня. На мгновение камень завис, затем качнулся и упал сначала на валун, а затем на землю; взвилась туча пыли. Пользуясь замешательством врагов, Вальтиа опять на мгновение выглянул, немного в стороне от суматохи. Камень сбросил «кошку» вместе с египтянином, но маршруты падения человека и камня не совпали. Было видно, как оставшийся живым египтянин отчаянно отползает на спине от стены, волоча по земле неподвижную правую ногу, — видимо сломанную. На этот раз в горца никто не выстрелил. Вскоре пострадавшего понесли к лагерю, а затем Вальтиа, глазам своим не веря, увидел весь отряд позорно отступающим. Воины шли медленно, опустив плечи и не оборачиваясь. Как хотелось горцу вскочить и поливать врагов проклятиями, но он вдруг ощутил смертельную усталость и остался сидеть, тупо глядя на людей Черной земли. Двое его друзей тоже уселись отдохнуть.

Время шло, уже вся котловина оказалась в тени, солнечный свет слепил глаза, но сын гор не боялся яркого сияния. Египтяне зачем-то смотрели на него, словно чего-то ожидая. Наконец, один воин без оружия стал приближаться, размахивая руками и крича:

— Не стреляй, я иду с миром!

Азиат, как завороженный, глядел и ничего не отвечал. Приблизившись и оказавшись уже в пределах полета стрелы, египтянин снова крикнул:

— Скажи, где наши люди?

— Мы их убили в бою, — просто ответил горец.

— И Нана тоже?

Вальтиа воспринимал его слова, как через вату. Кажется, так звали начальника египтян.

— Его я сам убил, — сказал Вальтиа с оттенком гордости, мол, знай наших.

— А у него были папирусы, где они?

Горец задумался. Словно сквозь сон, он припомнил, как Паладиг бросал свитки в костер. О сохраненных картах не вспомнил, а ведь именно они так интересовали египтян.

— Мы их сожгли.

Воина просто перекосило. Он немного отбежал назад и принялся осыпать азиата отборной бранью. Тот воспринимал это с каким-то пассивным удивлением, не двигаясь. Затем египтянин отвернулся, побрел к лагерю и как-то странно махнул рукой. Через минуту горец увидел, как от стены уходят еще три воина, вооруженных тяжелыми луками. Так вот в чем состояло коварство! Эти трое оставались в засаде, ожидая появления неосторожного противника, чтобы хоть одного убитого вписать в свой актив. Если бы Вальтиа предпринял какие-то враждебные действия, он бы уже был покойником. Опять удивившись, горец осознал, что иногда отказ от мести приносит больше пользы.

Чуть отдохнув, Вальтиа сбегал к распадку и увидел, что товарищи, ярко освещенные солнцем, уже приблизились к седловине. Пора было уходить, чтобы успеть до темноты пройти большую часть пути. Азиаты увеличили свои трофеи шестью десятками стрел, поели без особого желания, запивая по очереди теплой водой. Бросив прощальный взгляд на свое временное убежище, они спешно двинулись вверх по распадку. К седловине подошли уже в полной темноте. Сколько ни оглядывались, рассмотреть котловину не удавалось. И вдруг горец двинулся не в промежуток между горными вершинами, отчетливо видимыми на фоне звездного неба, а куда-то в сторону. И позвал товарищей за собой.

Здесь земля была сплошь усеяна слоем камней, над которым господствовала настоящая глыба. Вальтиа ощупал ее у основания и остался доволен; после этого он велел всем вместе навалиться на камень сверху. Глыба качнулась с неожиданной легкостью и покатилась, азиаты еле успели отскочить и отбежать в сторону седловины. Сначала слышался только шум катящейся глыбы, затем шорох сдвинувшихся с места камней, а затем все нарастающий шум грандиозного обвала. Так отдельный камешек, сдвинутый горным козлом, вызывает целую лавину. Почва стала содрогаться под ногами. Огромная туча пыли закрыла всю западную часть панорамы.

Азиаты не знали, докатился ли камнепад до уступа, забрались ли египтяне на него, остались ли ночевать в котловине или же еще до темноты ушли обратно в ущелье. Ясно было только одно; с погоней покончено раз и навсегда.

Однако наступившее душевное успокоение превратилось в настоящее смятение, когда троица перевалила седловину и заглянула по другую сторону горы. Там стоял непроглядный мрак, никаких признаков костра. Дрогнули даже мужественные сердца трех храбрецов. Дальнейшее они вспомнить не могли. Они метались по склону с риском сорваться в пропасть, кричали, а затем, совсем обессиленные, буквально прижались друг к другу, как к последней надежде. Не могли же товарищи бросить своих защитников или забыть о своем обещании — разжечь костер. Неужели египтяне успели опередить азиатов и устроили засаду по эту сторону гор? И теперь товарищи в плену, в новом рабстве? Тогда лучше не кричать и не выдавать своего присутствия, а с наступлением утра попытаться отбить друзей — ведь здесь египтян не может быть много. А если не удастся, то гибель неизбежна, втроем нечего и пытаться преодолеть оставшийся путь и переплыть море! Сразу сломленные, они уселись рядом, тяжело дыша. И вдруг Кеш поднял палец: слушайте!

Азиаты обратились в слух. Прошла целая вечность, когда до них долетел какой-то протяжный звук вроде удара в гонг, затем снова, снова. Словно подброшенные пружиной, они вскочили и устремились навстречу протяжному звуку, боясь наступления тишины. Горец уверенно шел в непроглядной тьме. И вот звук раздался уже рядом, донеслись даже знакомые голоса. Троица отчаянно закричала, и уже через минуту из темноты выскочили и принялись их обнимать друзья, казалось, навсегда утраченные.

— Почему же ты не развел костер? — набросился на Паладига Вальтиа.

— Из чего? — насмешливо ответил тот вопросом на вопрос. Только тут до троицы дошло, что они не встретили на всем пути какого-нибудь сносного топлива. Нафо объяснил, что он повесил египетский котел на треноге из копий и принялся бить в его бок молотком. И они были готовы так всю ночь…

Дальше храбрецы не слушали. Они повалились на приготовленную для них циновку и погрузились в глубокий сон.

Однако рассвет застал всех уже на ногах. Напряженными взглядами обшаривали они восточный склон двуглавой горы — нет ли погони? И лишь успокоившись, стали осматривать и другие стороны света. Паладиг рассказал горцу, что успел осмотреть из седловины окрестности, пока еще не стемнело; на восток, насколько хватало глаз, простиралась горная страна. У подножья, куда все спустились уже в темноте, местность была бесплодная, редкая сухая трава, даже без кустарника. Ни указателей направления, ни проводника. И опять все взгляды остановились на вожаке. А он кое-что знал благодаря карте. Хрипло, словно отдирая присохший язык, ассириец произнес:

— Хочется, конечно, на восток или север, но сейчас, в первую очередь, нужно думать о воде. А она на юге. Нужно вернуться к реке или к ее притокам, сейчас там египтян нет. Пока же помолимся богам, спасшим нас вчера от страшной опасности.

При иных обстоятельствах товарищи могли возразить, но жажда гнала их к воде. Сегодня утром всем досталось по последнему глотку. Местность к югу как будто немного понижалась, а кое-где были видны промоины от давних ручьев. И азиаты, повернув направо, упрямо зашагали навстречу неизвестности. Хуже чувствовали себя животные, которым ни сегодня, ни вчера вечером воды не досталось. Вальтиа шел уверенно, лишь со злостью смотрел на одинокого орла, парящего над ущельем. Нет, мы для тебя — не добыча.

Ущелье оказалось извилистым, крутые края были настолько однообразными, что людям казалось, будто они кружат на одном месте. И везде живая природа притаилась в ожидании дождей. Час проходил за часом, в азиатах поднимались отчаяние и протест. Это было несправедливо: преодолеть опасность от беспощадного врага, вырваться у него буквально из лап, уже сомкнувшихся на горле, только для того, чтобы погибнуть здесь от голода и жажды. Ущелье уже расширилось, высота склонов немного уменьшилась, легкий ветерок слегка охлаждал разгоряченные тела. И вдруг горец издал торжествующий крик, указав налево. Там, среди выгоревшей травы и сухих деревьев, ярко выделялась сочное пятно зелени на фоне глубокой расщелины в склоне. Животные, издавая гортанные звуки, сами повернули туда же. У людей — откуда и силы взялись, все готовы были бежать к спасительной расщелине. Вблизи почва была еще влажной и трава — густой; здесь Вальтиа остановил всех предостерегающим криком, а сам вытащил нож и на каждом шагу лезвием шарил в траве. Осторожность оказалась нелишней, горец разрубил двух затаившихся змей и одну — пытавшуюся ускользнуть.

И вот — вода. Благодаря тени утеса она сохранилась и даже осталась прохладной. Люди упивались без конца, и никто не останавливал этого проявления жадности. Животных приходилось удерживать какое-то время, потом и им дали волю. Затем животные начали пастись, а Паладиг принялся осматривать окрестности озерца. Кое-где остались отпечатки копыт, но старые, давно засохшие, а возле воды их не было. Горец указал вожаку на исчезновение орла-стервятника, потерявшего надежду на гибель людей. Значит, поблизости другой «дичи» не было. Не было и съедобных растений. А нужно было кормиться, путь к реке мог занять несколько дней. Как ни ломал голову ассириец, но выход был только один. Вспомнившие про еду товарищи посылали ему многозначительные взгляды. Желание было общим, но брать грех на себя приходилось ему, Паладигу. Было до слез жаль благородное животное, к тому же выручившее раненого сирийца в тяжелую минуту. Вожак махнул рукой, но сам участвовать в экзекуции не стал. И вскоре горел костер, варился обильный суп из конской требухи, нарезанная пластами конина вялилась на солнце, лошадиная шкура была растянута на копьях для просушки. Интересно, что исчезнувший было орел тут же появился вновь и даже снизился, ожидая отходов. А через час таких кружило в небе уже четверо.

Вода и конина помогли продержаться ровно столько, чтобы азиаты успели добраться до крупного ручья, впадавшего в реку.

Тут пришлось задержаться на пару дней для восстановления сил и для охоты. Здесь опять были леса и дичь. Неутомимый горец сбегал на разведку и быстро добрался до реки. Весть об этом буквально оживила людей, еще недавно смотревших очень мрачно на перспективы поисков пути, и все заторопились. Уже издалека они приветствовали грохот, а вблизи реки кое-кто даже заплакал. Но потом сквозь радость прорезалось недоумение: река ведь прежде текла справа налево, а эта речка — слева направо. Паладиг успел подготовиться к подобным вопросам и начал врать. Это, мол, приток той реки, куда возвращаться нельзя, там их якобы подстерегает ушедший на перехват отряд египтян. Нужно идти вверх по этому притоку на восток, обойти опасный участок, а потом вернуться к «реке». Простодушные спутники легко поверили своему законному вожаку; Нафо подметил легкое смущение и заподозрил истину, но переспрашивать не стал.

Путь к истоку речки оказался дальним, и шли они теперь не по безлюдным местам. Уже в первый день азиаты стали встречать небольшие группы хижин, построенных самым примитивным образом, и темнокожих низкорослых жителей, вооруженных лишь каменными и костяными изделиями и обходившихся без одежды. Речь их совсем не походила на язык нубийцев. Азиатов они совсем не боялись, зато проявляли большой интерес к их вещам, так что приходилось быть бдительными. А на второй день путники пришли в селение, где были и дома солидной постройки, и определенный общественный уклад. Азиаты были должны представиться старейшинам и вести себя солидно, с достоинством. Хотя объясниться и не удалось, все обошлось мирно. Особой заботой был раненый Оя, он уже поправлялся, но мучился жестокими болями в бедре, особенно по ночам. Это жители поняли и проводили гостей к местному колдуну. То был невысокий, толстый, разукрашенный красной и белой красками старик. Без всяких объяснений он подступил к раненому, выслав жестом остальных из комнаты, уставленной деревянными идолами, расписной глиняной посудой и черепами некоторых крупных животных. Старик приступил к заклинаниям, слышавшимся снаружи как неясное завывание. Слова он сопровождал притопыванием на месте и тряской рук, отзывавшейся звоном многочисленных бронзовых браслетов явно нубийского изготовления. Азиат быстро впал в транс, поэтому почти ничего не запомнил, а пробудившись, почувствовал заметное уменьшение боли. И, что еще важнее, колдун подарил Оя мешочек зеленого порошка (по-видимому, травяного) величиной с кулак. Знаками он объяснил азиатам, что порошок нужно принимать на ночь по щепотке и будешь хорошо спать. Обещание подтвердилось на практике, сирийца утром удалось растолкать лишь разнообразными усилиями. Нафо сразу посоветовал Оя впредь соблюдать осторожность и уменьшить дозы. Местные жители проявили большой интерес к ослам, и азиаты, посовещавшись, отдали одного из длинноухих приятелей в обмен на значительные пищевые припасы. Теперь несколько дней можно было не отвлекаться на охоту. Один многоопытный семит посоветовал завязать уходящему ослу глаза, чтобы тот не видел, что уходит один, без приятеля, а нефам дал знак быстрее увести оставшегося длинноухого. Осторожность оказалась оправданной: уже в дороге, обнаружив себя в одиночестве, осел устроил невообразимый скандал, и понадобились усилия десятка людей, чтобы заставить эту верную скотину двигаться.

На пятый день пути представилось зрелище, заставившее многих изумленно протирать глаза. Путеводная река начиналась несколькими сильными ручьями, сбегавшими с крутого склона, перпендикулярно перегораживающего ущелье. Можно было подумать, что азиаты и не уходили со своей первой реки-проводника, приведшей их в свое время в горы. И снова они преодолевали крутой подъем, и вновь перед ними открылся суровый горный ландшафт — хаотическое нагромождение вершин. Теперь пришлось опять идти наугад, подчиняясь знакам солнца и звезд. Не первый и не последний из земных лидеров, Паладиг вел верящих в него людей самому неизвестно куда.

Глава VI

К МОРЮ!

Всякий, кто путешествовал по горам, помнит их неповторимую экзотику, дикую красоту, чувство притяжения вершин — это если гонишься за удовольствием или острыми ощущениями. И совсем другое дело, когда ты вынужден идти, плутать, выискивать единственный правильный путь, избегая множества гибельных. Несмотря на искусство горца находить приемлемую дорогу, это не всегда удавалось. Несколько раз утыкались в тупики или шли в обход крутого сыпучего склона, тратя целые часы на преодоление малого расстояния. Но хуже всего было ощущение величия горной страны, когда люди чувствовали себя букашками, затерянными между нагромождением громад. Горы подавляли, и с каждым днем азиаты становились все мрачнее и молчаливее.

Паладиг с внутренней тревогой подмечал изменение настроений. Теперь перед ночлегом азиаты не устраивали оживленных бесед с воспоминаниями и из молитв предпочитали не напутственные, а искупительные, прося богов о милости и прощении грехов. А что всего хуже, люди начинали собираться группами, о чем-то шептаться, сразу замолкая при приближении Паладига или Нафо. Назревал гнойник, вскрыть который могла лишь путеводная река, иначе он прорвется сам. И последовал толчок, ускоривший развитие событий. Когда в очередной раз они днем не смогли перевалить гору, а после этого долго шли в обход по обрывистому склону, обвязавшись веревкой и ежеминутно рискуя сорваться, а затем вынуждены были заночевать в распадке, шептание перешло в ропот.

— Куда мы идем и зачем? Мы же кружим на месте! Мы заблудились! Почему мы ушли от реки? Всем здесь конец! Куда ты нас завел? — глухое ворчание переходило в яростные крики, угрожающие взмахи руками, гнев выплескивался наружу.

Будь у Паладига совесть чиста, он тут же пресек бы любые упреки, но сейчас в нем преобладал страх разоблачения. Поэтому он уже который день обдумывал линию поведения. И он сейчас молча и холодно смотрел на беснующихся товарищей — это должно было подействовать. И верно, скоро все стали требовать: говори!

— Я предупреждал, что не потерплю упреков. Но сейчас я предлагаю всем выбирать собственную дорогу. Можете идти на юг — там река и египтяне, которые ждут вас с нетерпением. Я же знаю, куда иду. Египтяне прошли через эти горы, пройду и я. Завтра я, он, он и он (вожак обрисовал свой кружок) пойдем на восток, и я даже не оглянусь узнать, пошел ли кто-нибудь за нами. И если завтра вы не увидите другую реку, текущую сквозь горы, можете меня казнить.

Говоря так, ассириец шел на страшный риск. Но он имел понятие о масштабе карт и понимал, что желанная река совсем близко. Да и Вальтиа убеждал его только сегодня, что уже «чует» большую реку. Люди еще некоторое время поворчали, но смирились. Итак, у Паладига в запасе оставался один суточный переход. Весь вечер он молчал, при свете костра рассматривал карты с обозначенным маршрутом египтян и раздумывал. Вот озеро с вытекающим Нилом(!), вот другая река, сначала пересекающая поперек их путь к востоку, затем текущая прямо к морю. Непонятно только, что означает фигура египетского воина в самом устье этой реки, но не это сейчас важно. Главное — дойти во что бы то ни стало до путеводной нити. Хорошо еще, что нет проблем с водой и пищей, иначе бунт вспыхнул бы много раньше.

Азиат не предполагал, что через две с половиной тысячи лет точно так же мореплаватель,[23] не имеющий представления о грандиозности лежащего перед ним пути, будет уверять бунтующих моряков, что они отплыли от Испании совсем недалеко, что через три дня они или увидят неведомую землю, или повернут назад. И его моряки (многие из них — амнистированные каторжники) так же стояли перед выбором — путешествие или неволя.

Утром вожак не сказал товарищам ни слова, только изменил порядок построения. Теперь впереди демонстративно шли четверо, да рядом ехал на осле Оя. Остальные азиаты, все еще не укрощенные, угрюмо брели следом и подогревали разговорами свое недовольство. На дневной отдых также расположились порознь. За этот день они перевалили уже два невысоких хребта, поросших мелким лесом, и подошли к третьему, когда Вальтиа весь воспрянул и подмигнул Паладигу, указывая на глубокий распадок слева от их маршрута:

— Там!

Словно духом свыше повеяло на вожака и влило в него свежие силы. Он зашагал к северо-востоку так быстро, что все товарищи, включая горца, отстали. Вальтиа легко мог бы побежать вперед, но он предоставил именно ассирийцу право в глазах скептиков стать первооткрывателем. Паладиг зашагал по склону твердым, пружинистым шагом, что сразу произвело впечатление на наблюдавших за ним издалека товарищей. Без единой остановки он достиг гребня и застыл в позе статуи с выброшенной вперед рукой. У Нафо и остальных отлегло от сердца, и даже бунтовщики прибавили шагу. Все время, пока товарищи подтягивались на гребень, ассириец стоял неподвижно в позе прорицателя, не оглядываясь, только губы его беззвучно возносили благодарственные молитвы богам. Внизу открывался величественный вид яростно мчащейся на север реки. Налюбовавшись, азиаты стали просить у вожака забыть вчерашнее. Следует заметить, что больше его авторитет вождя не подвергался сомнениям ни разу.

Спустившись, азиаты некоторое время шли вниз по течению и скоро наткнулись на селение. Правда, оно находилось на другом берегу, но Вальтиа нашел переход, доступный даже для осла. Поддерживая друг друга, азиаты перешли реку по пояс в грохочущей ледяной воле. Жители-негры встретили путников с интересом, но без удивления. Зато азиаты были поражены, услышав обращенные к ним приветственные слова на языке Та-Кемта. Нафо сообразил, что причиной явились трофейные египетские плащи на некоторых из них и египетское оружие в руках. Очевидно, местные жители уже встречались с египтянами, возможно, и с теми самыми, с кем азиаты недавно пережили столкновение.

Путников угостили молоком и печеными корнеплодами типа брюквы. Дома лепились на склонах там и сям, а для скота была расчищена большая площадка с оградой от хищников из высоких стволов бамбука. Для ночлега гостям выделили крытый дневной загон для скота — не очень вежливо, но неприхотливым бывшим рабам это уже было подарком, тем более что к их услугам предоставили целую гору сухой травы. Было устроено совещание, причем Паладиг держался как ни в чем не бывало. Подсчеты показали, что путь через горы занял около месяца, несмотря на задержку по вине врагов.

Судя по карте, оставшееся расстояние в горах было намного меньше пройденного. Так что у вожака еще оставалось время, чтобы уложиться в обещанные сорок дней. Река вела прямо к морю, но что все же означала фигура египетского воина на карте? Нафо был склонен видеть в ней только знак могущества Та-Кемта. Но у Паладига сохранялось смутное беспокойство. Нет, пока они в Африке, проклятый народ вечно будет представлять прямую опасность. Удивительная логика, если вспомнить, что на берегу Нила именно азиаты напали на мирно отдыхавших египтян. Было решено также оставить последнего осла жителям в обмен на продукты. Если аборигены уже встречались с египтянами, то торговые или меновые отношения им знакомы. Утром обмен состоялся без каких-либо затруднений, и азиаты двинулись в последний путь к морю. О том, что море само по себе — серьезное препятствие, не задумывался никто.

Зато горы вовсе не собирались выпускать азиатов на волю. Уже утром ущелье так стиснуло реку, что пришлось подняться на его край. А оттуда было видно, что горы на востоке опять выросли, так что до конца горной страны еще далеко. Мало того, река повернула именно к этим высоким горам. Оставалось верить, что страшная стена где-то разорвана сверху донизу, а это позволит выйти на противоположную сторону. Но когда разрыв был обнаружен, азиатам стало жутко. Река прорывалась в узкий каньон с крутыми высокими стенами протяженностью около сотни локтей и представляла собой ревущую пасть. Даже Вальтиа, рассматривая бурный поток со скалы, был склонен обойти препятствие, хотя для этого придется сильно отдалиться от реки. Но дальнозоркий халдей вдруг указал на что-то странное, находящееся на противоположном склоне над самой водой. Там из каменной стены выступали какие-то горизонтальные зеленые палочки.

— Ты знаешь, Вальтиа, что это?

— Никогда не видел такого.

— Это бронзовые костыли, вбитые египтянами. Цепляясь за них, люди прошли вверх по ущелью. Неужели мы не сможем пройти вниз?

Предложение было горячо одобрено. Найдя с таким трудом реку, азиаты боялись отдаляться от нее. Пришлось немного вернуться, чтобы перейти на левый берег и вновь приблизиться к роковому месту. Надо сказать, что, стоя у самой воды, люди уже потеряли часть решимости. Однако отступать никто не захотел. Вальтиа обвязался вокруг пояса веревкой, велел товарищам крепко держать, ухватился за ближайший костыль и ступил в грохочущую воду. Бронзовые, уже покрывшиеся слоем медянки стержни располагались точно на расстоянии раскинутых рук, что намного уменьшало опасность. Стоило поблагодарить египтян, оставивших беглецам такое подспорье. Кстати, если воины выбрали именно этот опасный путь, значит, другого поблизости просто не было. Шагать по каменистому дну приходилось то по колено, то по грудь в холодной, стремительно несущейся воде. Опытной рукой горец каждый раз проверял прочность сидения костыля в стене, прежде чем довериться, ведь он был в ответе за неопытных товарищей. Шаг за шагом Вальтиа преодолел эту сотню локтей и сел на узкой полоске земли на горячий камень, стуча зубами от холода. Едва согревшись, он трижды дернул веревку, подав сигнал остальным.

Другие азиаты преодолевали каньон еще медленнее, причем на каждом висело оружие или иной груз. Одной рукой держались за костыль, другой — за веревку, которую Вальтиа прочно закрепил на камнях. Но все предосторожности не предотвратили несчастья. Пятым или шестым шел аму с кувшином за плечами, привыкший к тихим равнинным речкам своей родины. Погружаясь по грудь в ревущую воду, он закрыл глаза и принялся нащупывать следующий костыль, но поскользнулся на камне. Еле держась одной рукой за веревку, азиат пытался поймать ногами твердый грунт, но поток швырял тело в стороны, а окоченевшие пальцы сорвались с опоры. Никто не успел ничего понять, только Вальтиа увидел мелькнувшие в потоке ноги. Нечего было и пытаться догнать и спасти несчастного. Горец велел всем оставаться на месте, а сам снял веревку с камня и мужественно двинулся назад, навстречу течению. Товарищи уже долго ждали условного сигнала по веревке, когда изумленно разглядели возвращавшегося Вальтиа. Невероятная скорбь охватила всех при известии о гибели еще одного товарища. Теперь было решено каждого идущего страховать веревкой, обвязанной вокруг пояса, а затем вытягивать ее обратно, хотя это сильно задержало переправу.

Уже вечером, отойдя на приличное расстояние от рокового места и не найдя никаких следов погибшего товарища, Паладиг сурово произнес речь:

— Если так пойдет дальше, то ни один из нас не доберется даже до моря, не то что до родины. Лучше мы придем на побережье на три дня позже. Поэтому приказываю прекратить всякое недовольство и нетерпение. Для начала мы устроим здесь отдых для восстановления сил, они нам еще много раз понадобятся.

Вожак говорил от чистого сердца, жалея о гибели товарища, столько перенесшего и все же навсегда остающегося здесь, в чужой стране. Но все же согласованный отдых и замедление хода лишали товарищей повода обвинить Паладига в слишком затянувшемся пути к морю. После отдыха и тщательной разведки азиаты вновь выступили в путь и через два дня были вознаграждены за все сомнения и опасения — горы резко понизились и перешли опять в плоскогорье; грозные, прорезающие небо пики остались позади. Река привела путников к месту впадения в другую, более могучую реку, текущую на северо-восток.[24] Там находилось большое селение, где уже многие жители знали египетские слова. Из их объяснений стало ясно, что река действительно приведет азиатов к морю. Лучшего лекарства от усталости и неуверенности в завтрашнем дне невозможно было и придумать, но азиатам приходилось сдерживать эмоции, чтобы негры продолжали принимать их за египтян. Дальше попадались лишь небольшие селения или отдельные хижины. Склоны гор становились все более пустынными. Небольшой дневной жар, ощущавшийся высоко в горах, сменился сильным зноем, и лишь близость реки смягчала дыхание пустыни.[25]

Река, оказавшаяся очень извилистой, несколько раз разливалась в пресные озера, гораздо меньшие, чем горное озеро, ставшее могилой Лери. Дней пути уже не считали, начали даже путаться в последовательности событий на дороге вдоль реки. Паладиг вместе со своим поредевшим кружком часто обсуждал более ранние события, относящиеся к стычке с египтянами. Все-таки азиаты сумели немного отомстить своим былым мучителям. А рассказ Вальтиа прояснил, почему воины так упорно преследовали беглецов на протяжении полутысячи стадий. Они надеялись спасти своего архитектора или хотя бы его папирусы. Очевидно, их содержание было очень ценным описанием всей экспедиции египтян и даже указанием на месторождения золота. Паладиг уже понимал, что следовало либо сохранить все папирусы и потом извлечь из них ценность в переговорах с врагами, либо бросить их вместе с трупом Нана на виду, и преследователи сразу отстали бы от них. Вот плоды опрометчивых поступков.

Большое озеро, встреченное азиатами уже после полнолуния, оказалось соленым. Это сильно озадачило ассирийца. Морем или бухтой оно быть не могло — высокие противоположные берега замыкали чашу. Внимательнее рассмотрев карту, Паладиг убедился, что и на ней река не доходит до самого моря, что он принимал желаемое за действительное. Но если вода соленая, значит, озеро бессточное, следовательно, опять идти к морю придется наугад. На восточном краю озера встретилось несколько полноводных ручьев, очень порадовавших путников, и наполовину пересохшее извилистое русло речки. Страх перед пустыней, уже не раз угрожавшей гибелью, заставил идти по руслу, выделявшемуся полосами и пятнами зелени, но самой травы приходилось избегать из-за множества колючек. Местность становилась безлюдной, с высоких холмов можно было оценить все величие окружавшей их пустыни. Горы далеко за спиной уже исчезали, высокие холмы казались игрушечными бугорками по сравнению с великанами горной страны. Набрав стоячей воды в последний раз, азиаты покинули гостеприимное русло, взобрались на плоскогорье. Теперь опять приходилось идти от рассвета до полудня и от уменьшения жары до заката. Но, продолжив во второй половине дня путь, Паладиг стал каким-то странным, рассеянным, все время озирался, словно желая просверлить холмы взглядом. До заката оставалось еще два часа, когда вожак, к общему удивлению, скомандовал привал для ночлега. В качестве повода он указал на вход в пещеру по левую сторону пути. Там все расположились, начали собирать топливо и готовить ужин, а Паладиг велел Гато взять два кувшина и объявил товарищам, что отправляется на поиски воды.

Шумер, ничего не подозревая, пошел за предводителем на восток. Тот шел торопливо, не отвечая на вопросы, и все время словно принюхивался. Пройдя гряду холмов и серовато-черных скал, азиаты вышли к широкой холмистой равнине. Ассириец стал похож на хищника, выследившего добычу. Он вдруг сорвался с места, обогнул ближайший бугор и издал торжествующий крик — перед ними был некрутой склон, ведущий к широкой воде. Гато пожал плечами: отчего его товарищ, всегда такой сдержанный, столь бурно радуется виду озера, словно умирает от жажды? Но пришлось еще больше удивиться, когда Паладиг чуть не кубарем скатился со склона и влетел по колени в воду, а затем и нырнул в нее.

Удивленный и даже обеспокоенный, шумер последовал за товарищем. А тот уже протягивал кувшин, полный воды: пей! Гато хлебнул и тут же выплюнул: вода была горько-соленой.

— Опять соленое озеро!

— Озеро? А это что? — вожак сунул товарищу под нос гладко обточенный камешек. — А это видел? — он выловил из воды какую-то студенистую лепешку. — Это медуза!

До шумера постепенно стала доходить истина.

— Море?!

Вместо ответа вожак дал другу подножку и опрокинул его с головой в воду.

— Ныряй, плыви! Это море, за которым — Азия!

Гато принялся напряженно всматриваться в горизонт, но огромное пятно воды было замкнуто кольцом холмов, лишь на северо-востоке угадывался разрыв в каменной стене. Он набросился на товарища с вопросами.

— Это морской залив, очень длинный.[26] Нужно идти вдоль него, тогда мы выйдем и к открытому морю, и к месту, где Азия протягивает палец к Африке. И вырвемся поскорее из этой проклятой страны!

Оставив в кувшине немного морской воды, друзья поспешно поднялись по склону и почти побежали к пещере. Неизвестно, кому больше не терпелось довести до всех эту потрясающую весть. Но Паладиг заранее решил молчать, чтобы наблюдать со стороны за реакцией азиатов. Когда они двое добежали, солнце уже сильно склонилось к горизонту, а на востоке уже вставала бледная, неполная луна. Товарищи испекли мясо антилопы, разложили сухари (бывшие лепешки) и с нетерпением ждали разведчиков. Но новость сразу заставила всех забыть об ужине, и два с половиной десятка людей, словно обезумев, побежали на восток. Паладиг еле успел оставить Гато и Оя стеречь пещеру, а сам кинулся догонять товарищей. Берега они достигли уже в сумерках, но луна оставляла дорожку на слегка колышущейся воде. Где, где там Азия?

Предводителю вновь пришлось объяснить, что перед ними только залив (кстати, обозначенный на египетской карте), очень глубоко вдающийся в сушу, своего рода посланец моря к страждущим путникам. Сам же он всматривался более практичными глазами: еще засветло он заметил на северо-востоке большое огороженное селение, а сейчас наблюдал за огоньком разведенного там костра.

— Давайте тише, мы ведь не знаем, кто там — друзья или враги. Мы выясним это утром. А сейчас надо быстрей уходить к пещере, наступает час хищников.

Это сообщение отрезвило спутников. В последние ночи они часто слышали отдаленное рычание, а днем встречали остатки кровавого пиршества гиен. Хорошо, что все они автоматически похватали оружие, убегая из лагеря. Теперь, сбившись в кучу, выставив копья и напрягая зрение, они размеренным шагом пошли обратно. И действительно, какой-то хищник попытался выскочить из ближайших зарослей высокой травы, но, получив сразу три стрелы, с визгом ретировался. Возле костра устроили веселое пиршество. Уже ничто не казалось страшным или трудным, ведущим чувством теперь было нетерпение.

А уже на рассвете все азиаты, засев в тростниках, наблюдали за селением. Вокруг ходили часовые-негры. Затем открылись деревянные ворота, и пастухи начали выгонять лошадей, коров и коз, вышли женщины в расшитых набедренниках и отправились к посевам. Азиаты гадали, под каким бы предлогом подойти к селению, когда сама судьба послала им подарок. Чуткое ухо горца издалека уловило цокот копыт, и, прокравшись по кустарнику сотню локтей, он увидел лошадь с оборванным поводом. По знаку Вальтиа азиаты окружили небольшую поляну и устроили поимку. А уж обращаться с лошадьми эти люди научились еще на родине. И очень скоро Нафо и один сириец, оба одетые в египетские плащи, вели за повод приземистое, но сильное животное к селению. Все вместе показываться они пока не стали, памятуя о боевой тревоге возле нубийской столицы. Уже издалека они услышали призывные крики и лай собаки, а потом трое темнокожих юношей и низкорослый короткошерстый пес, обшаривавшие местность, вышли на открытое место и остановились в нерешительности при виде незнакомцев. Однако Нафо замахал приветливо руками и стал указывать то на лошадь, то на юношей, предлагая забрать трофей. Хозяева сразу подошли, перехватили повод и приглашающим жестом указали на селение, но пес явно пытался показать усердие и ворчал. Несколько египетских слов были, по-видимому, поняты, но восприняты со смехом, а в ответ послышались незнакомые гортанные звуки.

Вообще, негры во многих селениях были смешливыми и музыкальными, любили петь и плясать.

Появление гостей вызвало оживление. Часовые у ворот вежливо раскланялись и жестами попросили немного подождать, пока подойдут старейшины. Два пожилых человека, одетых в раскрашенные явно ритуальные плащи, вышли с достоинством и заговорили на ломаном языке Та-Кемта. Сначала Нафо ограничивался обычными приветливыми фразами, но, услышав вопрос типа: «Что заставило вас вернуться?», мигом сообразил: аборигены приняли его за одного из египтян, прошедших через их селение недавно на запад. Тут же войдя в роль, он объявил, что его спутники благополучно миновали горы, а он с соответствующей вестью возвращается назад. Мол, их двоих ожидает корабль в месте, где через море виден противоположный берег. Они могут пройти к условленному месту вдоль берега, но это долгий путь. Не знают ли местные жители более короткую дорогу? Один из старейшин солидно кивнул, и у халдея перехватило дыхание. Неужели все так близко к осуществлению? Но, не желая выдавать истинных чувств, он только небрежно спросил, не может ли кто-нибудь проводить их, гонцов. Старейшины, тоже не желая уронить достоинство, для вида посовещались на родном языке, а затем сказали, что молодежь давно просит их организовать большую охоту в горах. Если гости пойдут с охотниками, то смогут увидеть желанное место. Нафо стоило больших трудов не показать своей радости.

Пока что азиатам предложили расположиться в глинобитном домике недалеко от ворот и предоставили полную свободу передвижения. Из бесед с несколькими жителями, владевшими языком египтян, удалось выяснить, что жители Та-Кемта появляются в их местах редко, иногда привозят на кораблях товары, меняя их на продукты, иногда просто используют их селение как перевалочный пункт. Селение оказалось довольно большим, многие дома были построены из кирпича-сырца, другие — из глины с тростником, но деревянных хижин было мало. Сразу стало ясно, что дерево здесь — ценный материал, его используют для поделок и лодок. В качестве топлива предпочитались хворост и кизяк. Денег жители не знали, но меновая торговля была развита как для внутренних, так и для внешних (с купцами) нужд. Стада пасли и охраняли совместно, а землю обрабатывали порознь. Для общественных мероприятий в самом селении места не хватало, поэтому жители собирались перед воротами. Вот и сегодня в честь гостей было решено вечером устроить небольшое празднество с песнопением и плясками.

Нафо с товарищем охотно согласился присутствовать, но гораздо больше его заботило передать весть азиатам. Как и было обговорено, оба вышли из ворот для осмотра ограды и внешних сооружений вроде печи для обжига посуды. Вальтиа со скалы внимательно наблюдал за товарищами, остальные азиаты прятались среди низкорослых деревьев. Нафо сладко потянулся, одновременно помахивая правой рукой в сторону небольшой заросли тростника, а затем оба азиата уселись в ее тени. Ждать пришлось довольно долго, пока из тростников не послышался шепот горца. Ни часовые, ни собаки не уловили его приближения. Халдей, не оборачиваясь, рассказал все новости. До выхода на охоту пройдет два-три дня, пусть товарищи хорошо подготовятся. И таким же непостижимым способом Вальтиа исчез.

В домике азиаты нашли обед на расписных глиняных тарелках, довольно скромный. Очевидно, с продуктами в селении было непросто, недаром молодежь рвалась на охоту. Это заставило Нафо задуматься об оплате питания. Кое-какая задумка уже была, требовалось только дождаться празднества. Когда начало темнеть и скотину загнали в сараи, перед воротами был разожжен костер из сухой травы и сучьев, вокруг огня собрались мужчины. Старейшины произнесли речь на родном языке; по бурному ликованию молодежи стало ясно, что объявлено о предстоящей охоте. Юноши подбегали к азиатам, блестя зубами и белками глаз, похлопывали гостей по плечам и что-то высказывали скороговоркой, очевидно, обещали большое развлечение и богатую добычу. Затем мужчины всех возрастов собрались в полукруг, началось пение. Оно состояло из протяжных куплетов, довольно приятно звучавших, но, к сожалению, часто прерывавшихся беспорядочными криками. Мужчины при пении подпрыгивали и трясли руками, женщины со стороны хлопали в ладоши.

Затем начались пляски, мужчины и женщины — отдельно. Мужчины прошлись в танце с оружием в руках. Наметанный глаз Нафо сразу засек, что настоящего оружия, типа египетского, мало, в основном были дротики и боевые топоры с каменными и костяными насадками. Женщины, в коротких разукрашенных набедренниках и с множеством браслетов, плясали легко, но неизящно. Нафо стоял среди зрителей, на него никто не обращал особого внимания. Зато сам халдей скоро обратил внимание на невысокого мужчину в простом, без украшений, набедреннике. В полумраке черты лица расплывались, но угадывалось что-то знакомое. Да это же Вальтиа, перемазанный чем-то черным! Вот отчаянная голова! Азиаты быстро переговорили о самом важном в планах, и горец вновь исчез. Но, что интересно, придя на ночлег, Нафо обнаружил на одной из постелей серебряное египетское блюдо, намеченное им же как подарок старейшине. Вальтиа словно умел дематериализоваться и вновь возникать из ничего.

Подарок, переданный днем, действительно, ускорил решение дела, и старейшины пообещали выход на охоту уже на следующее утро. Весь день можно было видеть подготовку. Особенно заинтересовали азиатов дротики с наконечниками в виде гарпуна и с кольцом на древке для тонкого прочного шнура. Даже легко раненному животному вряд ли удастся уйти, если шнур находится в сильной руке или будет привязан к дереву. К тому же дротики при метании не держали в руке, а вкладывали в какое-то сложное устройство из дерева, что заметно удлиняло полет. Были и веревочные арканы, которые негры бросали удивительно метко.

Вышли на рассвете и направились на северо-восток. Всего двинулось около тридцати человек, в том числе четверо опытных охотников-руководителей. Азиаты подметили, что еду несли в достатке, а кувшины были пустыми, то есть проблем с водой не предвиделось. Для друзей-азиатов это имело большое практическое значение. Селение и залив быстро исчезли из вида, Нафо и сириец прилагали большие усилия, чтобы не оглядываться и не вызвать подозрений у охотников. Пока особого порядка не требовалось, негры шли кучками, весело переговариваясь и вспугивая птиц, — наставники не делали им замечаний. Растительность опять приобретала привычный вид саванны, но была далеко не такой богатой, как в оставленных позади горах. Да и сами горы на глаз возвышались на одну-две тысячи локтей, что не шло ни в какое сравнение с великанами Нубии. Охоту можно было начать уже на следующий день, но до горы, с которой просматривалась земля за морем, было двое суток пути, а руководителей охоты, кроме приказа старейшин, вело еще и любопытство молодежи, никогда не видевшей открытого моря. В первый день добыча была случайной: четыре молодых бородавочника, еще незнакомых с человеком и не убежавших вовремя, да две огромных птицы, встретившихся на равнине между горами. Эти птицы не летали, а паслись на траве и почему-то рассердились на двух идущих далеко впереди разведчиков. Следовало видеть, как они вихрем мчались в атаку, распустив пышные хвосты и широко раскрыв клювы. Меткие дротики уложили забияк на месте, и азиаты могли рассмотреть крупных, почти бескрылых птиц с двупалыми ногами.[27] Охотник объяснил, что эти птицы могут быть опасными для человека, так как наносят очень сильные удары ногами и клювами. Во всяком случае, почин был сделан, и негры возносили благодарность богам — У руководителей охоты были искусно вырезанные из темного дерева фигурки коротконогих людей с грозными асимметричными лицами. На время моления азиатам было приказано удалиться — никто из посторонних не должен знать тайн охоты, чтобы не выболтать их зверям.

Весь следующий день отряд кружил между горами, пока не остановился у подножья одного каменного великана — по местным меркам. Охотники объяснили, что далекая таинственная земля видна с вершины только на рассвете в течение небольшого промежутка времени. На вершине ночевать холодно, поэтому подъем начнется до восхода солнца, при свете ущербной луны. Охотники быстро разбили лагерь, все принялись за разделку убитых в этот день антилоп. Уже не было особой нужды в конспирации, поэтому Нафо подал товарищам сигнал подойти. Через полчаса часовой поднял тревогу — с запада приближались два десятка вооруженных чужаков. Но азиаты быстро успокоили своих хозяев, заявив, что узнают друзей, но выразив притворное недоумение. Паладиг уже издали подал знак миролюбия и окликнул Нафо. Приблизившиеся азиаты принялись обниматься с двумя товарищами, словно после долгой разлуки. Тут же охотникам объяснили, что экспедиция «египтян» кончилась неудачей, пройти сквозь горы не удалось и решено возвращаться всем. Простодушные негры легко приняли эту версию и пригласили подошедших незнакомцев к «столу». Рацион азиаты обогатили и своей добычей — молодой лошадью со шкурой в бело-черную полоску.[28]

Когда Нафо поделился с товарищами потрясающей новостью, он породил бессонницу. Несмотря на усталость, азиаты долго не могли уснуть, переговариваясь о новых планах. Главный вопрос был уже о переправе через море и возвращении домой. Некоторые даже предлагали подняться на гору уже сейчас, не дожидаясь проводников. Вожаку стоило большого труда унять горячие головы. Однако беспокойство гостей передалось и хозяевам, и молодежь поднялась очень рано, готовая идти. Как ни странно, руководители охоты не возражали, очевидно, желая быстрее спровадить этих беспокойных соседей и заняться основным делом.

Едва забрезжил свет луны, все двинулись в путь. Южный склон горы был пологим, что очень облегчило подъем и позволило задолго до рассвета оказаться на округлой вершине, покрытой лишь высохшей травой. Ночное светило поднялось уже к зениту и не могло создавать световую дорожку на море, поэтому азиаты верили и не верили, что вода уже близко. Но вот горизонт осветился, затем начал быстро розоветь. Сердца азиатов были готовы выпрыгнуть из груди, люди еле удерживались от порыва бежать на восток, не дожидаясь желанного зрелища. И вот, в первых лучах африканской зари, они увидели на горизонте нечто вроде туманного облачка над темноватой полосой воды. Еще несколько минут, и стало ясно, что перед глазами — земля. Контуры были размытыми, но скажи кто азиатам, что видны даже их дома, и они безоговорочно поверили бы. Глаза были прикованы к видению и источали такие обильные слезы, что негры даже начали перешептываться и отходить подальше. Но и самые хладнокровные азиаты не могли удержаться, если бы даже старались.

Но вот над водой заклубился колеблющийся воздух, видение стало расплываться и стираться. И все равно азиаты не отрывали взглядов от горизонта, они даже не заметили, что негры потихоньку удалились. Потом раздались вздохи, тихие разговоры, причем люди были не радостно-возбужденными, а какими-то притихшими. Первым спохватился Паладиг: а в какой, собственно, стороне мы видели землю? И товарищи судорожно принялись обшаривать взглядами опустевший горизонт, и каждый показывал в свою сторону. Лишь Вальтиа, рассмеявшись, указал на промежуток между двумя невысокими вершинами, где он, по привычке, засек направление на весь день пути. Что было дальше, путники плохо помнили. Они стремительно сбегали по склону, пробирались через лощины, обходили невысокие горы, стараясь только придерживаться направления, куда их влек инстинкт. Опомнились они уже около полудня, совсем выбившись из сил и заметив небольшой источник в стороне от их пути. Здесь все жадно пили, потом почувствовали волчий голод и принялись за стряпню — все это говорило о возвращении к обычному ритму их беспокойной жизни. Сразу встал вопрос о продолжении пути. Глаза, уже привыкшие оценивать расстояния в горах, подсказывали, что до моря не менее суток пути, так что разумнее было задержаться у источника и заготовить еще провизии, но нетерпение было слишком велико. Всем азиатам казалось, что на берегу большинство проблем решится само собой, и все помыслы по-прежнему были посвящены будущей переправе. Тем не менее водой запаслись вволю — сказался печальный опыт.

Горы быстро мельчали, превращаясь в высокие холмы. Но и на склонах, и в долинах растительность становилась все беднее, предвещая близость пустыни. И жаркое дыхание неба и почвы говорило о том же. На ночлег устроились на склоне холма, между несколькими зонтичными акациями, приняв обычные меры предосторожности. Ночью отдаленный вой хищников доказывал, что местность не совсем необитаема; это давало небольшой повод к оптимизму. В путь вышли чуть свет, держа по-прежнему направление на северо-восток. Каждый новый встречный холм воспринимался как наказание, все взгляды устремлялись в прогалины — где же море? Лишь Паладиг внимательно осматривал склоны прагматичным взглядом, и все большее беспокойство охватывало вожака. Не было видно ни селений, ни деревьев, способных служить строительным материалом для плавучих средств. Пустыня проступала все настойчивее, солнце жгло, оставалась надежда лишь на само побережье.

И вот холмы расступились, и из двух с половиной десятков глоток вырвался торжествующий клич — на востоке между черными утесами проступила широкая голубая полоса, перерезанная золотой солнечной дорожкой. Вот оно, море, к которому уже столько дней был направлен их поиск — скорее, скорее к воде, к спасению от жгучего зноя! Людей словно кто-то подхлестнул, забыв об осторожности, азиаты побежали по серовато-желтому песку, на ходу всматриваясь в горизонт в поисках родной земли. Никто не хотел вспомнить, что другой берег был виден лишь на рассвете, а сейчас влажное марево делало даже сам горизонт размытым. Только ассириец да еще Нафо отметили, что берег также был лишен зеленой растительности. Если на берегу не найдутся местные жители, то в поисках их придется удалиться от единственного места у моря, где возможна переправа. Добежав, азиаты обнаружили время отлива: суша обрывалась невысоким крутым склоном, за которым обнажилась широкая полоса влажного песка с зелеными пятнами водорослей. Попрыгав с обрыва, люди побросали ношу, даже оружие, и с разбега, прямо в одежде, вбежали в воду. Здесь ощущалось довольно сильное течение вправо, туда же бежали волны высотой до двух локтей, так что любителям купания пришлось из осторожности окунаться на мелком месте (плавать умели не больше половины путешественников). Вода оказалась теплой, горько-соленой, что ощущалось гораздо сильнее, чем в Великом Зеленом море.[29]

Когда первые восторги были утолены, все взгляды обратились к предводителю: что будем делать дальше? Паладиг коротко изложил свои мысли:

— Если строить лодки или плоты не из чего, остается только искать, разумеется, в северном направлении. Там, видите, — невысокая столовая гора, с ее вершины можно обозреть все окрестности, а уже после этого решать. — Все тут же двинулись в путь по влажному обнажившемуся дну, превозмогая усталость и нестерпимый зной. Солнце стояло почти в зените, даже близость воды мало помогала. Нагретый воздух колебался, контуры горы дрожали, по временам возникали миражи. Африка, даже на самой границе, оставалась недружелюбной.

Вдруг ассириец остановился как вкопанный, пристально вглядываясь в столовую гору, а затем стремительно бросился влево, под укрытие склона, и рукой подал остальным азиатам сигнал сделать то же самое. Привычные к внезапным тревогам, те мгновенно выполнили приказ и только недоуменно переглядывались — кого можно бояться в этой пустыне? А Паладиг вскарабкался по обрыву и осторожно выглянул в сторону горы. Все последовали его примеру и вскоре поняли причину беспокойства. На плоской, серовато-черной вершине горы отчетливо выделялась серовато-белая полоса зубчатой крепостной стены из камня. В этой части Африки лишь один народ строил каменные крепости.

Египтяне!

Только теперь Паладигу и Нафо стала понятна изображенная на карте фигура египетского воина. Здесь, в самой узкой части моря, воины Та-Кемта имели отдаленный форпост, контролирующий сушу и воду. Эта крепость перекрывала азиатам путь на родину и перечеркивала все надежды на возвращение домой. Недаром нубиец-проводник еще после битвы с носорогом предупреждал: «Ты придешь к морю, где владычествует Та-Кемт». Мысли вихрем проносились в голове предводителя. Конечно, крепость построена не для того, чтобы мешать переправляться в Азию; это либо пограничный форт, либо морской порт для египетских торговых кораблей. Но азиатам от этого не легче, распознать в них бывших рабов проще простого.

Указ владыки Юга утрачен, да он и запрещал появление во владениях Та-Кемта. А если сюда дойдет весть о нападении на архитектора Нана, азиатов ждет мучительная смерть. Значит, остается дождаться сумерек и уходить, но куда? На юг — значит, еще больше отдаляться от Азии, на север — значит, оказаться во владениях Та-Кемта. Даже если удастся построить какие-то суда вдали, переправляться через море возможно только здесь, на виду у стражи. Получается заколдованный круг. И еще одна тревожная мысль: а не заметили ли часовые с крепостной стены путников? Если да, то вскоре последует разведка защитников крепости, и азиатов ожидает либо смерть в бою, либо плен. Неужели азиаты никогда не избавятся от проклятого народа?

Последовал краткий совет. Решили ожидать в укрытии, внимательно наблюдая за крепостью. При появлении египтян — немедленно уходить вдоль берега на юг, далекой погони не будет. Прозвучал и разумный голос: а вдруг крепость давно заброшена? Тогда страхи напрасны, в развалинах можно будет найти и приют. Все приободрились, послышались и смелые предложения оставаться здесь хоть на целый год, но построить судно. Тем временем начался прилив, волны уже добегали до склона, приходилось стоять в соленой воде по временам окатываемыми до плеч. Азиаты, не умеющие плавать, судорожно цеплялись за руки товарищей при каждой новой волне. Ждать было мучительно, но нечего было и думать, чтобы выбраться на берег до вечера. К счастью, египетские разведчики не появились, скорее всего, жара сделала часовых ленивыми.

Наконец, наступили сумерки, и мокрые усталые путники поднялись на сушу. И сразу же робкие надежды угасли: и на вершине горы, и у подножья появились отблески огня. Итак, крепость обитаема. С бессильными проклятиями азиаты двинулись обратно к горам, повернувшись спиной к родине. Кажется, за все времена, пока стоит мир, не было такого мгновенного крушения великих надежд. Попытки придумать что-нибудь проваливались. Похоже, негры с Кави поступили правильно, выбрав путь на юго-запад. И винить некого, ведь проводник-нубиец предупреждал о безнадежности прямого пути на восток. Но утопающий хватается за соломинку, и на середине пути Гато воскликнул:

— А может быть, в крепости сидит какой-нибудь десяток египтян? И для нас они угрозы не представляют? Надо все разведать, прежде чем позорно убегать.

Предположение было сомнительным, но сейчас и оно вызвало оживление. Сразу же был выработан план. Весь отряд укрывается в холмах, а Гато (он вызвался сам) в сопровождении Вальтиа подберется поближе к крепости. Возможно, одному из них придется остаться на весь следующий день, ведь в темноте мало что разглядишь. Пусть выберут хорошее убежище, откуда видно врагов, но не видно разведчика. А вечером за разведчиком придут, и будут ясны дальнейшие действия. Нельзя же, в самом деле, так просто отказаться от единственного пути к спасению!

К осуществлению замысла приступили немедленно. Двое друзей, прихватив фляжку с водой, повернули направо, остальные двинулись к разведанной прогалине между холмами. Однако уже на месте выплыл важный вопрос о пропитании. Сушеного мяса осталось всего на один раз, а охотиться в такой близости к врагам неразумно. Да и источника воды не обнаружили. Оставалось единственное, хотя и печальное решение: все немедленно возвращаются к вчерашнему источнику, там постараются чем-нибудь разжиться. А здесь останутся двое, кто встретят обоих разведчиков или одного из них, оповестят о новом плане и будут ждать возвращения всех. Здесь, под прикрытием холма, двое азиатов развели костер и принялись за стряпню. Примерно через два часа вернулся Вальтиа, один. Он рассказал, что крепость охраняется, что Гато пришлось оставить для дневного наблюдения, закопав по шею в песок, с единственной фляжкой воды. Вариант, конечно, мучительный для разведчика, но особого выбора нет. Завтра в темноте пойдем его выручать. Сигналом безопасности будет крик ночной птицы, которым все азиаты овладели давно, еще в Та-Кемте, в предвидение мятежа.

Утром троица пошли бродить по окрестностям в поисках какой-нибудь добычи, но пришлось удовольствоваться одними финиками. Еще хуже, что нигде не обнаружили воды. Пока хватит одного оставленного им кувшина, но ясно, что всему отряду здесь задерживаться будет невозможно. К полудню жара стала невыносимой, кожа сильно чесалась, на ней выступили кристаллы морской соли — последствия вчерашнего легкомысленного купания. Можно было представить, какие мучения доставались неподвижно лежащему под слоем песка Гато. Лишь бы он выдержал, не выдал себя, не попался в руки беспощадных врагов.

Едва дождавшись заката, все трое двинулись на выручку. Без горца найти правильный путь было вообще немыслимо.

Азиаты дошли, потом проползли мимо горы с крепостью слева и затаились. Внизу, недалеко от моря, горел небольшой костер, его отблески слабо освещали купу кустов, среди которых прятался шумер. Если египтяне его нашли, они вполне могут устроить засаду для других азиатов. На этот-то случай и был обговорен условный сигнал. Вальтиа уже издалека крикнул ночной птицей, подполз, повторил крик и весь обратился в слух. К его ужасу, ответом была тишина. Горец опять подал сигнал, уже готовясь к появлению египтян и к бою. Но вместо этого он едва расслышал какой-то хрип, в котором еле разобрал свое имя. Мгновенно подобравшись к кустам, Вальтиа разглядел товарища, сидевшего и без сил привалившегося спиной к кусту. Горец волоком дотянул Гато до товарищей, которые буквально оживили шумера глотком воды. Еще через несколько минут, после энергичного массажа совершенно затекших рук и ног, Гато уже смог ползти, а затем идти самостоятельно. Вчетвером они добрались до стоянки и принялись жевать финики, так как мясо без воды в горло не лезло. На вопросы шумер только махал рукой, что само по себе было дурным знаком.

Паладиг с отрядом вернулся лишь к полудню, на этот раз с солидными запасами пищи и воды. И сразу приступил к расспросам.

— Это настоящая крепость, готовая к бою, окруженная глубоким рвом, — начал Гато. — Египтян там — около сотни или чуть больше. В крепость ведет одна лестница, вырубленная в скале, а к ней через ров перебрасывается деревянный мостик, который на ночь убирают. Между крепостью и морем лежит поселок, там большая казарма для воинов и много домиков для семейных командиров и начальников. Охраняют поселок часовые с севера и с юга. Всю ночь под крепостью поддерживают огонь. Напротив казармы, с юга — два каменных склада и один домик без окон — для рабов. Еще там есть конюшня, а с северной стороны — хлева для скотины. Там, где я прятался, — сад и огороды. За ними ухаживают рабы. Воду берут из двух глубоких колодцев, один из них — в поселке, и еще один — где-то около крепости, мне не было видно.

Ответом на рассказ было тягостное молчание. Ни игнорировать египтян, ни бороться с ними не удастся. А договориться мирно — нечего и пытаться, гордые сыны Та-Кемта и разбираться не станут с бывшими рабами Великого дома.

— А чем они занимаются? — прервал молчание Паладиг, просто чтобы что-нибудь спросить.

— Утром, до жары, они заняты военным делом. Маршируют, стреляют из луков, бросают копья. Всадники на полном скаку колют копьями чучела или мечут в них стрелы. Еще выходят в море на рыбную ловлю. Потом занимаются хозяйственными работами, не ленятся. Рабы выполняют только черную работу.

— Ловят рыбу? — даже подпрыгнул ассириец. — На чем?

— У них есть большие лодки, каждая может поднять человек десять. На ночь их вытаскивают на берег.

— А сколько, ты сказал, у них часовых ночью?

— Двое воинов — с северной стороны поселка, двое — с южной. Один сидит у костра, поддерживает огонь. Да еще, по-моему, один находится в крепости, ходит по кругу. Вот и все, шесть человек. Ночью они меняются.

— Так что же головы ломаем! — закричал, вопреки своей обычной сдержанности, Паладиг. — В темноте подкрадемся, снимем часовых внизу, захватим лодки — вот мы и за морем!

— Я уже думал об этом, — ответил Гато, — Ничего не выйдет. У часовых есть собаки.

Вновь установилось тягостное молчание. Конечно, сторожевые псы заранее поднимут тревогу. Кажется, никогда прежде, даже во время бегства в пустыню после мятежа, когда собаки навели преследователей на след рабов, азиаты не ненавидели этих тварей так сильно.

— А много собак?

— Я видел трех кобелей. Здоровенные.

— А собак можно отвлечь, — сказал один сириец. — Мы сядем в засаду, Вальтиа подкрадется, раздразнит собак и побежит к нам. А мы псов похватаем и перебьем.

— Если собаки с лаем убегут в темноту и не вернутся, часовые сразу поднимут тревогу.

— А пусть часовые думают, что псы погнались за дичью. Давайте изловим в горах молодую антилопу и пустим ее ночью через поселок, чтобы часовые ее видели. Тогда Вальтиа и рисковать не нужно.

— А как заставить антилопу бежать именно мимо часовых, да еще прямо на нашу засаду? А иначе собак нам не убить. Они догонят и загрызут антилопу, затем вернутся.

Положение представлялось совершенно безвыходным.

— А что, если собак отравить? — спросил Оя. — Разбросать ночью куски отравленного мяса вокруг крепости.

— А чем отравить?

— А у меня есть сонный порошок, который мне подарил колдун в горах. На трех собак хватит.

— Если египтяне увидят хоть один кусок мяса, они сразу обо всем догадаются. Но даже если не увидят. Собаки от яда или издохнут, или заснут уже днем. И люди сразу заподозрят неладное. Снотворное надо давать поздно вечером, тогда спящие собаки не привлекут внимания. А кто может угостить их в нужное время?

И тут впервые заговорил Нафо, молчавший все время, вопреки обыкновению.

— Я знаю, кто это сделает без труда. Рабы. Нужно только связаться с ними.

Наступило удивленное молчание. Да, такой способ решал многие проблемы, удивительно, что никто не додумался до этого раньше. Все вспомнили свои жгучие мечты о свободе в Та-Кемте. Наверняка и местные рабы захотят помочь тем, кто освободит их из плена.

— Сколько там, в поселке, рабов?

— Я видел только тех, кого ночью держат в домике возле складов. Сейчас скажу. Восемь человек. Пятеро — чернокожие, остальные, видимо, азиаты.

— Собаки их знают, пищу из их рук примут. Вот это — наш единственный путь к спасению. Но как с ними незаметно связаться?

— Я знаю, — подсказал Гато. — Нужно спрятаться там же, где я уже был. Рабы туда ходят без надсмотрщиков. Куда им бежать — вокруг пустыня, часовой из крепости их быстро заметит, всадники или собаки догонят. Но что будет, если я наткнусь на предателя?

— А на этот раз пойду я, — вдруг сказал Нафо. — Предателя я разгляжу раньше, чем заговорю с ним. В крайнем случае, поймают меня одного, а я уж сумею придумать для египтян подходящую сказку. Сделают меня рабом, тогда я сам отравлю собак, да и дело с концом, только будет большая проволочка.

Халдей и раньше считался у азиатов непревзойденным авторитетом, как дипломат, а теперь многие бросились его обнимать.

— Сделай это, — умоляли они, — ты спасешь всех. Ведь иначе нам из Африки не выбраться.

Только теперь до многих дошло, какой глупостью был давний спор о выборе пути к морю. Ведь все, отделившиеся от вожаков, были бы обречены. Только в соединенных усилиях их всех, обладающих разными талантами, мог быть залог успеха.

Глава VII

ХИТРОСТЬ ПРОТИВ СИЛЫ

Ночью опыт разведки был повторен, уже с Нафо. Халдея укрыли более тщательно, между кустами, укрыв голову плащом и присыпав песком, оставили кувшин воды и тряпку, которую можно было смачивать и прикладывать к голове. Сигнал безопасности остался тем же. Товарищи прочли все известные им молитвы за успех дела и ушли в самом тревожном ожидании.

Миссия Нафо предстояла нелегкая. Прежде всего высмотреть подходящего собеседника. Затем заговорить с ним, не привлекая внимания остальных и на понятном языке. Халдей знал несколько языков народов Передней Азии и предпочел бы их египетскому. Нужно уговорить, убедить раба в необходимости бежать на свободу, преподнести свое появление как подарок богов. Ведь в египетском плену доводилось встречать отчаявшихся рабов, смирившихся со своим положением и мечтавших только об облегчении своего труда, готовых даже на сотрудничество с хозяевами. Такие люди были опаснее самих египтян, так как находились в курсе событий и планов. Нафо оставалось рассчитывать только на свою интуицию и на благосклонность судьбы.

Еще до наступления жары рабы появились на садовом участке. Работы для них было много, с помощью шадуфа[30] они вновь и вновь поднимали воду из глиняного бассейна и выливали ее в оросительные канавки, затем собирали фрукты и овощи в большие корзины. Несколько раз мимо кустов проходили негры, но Нафо дожидался уже намеченной «добычи». Это явно был азиат, коренастый, средних лет, с короткой, но густой медно-коричневой бородой. Нафо заподозрил в нем жителя Вавилона, таких он часто видел в бытность рыбаком. Несмотря на жару, халдея пробирал озноб: вдруг азиат так и не приблизится? Но тут «вавилонянин», воровато оглянувшись по сторонам, подошел к тутовому дереву и принялся закусывать ягодами.

Нафо давно обдумал манеру и содержание беседы.

— Стой, воришка! — произнес он по-шумерски, утробным голосом, словно из колодца.

Раб поперхнулся и замер с протянутой рукой. Ему было ясно, что окликнул его не надсмотрщик, но и другой человек говорить на его родном языке здесь, на задворках Африки, да еще откуда-то из-под земли, попросту не мог. Кто же, бог, демон?

— Как твое имя?

— Кумик, — выдавил тот хриплым голосом.

— Откуда ты родом?

— Из Сидона,[31] — ответил азиат уже увереннее, и в голосе даже прозвучало удивление — для потустороннего существа допросчик что-то мало знал.

Значит, не вавилонянин, а финикиец. Его языка халдей не знал.

— Ты давно в рабстве? — продолжил он по-шумерски.

На этот раз финикиец даже попытался оглянуться, так что Нафо пришлось его осадить:

— Смотри перед собой и отвечай на вопрос!

— Четыре года.

— Ты хочешь получить свободу?

— Да! — воскликнул Кумик так отчаянно, что сомневаться в его искренности не приходилось.

— Тогда присядь над грядкой и посмотри налево.

Финикиец повиновался, и у него глаза буквально вылезли из орбит.

— А ты кто?

— Я — беглый раб, пробираюсь домой в Азию. Со мной три товарища. Мы освободим тебя и поможем бежать за море, если ты поможешь нам.

— Но что вы четверо сделаете против стражи? — в голосе прозвучало разочарование.

— Это уже наша забота. У нас есть духовые трубки с ядовитыми колючками,[32] — соврал на всякий случай халдей. — Мы бы давно все сделали, но нам помешают собаки. Сколько их здесь и кто их кормит?

— Собак три, кормят их стражники, но угощать может любой, — ответил финикиец, мигом догадавшись о причинах вопроса.

— А твои товарищи захотят бежать с нами?

— Мы все мечтаем о свободе, — гордо ответил Кумик, — но в Азию побегут только двое. Остальные пятеро — нубийцы. А на чем вы собираетесь бежать?

— На лодке, конечно.

— Так вас быстро догонят, здесь лодок восемь штук.

— Ничего, мы пробьем у них днища и потопим. Азия близко, мы переплывем за одну ночь и скроемся. Главное — тебе надо решиться, другого случая ни у тебя, ни у нас не будет. Ты согласен дать собакам пищу, от которой они уснут?

— Я сделаю все, что ты скажешь, но только не обмани!

— Я клянусь тебе именем Мардука,[33] и пусть на меня падет его кара в случае обмана. А теперь слушай: наступает новолуние, лучшее время для ночного побега. И темно, и прилив высокий. Если завтра к вечеру не разыграется буря, ты приди сюда, и на месте меня ты найдешь камень, а под ним — куски мяса с сонным порошком внутри. Накормишь всех трех собак, проследи, чтобы они все съели! Если все удастся, камень отбрось в сторону, если нет — оставь на месте. А ночью мы перебьем стражу, откроем ваш сарай и убежим. Твоим товарищам ничего не говори до завтрашней ночи, пусть узнают в последнюю минуту. Быстро отходи, сюда идут!

Кумик сразу поднялся с пучком зелени в руке и пошел навстречу двум неграм. Наверное, ему стоило многих усилий держаться естественным образом, не выдавая волнения. А у Нафо теперь, когда напряжение спало, появилась страшная усталость в затекших руках и ногах, сразу начал ощущаться зной. Да, на такое дело должен был идти кто-нибудь молодой, но кому можно доверить столь тонкое задание?

Освобожденного, уже в темноте, из песчаного плена халдея пришлось нести на плечах. Но ценность сообщенных им сведений была столь велика, что Паладиг уже этой ночью начал репетировать нападение на часовых. Отобранные им охотники по двадцать раз подползали к «часовым», учились разоружать их и обезвреживать.

Удовлетворился ассириец только тогда, когда азиаты научились выполнять задание без единого звука. Нафо и Гато были главными консультантами по проникновению в поселок. Смена часовых производилась за два часа до полуночи, нападение следовало произвести через час-два, чтобы воины расслабились. И накануне, и днем продолжались хлопоты по заготовке воды и продуктов (тщательные поиски позволили все-таки обнаружить крохотный источник среди холмов). Потом отдыхали, но, несмотря на усталость, спать почти никто не мог.

Выступили, однако, только в сумерках, нельзя было спугнуть удачу преждевременным появлением. Проверка тут же показала — камня на месте нет. Долго раздумывали, напасть ли на часовых сразу с двух сторон — с севера и юга — или по очереди? Оба варианта имели свои преимущества и недостатки. Наконец, вспомнив о последствиях нападения тремя группами на врагов у реки, решили не разделяться. И потянулись невыносимые часы ожидания. Наконец, яркие южные звезды показали приближение полуночи, а Северная звезда, низко над морем, непрерывно подмигивала, как бы ободряя азиатов на действия. Две группы пластунов, по три человека, тронулись с юга в направлении костра. Было известно, что часовые отходят от крепости к югу примерно на стадию, причем по очереди, один вдоль самого берега, другой — от подножья столовой горы. Группу, ползущую навстречу второму, возглавлял Вальтиа. Он издалека разглядел на фоне костра приближающуюся фигуру в плаще, с копьем в руке. Страшная ненависть к убийцам друга вновь ожила, рука сжала нож. Как только часовой повернулся спиной, горец стрелой сорвался с места и мгновенно покончил с врагом. Один из товарищей тут же сорвал с убитого плащ и натянул на себя, подобрал копье и медленно зашагал на север, а другой поволок тело подальше. Новый «часовой» громко закашлял — сигнал для товарищей, а двое азиатов поползли следом на отдалении. По шороху размеренных шагов они уловили приближение второго врага и смутно разглядели под блеском звезд фигуру, бредущую вдоль моря. Затем донеслись глухая возня и столь желанный громкий кашель. Итак, с южной стороны часовые обезврежены.

Дальше судьба пластунов сложилась по-разному. Им предстояло миновать место между морем и крепостью, менее половины стадии шириной, освещаемое отблесками костра. Часового, поддерживающего огонь, было оговорено пока не трогать. Египтянин сидел лицом к морю, поэтому за его спиной Вальтиа с товарищем полз вдоль крепостного рва без опасений. А вот Гато быстро понял, что часовой может разглядеть его с товарищем, ползущих вдоль берега. Без колебаний они оба подползли к воде и поплыли на расстоянии пятидесяти локтей от берега. Это привело к заметной задержке. Вальтиа миновал казарму и пополз вдоль домов поселка, погруженного во тьму, как вдруг уловил около одного из домиков пятно света. По-видимому, масляный светильник просвечивал сквозь занавеску окна. И вот на крыльце домика азиаты разглядели неподвижно сидящего человека. Кто это: хозяин, страдающий бессонницей, сторож или слуга? И что делать: сначала «снять» его или продолжать выполнять задание? Товарищ-семит посоветовал второе: этот человек, похоже, спит и не услышит шума схватки, а вот часовые бодрствуют и могут поднять тревогу. Да и с высоты крепости этого сторожа наверняка видно, несмотря на слабость освещения. Лучше покончить с часовыми, а потом решить, что делать с этим. И друзья поползли дальше, оставив этого противника в тылу.

Миновав дома, Вальтиа приподнялся, осматривая местность впереди, к северу от поселка. Здесь костра не было, и часовые оставались невидимками. Поэтому азиаты попросту остолбенели, когда высокий силуэт внезапно вырос прямо перед ними; правда, с часовым произошло то же самое. И здесь Вальтиа опять толкнула ненависть, и он леопардом прыгнул на грудь египтянину, сразу сбив того с ног. Ногами и левой рукой он обхватил часового, а правой зажал ему рот. Египтянин (вернее, неф), выронивший при падении копье, оказался очень сильным, он отчаянно пытался оторвать от себя нападающего или хотя бы его руку ото рта, но горец уступил бы только мертвым.

Семит с ножом замер в нерешительности, он шарил в темноте свободной рукой, но находил только тело товарища. Минута была критической: в любой момент второй часовой мог услышать возню. В это время негр напряг все силы и перевалился на противника, предоставив этим семиту удобный случай для удара. Вальтиа все понял по ослаблению хватки врага, но не мог допустить, чтобы месть осуществил кто-то другой. Он вцепился в горло раненого и сдавил его, словно клещами, забыв обо всем. Хорошо, что напарник вспомнил о прямой обязанности, подобрал упавшее копье и побрел на север, даже не набросив плаща. Ему казалось невероятным, что второй египтянин не поднимает тревогу и даже не окликает. В ночной тишине даже отчаянный стук сердца представлялся громом.

И только отойдя на двадцать шагов, азиат вспомнил об условном сигнале и громко закашлял.

А Вальтиа, покончив с противником, пополз мимо крайних домов к морю. Это было грубым нарушением плана, но горцу было все равно, он даже не подумал, что Гато может в темноте принять его за врага. Подобравшись почти к самой воде, горец замер в недоумении — никаких признаков товарищей здесь не было. Внезапно до его ушей долетел шорох гальки, и при свете звезд он скорее угадал, чем явственно разглядел, мокрые тела двух пластунов. Втроем они быстро одолели последнего часового, после чего Вальтиа и Гато стали красться вдоль края домов к месту, где был замечен дремлющий египтянин. Его нужно было устранить, но как подобраться к освещенному крыльцу? И не заметит ли их часовой из крепости?

Горец так был поглощен раздумьями, что вновь чуть не сплоховал. Послышался шорох неторопливых шагов, и при слабом свете, прямо перед пластунами, появился сладко зевающий и бредущий вразвалку человек в простом воинском плаще — решил ли размяться, или все-таки был разбужен глухой возней за домами, осталось неизвестным. Вальтиа от неожиданности замер, а воин так и остался стоять истуканом с широко раскрытым ртом при виде двух вооруженных людей. Мгновение было критическим, все повисло на волоске. И тут Гато повторил прием, использованный в битве на реке: прыгнул из-за спины товарища, высоко выбросив над головой нож. Пораженный прямо в горло, египтянин зашелся хриплым, булькающим кашлем, а шумер вскочил, поднял плащ и неторопливо побрел к крыльцу. Опомнившись, Вальтиа подхватил раненого под мышки и утащил назад, в темноту. Гато же непринужденно уселся на крыльце, напоказ возможному наблюдателю из крепости.

Было решено не имитировать часовых на северной стороне, и все три азиата поползли обратно вдоль крепости. Выждав появление ближайшего «часового», Вальтиа подполз поближе и подал знак — все сделано. Теперь предстояло самое трудное дело — приблизиться к костру и снять последнего охранника. Однако это уже было продумано, азиаты заметили, что возле костра стоит кувшин с водой или пивом, к которому, время от времени, часовые подходили и прикладывались. По уставу это, конечно, запрещалось, но здесь, вдали от Та-Кемта, допускались послабления. «Часовой», хетт, набросил на голову капюшон плаща и побрел в сторону костра, Вальтиа пополз следом. Египтянин, давно клевавший носом, лениво покосился в их сторону и снова уткнул голову в колени. Сейчас все зависело только от бдительности часового в крепости, и все азиаты произносили молитвы богам. Хетт с быстротой молнии ударил египтянина копьем в шею, под основание затылка, и тут же уселся на его место возле костра, а Вальтиа схватил убитого за ноги, волоком утащил к крепостному рву и сбросил. Потянулись секунды тревожнейшего ожидания, все осталось спокойным. Затем горец слез в ров, без особого труда вскарабкался до основания лестницы, вырубленной в каменном склоне, и пополз вверх по ступеням. Мостик через ров был поднят и поддерживался веревками наверху. Над головой азиата нависали горизонтальные каменные брусья, позволявшие защитникам крепости бросать в промежутках на головы атакующих врагов камни и лить кипяток. Последняя ступень лестницы оканчивалась провалом, через который атакующим следовало бы перебросить мостки длиной в восемь локтей, а ведь на ступени, плечом к плечу, могли стоять только двое. Египтяне с противоположной стороны провала могли подстреливать атакующих, словно куропаток. Горец лег на ступенях, прижавшись к стене, и весь обратился в слух. Время, казалось, замерло совсем, каждая минута ожидания представлялась пыткой. Наконец, в глубокой тишине послышались шаркающие шаги, и часовой глянул сквозь узкий разрыв в стене на местность внизу. Там все дышало покоем, и египтянин двинулся в обход, как выразились бы сейчас, против часовой стрелки.

Вальтиа стремительно вернулся к костру и, став на фоне огня лицом к югу, замахал руками. С минуту было тихо, затем донесся топот множества ног. Горец кратко рассказал Паладигу о завершенном деле, и вожак быстро отдал приказания. «Часовым», в том числе хетту у костра, было приказано продолжать свое занятие, горцу — вернуться на лестницу и подавать сигнал внимания криком ночной птицы, одному сирийцу с топором — стать у двери казармы на случай появления какого-нибудь полуночника, одному аму, хорошему стрелку — с луком в руках следить за поселком. Следовательно, семь азиатов, считая Гато, выпадали из работ по подготовке бегства.

Все было распределено заранее. Десять человек под предводительством Нафо кинулись к воде. Они перерубали канаты, прикрепляющие носы перевернутых лодок к тяжелым валунам, вновь опрокидывали лодки на киль и стаскивали в море (было решено захватить все восемь, а лишние утопить подальше от берега). Максимально высокий прилив заметно облегчал работу. Сам Паладиг подбежал к складам и принялся исследовать двери. Те оказались сделанными из толстых досок и окованными по краям медными пластинами, а на задвижках висели тяжелые бронзовые замки. Сломать такие двери без шума было невозможно. Но ассириец ощупал каменный порог, замыкающий проем снизу, и с радостью убедился, что брус не скреплен со стеной, а только врыт в землю. Трое тут же принялись отбрасывать песок и гальку в стороны, камень оказался погруженным в землю на половину локтя. Соединенными усилиями семи человек порог оттащили за склад, Паладиг подполз под дверь и раздул заготовленный факел. Он оказался внутри вещевого склада; здесь лежали принадлежности для плавания: весла, паруса, мачты и реи, бухты канатов, якоря, рыболовные сети. На стеллажах хранились кузнечные и плотничьи инструменты, доски, металлические заготовки, переносный горн и многое другое. Оружия, к великому огорчению, почти не было, лишь наконечники стрел и копий, погнутый меч и боевой топор с трещиной. Приказав вытаскивать наружу, под дверь, и сразу относить к лодкам самое необходимое, ассириец с двумя товарищами направился ко второму складу. Здесь дело оказалось хуже: порог был скреплен со стенами. Сгорая от нетерпения, вожак начал ножом подкапываться под камень, и это удалось почти сразу, так как слой земли оказался толщиной всего с ладонь. Проделав лаз, Паладиг начал осматривать помещение — это был продовольственный склад. Под потолком висели копченые окорока и куски сала, связки вяленой рыбы, бананов, лука, зелени. Внизу стояли бочки с мукой, крупой, маслом, финиками. В большом чане хранилась вода, видимо, для мытья посуды и овощей. На стеллажах была аккуратно разложена посуда: миски, ложки, кастрюли, сковороды, черпаки. Нашлась большая кастрюля с вылепленными сырыми лепешками, около сотни. Но прежде чем вожак закончил осмотр, прозвучал крик ночной птицы.

Минуты, только что летевшие, как безумные, тут же растянулись в часы. Факелы загасили, люди попрятались и замерли. Казалось, не будет конца этому томительному и тревожному ожиданию, представлялось невозможным, чтобы часовой ничего не заметил. Однако на этот раз все сошло. По-видимому, столь серьезная охрана назначалась лишь по традиции или же для поддержания дисциплины, а сами часовые относились к обязанностям небрежно. Вновь раздался сигнал, и работа закипела. Одни азиаты вытаскивали из складов все, что попадалось под руку, другие стремительно тащили добычу к лодкам. Уже шесть лодок покачивались на воде, удерживаемые якорями, когда Нафо дал команду на погрузку вещей. Трофеи сваливали, как попало, только в две лодки. Но рабочих рук катастрофически не хватало, и Паладиг со злостью думал о необходимости использовать семь здоровых мужчин для декорации. Кто-то предложил выпустить рабов и подключить их к работам, но предводитель сразу отверг эту идею. Пленных азиатов было всего трое, помощь будет небольшой, а негры, внезапно освобожденные, будут способны на какой-нибудь эксцесс — опыт мятежа в Та-Кемте был еще свеж в памяти.[34] Лучше напрячься самим.

Свет костра распространялся недалеко, основным светильником для «часовых» оставались звезды. Им следовало больше полагаться на слух, и это дало результат. До хетта, сидящего у костра, вдруг донеслось тихое поскуливание откуда-то со стороны казармы. Весь облившись холодным потом, он подхватил копье и побежал за ближний угол. Так и есть, там лежали все три пса, и один уже начинал просыпаться — то ли порция яда оказалась малой, то ли его действие на собаку оказалось не таким длительным, как на человека. Пришлось немедленно прикончить всех троих ни в чем не повинных животных. Затем хетт торопливо пошел к костру, уже начавшему потухать. А как раз в это время произошло новое событие. Дверь казармы вдруг открылась наружу; сириец с топором едва успел прижаться к стене, как вышедший египтянин прикрыл дверь и направился в противоположную сторону, к поселку. Опомнившийся азиат опрометью бросился вдогонку, египтянин обернулся на шум шагов и получил удар топором по голове. Но из-за спешки азиат обрушил оружие не лезвием, а обухом. Оглушенный воин свалился, и тут раздался крик ночной птицы; сириец побежал к двери, забыв оттащить неподвижное тело к стене.

На этот раз до часового что-то дошло. Хотя, окинув взглядом подножье горы, он направился дальше, но как-то неуверенно. Вальтиа был готов поклясться, что египтянин почесывает в затылке. В подсознании часового что-нибудь отложилось: то ли вид лодок, пляшущих на воде, то ли неподвижное тело оглушенного воина. Горец никак не решался подать сигнал отбоя тревоги, хотя товарищи изнывали от нетерпения. «Часовые» тоже не отрывали глаз от зубчатой стены. И вдруг аму, стоящий с луком наготове, увидел на фоне звездного неба силуэт человека с копьем. Часовой вскарабкался на стену между двумя зубцами и, стоя на коленях, всматривался в местность. Азиат твердой рукой натянул тетиву, никогда, кажется, он не чувствовал себя так спокойно. Было понятно: если промах, то через секунду поднимется тревога, а еще многое не готово. В ночной тишине далеко разнесся звон тетивы. Ничего не изменилось. Аму похолодевшей рукой принялся нащупывать другую стрелу, не отрывая взгляда от силуэта врага; тот оставался на месте, только зачем-то слегка раскачивался вправо и влево. И вдруг из рва донесся металлический звон упавшего копья, а через секунду тело египтянина перевалилось через стену и с глухим стуком упало в ров.

Аму тут же побежал к костру, рядом с ним непостижимым образом оказался вездесущий Вальтиа. Узнав о происшествии, Нафо предложил немедленно отплывать, Паладиг же, напротив, велел всем продолжать, в роли «часового» остаться только хетту у костра, а Вальтиа — вернуться на пост. Горец, однако, сначала обследовал ров, чтобы убедиться в гибели упавшего часового. Обломок стрелы торчал у египтянина прямо под основанием горла, поэтому раненый не мог закричать. Вальтиа вытащил изо рва его копье, только потом занял свое место на лестнице. Уже все лодки находились на воде, связанные для буксировки попарно, нос к корме, бешеным темпом шла загрузка. Паладиг подозвал халдея и вместе с ним подбежал к домику для рабов. Дверь была заперта на задвижку, плотно обмотанную проволокой.

— Кумик, ты здесь? — прошептал Нафо.

— Здесь! — не ответил, а буквально выпалил финикиец, столько ему довелось пережить возле двери, сквозь которую доносились только глухой шум какой-то возни и тихие возгласы. Он уже опасался, что азиаты уплывут без него, а египтяне утром казнят всех за отравление собак и помощь беглецам. Беспокойство было таким сильным, что двое товарищей-азиатов проснулись и были посвящены в суть происходящего. Они были близки к тому, чтобы начать подавать голос сквозь дверь. Нафо обратился к Кумику как раз во время.

— Сейчас я открою, буди друзей, — скомандовал халдей, взявшись за проволоку, и вдруг раздался звук, прогремевший в ушах азиатов подобно раскату грома — крик ночной птицы.

Азиаты мгновенно попрятались и затаились, гадая о причинах тревоги. Лишь один из бывших «часовых» поднял копье и появился в пределах освещения от костра. Сигнал подал горец, услышавший шаги за крепостной стеной. Через минуту в просвет стены выглянул тучный человек, протирая заспанные глаза. Внизу царило спокойствие, присевший на корточках человек поддерживал костер, был виден медленно бредущий часовой с копьем, со стороны поселка просматривался страж, сидящий на крыльце дома начальника гарнизона.

— Эй, Себек! — окликнул толстяк кого-то из двоих стражей. Но кого именно, как бы не ошибиться? Времени на размышление не было, но решение напрашивалось само собой: хетт умел чисто говорить на языке Та-Кемта, а «часовой», сириец, — плохо. Поэтому хетт поднялся, угодливо склонился («часовой» повторил это движение) со словами:

— Да, господин!

— Как дела?

— Все спокойно, господин.

— А где верхний часовой?

— Не знаю, господин, прежде был на месте.

«Господин», начальник крепости или караула, чуть помедлив, повернулся и пошел навстречу маршруту часового, глухо ворча угрозы «уснувшему ленивцу». Нафо стал судорожно раскручивать проволоку, спеша выпустить узников, Паладиг дал команду всем прыгать в лодки. Но тут египтянин миновал периметр и вновь появился в проеме. Неизвестно, чего он хотел, только увидел буквально перед собой чужое бородатое лицо и готовый к выстрелу лук. Не успев крикнуть, начальник упал, но сразу стало ясно, что он только ранен, хотя и тяжело: доносились громкие стоны. Рано или поздно их услышат, так что пора отступать. Горец сбежал вниз и передал все вожаку. Тот приостановил отступление, велел возобновить погрузку, а заодно подпереть дверь казармы снаружи парой досок. В это время рабы, включая негров, были уже на свободе и изумленно озирались. По приказу Паладига нубийцам дали два копья, нож и охотничий лук. Кумик попрощался с ними, посоветовал вывести лошадей и спасаться верхом, а сам хотел направиться к лодкам вместе со всеми азиатами, но ассириец отвел его в сторону и тихо задал несколько вопросов. На каждый вопрос финикиец только кивал головой. Паладиг дал команду на посадку, а сам сунул Кумику в руку меч, и оба помчались вдоль берега в поселок. Они подбежали к домику, на пороге которого сидел Гато в страшной тревоге — он ничего не понимал в происходящем и боялся, что его забудут. Ассириец с запоздалым стыдом подумал, что действительно полностью забыл о существовании товарища. Приказав Гато бежать к лодкам, он следом за финикийцем вбежал в дверь. Будь здесь свидетели, они услышали бы испуганные крики и стоны. Через несколько минут оба азиата бежали обратно, прижимая к груди большие белые свертки. Уже начинался отлив, течение срывало с берега якоря, товарищи с беспокойством ожидали вожака. Оба азиата с разбегу влетели в лодки, их ноги последний раз коснулись африканской земли, но они об этом даже не подумали.

Согласно первоначальному плану люди расселись в четырех передних лодках, по семь человек в одной; каждая вела на буксире по второй лодке. Торопливо, сталкиваясь веслами, азиаты стремились быстрее отплыть, но лодки были большими, тяжелыми, и если бы не отлив, они надолго задержались бы вблизи суши. Как только отплыли, берег исчез из вида, только догорающий костер говорил о его близости. Возможно, обычно этот костер служил маяком для египетских кораблей. Между тем на берегу уже начиналась тревога, в крепости замелькали факелы, донеслись крики. И вдруг внизу казарма, с правого и левого концов, запылала. Послышались уже отчаянные вопли и удары, по-видимому, в закрытую дверь. Затем по самому берегу, в ярком свете пожара, замелькали фигуры египтян. Одни пытались бороться с пламенем, другие кинулись к берегу, откуда теперь лодки стали отчетливо видны.

— Кто? — коротко спросил Паладиг.

Ответом было молчание, лишь потом донеслось чуть слышное: «Нубийцы». И сразу все стало ясно: разумеется, опьяненные внезапным освобождением негры не могли убежать, не отомстив своим мучителям. И выбрали простой способ, подсунув головни из костра под все четыре угла казармы, а сами, наверное, ускакали на конях. Паладиг мысленно похвалил себя за то, что не спешил с освобождением рабов.

— Вот глупцы! — не сдержался он. — Могли бы уходить восвояси, а теперь за ними будет погоня.

— Не такие уж глупцы, — возразил вполголоса Нафо. — Погоня-то будет за нами.

Замечание было справедливым. Египтяне не знают, сколько их рабов уплыло на лодках, и будут думать, что все. Доносившиеся с берега проклятия усиливали опасения азиатов, и было решено быстрее отделаться от лишних лодок. В днищах четырех пустых суден пробили топорами большие дыры, затем обрубили буксирные канаты. Отлив продолжал уносить обреченные суденышки. Теперь в двух лодках сидело по четырнадцать гребцов, и дело пошло быстрее, особенно когда Нафо начал громко командовать: раз-два. Казарма сгорела с удивительной быстротой, и берег позади опять стал невидимым. Теперь единственным ориентиром в ночи оставалась звезда Севера по правую руку от гребцов, она в очередной раз поздравляла беглецов с победой в почти безнадежной ситуации. Так прошло около четырех часов. Возбуждение, созданное ожиданием, борьбой, погрузкой и бегством, спало, чувствовались смертельная усталость и голод. Паладиг велел подтянуть лодки друг к другу, сцепить канатами, после чего приступить к благодарственной молитве. Молились азиаты истово, громко, обращая то и дело взгляды к путеводной звезде. После этого жадно пили, грызли сухари и сушеных рыбок, розданных лично предводителем при свете маленького факела.

Поскольку противоположный берег оставался невидимым в дымке, было решено подождать еще немного, до рассвета. Азиаты разглядывали при неверном свете новых товарищей. Рядом с Кумиком сидел здоровяк с широким добродушным лицом, настолько похожий на погибшего Петье, что сидящие рядом шептали заклинания, отгоняя наваждение. Сидящий в другой лодке Вальтиа чуть не бросился в воду, желая обнять воскресшего друга. А третий был юношей, почти мальчиком, безусым и гладколицым.

Наконец, звезды побледнели, и восток начал быстро светлеть. Азиаты, забыв об осторожности, стали вскакивать и вглядываться в горизонт, лодки угрожающе раскачивались, Нафо криками пытался всех образумить. Но ничего похожего на землю, как какую-то неделю назад, они не видели. И вдруг один из сирийцев закричал, изумленно показывая на север. Да, земля виднелась именно там, азиаты уже поравнялись с ней, немного уклонившись к югу. Тут же прозвучали строгие команды халдея, лодки расцепили, развернули к северо-востоку и с радостными криками налегли на весла. Один лишь Кумик скептически покачивал головой и все пытался глядеть на восток. Засветилась заря, африканский берег уже исчез за горизонтом, виднелись лишь далекие горные вершины, а земля на северо-востоке виделась уже отчетливо: пустынный берег, холмы, черные и красноватые утесы, скудная зелень. Вдруг финикиец подтолкнул Паладига и указал на восток, где восходящее солнце осветило зубцы далеких гор.

— Что это там? — с досадой на помеху спросил ассириец.

— Азия, — мрачно ответил Кумик.

— А перед нами что?

— Это остров.[35] Я вспомнил рассказ египтян, что они часто во время рыбной ловли доплывали до острова. А до Азии нам пришлось бы грести всю ночь, от зари до зари.

Как не хотелось азиатам верить в это заявление! Послышались даже возгласы недовольства вроде: «Мало ли что египтяне говорят», или: «Только пристал к нам, и уже командует», но причалить к ближнему берегу было все равно необходимо — люди слишком устали. Начавшийся прилив гнал лодки на север, прямо к земле. Вскоре все уже были на суше — впервые за много лет не на африканской. Здесь берег образовывал удобную бухту, а на суше были видны многочисленные следы пребывания египтян: зола костров, вбитые в песок сваи, черепки глиняной посуды. Тут уж Кумик не солгал — египтяне были постоянными посетителями этой земли. Так как деревьев поблизости не было, азиаты быстро соорудили из парусов, весел и рей навесы и сразу улеглись спать на циновках. Выставлять охрану в этой пустыне было необязательно, но азиаты уже давно поняли, что осторожность излишней не бывает. Только ни у кого не было сил стать часовым. К счастью, двое новых товарищей, проспавшие часть ночи, вызвались сами. Им все равно было не до сна, хотелось обсудить свое новое положение.

Кумику тоже почему-то не спалось. Он мысленно прокручивал ход событий в поселке после их бегства. Сначала паника, вызванная пожаром, гибелью многих товарищей, исчезновением лодок и припасов со складов. Посыльные бегут к начальнику, и здесь паника усиливается (финикиец слишком хорошо знал, почему именно). Но затем новый начальник берет на себя командование, железной рукой восстанавливает дисциплину, посылает в разные стороны отряды на поиски беглецов-нубийцев, а также вестников в ближайшие места. Правда, угон лодок и лошадей поставил врагов в тяжелое положение, ведь ближайшая египетская гавань Суу[36] находится очень далеко. Но египтяне могут связаться с дружественными местными племенами, выпросить у них лодки или коней. Конечно, и на это потребуется известное время, но возможны случайности. Следовательно, нужно быстрее уходить на восток, в Азию. И вот здесь какая-то тревожная мысль лишала финикийца покоя. Он решительно встал, поговорил с двумя товарищами, которые настоятельно потребовали от него объяснений случившегося чуда и дальнейших планов. Затем направился на север, к ближайшему холму высотой около ста локтей. Быстро нарастала жара, накалившаяся почва жгла босые ноги (обуви рабам не полагалось), в воздухе разливалась духота.

С высоты была хорошо видна большая часть острова, кстати немаленького. Земля была необитаемой, не было и сочной зелени, говорящей о наличии воды. Азиатские горы на востоке виднелись как бы в мареве — так сильно колебался нагретый воздух. Кумик оглянулся на запад и сразу вздрогнул. На море не было преследователей, но сама вода приобрела свинцовый оттенок, а над Африкой небо сильно потемнело, почти до черноты, в двух местах свисали темные хоботы — зародыши смерчей. Стала понятна и невыносимая духота — надвигалась буря. Финикиец, искушенный в морских делах, сразу оценил степень опасности и побежал обратно. Но бежать по рыхлому песку непросто. Когда он добрался до лагеря, первые порывы ветра уже несли струи песка. Азиаты сразу поднялись, свернули лагерь и стащили лодки в воду. Но, выйдя на веслах из бухты, они сразу попали в струю течения, бегущего на восток. При иных обстоятельствах этому можно было радоваться, но суденышки с неопытными экипажами находились в большой опасности, а ветер все усиливался. После трех десятков стадий стало ясно, что от бури не уйти, всех ждет гибель. Близкий крутой берег немного защищал лодки от северо-западного ветра, но впереди, на востоке, море уже бесновалось. Нафо дал команду повернуть к земле, однако преодолеть даже сотню локтей при встречном ветре оказалось непросто, на сушу люди выбрались совершенно измученными, еле смогли вытащить лодки. Сухой песок засыпал глаза, больно сек кожу; пришлось две пустых лодки завалить на борт, подпереть веслами и получить хоть какую-то защиту. Вскоре ветер задул прямо с запада и буквально заревел, огромные валы бешено неслись вдоль берега и так ударялись об утесы, что почва содрогалась. Нечего было и думать о продолжении пути, следовало радоваться твердой земле под ногами. Словно пробудившиеся демоны Африки кинулись вслед за дерзкими азиатами, бросившими такой вызов сынам Черной земли. Некоторые из азиатов, в том числе новички, уже так и думали. Никому почему-то не приходила в голову благодарственная мысль, что начнись буря вечером, бегство стало бы невозможным, а ночью — всех ждала бы гибель в волнах. Задержка приводила беглецов в отчаяние: погони в такую бурю быть не может, но египтяне могут использовать время в своих интересах. И зачем надо было отдыхать, следовало плыть к Азии, невзирая ни на какую усталость! Ведь от острова до азиатского берега оставалось около тридцати стадий, совсем пустяк!

Вскоре стало ясно, что ночевка на острове неизбежна. Стали готовиться к ночи, закреплять лодки и отбрасывать нанесенный песок. За ужином оживления не было, в том числе из-за необходимости экономить воду. Стемнело быстро, что увеличило уныние. Единственным положительным следствием бури было уменьшение жары; ветер, поначалу горячий, становился все прохладнее, так что пришлось закутаться в плащи.

Утро не принесло радости, буря бушевала с прежней силой. Паладиг замечал на себе выразительный взгляд Кумика, но отворачивался; вожака самого мучила та же мысль. Наконец, пришлось уступить, и оба как бы невзначай отошли в сторону. Финикиец сложил ладони рупором и прокричал ассирийцу прямо в ухо:

— Бог моря гневается на нас за убийство!

Паладиг бросил на собеседника уничтожающий взгляд.

— Убивать врагов можно!

— А жену и детей?

— Они же стали шуметь…

— Достаточно было их связать!

— У нас не было времени!

— А грабить их было обязательно и времени на это хватило?

— Нам нужны будут деньги, чтобы добраться домой.

— Пожертвуй морскому богу их драгоценности.

— Подождем еще немного.

Кумик недовольно качнул головой и вернулся к лодкам. Он по опыту знал, что сила бури велика по-прежнему и тянуть с жертвой бесполезно. Очень скоро и Паладиг это понял. Опять они вдвоем отошли к берегу, стали на колени под прикрытием невысокого обрыва и начали молитвы, каждый свою. Затем предводитель достал маленький узелок, начал доставать из него по одному золотые украшения и камни. В его душе уже говорил расчетливый купец. Каждую вещицу Паладиг внимательно рассматривал и, если она подходила и мужчине, и женщине, клал обратно в узелок. Сохранив все, что было можно не жертвовать, он вновь произнес искупительную молитву и россыпью бросил драгоценности в ревущие волны.

Через час появились явные признаки, что буря стихает. У двоих сообщников камень свалился с сердца: бог моря принял жертву. Уже можно было выйти из укрытия, летящий песок не так сильно досаждал. Несколько человек во главе с Паладигом даже решились подняться на ближайший холм для обзора окрестностей. На западе виднелось лишь три горных вершины («Вон с той Горы, наверное, мы впервые увидели Азию»), а до земли на востоке были считанные десятки стадий. Эх, если бы не буря, они давно бы уже вступили на родной берег!

Ни у кого не хватило терпения дожидаться стихания бури, хотя Нафо протестовал против выхода в море с такими экипажами. Правда, волны в открытом море оставались в два человеческих роста, но вблизи берега, благодаря направлению ветра, волнение не было таким пугающим. Халдей вытребовал, однако, чтобы в каждой буксируемой лодке уселись по четыре гребца, иначе он вообще останется на берегу. Мокрые с головы до ног, но по-своему счастливые, азиаты стащили в воду лодки и попрыгали в них. Весла даже гнулись в их руках и поминутно сталкивались друг с другом, лодки ныряли, подобно водоплавающим птицам, но ничто не могло запугать людей, всю энергию направивших на достижение цели. И вместе с живыми скользили по волнам тени погибших на пути к Азии. Когда лодки миновали остров в длину, на них обрушилась вся мощь еще не утихшего моря. Подхваченные волнами и ветром лодки, с готовыми к ежеминутной гибели азиатами, неслись через узкую часть пролива к заветному берегу — вперед, вперед!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СУРОВАЯ РОДИНА

Глава I

ИЗМЕНЕНИЕ ПЛАНОВ

Вскоре впереди показался сам берег, окаймленный белой пеной. Нафо уже издали определил, что перед азиатами полоса обрыва, несущего не спасение, а гибель в прибое. Поскольку прилив нес воды к северу, было решено заблаговременно повернуть влево и искать какую-нибудь бухту, сулящую возможность причаливания. Ветер практически стих, что можно было лишь приветствовать, и теперь спасение было в силе рук и искусстве лавирования. Кумик, сидящий на задней лодке, оказался искусным рулевым, на что пока никто не обратил внимания. Глаза азиатов жадно обшаривали берег; в тихую погоду можно было отыскать какую-нибудь щель между утесами, но сейчас об этом нечего было и думать. И вдруг из множества глоток вырвался торжествующий крик: впереди скалистая стена была разорвана донизу, обнажая пляж шириной в несколько десятков локтей. Там волны свободно накатывали на сушу и отбегали назад. Не ожидая команды, азиаты заработали веслами как одержимые. Даже не думая о причаливании, люди попрыгали за борт и побрели, по шею в соленой воде, к желанной цели. Это был приступ какой-то безумной радости: азиаты обнимались, плясали, прыгали, падали на колени и возносили молитвы; не окончив излияний, катались по песку, оглашали окрестности бессвязными криками, даже колотили друг друга. Паладиг, забыв о престиже, не отставал от других. Среди ликующих криков до него, как сквозь вату, донесся отчаянный призыв, пролетевший мимо сознания. И лишь при повторном звучании своего имени, содержавшем откровенную тревогу, ассириец оглянулся и мигом отрезвел. Начавшийся отлив подхватил лодки со всем добром и со страшной силой уносил их в открытое море. Кумик вместе с приятелем-юношей навалились спинами на воткнутое в дно весло, вокруг которого обернулась скрепляющая две лодки веревка. Их друг-богатырь, почти опрокинувшись на спину, удерживал за нос еще одну лодку. Минута была критической; Паладиг принялся щедро рассыпать тумаки и оплеухи, стараясь вернуть друзей к действительности. Это удалось лишь частично: все устремились к лодкам, не прерывая при этом своего ликования, до них явно не доходила вся опасность ситуации. Вытянув груз на берег, все продолжали радоваться, за исключением трех новичков, повалившихся без сил на песок. Затем азиаты помчались вверх по пологому склону, желая быстрее осмотреть панораму Азии. Их ждал обескураживающий сюрприз: вокруг расстилалась пустыня. Только горы вдали оживляли пейзаж, на их склонах угадывалась лишь травяная растительность.

Непостижимым образом в сознании бывших рабов, готовых идти на смерть ради свободы, понятие Азии и родины полностью совпадали. Да, многие ожидали сразу увидеть родные места! Им даже не приходило в голову, что все они — не земляки, их дома не могут находиться в одном месте. К Паладигу обратились все взоры, удивленные и даже обиженные.

— Это Азия? Да наша родина не такая!

Предводитель поднял их на смех.

— Вы забыли, как всех нас гнали из родного дома на юг, в Та-Кемт. А потом еще на юг, в их столицу. А затем мы два месяца плыли вверх по их Хапи, к месту охоты на носорога, опять-таки к югу. И еще шли на юг к горам. Вы что, не понимаете, как далеко ваши дома? До них еще идти и идти.

— А куда?

Здесь Паладиг с потрясающей ясностью осознал, что не имеет об этом ни малейшего представления. Ему казалось, что по достижении азиатского берега все станет ясно само собой. В памяти загремели слова нубийца-проводника: «Там, говорят, пустыни еще страшнее».

Замешательство предводителя продолжалось не более секунды, так что заметил его только верный Нафо. Тут же Паладиг справился с собой и в обычной начальственной манере ответил:

— Это мы обсудим вечером. А сейчас будем благодарны новым товарищам, а то остались бы без оружия и вещей.

И чтобы впредь не забывать об имуществе! Я сам тоже хорош, совсем не подумал об отливе! — после чего стал отдавать приказания, четкие, как всегда.

Три пары хорошо вооруженных разведчиков отправились на север, восток и юг. На вершине склона вкопали лодочную мачту с белым полотнищем — флаг являлся ориентиром для путников. Три лодки были превращены в брустверы для защиты от возможного нападения со стороны моря. Одну из лодок было решено разрубить на дрова и начать варить обильный суп из сушеного мяса, сала и бобов. Одновременно на огне поджаривали уже зачерствевшие лепешки. Из рей и парусов ставились импровизированные палатки. Сам ассириец принялся тщательно осматривать трофеи и пересчитывать продукты. Этим он выигрывал время для глубоких раздумий. Нафо догадывался, что происходит в душе друга, и сам продумывал возможные варианты.

Постепенно начали возвращаться разведчики — даже беглый осмотр местности показал, что вокруг — большая пустыня. Пара азиатов, ушедших на восток, вернулась уже в сумерках — они ходили почти до поросших мелким лесом предгорий, видели отпечатки раздвоенных копыт, а также следы пребывания людей, но уже старые. Можно было считать установленным, что места здесь ненаселенные. Это лишь усиливало внутреннее смятение вожака.

Как только ужин был готов, огонь пригасили, чтобы не привлекать внимания с моря. С суши доносился вой шакалов, но так как следов крупных хищников разведчики не обнаружили, было достаточно сохранять тлеющие угли. С невероятным подъемом азиаты принялись за еду, еще больше настроение улучшилось, когда Паладиг вытащил из узла большой серебряный кувшин с виноградным вином и пустил его по кругу. Люди с наслаждением глотали давно забытый эликсир, даже не спросив, откуда он взялся (на ограбленных складах вина не оказалось). Теперь, согретые радостью, вином и остатками костра, товарищи приготовились выслушать вожака, сдержавшего обещание по благополучному исходу из ненавистной Африки.

Ассириец так и не придумал ничего конкретного, но товарищи приняли бы и неопределенные посулы, лишь бы они, в конечном счете, давали надежду на возвращение в родные дома.

— Ну, что же, если разведчики видели следы пребывания людей, значит, местные жители здесь есть. Завтра на рассвете двинемся на их поиски и от них все узнаем.

— А в какую сторону пойдем?

— Ну, конечно же, на север, довольно мы шли на юг! Пойдем вдоль берега, не углубляясь в пустыню, тут людей найдем вернее.

— Так ты этих мест не знаешь?

— Ну, откуда же мне их знать! — воскликнул Паладиг с раздражением, так как вопрос попал в больное место. — Я же тут оказался впервые в жизни, вместе с вами. Ведь мы все пришли в Африку по берегу совсем другого Великого Зеленого моря, а сюда попа…

Здесь предводитель осекся и начал в полумраке суетливо высматривать лица слушателей.

— Кумик! А как ты и твои товарищи попали сюда? И что это за море?

Финикиец отозвался сразу, словно ждал вопроса.

— Нас привезли на египетском корабле из гавани Суу. Я попал в рабство, когда мой корабль разбила буря о египетский берег близ устья Нила. Я, Гулани (он показал на богатыря) и еще трое стали у египтян гребцами, но те трое пытались бежать, и их казнили.

— Значит, это?..

— Лазурные воды.[37]

— А долго вы плыли из гавани?

— Почти месяц. А пешком идти — не меньше двух.

Эти слова произвели гнетущее впечатление. Вот как далеко от родины загнали азиатов сначала враги, потом обстоятельства.

— Ну, все равно, — отрезал Паладиг. — Сколько надо, столько и будем идти. Нас долгой ходьбой и трудностями не запугаешь. А ты знаешь, как здесь обстоят дела с водой? Или, может быть, по этому морю есть выход в другие страны, к другим правителям?

— Это море подобно широкому каналу между Африкой и Азией, и никакого выхода в сторону нет. Я слышал, что где-то за горами есть большое государство,[38] откуда ведут караванные пути на север, но дороги к нему не знаю, местные египтяне с ним дел не имеют. А на самом море ходят только египетские корабли. Здесь вдоль моря тянется сплошная пустыня, воды очень мало, иногда от ручья до ручья нужно идти неделю. Постоянных жителей тоже мало, только кочевые племена. Так что египтяне могут ловить нас с кораблей всю дорогу, а убежать от них можно только в пустыню, на смерть от жажды. Да главное не в этом. Они нас могут вообще не ловить, ведь противоположный конец моря — это перешеек между Африкой и Азией, где владычествует Та-Кемт. Египтяне просто подождут, когда мы после мучительного пути сквозь пустыню придем прямо к ним в лапы.

— Вот это да! — не сдержался Паладиг. — Так мы здесь как в ловушке?

— Подожди! — вдруг перебил его Нафо. — Если бы все было так безнадежно, Кумик не убежал бы вместе с нами. Я, кажется, догадываюсь. А что там? — и халдей указал на юг, к общему удивлению.

— Там, совсем рядом, начинается Великая дуга.[39] Мы возле самого конца пальца, который Азия протягивает к Африке, по эту сторону пальца — море, по ту — свободный океан. Нам просто следует выскочить из этой западни и идти по другому краю пальца на север, в азиатские страны.

Предложение было совершенно неожиданным, и многие восприняли его с громким неудовольствием. Опять идти, повернувшись к северу спиной, идти к дому не прямым, а кружным путем, да еще совершенно неведомым. Особенно развоевался Вальтиа. Ведь его дом находился где-то неподалеку от перешейка, о котором только что говорил финикиец, и горец мысленно уже шагал на север, а ему предлагают юг! Да и многие другие товарищи, будучи неграмотными, не могли взять в толк премудрости географии.

— Я не понял, ведь и по тому краю мы можем идти только вдоль берега, не углубляясь в пустыню! — кричал Вальтиа. — Тогда почему египетские корабли могут преследовать нас здесь и не могут там?

— Очень просто, — в противоположность ему спокойно пояснил Кумик. — Здесь египтяне как у себя дома, они могут гоняться за нами беспрепятственно и сколь угодно долго. А там — вольный океан, и, если мы сразу уйдем достаточно далеко, они не станут ради нас рисковать кораблями. Кроме того, они только здесь — хозяева, а там живут другие народы, среди которых мы скроемся. Не смогут же египтяне ловить нас в чужих владениях!

— А почем ты знаешь, что там есть народы и страны? Ты что, бывал там?

— Я — нет, а вот Эль-Кор как раз оттуда родом, — ответил финикиец и указал на своего младшего товарища. Туда же устремились все взгляды, и юноша так зарделся от смущения, что это стало видно даже в полумраке.

Все тут же потребовали объяснений, и Эль-Кор рассказал, что жил с родителями в маленьком поселке, недалеко от моря. Три или четыре года назад он вместе со старшей сестрой и еще одной девушкой пас коз, когда вдруг налетели кочевники на конях. Их троих захватили в плен, девушек увезли в свое племя, а его привели на берег моря, где стояли лодки, и продали египтянам, которые и увезли отрока в поселок. Он хорошо помнил, что стоянка лодок находилась рядом с очень большим селением (понятия «город» в их племени не существовало).

— И сколько времени тебя везли на лодке? — громко спросил Кумик.

— Три дня.

— А в какую сторону?

Юноша повернулся спиной к морю, зажмурился и уверенно провел рукой справа налево. Значит, его племя жило на берегах Великой дуги. Однако Вальтиа и другие скептики не унимались.

— Твоя Великая дуга далеко от наших земель, мы про нее и не слышали. Откуда ты знаешь, что с ее берегов мы сможем добраться домой?

Тогда Кумик рассказал интересную историю. Он, еще отроком, вместе с отцом побывал в городе Вавилоне, а оттуда по большой реке Евфрат спустился к Бирюзовому морю.[40]

— Мой дом на берегу великого Евфрата! — воскликнул Гато.

— А я всю жизнь рыбачил на этом море, — добавил Нафо.

Отец Кумика, опытный кормчий, вместе с несколькими купцами из Силона, собирался нанять корабль и плыть в далекую, сказочно богатую страну Инд. Они поплыли по Бирюзовому морю, но в пути отец и сын заболели лихорадкой, и им пришлось остаться в портовом городе Ахурамаза,[41] а их товарищи продолжили путь. Когда же наступило выздоровление, уже кончился сезон попутных ветров, а корабли с обратными ветрами возвращались из Инда. Финикийцам пришлось возвращаться домой ни с чем, но Кумик хорошо запомнил: их порт находится на берегу пролива,[42] соединяющего Бирюзовое море с Великой дугой.

— Следовательно, идя вдоль Великой дуги, мы достигнем и Бирюзового моря, и устья Евфрата. А по реке мы можем подняться до Вавилона, откуда есть караванные пути во все страны света. И все это время мы будем удаляться от Черной земли.

Свои объяснения финикиец сопровождал начертанием на песке карты, вид которой был понятен даже неграмотным товарищам. Теперь большинство было уже на стороне смелого проекта. Но только теперь Нафо догадался спросить:

— Кумик, а кем ты был до рабства?

— Кормчим на торговом корабле, — просто ответил финикиец.

Этот ответ окончательно убедил скептиков. Такие мореплаватели хорошо знают свет. Вальтиа остался в одиночестве, но сердце у него не лежало к этому решению. Словно оно предчувствовало какое-то несчастье. Паладиг объявил об окончании совета, завтра чуть свет нужно уходить на юг, к кончику азиатского пальца.

И тут Кумик сделал неожиданное предложение. Поскольку пустыня позволяет двигаться только вдоль берега, то лучше продолжить путь не пешком, а на лодках.

— Во-первых, это вдвое быстрее, ведь при попутном ветре можно идти под парусами днем и ночью, не останавливаясь для отдыха. Во-вторых, с нами много тяжелых вещей, а лодки понесут их сами. А в-третьих, и это главное, если мы встретим врагов, вроде кочевых племен, о которых рассказал Эль-Кор, мы сможем, не ввязываясь в бой, уйти подальше от берега.

Услышав это предложение, многие азиаты даже удивились, как сами не дошли до такой простой и удачной мысли. Правда, кое-кто напомнил о только что пережитой буре, но финикиец сказал, что вблизи от берега такой опасности нет, лодки всегда можно вытащить на сушу. Вальтиа напомнил, что все они — не моряки, но Кумик уверил, что уже через три дня все освоятся и будут не хуже опытных лодочников. Паладиг даже пожалел о сожженной лодке, но Кумик и Нафо заявили, что сумеют устроить так, чтобы и трех лодок хватило с избытком.

— Наконец, если плыть нам почему-нибудь не понравится, мы в любой момент бросим лодки и пойдем пешком. А вот наоборот попробуйте-ка сделать!

Общим смехом закончился первый день пребывания в Азии, и все спокойно заснули в самодельных шатрах.

Глава II

ПЕРВАЯ РАЗЛУКА

Рассвет застал путешественников за нервной суетой. Все вещи, кроме оружия и кувшинов с водой, были сложены в одной лодке, причем Кумик тщательно следил за укладкой и креплением клади. Сверху лодка была покрыта, как палубой, парусами и канатами, лишь на носу и корме были оставлены небольшие места для двух человек. Поскольку суденышко стало тяжелым и неустойчивым, вдоль бортов были привязаны все лишние мачты и реи, а поверх них — опустевшие кувшины с притертыми крышками. Благодаря таким хитростям плавучесть лодки заметно возросла, а подвижность уменьшилась, поэтому «сухогруз» был взят на буксир двумя другими лодками. На них установили и закрепили мачты и реи, повесили по парусу. Из-за неумелых действий новоиспеченных моряков работа тянулась долго.

После этого Кумик стал распределять по местам гребцов, чередуя самых сильных с более слабыми. На кормовых веслах должны были сидеть Нафо и сам Кумик. Двух хороших пловцов с простыми веслами усадили на заднюю лодку, их задачей было только удерживать суденышко от качки. Всем не терпелось выйти в море, но финикиец начал учить товарищей быстро спускать и поднимать паруса, но это даже на суше поначалу выходило плохо, а ведь на воде от минутной оплошности могла наступить целая катастрофа. Под руками Кумика канаты свивались в какие-то сложные узлы, суть которых понять было непросто, а пальцы азиатов путались, наступало нервное раздражение. Однако Нафо подтверждал, что с морем шутки плохи.

Как-то само собой получилось, что все распоряжения отдавал Кумик. Паладиг хмурился, но послушно выполнял команды. В душе ассирийца происходила борьба, но сознание собственного невежества в морском деле все крепло. Наконец, предводитель заявил, что на воде следует командовать опытному кормчему, и предложил старшим в плавании сделать Кумика. Товарищи уставились на Паладига с нескрываемым удивлением. Предложение было дельным, единственно разумным, но ведь всем была еще со времен подготовки мятежа известна властность ассирийца. И чтобы он добровольно согласился передать власть, хотя бы частично, кому-то другому?.. Тут что-то кроется. Никто не знал, что на Паладига сильно подействовали его промахи вроде предложений идти вдоль Нила, или направить путь в горах в западню, или, как вчера, двинуться вдоль Лазурных вод на север. Это делало честь предводителю, ведь большинство лидеров предпочитает упорствовать в своих заблуждениях, а не признавать их.

Кумик же ничуть не удивился, он сам ожидал подобного предложения. Получив официальное начальствование, финикиец заставил своих матросов согласованно запрыгивать в лодки и выскакивать, сохраняя их равновесие. Только повторив это упражнение десять раз, новый кормчий (или командующий эскадрой?) скомандовал отплытие.

Однако Паладиг, пока все находились на суше, возобновил свое командование. Следовало думать о возможной погоне. Сбить египтян с толку имитацией гибели беглецов в волнах во время бури было немыслимо: слишком много следов оставлено на пляже и на вершине обрыва, все не уничтожишь. Оставалась возможность направить погоню в ложном направлении. Поскольку путь на север был для непосвященных самым логичным, следовало имитировать именно его. А что касается водного пути, то обгоревшие остатки досок должны были показать преследователям, что «корабли сожжены». Ведь египтяне видели, как беглецы топили лишние лодки, вот пусть и думают, что больше судов не осталось, а беглецы выбрали для спасения сушу. Паладиг велел десяти товарищам обуться, подняться на равнину и идти, оставляя отчетливые следы. На песке отпечатки могут исчезнуть уже за сутки, поэтому следует особенно стараться на щебне и сухой растрескавшейся глине. По дороге нужно бросить что-нибудь ненужное: окровавленную тряпку, порванную трофейную сандалию, кожуру от банана. Отойдя примерно на три стадии, азиаты остановились у края песков и пошли обратно, задом наперед. Если египтяне придут вскоре, они насчитают около двух десятков беглецов, а если позже — декорация будет уже не нужна. Важно выиграть несколько дней. Вернувшись, моряки тщательно уничтожили все следы передвижения лодок к воде, оставив лишь одну полосу от воды до пепелища. Что касается следов от множества ног на пляже, то об их уничтожении позаботился прилив.

Теперь можно было отплывать. Азиаты не заставили себя упрашивать: мгновенно лодки сползли в стоявшую уже высоко, благодаря приливу, воду. Штормовые волны уже стихли, была лишь мертвая зыбь, но приливное течение заметно несло лодки к северу, словно египетское море не желало выпускать врагов своих хозяев. Впрочем, вчерашняя школа гребли принесла плоды, азиаты довольно быстро приспособились к согласованным действиям благодаря равномерному счету кормчих. А вскоре прилив ослабел, и плавание стало более свободным. Уже через два часа усердной гребли лодки миновали узкий пролив между Азией и гостеприимным островом. Возбуждение азиатов достигло предела: если нападение египтян с моря еще возможно, то оно произойдет сейчас, когда пролив можно перекрыть с обеих сторон. Но ничего не произошло, и лодки вырвались на простор. Здесь их подхватил легкий ветер, и однообразный пустынный берег потянулся по левому борту.

Плавание по морю причиняло много беспокойства сухопутным путешественникам. Казалось, что суденышки вот-вот захлестнет, перевернет, унесет в открытый океан. Люди судорожно сжимали руками весла, наваливались на них с излишним усердием, даже привставали на месте. Особенно волновались двое сидящих на задней лодке, они чувствовали себя как бы брошенными на произвол судьбы. Две буксирные лодки двигались неравномерно, и «сухогруз» то и дело дергало вправо и влево. В сочетании со все еще заметными волнами это вызвало у двоих «задних» гребцов морскую болезнь. Пришлось время от времени делать замену. Зато вечер принес радость: заходящее солнце гребцы увидели прямо за спиной; это означало, по словам Кумика, что лодки вырвались из ловушки Лазурных вод, огибают оконечность пальца, протянутого Азией, и плывут на восток. Легкий западный ветер позволял продолжать плавание и ночью, но азиаты единогласно потребовали передышки на суше. После качки многим даже есть не хотелось, но настроение все равно было приподнятым. Даже звездное небо над головой казалось не таким, как в Африке. Но, чтобы увидеть Северную звезду, пришлось забираться на близлежащий холм. К сожалению, их единственная проводница стояла так же низко над горизонтом, как и раньше. Вальтиа не упустил случая заметить, что пойди они на север, вид звезды был бы уже иным.

На следующее утро дело пошло уже увереннее, гребцы научились двигаться согласованно, лавируя между бортовыми волнами и посмеиваясь над двумя изгоями, идущими на буксире. Даже полуденная жара переносилась лучше, чем в предыдущие дни.[43] А юноша Эль-Кор даже во время напряженной работы постоянно глядел на берег и морщил лоб, пытаясь вспомнить хоть что-то знакомое из ландшафта. Но тот был очень однообразным: песчаные пляжи, черные утесы, желтые обрывы, сравнительно высокие горы с плоскими широкими вершинами, скудная, наполовину выгоревшая трава. Впрочем, в момент похищения ему было около девяти лет, и многого он, подавленный страхом и горем, просто не мог запомнить. А вечером в рыбаке Нафо заговорила старая закваска. В окружающей воде просто кишела рыба, и море представляло собой полный контраст пустынной суше. Халдей вспомнил, что среди трофеев есть две рыбацких сети; это вызвало большой интерес у всех. Сети развернули, осмотрели и устранили мелкие повреждения. Оставалось продумать, как их лучше закрепить, чтобы не менять хода лодок и не отвлекаться от гребли. Но Нафо не зря многие годы сам делал сети: на середине был сделан импровизированный карман, по нижнему краю были навешаны грузила из камней и кусочков металла.

Утром концы сети были прикреплены к корме лодок наподобие трала, который изобретут спустя века. Теперь гребцам следовало быть особенно внимательными, чтобы лодки не сближались и не отдалялись больше меры. Впрочем, путешественники в значительной мере освоились и схватывали команды кормчих налету. Первый же улов принес большое удовлетворение ловцам — сеть было даже трудно вытащить, пришлось приблизиться к берегу, доставить добычу на сушу, перегрузить в лодки и снова отчалить. Несколько человек были освобождены от гребли и занялись разделкой рыбы — предполагались и обед, и вяление впрок. И первый же день ловли чуть не закончился катастрофой. По беспечности рыбаки принялись выбрасывать отходы прямо в море, что тут же привлекло множество рыб. Сначала это было забавно, но потом среди нахлебников замелькали хвосты акул. Азиаты не были знакомы с этими тварями и не придали им значения, тем более что длина этих хищных рыб составляла от силы четыре локтя. Но затем кто-то разглядел и рыбину около десяти локтей, с весьма внушительной пастью. Кумик велел прекратить разделку, но было уже поздно. Позади лодок вода потемнела, словно там плыл подводный корабль. Но это было морское чудовище невероятных размеров: когда хвост виднелся с одной стороны каравана, голова уже мелькала с другой. Оно не проявляло агрессии, только описывало круги со всех сторон. Азиаты вытянули весла из воды, так как, ударившись об одно из них, чудовище могло разъяриться и одним всплеском хвоста отправить на дно всех моряков. Когда на мгновение рыло зверя[44] высунулось из воды, замерли сердца даже у самых мужественных путешественников. Тупой нос, а под ним лунообразная пасть шириной не меньше четырех локтей, способная захватить целую лодку поперек и тут же утопить или переломить. Затем чудовище вновь нырнуло и задело спиной обе лодки, от чего раздались множественные сдавленные крики — настолько суденышки накренились и почти хлебнули воды. По команде финикийца оба кормовых весла осторожно развернули лодки к берегу, а прилив подхватил их. Особенно приходилось опасаться за последнюю лодку, тяжело нагруженную: малейший крен — и оба товарища оказались бы в воде во власти чудовища. Зверь продолжал описывать большие круги, показывая то голову с ужасными, хотя и беззубыми, челюстями, то хвост величиной с парус. Все приближение к берегу заняло не более получаса, но людям казалось, что прошел целый день. Наконец, сквозь слой воды проглянуло дно, место стало слишком мелким для громадного противника. Опомнившиеся азиаты бешено заработали веслами, буквально вылетели на сушу и без сил повалились на песок.

Усталость, впрочем, была не физической. Глаза незадачливых моряков не отрывались от моря, словно чудовище могло преследовать их и на суше. Везде, где на волнах появлялась шапка пены, им тут же чудился громадный хвост невиданной рыбы. Даже Кумик был вынужден признаться, что ничего подобного не видел и даже о нем не слышал. Правда, финикийские моряки, во время плавания за Геракловы столбы,[45] видели огромных морских животных, похожих на рыб, но те дышали воздухом так, что было слышно за целую стадию. Еще долго никто не решался даже предложить продолжить плавание. Однако начался отлив, никаких признаков чудовища больше не оставалось, и все с отчаянной решимостью повлекли лодки к воде. Паладиг строго приказал впредь разделку рыб производить на суше, и никого уговаривать не пришлось.

Уже перед закатом кто-то заметил, что местность впереди меняется. Сплошная пустыня стала уступать место пятнам зелени. Это подтверждало рассказ юноши и сильно приободрило всех. Очевидно, впереди пустыня кончается или же прерывается оазисом, где можно встретиться с людьми и расспросить о дальнейшем пути.

— Впереди может быть лишь оазис, — уверенно заявил Кумик, — ведь на нашей родине хорошо известно, какие огромные пустыни простираются к югу от Иудеи. Ну, а что же касается местных жителей, то еще вопрос — будут ли это друзья или враги?

У многих сам вопрос вызвал негодование, ведь враги остались в Африке, а здесь бояться некого! Забыли даже рассказ Эль-Кора о воинственных кочевниках, охотниках за пленниками.

Паладигу пришлось напомнить:

— И на нашей родине среди азиатских народов бывают вражда и войны. И азиаты угоняют в рабство чужеземцев, а то и соплеменников. А здесь горстка чужеземцев может явиться лакомым куском для какого-нибудь местного правителя или просто крупного работорговца — ведь никто не защитит нас от произвола.

Друзья приуныли. Тогда Кумик предложил вариант:

— Ведь местные жители наверняка знают египетскую крепость и имеют с ее гарнизоном торговые сношения. Так надо выдать себя за египтян, что совсем нетрудно: лодки и оружие — тамошнего образца, на многих из нас — египетские плащи, их языком местные жители вряд ли владеют лучше бывших рабов. Вот с обитателями крепости никто ссориться не захочет, так что теперь египтяне превращаются в наших покровителей. А ведь страшно подумать, что, узнав правду, местные правители могут захватить непрошеных гостей в плен и вернуть вместе с лодками в крепость. Этим они смогут услужить партнерам по торговле.

Нелегко было азиатам освоиться с мыслью, что Азия тоже может оказаться для них враждебной. Но на ночь пришлось поставить часового для охраны не только от хищников, но и от людей. В темноте по-прежнему завывали шакалы и гиены, что говорило об удаленности людей.

Утро сразу же принесло приятный сюрприз. Лодки плыли вдоль берега, где по временам появлялись люди, пасущие скот, едущие верхом на верблюдах, занимающиеся хозяйственными работами. По внешнему виду было трудно определить, к какому народу они относятся, но плотные плащи с капюшонами напомнили некоторым путешественникам чужеземцев из далеких южных стран, изредка появлявшихся в Передней Азии в составе караванов на лошадях и верблюдах. Попадались финиковые пальмы, сначала одиночные, потом купами, невысокие кусты. И вдруг Эль-Кор издал крик, от которого все вздрогнули. После этого юноша так запрыгал, что лодка закачалась и чуть не перевернулась. Никто не мог ничего понять, так как крики звучали на чужом языке. Лишь дождавшись некоторого успокоения, товарищи поняли, что Эль-Кор узнал тот холм на берегу, под которым был лагерь кочевников, похитивших его, еще мальчика, для продажи египтянам. И что большое селение уже близко.

Трудно было оценить чувства, охватившие слушателей. Теперь было ясно, что один из беглецов находится буквально на пороге дома. Конечно, увозимый из дома мальчик мог и не запомнить всего пути своих похитителей, но люди его племени, по его словам, часто бывали в «большом селении» и могли случайно встретиться, или же селяне могли сообщить что-то о местонахождении племени. Единственный, кто испытывал грусть, был их новый товарищ, богатырь по имени Гулани. У него отеческая привязанность к юноше появилась с момента доставки последнего в крепость. И для мальчика богатырь был опорой в самые трудные минуты, даже с риском для собственной жизни. Так, однажды надсмотрщик принялся избивать Эль-Кора за какую-то провинность. Услышав крики мальчика, Гулани подошел к египтянину сзади и одним движением сломал тому руку, держащую бич. Формально это был бунт, за которым следовало жестокое наказание, но здесь обошлось: рабов в крепости было мало, а один Гулани мог заменить троих. Поэтому ограничились простым телесным наказанием, но после этого даже надсмотрщики стали побаиваться богатыря, и мальчик, затем юноша, жил в относительной безопасности.

Местность становилась все более освоенной, появились обработанные поля, дома с изгородями, всадники на конях, навьюченные лошади и ослы. Обогнув широкий мыс, путешественники увидели оазис, высокий холм с самым настоящим городом,[46] в котором местами были видны каменные дома, в том числе двух-, трех-, четырехэтажные. Фасады их были такими однообразными, что напоминали скалы с прорубленными окнами. Между домами виднелись пальмы и смоковницы. А у берега и на самом берегу стояли лодки и небольшие баржи, но в небольшом количестве. Чувствовалось, что дерево здесь — редкость.

— А ведь здесь наверняка потребуются деньги, — шепотом заметил Кумик Паладигу. — Хорошо, что ты об этом позаботился. Лишь бы товарищи не заподозрили.

— У меня есть египетские таланты, захваченные еще в горах, а драгоценности пока сохраним в тайне. — Финикиец уже слышал кое-что о стычке в Абиссинском нагорье и о трофеях, в том числе деньгах. О картах же Паладиг умолчал, по-прежнему опасаясь разоблачения в отношении Нила.

Появление трех новых лодок привлекло внимание, но небольшое. Чувствовалось, что египтяне здесь гости частые, хотя и нежданные. Во всяком случае, столпившийся здесь десяток человек в шерстяных плащах и халатах еще издали задали несколько вопросов на языке Та-Кемта — не привезены ли какие-нибудь товары? Услышав отрицательный ответ, они сразу утратили интерес. Лица у мужчин были смуглыми, загорелыми или имели оливковый оттенок кожи, бороды — короткими, ухоженными, некоторые покрашены в красный или синий цвет.

Причалили недалеко от устья неширокой реки. Берега ее поросли пальмами, смоковницами, сикоморами, тростником. Выход чужеземцев на берег был замечен немногими. Некоторые встречные пытались заговорить на местном языке, и здесь очень пригодился Эль-Кор. Удалось расспросить о дороге в город, к рынку, где проще всего было найти сведения о племени юноши. Улицы в городе были кривыми и узкими, но чистыми. Вскоре стало ясно, почему здесь и не нужны широкие прямые улицы или проспекты: местные жители не знали повозок. Здесь, как в горах, было царство пешеходов и всадников. Было удивительно видеть, например, вьючного осла только как четыре ноги и нос под печальными глазами, все остальное было скрыто вьюками. Женщины также были одеты в плотные халаты, хорошо защищавшие от жары, и в легкие круглые шапочки со свисающими назатыльниками. Некоторые несли корзины или кувшины на голове, а руками вели детей в длинных рубашках.

На рынке было шумно и пыльно. Здесь не было рядов, как на родине азиатов, а товары были разложены на коврах или циновках. Было много тканей, одежды, инструментов, оружия, глиняной посуды, изделий из цветного камня, но сразу было видно, что металл здесь тоже редкость. Зато вместо меди и бронзы использовалось железо, как и в Передней Азии. Однако товары мало интересовали путников. Очень скоро наметанный глаз Кумика разглядел окошко в первом этаже дома, за которым сидел бритоголовый человек в белом войлочном халате и вертел в руках золотой браслет. Подозвав ассирийца и юношу, финикиец вошел в открытую дверь. Комнатка была небольшая, из серо-белого камня с украшениями из синего стекла. Хозяин взглянул на вошедших с интересом, и в глазах появился хитрый блеск; теперь у него будет кого обобрать! Он еще не знал, с кем имеет дело.

Паладиг сразу вытащил египетский талант. Хозяин смотрел на кусок золота с деланным равнодушием, но не мог унять легкую дрожь пальцев при взвешивании его на ладони. Кумик не знал ценности золота здесь, но эти вздрагивающие пальцы указали ему линию поведения. Началась торговля на смеси египетских и местных слов. Купец мотал головой, отталкивал золото от себя, но стоило гостям шагнуть к двери, возобновлял торг. Предметом мены были местные деньги, не монеты, а рубленые кусочки серебра разного веса. Паладиг лишь смотрел на хозяина с ироническим выражением лица, что давалось нелегко, но впечатляло. В душе ассирийца вновь поднималось сожаление по поводу выброшенных в море драгоценностей.

Лишь через час спорщики поладили. Хозяин открыто выражал недовольство, но финикийцу было ясно его притворство. Видимо, золотой талант был здесь редкой добычей. После завершения сделки Эль-Кор попытался выяснить что-нибудь о своем племени. Купец, смягчившись, рассказал, что имя вождя ему знакомо, что люди этого племени появлялись в городе весной, а местонахождение их сейчас где-то на северо-западе, ближе к горам, где после дождей хорошо сохраняется зелень. На дальнейшие расспросы хозяин пояснил, что еще дальше на северо-запад, в горах, находится не большое, но богатое государство, с плодородными землями и пышными лесами, откуда часто приезжают люди с товарами, но есть ли оттуда караванные пути на север, он не знает. Что же касается морского пути на север, то туда пока никто не плавал, а из кораблей в их гавани появлялись лишь египетские.

Если бы путешественники знали подробности морского пути, они решили бы лучше рискнуть и пойти сухопутной дорогой на северо-запад и избежали бы многих бед, так как из горной страны были караванные пути на север,[47] в Месопотамию. Но сейчас Кумик, больше доверявший морю, решил продолжать плавание вокруг «пальца», протянутого Азией. Что же касается Паладига, то он рассеянно слушал разговор, погруженный в свои мысли.

Время подошло к обеду, жара усилилась, местные жители расходились по домам. Сначала Паладиг планировал накупить продуктов, но тут Эль-Кор указал на длинный одноэтажный дом, двери которого были украшены лепными узорами в виде фруктов. Это была харчевня, из ее окон доносился многоголосый гомон и запах съестного. Юноша быстро сбегал за остальными товарищами, и скоро все бывшие рабы, кроме Нафо и одного сирийца, оставшихся охранять лодки, смогли приняться за настоящий обед. В помещении стояли длинные каменные столы и такие же скамьи, еду подавали сразу на десять человек в больших глиняных посудинах. Азиаты принесли трофейные ложки и принялись за горячий суп, тушеное мясо с овощами и лепешки, вкусом напоминавшие ячменные. Даже с набитыми ртами продолжали советоваться о дальнейших действиях. Можно было, конечно, задержаться на пару дней и отдохнуть в сносных условиях. Но Кумик предупредил, что в это время года на море погода часто портится, нужно пользоваться каждым погожим днем. Поэтому решили накупить больше продуктов, каких-нибудь инструментов и одежды, запастись пресной водой и сегодня же до заката отплыть. Нелегко было уходить из населенного места после стольких дней одиночества, а также уже сегодня расстаться с одних из товарищей.

Все было исполнено к вечеру. Гулани проводил своего питомца до окраины города и расстался, не скрывая слез. Юношу снабдили едой, небольшим кувшином с водой, длинным ножом, купленным на рынке, и несколькими «монетами». Остальные товарищи не мешали прощанию, да и не очень хотелось видеть чужое возвращение на родину. И с отливом тронулись в путь. На этот раз дул легкий юго-западный ветер, и было решено плыть под парусами ночью, пользуясь лунным светом.

Глава III

ОТЧАЯНИЕ И НАДЕЖДЫ

Последующие дни плавания были похожи друг на друга даже больше, чем дни перехода через однообразные горы. Плыли днем, а если позволяло море, то и ночью, не теряя время на ночевки. Путешественники уже приспособились спать в лодках по очереди и причаливали, лишь чтобы размяться или приготовить еду. Хотя упорные юго-западные ветры сами несли путешественников вдоль берега, сидеть просто так было скучно, и Кумик дал команду грести. Кроме развлечения, это создавало иллюзию ускоренного движения к дому. Давно прошло время, когда гребцы судорожно и беспорядочно хлестали веслами по волнам, ежесекундно опасаясь опрокидывания лодки. Даже двое, отдельно сидящие, уже лихо управлялись с задачей. Кроме того, ежедневно проводилась рыбная ловля, разнообразившая стол.

Хуже было с водой. Оазис давно исчез за горизонтом, и возобновилось зрелище пустыни. Берега были в основном обрывистыми, лишь изредка прерывались пляжами, столовые горы то виднелись вдали на фоне ослепительно голубого неба, то подступали к самой воде. Вместо речек или ручьев были видны лишь сухие русла,[48] то промытые в песке, то выточенные водой в каменистом грунте. Лишь изредка по их протяжению выступали более зеленая трава и кусты, а большей частью — только выгоревшие стебельки. Поскольку пополнить запасы воды не удавалось, Кумик предложил старый, испытанный способ — подмешивать к пресной воде морскую, сначала понемногу, потом один к одному. Привыкать к новому питью было трудновато, но терпимо. Впрочем, стало намного прохладнее, чем в Лазурных водах, и жажда уменьшилась. Неприятности дважды приносило море — пришлось пережидать на берегу бурю[49] и встречный ветер, однако задержки были непродолжительными. Обе высадки были использованы для разведки местности, но принесли один и тот же невеселый результат — вокруг пустыня. Смущало также отсутствие местного населения — люди встречались лишь изредка и спешили скрыться при появлении моряков. Затем, на шестой день плавания, вновь встретили оазис, гораздо меньше предыдущего, с богатой растительностью и речкой, пополнили запасы воды и плодов, но объясниться с жителями не удалось — не хватало переводчика. В целом же настроение бывших рабов было приподнятым — ведь каждый день увеличивал их отдаленность от ненавистной Африки.

Теперь, в Азии, мечты бывших рабов обрели заметную реальность. Поэтому каждым вечером не умолкали беседы у костра, посвященные воспоминаниям о семьях, родных местах, планам на ближнее будущее. И здесь Паладиг установил потрясающую истину: большинство товарищей, будучи неграмотными, имеют смутное представление о местоположении своих родных мест. Они знали название своей деревни, нескольких ближних сел и столицы государства — вот и все. Никаких значимых ориентиров для поиска они не знали.

Получалось, что вырваться из Африки и добраться до Месопотамии проще, чем найти свое местожительство? Но пока ассириец решил молчать, чтобы не поколебать решимость друзей в устремлении к родине.

Мало задумывались азиаты также о материальном положении в случае возвращения. Им казалось, что возвращение кормильца семьи сразу решит все проблемы. Они даже не вспоминали о таком отвратительном явлении, как долговое рабство. Сейчас всем казалось, что в рабов людей превращают только иноземцы.

Паладиг пытался осторожно поднимать эти вопросы:

— А вы не задумывались, как живут ваши близкие в отсутствие кормильцев?

В большинстве случаев звучали ответы:

— Во время набега египтян (или других завоевателей) мои родные успели убежать, спрятаться, так что с ними все в порядке. Да, мой дом сгорел, но вернусь — все исправлю.

— А кто платит налоги, пока тебя нет?

— Сборщики должны понять, что кормильца нет, есть же у них сердце. (Вариант: наш царь простит пострадавшим от войны, он добрый.)

Ничто не казалось страшным в Азии тем, кто вырвался из Африки.

Как ни странно, единственным недовольным казался инициатор морского путешествия Кумик. Он по-прежнему безукоризненно выполнял обязанности кормчего и «адмирала», уступая свое главенство Паладигу сразу же после высадки на сушу, по-прежнему был интересным рассказчиком о дальних плаваниях. Но по вечерам и ночам его поведение стало странным. Он постоянно высматривал звезды, взбираясь на ближайшие возвышенности, потом прохаживался по пляжу, глядя в землю и что-то подсчитывая на пальцах. Отойдя в сторону, он при свете нарастающей луны чертил на песке непонятные рисунки, а при появлении рядом кого-нибудь немедленно стирал. Товарищи, ничего не понимавшие в навигации, посмеивались над чудачествами кормчего, только Нафо с каждым днем все сильнее чувствовал неладное.

На девятый или десятый день плавания вновь началось волнение, не очень сильное, но представлявшее риск для ночного плавания. Выгрузились вместе с лодками на берег, поужинали и легли спать. Только Кумик снова поднялся на обрывистый берег, осмотрел звездное небо и принялся мучительно вспоминать уроки отца во время того памятного плавания в страну Инд. И чем больше он вспоминал, тем тревожнее становилось на сердце: так ли прав был он, кормчий, увлекая людей по совершенно незнакомому пути, просто по умозрительному заключению?

Вернувшись, финикиец опять начал вычерчивать на песке карту побережья, отмеряя пядью пройденные расстояния. Даже со скидкой на погрешности преодоленный путь был солидным. Но земля упрямо заграждала путь на север, к родным берегам. Кумик так задумался, что не услышал, как сзади приблизились Паладиг и Нафо. Минуту халдей рассматривал карту, все больше убеждаясь в своих опасениях. Ассириец морщил лоб, пытаясь что-то понять.

— Что, толстоватым оказался палец? — спросил Нафо при виде очертаний берега на карте. — Больше на руку в локте похоже. Пора бы повернуть к устью Евфрата.

— Вы можете выслушать меня спокойно? — еле слышно ответил финикиец. — Мы находимся уже восточнее устья Евфрата.

Прошло две или три минуты, пока товарищи переваривали это сообщение.

— Ты что, хочешь сказать, что мы его проскочили как-нибудь ночью? — воскликнул Паладиг.

— Мы не могли его миновать хотя бы потому, что устье находится за тысячи стадий к северу от нас. Просто пути на север нет — пустыня не пускает. Получается, что Азия протянула к Африке не палец, а какой-то сапог.[50]

Финикиец даже не догадывался, как он близок к истине. Аравийский полуостров по форме действительно отдаленно похож на валенок.

— Что же нам теперь делать?

— Путь назад бесполезен, мы будем только приближаться к Африке. Остается продолжать плыть на восток. Должно же когда-нибудь появиться Бирюзовое море, ведь я сам видел его слияние с океаном! — воскликнул Кумик; оба товарища уловили отчаяние в его голосе. Посовещавшись, они вскоре согласились с таким решением, тем более что альтернативы не было. Нафо пошел спать, а Паладиг задержался по знаку кормчего.

— Понимаешь, я никогда не боялся плаваний. Даже в незнакомых водах. Но там я хотя бы имел выбор, а что здесь? Слева — бесконечная пустыня. Справа — такой же бескрайний океан. Мы просто зажаты на узкой полосе и можем двигаться только вдоль нее, как по коридору. Даже если бросим лодки и пойдем пешком — путь один.

— Ну и что же? Пойдем им. Чего ты теперь-то боишься?

— Понимаешь ли, а вдруг на том конце пути — вовсе не земля или море, а…

— Что? — одними губами спросил ассириец.

— Преисподняя, — так же прошептал финикиец.

— Почему?

— А за наше преступление! Морской бог гневается.

Прозвучало именно то, о чем Паладиг догадался сразу, но не решался признаться даже самому себе. Его и раньше мучила совесть.

— Но ведь мы пожертвовали ему драгоценности женщины и детей!

— Значит, ему мало.

— Что же еще нужно?

— Наверное, чтобы мы во всем сознались товарищам.

— Но ведь тогда придется объяснить им, почему мы никак не можем поплыть к родине — выходит, по нашей вине!

— Придется.

— Вот что. Подождем еще дня три, а тогда решим…

Не первыми и не последними эти двое решали за всех судьбу доверившихся им людей и целых народов.

На следующее утро волнение на море улеглось, и беглецы снова тронулись в путь. И тут случилось чудо: уже через два часа лодки обогнули большой мыс, после чего начался совершенно явный путь на север. Кумик сначала боялся поверить глазам, но потом сомнения исчезли. Вечером моряки увидели заходящее солнце слева. Паладиг по временам ловил взгляд кормчего и подмигивал: мол, где твои опасения? Да и сам финикиец чувствовал себя смущенным, что раздул панику прежде времени. Целый день азиаты наслаждались плаванием к северу, причем высокий обрывистый берег заслонял их от свежего западного ветра. На этот раз, ночуя на берегу, Кумик не занимался посторонними делами, а мирно спал рядом с товарищами. Больших усилий стоило ему не похвастаться перед всеми об изменении к лучшему.

Но уже следующий день принес разочарование. Берег вновь начал поворачивать к востоку, и заходящее солнце беглецы увидели за спиной. К тому же вечером разыгрался настоящий шторм, заставивший надолго укрыться на суше. Однако это не удалось выполнить достаточно быстро, и высокий вал швырнул ближнюю к берегу лодку прямо на скалу. Никто не утонул, даже поврежденную лодку удалось вытащить на сушу, но для дальнейшего плавания требовался серьезный ремонт. Паладиг пересчитал наличные продукты и признал, что пережидать на берегу допустимо не более суток. Из сухих водорослей и обломков лодки сложили костер, еще раз сварили похлебку. Всю ночь море бесновалось, и утром опытный глаз кормчего определил, что непогода развернулась надолго. После длительного совещания было решено продолжить путь пешком, а лодки и наиболее тяжелые вещи зарыть в песок. Трудно было расстаться с уже привычной жизнью на воде и вернуться к пешим переходам, да еще с тяжелым грузом на плечах. Нафо еще подумал, что если когда-нибудь, через сотни лет, люди найдут в песке остатки их имущества и лодок, то будет очень трудно объяснить историю появления египетских вещей в этих пустынных местах.

Идти пришлось опять-таки от рассвета до полудня, и после уменьшения жары — до заката, даже близость бушующего моря приносила мало облегчения. Теперь было ясно, что любые попытки двинуться на север через пустыню — безумие. Да и сейчас на сердце у многих было тревожно. Что делать, если припасы кончатся, а воду или людей найти не удастся? Или если местные жители окажутся врагами, то принимать ли бой такому маленькому войску?

Костер вечером развели на берегу из сухих водорослей, во множестве покрывавших песок. Море продолжало реветь, волны докатывались почти до основания обрыва, оставляя во время прилива лишь узкую полосу для ночлега. Кумик опять поднялся на вершину, осмотрел звезды и сделал вывод, немного радующий душу: Полярная звезда стояла чуть выше, чем в египетской крепости. Значит, путники хоть немного, но продвинулись к северу. Делиться своим открытием он не стал, лучше было подождать. Разговор у костра принял на этот раз какой-то пессимистический оттенок, но причиной было не нынешнее сомнительное положение.

— Египтяне превратили нас в рабов, — начал Оя, — но ведь не они же одни придумали рабство. Почему вообще так: всегда есть силы, способные превратить свободного человека в жалкого раба?

— А в чем, по-твоему, состоит источник богатства власть имущих? — отрезвил его Нафо. — Если бы все были свободными и трудились только за плату, кто пошел бы строить эти пирамиды в пустыне? А пусть тебе объяснит Паладиг, кто бы построил на голом месте Ниневию,[51] дворцы ассирийского царя и его вельмож, если бы его воины не угоняли в плен тысячи других азиатов? Я вот видел стены Вавилона — на них вверху могут разъехаться две четырехконных колесницы — разве не пленники из Сирии и Урарту их строили?

— Интересно другое, — задумчиво произнес Паладиг. — Я знаю свою веру, я беседовал со всеми вами — разве чьи-нибудь боги осуждают рабство? Ведь все говорят — иноверцы должны служить нашему народу. Или еще хуже: бедняк сам виноват, что из свободного человека стал рабом — нужно было хорошо трудиться, а не превращаться в должника.

— Мой старший брат стал воином да пропал где-то в походе, — вдруг вставил Гулани. — А его семью за недоимки забрал в рабство наш начальник области. По-моему, быть рабом у своих соплеменников еще обиднее, чем у чужеземцев.

Эти разговоры навеяли печаль. Свобода — величайшее благо, азиаты заплатили за нее очень дорого, но по-настоящему они свободны в пути: в горах, лесах, на море. А в оседлой жизни они все будут скованы невидимыми цепями, от которых можно бежать лишь в богатство. Но впереди видна лишь та же нищета, из которой их угнали враги.

А на следующий день они уже издали увидели новый оазис. Он не был таким богатым, как первый, но все равно значительно оживлял местность. Появились отдельные глинобитные дома, затем селения. Жители обликом и одеждой напоминали своих соплеменников, но смотрели на путников с большим удивлением, как на диковину. Наконец, появилась неширокая река, со всех сторон окруженная финиковыми пальмами, сикоморами, кустарником. Берега ее были крутыми, что указывало на разлив во время редких бурных дождей, сейчас же она тихо катила мутноватые воды, и были видны пешеходы и всадники, переходившие ее вброд. Дома были построены из камня и глины, многие стены украшены красочными непонятными узорами или кусочками голубого и оранжевого камня. Крепостных стен или высоких загородок для скота видно не было, очевидно, ни хищники, ни враги селению не угрожали. Но вместе с тем кое-что указывало на известную воинственность: у многих всадников к седлам были приторочены связки дротиков, а на поясах висели клинки непривычной, изогнутой формы, без ножен.

Приближение гостей вызвало заметное оживление. Послышался глухой шум, исходящий из центра селения. Первыми прибежали босые мальчишки в одних лишь круглых шапочках и подняли невообразимый гвалт, указывая на копья и луки азиатов. Затем степенно и молча подошли мужчины в уже знакомых белых или серых плащах с капюшонами, за ними семенили женщины, наоборот, трещавшие как сороки. Мимо промчалось несколько всадников, мельком оглядевших нежданных гостей и тут же ускакавших. Только после этого трусцой приблизилось несколько десятков вооруженных всадников, с дротиками наготове. Азиатов заинтересовала порода лошадей: невысокие, тонконогие, с длинной шеей и большими печальными глазами. По-видимому, именно конница составляла главную силу племени, позволявшую не бояться внезапных нападений.

По команде Паладига все положили оружие на землю и показали хозяевам пустые ладони. Попытка объясниться на языке Та-Кемта оказалась безуспешной. Неожиданная помощь пришла от Гулани: богатырь успел перенять у своего юного питомца несколько приветственных слов и жестов. Это произвело благоприятное впечатление. Затем пришельцы знаками показали, что просят приюта. Двое пожилых всадников, в тюрбанах с перьями вместо капюшонов, жестами пригласили следовать к селению. Паладиг постарался подкрепить расположение хозяев подарком — обоим (предполагаемым начальникам) он подарил по египетскому короткому мечу. Однако и после этого построившиеся позади всадники не только сопровождали гостей, но и явно конвоировали. На окраине селения стоял длинный одноэтажный дом с дверью в торце, окруженный небольшой пальмовой рощей. Здание внутри оказалось неуютным: узкие вертикальные окна, серые стены, лежанки из сухой травы, каменные лари для вещей, толстый низкий кувшин с водой. Но беглецам, столько времени ночевавшим под открытым небом или в самодельных шатрах, привередничать не приходилось. Первым делом они сходили к реке и искупались в теплой пресной воде, впервые за много дней. Расположившись в доме, они собрались подкрепиться собственными припасами, запивая их водой, но тут кто-то окликнул их снаружи. У двери стояли четыре женщины с глиняными подносами, на которых лежали фрукты, палочки с мясом, толстые куски сыра и стояли большие чашки с верблюжьим молоком. Хотя Паладиг рассыпался в благодарности, женщины лишь молча поклонились, передали дары и тут же удалились. Как позже выяснилось, местным женщинам запрещалось общение со всеми пришельцами-мужчинами — зародыш будущего ислама.

Позже к ним пришли те двое руководителей и попробовали общаться, но безуспешно. Кроме знаков и нескольких слов, усвоенных от Эль-Кора, ничто не годилось. Тогда хозяева вывели Паладига и Нафо (и каким это образом они определили в этой двойке лидеров?), стали показывать и четко называть отдельные предметы. Оба пришельца отличались хорошими способностями к чужим языкам, а слова местного наречия отличались легкостью произношения. Уже к вечеру пара друзей могла попросить многое необходимое для жизни. Главное, конечно, что могло интересовать изгоев, было выяснение пути в Переднюю Азию. Но для этого требовалось лучше изучить язык.

Тут же Вальтиа предложил интересную вещь. Если предстоит некоторая задержка, то время можно использовать для глубокой разведки. Многие азиаты уже поняли, что пустыня не пускает их на север морским путем и что можно попытаться пройти по суше. Главным препятствием было отсутствие воды, поэтому горец предложил подняться по реке до истока (возможно, там окажутся горы) и разведать вероятность дальнейшего пути к Бирюзовому морю. Всем эта идея понравилась, тем более что сейчас шторм на океане продолжался. Было решено, что десять сильнейших во главе с Паладигом предпримут разведку, а остальные товарищи переждут здесь. Вечером все «гости» пошли по селению, чтобы ознакомиться с бытом местных жителей. Здесь все было проще, чем в первом оазисе, во всяком случае, денег здесь еще не придумали, практиковался товарный обмен. Заведения типа харчевни здесь не было, но было нечто вроде летней общественной столовой, где под открытым небом были расстелены плетеные кошмы. Сюда собирались со своей едой и питьем вроде пива все желающие, пировали, пели песни, довольно заунывные и малоприятные для людей, знакомых с песнями Передней Азии и Египта. По-видимому, здесь принимали и тех, кому принести было нечего. Во всяком случае, пришельцев узнали издалека и знаками подозвали к пиршеству. Паладиг посоветовал принять приглашение, но соблюдать умеренность и в дальнейшем не злоупотреблять гостеприимством. После угощения начались пляски под хоровое пение, причем участвовали только мужчины. Женщины лишь изредка подходили, чтобы унести опустевшую посуду. Гости тоже не стали задерживаться, вежливо поблагодарив хозяев. Интересно, что никто не пытался их задержать: то ли искренне считали их чужаками, то ли здесь не принято что-либо навязывать. Кое-кто из молодых путников попробовал объясниться с женщинами, но те тут же отошли. Их испуг был настолько явственным, а хмурый вид нескольких подошедших местных воинов — таким угрожающим, что гостям пришлось тут же удалиться.

— Нам нужно быть осторожными, пока мы не знаем местных обычаев, — выговорил товарищам Нафо. — Можно быть обвиненными в нарушении законов гостеприимства и поссориться с хозяевами. Молодым и нетерпеливым лучше всего отправиться на разведку.

Еще до рассвета десять азиатов ушли по дороге на север. Очень скоро селение исчезло за холмами, но практически вся полоса местности вдоль реки была обитаема и плодородна. То и дело попадались сады, огороды, небольшие поля и пастбища, отдельно стоящие или собранные в кучу домики. Приходилось выбрать для завтрака «ничьи» плодовые деревья, чтобы не нарушать прав собственности.

К удивлению и неудовольствию путников, русло реки быстро сменило северное направление на западное; двигаться в сторону Африки азиатам было что нож острый, и к тому же это удлиняло путь через пустыню. Еще через сутки впереди отчетливо обозначились голубоватые вершины гор, не таких высоких, как в Нубии, но достаточно солидных. Вальтиа сразу оживился — теперь он будет опять в своей стихии. Между тем река уже представляла собой слияние нескольких небольших потоков, устремлявшихся с гор, и не могла больше противостоять наступлению пустыни. Теперь попадались лишь отдельные деревья, дающие приют, следов пребывания человека не было, и достаточно было отойти на стадию в сторону от воды, чтобы почувствовать все величие пустыни. А приближение к горам показало, что углубляться в них нет смысла — истоки ручьев просматривались издали.

Паладиг принял решение обойти горы с востока. А чтобы разведка прошла как можно глубже, он придумал тактику челночных операций. Так как нести с собой воду в большом количестве невозможно, то большинство людей использовались в качестве промежуточных носильщиков. Выступили в путь, как и в Африке, на закате, каждый путник с полным кувшином воды. Всю ночь шли на свет Полярной звезды, почти не отдыхая, сначала по рассохшейся, потрескавшейся глине, затем по песку. Утром вокруг себя увидели знакомую картину — бесчисленные одинаковые серповидные холмы, некоторые высотой в триста локтей, и по временам — выветренные скалы. Остановиться пришлось не только из-за жары и утомления, но и вследствие полной невозможности определять направление по солнцу в зените. Вечером разделились: половина людей, забрав все опустевшие кувшины, повернула назад, к горам, другая половина со всеми запасами воды пошла на север. Местом встречи через сутки было назначено подножие горы, у которой дневали — ее видно издалека. Пятеро, возвращавшиеся налегке, быстро пересекли пустыню с Полярной звездой за спиной и еще до полудня наслаждались прохладной мутноватой водой из горного потока и едой из оставленного склада. А с приближением вечера вновь пустились в испытанный путь на север с полными кувшинами воды. Там, у подножия горы, они встретили троих товарищей, изнывавших от жажды и беспокойства, с пустыми кувшинами. День провели вместе, затем операция в точности повторилась. Подобным образом удалось проникнуть в пустыню на максимально мыслимую глубину. И все же отважные разведчики не только ничего не добились, но и чуть не потеряли двоих товарищей (в том числе Вальтиа). Эти двое не только рискнули углубиться на лишние сутки в глубь песков, но еще и сбились с пути. До места встречи они дотащились, почти умирая. Однако никаких признаков окончания пустыни не было обнаружено. Потребовалось целые сутки выхаживать двоих незадачливых храбрецов у ручья, прежде чем они смогли самостоятельно идти.

Возвращались к морю подавленными, близкими к отчаянию. Стало ясно, что азиатская пустыня действительно еще страшнее, чем нубийская. И выбранный, точнее, навязанный обстоятельствами путь вдоль берега океана остается только продолжать. Но если всех путников печалила только неудача, то у Паладига поднималась в душе настоящая тревога — он вспоминал предостережение Кумика. Хотя человеку с психологией древнего мира понятие гуманизма было китайской грамотой, но убийство детей все же лежало камнем на совести.

Уже в нижнем течении речки они встретили Гато с двумя товарищами, вышедшими навстречу, — все уже начали тревожиться. Рассказ вожака они выслушали довольно спокойно, зато сами рассказали много интересного. Оказывается, шторм утих, и Кумик предпринял другую экспедицию — за спрятанными лодками. По-видимому, он мало верил в успех разведки. Зато вернувшись в селение, он тут же организовал рыбную ловлю сетями и получил настолько богатый улов, что смог устроить ответное угощение для хозяев. Кумик посчитал, что питаться на даровщину уже неудобно. Сами местные жители ловили рыбу только острогами при нырянии, в малом количестве. И аборигенам испеченная на огне рыба настолько понравилась, что они стали просить гостей наловить ее как можно больше. Финикийцу удалось наладить меновую торговлю — рыбу на другие продукты. А Нафо все свободное время посвятил изучению местного языка, и уже много времени проводит в беседах со стариками.

Вернувшиеся путники еще издали увидели две лодки в трех или четырех стадиях от берега. Из-за недостатка гребцов эскадра двигалась медленно, сеть сильно тормозила плавание. Паладигу даже стало немного стыдно: товарищи занимаются настоящим, полезным делом, а столько рук для гребли простаивают.

Передохнув и вымывшись в речке, разведчики направились к морю. На берегу, в недосягаемом для волн месте, уже стояли шесты с развешенной для вяления рыбой. Сразу было видно, что море здесь богато добычей. Тем временем лодки значительно приблизились, гребцы уже заметили товарищей, приветственно кричали и махали руками. Вновь прибывшие помогли вытащить сеть, оказавшуюся очень тяжелой из-за улова. Взаимное объяснение заняло мало времени, и Паладиг сразу понял необходимость пересмотра планов. Как уже удалось выяснить Нафо, в эти места хоть и редко, но приходят с севера верблюжьи караваны; следовательно, преодолимый путь и колодцы где-то имеются, нужны только верблюды для несения поклажи и проводники. Насчет верблюдов вопрос можно решить очень скоро: рыба пользуется здесь большим спросом, а верблюды и ослы — основная единица меновой торговли — довольно дешевые. Если же это не подходит, то можно продолжать путь морем. Одного верблюда азиаты уже приобрели, чтобы научиться обращению с ним.

Нафо похвастался своими успехами в деле освоения местного языка и предложил поговорить со стариками о возможности пешего перехода. Пессимизм ассирийца, только что пережившего неимоверные тяготы пути в безводной пустыне, не произвел должного впечатления. Халдей тут же напомнил, как много значило присутствие проводников-ливийцев в переходе через пустыню после мятежа — ведь без них беглецы погибли бы уже на второй день. Да и оазисы могли иметься в глубине пустыни, а не только на побережье.

Этим же вечером Паладиг и Нафо встретились в «общественной столовой» с наиболее авторитетными старцами селения. Халдей начал с обычных изъявлений вежливости, затем стал расспрашивать, сопровождая речь выразительными жестами и мимикой. Удалось выяснить, что один из стариков много лет назад участвовал в переходе через пустыню с караваном и, действительно, далеко на севере есть море. На вопрос, сколько дней занял переход, старик поднял свой посох и стал рисовать на песке короткие черточки. Делегаты напряженно вглядывались в рисунок. Ожидание на их лицах сменилось изумлением, затем — нескрываемым ужасом. Старик начертил сорок две полоски и задумался, не продолжить ли занятие. Вновь подтвердилось предупреждение нубийца о страшных пустынях Азии. Теперь стало ясно, сколь жалкой была их попытка углубиться в пустыню на неделю пути.

Поблагодарив, оба удалились к товарищам с печальной вестью. Совещание было коротким, оставалось только решить вариант дальнейшего пути. Кумик настаивал на продолжении плавания, так как сейчас преобладали попутные западные ветра. Другое предложение было подождать еще немного, хорошенько подготовить дальнейший путь, а там могут появиться и караванщики.

Неизвестно, какой была бы дальнейшая судьба предприятия, если бы не новое событие, грозной бурей ворвавшееся в их жизнь и все перевернувшее за короткий срок.

Глава IV

СРАЖЕНИЕ

В то памятное утро еще ничто не предвещало беды. Заря только намечалась, в селении движения почти не было, лишь в отдельных дворах были видны женщины, доившие животных. Нафо и Вальтиа встали раньше всех, зевая и ежась от утреннего холодка, и направились к морю осматривать оставленные на берегу сети и лодки. Молодой горец сразу же сбежал с обрыва и принялся чинить слегка разорванную сеть, а халдей опытным взглядом старого рыбака озирал небо и море, предвещавшие погожий день. Широко зевнув напоследок, он взглянул на запад и застыл с раскрытым ртом. Все краски с лица сошли, кожа покрылась холодным потом. Вальтиа окликнул товарища, но ответа не получил. Не отличавшийся терпением горец гепардом взбежал по откосу и остановился в недоумении при виде живого истукана. Оглянувшись на запад, Вальтиа сам застыл в смятении. Там, над покрытым легкой дымкой морским горизонтом, слегка возвышался темный четырехугольник.

Двое друзей не помнили, сколько времени простояли в неподвижности. Поднявшееся над горизонтом солнце окрасило четырехугольник в оранжевый цвет. Только тогда оба переглянулись, прочтя в глазах другого ужас, — в этой части моря под четырехугольными оранжевыми парусами ходили суда лишь одного народа. Забыв обо всем, друзья помчались назад, в селение, причем Нафо почти не отставал от молодого горца. Товарищи в доме только начинали просыпаться, потягивались.

Страшная весть мгновенно подняла всех на ноги. Едва одевшись, не захватив даже оружия, бывшие рабы беспорядочно устремились к морю. Все произошло так быстро, что парус практически не сдвинулся с места.

За те несколько недель, что были проведены в пределах Азии, беглецы и думать забыли о египтянах, и появление извечных врагов сразу лишило азиатов присутствия духа. Если бы в этот момент египтяне высадились, они взяли бы всех голыми руками, тем более что никто не имел оружия. Уронив руки и застыв в скорби, азиаты смотрели на парус, как на карающий меч судьбы.

— Если ветер не ослабеет, то через два часа они будут здесь, — произнес чуть слышно Кумик, ни к кому конкретно не обращаясь.

Это мигом вернуло Паладига к действительности.

— Ну, чего раскисли! — воскликнул ассириец, в котором вскипела воинственная кровь предков. — Они еще не знают, что мы здесь, просто ищут по всему побережью. Пусть Нафо предупредит вождей, чтобы они нас не выдавали, и египтяне уплывут ни с чем. А если не поверят, так вступим с ними в бой или уйдем дальше в пустыню вдоль реки.

Товарищи мигом ободрились. А вожак, устыдившись недавней слабости, тут же принялся отдавать точные приказания.

— Кумик, ты возьмешь пятнадцать человек, соберешь сети и отведешь лодки за устье реки, а там закопаешь их в песок. Вальтиа, беги на вершину вон того холма, будешь наблюдать за кораблем. Нафо, разыщи вождей, постарайся объяснить им положение. Гато, возьми двух человек, возвращайтесь к дому, увяжите все вещи в узлы и нагрузите на верблюда да запасите побольше воды. А потом всем разобрать оружие и собраться вон за тем холмом, — вожак указал на бархан за рекой, на северо-востоке.

Получив столь решительные команды, азиаты словно возродились. Тут же закипела работа, назначенные предводители отобрали себе помощников и разошлись в разные стороны. А Паладиг вместе с халдеем направился к дому одного из правителей селения. Уже на пути к окраине стали встречаться местные жители, заинтересовавшиеся событием. Откуда они узнали, непонятно, скорее всего, их внимание привлекло необычное поведение гостей.

Очень скоро встретились и двое вождей, солидно бредущих вслед за любопытными односельчанами. Нафо, стараясь быть хладнокровным, начал по мере возможностей объяснять ситуацию. Один из старейшин, хлопнув халдея по плечу, уверил азиатов в полной безопасности под покровительством аборигенов. Когда Нафо попробовал объяснить, насколько египтяне опасны своими тяжелыми луками, вожди только отмахнулись и пошли дальше — то ли не поняли, то ли не поверили.

Беглецы работали как заведенные. Лодки были со всем имуществом спрятаны за бугристым левым берегом речки. Все скудные пожитки на верблюде и на плечах его погонщиков были унесены за высокий бархан. После этого все спокойно собрались, вооружились и направились туда же.

Тем временем корабль приближался, уже были отчетливо видны корпус с широкими округлыми бортами, вздымающиеся и опускающие весла. Осадка была велика, словно на судне был богатый груз. Кумик взглядом знатока оценил вид судна и недоуменно покачал головой.

— Корабль-то египетский, но не военный, а купеческий, — обратился он к товарищам.

— Ты уверен?

— Мне-то не знать типы их кораблей! И груз на нем тяжелый.

Общее волнение усилилось. Может быть, все опасения необоснованны и это какой-нибудь купеческий корабль ищет новые места для торговли? Но что-то чудным было совпадение — стоило беглецам появиться, как и египтяне тут как тут, а раньше их ни разу не было. И все же сомнение было посеяно, и Кумик, Нафо, Паладиг и еще десяток товарищей повернули назад и притаились за купой деревьев, откуда хорошо был виден приближающийся корабль.

Начавшийся прилив позволял египтянам значительно приблизиться, и вскоре зоркие глаза кормчего разглядели ряд воинов, выстроившихся вдоль бортов. Их было около пяти десятков, они-то и были большим грузом, вызвавшим осадку судна.

— Если у всех пятидесяти есть луки, то это грозная сила, — сказал финикиец. — Всадникам с дротиками против стрел нечего делать. А у нас всего шесть луков.

— Все не высадятся, кто-нибудь останется охранять корабль, — возразил Нафо.

— Даже четыре десятка воинов с тяжелыми луками могут нанести большой урон местным жителям, — вставил Паладиг.

При этих словах в глубине сознания Кумика забрезжила какая-то важная мысль, но общее возбуждение помешало ее ухватить. Тем временем корабль подошел почти к устью речки, с него упали два якоря — носовой и кормовой. Заскрипели блоки, парус медленно пополз вниз. Бывшие рабы, задыхаясь от ненависти, вглядывались в фигуры врагов, продолжавших преследование даже здесь, на свободном азиатском берегу. На корабле возникло какое-то движение, и вскоре на канатах был спущен небольшой плот с перилами — как выяснилось позже, это были сходни для погрузки товаров на купеческий корабль (тут финикиец не ошибся). Затем на веревках на плот спустили сидение с египтянином в белом плаще, белой шапочке, с золотым ожерельем на шее и с изогнутым золоченым жезлом в руке. И, что было мало понятно, спустили какого-то человека в грязном рваном набедреннике, со связанными впереди руками. Веревку тут же перехватил свободной рукой начальник, и по его знаку пленник опустился на колени, склонив голову. У азиатов-зрителей даже кулаки судорожно сжались при этом зрелище. Но тут четверо воинов попрыгали прямо в воду, сложили мечи и щиты на плот, а сами за четыре конца повлекли сходни к берегу. И одновременно с корабля донесся протяжный звук боевого рога.

Дальнейшее, скрытое высоким берегом, азиаты уже не видели; наблюдал только Вальтиа со своего холма. Как только плот приблизился к берегу, воины подтянули его шагом. Подхватили начальника на руки и вынесли на сушу, а пленника грубо столкнули, и он медленно зашагал вперед, так и не поднимая головы. И тут же вновь прозвучал боевой рог. Воины с оружием остались возле вытащенного плота, а начальник с пленником величаво зашагал к обрыву, подняв жезл. По его приказу пленник закричал на местном языке с заметным акцентом, причем голос прерывался рыданием:

— Великий из далекой могущественной страны хочет говорить с вождем!

Оба старейшины, в сопровождении десяти юношей с кривыми мечами на поясе, степенно приблизились. Египтянин вежливо, но холодно наклонил голову, затем жезлом подтолкнул пленника. Тот поднял лицо, совсем молодое, и стали видны застарелые синяки. Египтянин заговорил, и юноша подхватил почти синхронно:

— Приветствую вождя этой местности. Мы ищем разбойников, которые напали ночью на наше селение, убили многих людей, в том числе начальника и его семью. Они были здесь, — при этих словах египтянин многозначительно посмотрел на бронзовые мечи на поясах старейшин. — Если они еще здесь, то мы просим выдать их для справедливого наказания, и мы сразу уплывем. Если они ушли, то скажите — куда?

Старейшины выслушали перевод с невозмутимым выражением лиц, после чего один из них негромко произнес, глядя на египтянина, но обращаясь к юноше:

— А ты кто такой?

— Я родом с этих берегов. Я был у них в плену. Меня захватили еще мальчиком. Потом меня освободили те люди, кого они сейчас ищут. А теперь меня снова поймали. Били. Повезли с собой.

Тут начальник, почуяв что-то неладное, дернул веревку и велел пленнику замолчать. Но старейшина заговорил громко и властно, обращаясь к юноше:

— Говори. Эти люди находятся здесь. Но они — наши гости, и здесь они в безопасности. Как и ты сам.

Юноша перевел все, последние слова — машинально, после чего изумленно уставился на собеседника. Тот молниеносно выдернул из-за пояса египетский меч, перерубил веревку, схватил пленника за руку и отбросил в сторону своих охранников.

Все четыре египтянина-воина сразу схватились за оружие, но явное численное превосходство противника их отрезвило. Начальник произнес громко и угрожающе:

— Скажи им, что мы все равно добьемся своего силой! И здесь будет много убитых. Ты знаешь, как сильно наше оружие.

Юноша попытался перевести эти слова, но его уже освобождали от веревки на запястьях и уводили в сторону речки, чтобы помыть и переодеть. Старейшины повернулись спиной к морю и степенным шагом удалились. Война была предопределена.

Бывшие рабы поняли, что в конспирации больше нет нужды, и приблизились. Каково же было их изумление, когда в освобожденном пленнике они узнали Эль-Кора! Его принялись обнимать, беспорядочно расспрашивать; быстроногий Вальтиа тут же понесся с этой вестью к остальным товарищам. Юноша, искупавшись в реке и сменив рваный набедренник на принесенный женщинами легкий плащ, принялся жадно жевать лепешку с творогом и сбивчиво рассказывать о своих злоключениях. Его поиски родственников в пустыне оказались неудачными, племя перекочевало куда-то на запад, а еда кончилась, и пришлось вернуться к морю. Здесь Эль-Кор беспечно заснул на берегу, а утром уже был схвачен приплывшими врагами. Причем почти на том же месте, где его продали египтянам три или четыре года назад!

Тем временем примчался Гулани, обогнавший даже горца. Ослабленный лишениями юноша мог задохнуться в тисках объятий, если бы не вмешались товарищи. Могучий друг рассыпался в проклятиях и угрозах по отношению к египтянам. А вокруг уже вовсю шли военные приготовления. Оказывается, местные мирные жители постоянно готовились к войне и предпринимали учения дважды в году. Со стороны селения подтягивались всадники в полном вооружении, а на окраине выстраивались для обороны пешие воины. Нафо пытался объяснить старейшинам, что его товарищи будут сражаться вместе с их воинами, но те опять посмеялись над предупреждениями — что страшного могут сделать несколько десятков врагов против нескольких сотен отборных всадников!

Лишь Кумик не принимал участия в событиях, а внимательно наблюдал из укрытия за врагами. Египетский начальник подал руками какой-то знак, и сейчас же на корабле началась суматоха. Плот вдруг сдвинулся с места и понесся к борту — оказывается, он был привязан канатом. Воины тут же принялись нагружать его оружием, а потом попрыгали в море так густо, что вода вдоль борта буквально закипела. Финикиец насчитал сорок два человека, значит, всего селению угрожало сорок шесть воинов. Если у всех или у большинства есть тяжелые луки, то это солидная сила против храбрых, но незнакомых с тактикой египтян аборигенов. Плот и воины немедленно поплыли к берегу, подгоняемые еще продолжавшимся приливом. Если бы всадники в этот момент атаковали врагов прямо в воде, на мелком месте, то произошла бы не битва, а бойня — египтяне не высадили даже охранения в виде десятка лучников. Но местные вожди посчитали неуместным нападение на людей, не причинивших им пока никакого вреда.

Как только высадка беспрепятственно закончилась, с корабля вновь донесся звук боевого рога. Это было официальным объявлением войны. Командир отдал краткие распоряжения, воины поднялись на край склона и рассыпались двумя шеренгами в шахматном порядке, затем быстрым шагом направились к селению. Чистокровных египтян было не более половины, остальные — негры и ливийцы. Каждый держал наготове лук, имел на поясе меч и небольшой щит на случай рукопашной схватки. Тут же конники толпой, с визгом и улюлюканием, рванулись вперед, размахивая дротиками. Однако едва расстояние до них сократилось, египетские шеренги дали стрелами поочередный залп, хоть и не прицельный, но для густой толпы чувствительный. Несколько всадников и лошадей упало, остальные подхватили раненых и убитых, круто развернулись, рассыпались на две колонны и поскакали на врага справа и слева.

И тут же египетские шеренги тоже перестроились углом вперед и пошли прежним быстрым шагом. Поскольку на этот раз всадники двигались рассыпным строем, то египтяне стали стрелять прицельно. Потеряв еще несколько человек, аборигены беспорядочно бросили в египтян дротики (не попал в цель ни один) и повернули к селению. Египтяне тут же двинулись вперед двумя отрядами: один вдоль реки, отсекая защитников от воды, второй (вместе с командиром) — обходя их с запада, в целом же имея задачей окружение. Для этого второму отряду пришлось заметно растянуться, стрельбой перекрывая обход защитникам. Тут азиаты убедились в военном укладе жителей. В считанные минуты необходимые пожитки были увязаны, погружены на верблюдов и ослов, женщины с детьми уселись верхом, и началось быстрое отступление из селения. Первый отряд египтян вступил в селение с юга, когда с севера его уже покидали последние беженцы. Тем временем второй отряд, отбивающийся от коротких наездов всадников, задержался, и замкнуть окружение не удалось. Воины, вступившие в селение и не встретившие противника, занялись осмотром брошенных домов, а проще сказать — грабежом. И здесь у египтян появились первые потери. Во-первых, по приказу Паладига они были с крыш обстреляны из луков бывшими рабами и двое тяжело ранены, во-вторых, на троих мародеров, вышедших из дома с добычей, из переулка налетели затаившиеся всадники. Двое египтян были зарублены на месте, а на третьего набросили аркан и утащили из селения; побежавшие вдогонку воины получили с крыш еще пару стрел в спины. Раненых египтяне поспешно занесли в дом, а тем временем лучники Паладига ускользнули на север.

Вступивший в селение командир остановил грабежи и приказал прочесать улицы и переулки. Понесенные потери заставили его задуматься, ведь для египтян каждый воин был на счету. Это поняли и отступившие защитники: нужно не лезть в открытый бой, а истреблять врагов по одному.

— Я думаю, что египтяне не пойдут дальше, — предположил Паладиг, — побоятся отходить от корабля и от припасов.

И вновь в сознании Кумика настойчиво застучала какая-то важная мысль. На этот раз кормчий сосредоточился и даже вскрикнул от возбуждения. Уже через минуту он тащил за руку Эль-Кора, отыскивая вождей. Те собрались вместе со своим войском на берегу речки, в двух стадиях от селения, и обсуждали план дальнейших действий. На подбежавших «гостей» все смотрели хмуро — ведь из-за них началась эта ненужная мирному племени война.

— Скажи ему, чтобы он отвел египтян подальше от селения, а мы тем временем захватим корабль, и всем врагам конец, даже без боя, — потребовал от юноши, задыхаясь от бега, Кумик.

Выслушав это неожиданное предложение, старший вождь испытующе посмотрел в глаза финикийцу, и на угрюмом лице промелькнуло подобие улыбки. Вождь слегка кивнул и даже хлопнул советчика по плечу. Тут же последовали какие-то распоряжения, и подъехали двое всадников с пленным египтянином. Кумик же повернулся к селению.

— Бежим быстрее назад, — сказал он Эль-Кору, — нужно все подготовить.

— Я буду сражаться вместе с ними, — просто ответил тот, указав на вождей.

Финикиец ничуть не удивился, сунул юноше в руку меч, подаренный Паладигом еще на африканском берегу, обнял товарища и поспешил назад, укрываясь за прибрежными холмами. Своих он нашел за рекой, у того же бархана, в состоянии полной растерянности. Кумик сразу посвятил всех в свой план, и настроение азиатов мгновенно изменилось.

Выполняя замысел, четверо всадников приблизились к окраине селения. Когда египтяне вышли к ним навстречу, ожидая переговоров, аборигены расступились, и стал виден их пленник, растянутый веревками за все четыре конечности. Ему дали возможность встать на ноги, пойти, а затем так дернули веревки, что египтянин перевернулся через голову и закричал. Затем всадники принялись дергать его, как куклу на нитках, и все время делали в сторону врагов оскорбительные жесты. Когда же египтяне кинулись на выручку, всадники нарочито медленно стали отходить, волоча человека по песку. Все это заставило командира забыть об осторожности и начать наступление двумя отрядами. Первый вновь пошел клином вдоль речки, оттесняя противников от воды, а второй сильно растянулся с запада на восток, препятствуя их прорыву к селению. Немедленно азиаты сбежали к реке и пошли, пригибаясь, по воде к морю. Но при всем азарте Гулати и Вальтиа не забыли о мести египтянам. Оба вброд пересекли реку, подкрались к дому, где были оставлены раненые, и тут же добили всех. Тем временем остальные товарищи добрались до места за рекой, где были зарыты лодки, и принялись лихорадочно копать. К счастью, Кумик уложил их вверх килем, иначе работа заняла бы слишком много времени. Корабль покачивался на легкой волне; прилив достиг наивысшей точки, и якорные канаты были максимально вытравлены командой. Паладиг долго всматривался в движение на корабле и сказал наконец:

— Их там шестеро. Если у всех есть луки, то нам придется плохо. Ведь они будут стрелять из укрытия, а у нас щитов нет, да и руки будут заняты греблей.

— Щиты сейчас будут, я это уже обдумал, — успокоил всех Кумик.

Пока откапывали вторую лодку, десяток азиатов побежал к отдельно стоящему круглому дому без окон. Там аборигены хранили верблюжью шерсть для общественных нужд или для обмена у редких гостей-купцов. Скоро все вернулись с большими охапками шерсти. Под руководством финикийца азиаты свалили шерсть толстым слоем на два развернутых на песке паруса, затем перегнули парусину пополам, а свободные края привязали к концам трех весел. Получились импровизированные висячие щиты, каждый из которых мог удерживать на весу три человека. Чтобы шерсть не сбивалась, «щиты» в нескольких местах проткнули насквозь стрелами.

— Теперь расскажи свой план, — обратился к Кумику ассириец.

— Сейчас мы все вместе столкнем в воду одну лодку. В нее сяду я и еще пятнадцать гребцов (кормчий тут же отобрал всех конкретно). Мы обойдем корабль спереди и отрежем его от моря. Тем временем вторая лодка, под командованием Нафо, подойдет со стороны берега. Как только приблизимся на расстояние полета стрелы, вы и вы (он опять перечислил товарищей) поднимете щиты. Нападать нужно обязательно с двух сторон одновременно, тогда египтяне тоже разделятся, и сопротивление будет слабым. Подойдем вплотную, копьями и веслами отгоним защитников от бортов и ворвемся. Мы их задавим численностью.

— План прекрасный, только кое-что изменим. На первой лодке кормчим пойдет Нафо.

— Но ведь это сложнее, — удивленно ответил Кумик.

— Поэтому он и пойдет, и я тоже. А на второй лодке старшим пойдет Вальтиа, а кормчим — Гато.

— А я как же?

— А ты останешься на берегу. Тобой нельзя рисковать — кроме тебя, никто не сможет вести корабль.

Финикиец даже побагровел от оскорбления.

— Вы пойдете на смертный бой, а я останусь отсиживаться в безопасности! Да пусть меня за трусость поразит Ваал!

— Да пойми, корабль нам нужен, чтобы на нем вернуться домой! И некоторые из нас за это погибнут. И если тебя убьют, то они погибнут напрасно. Ты этого хочешь, лишь бы показать свою храбрость?

Остальные товарищи тут же поддержали вожака, и Кумик был вынужден согласиться. Он дал кормчим еще несколько советов, обнял обоих и отвернулся со слезами досады на глазах. Паладиг сунул финикийцу в руку тяжелый египетский нож взамен меча, подаренного Эль-Кору. Уже начинался отлив, египетские воины скрылись за холмами, и медлить больше было нельзя. Азиаты торопливо прошептали короткие молитвы, и Паладиг отдал мужественную команду. Тотчас все двадцать семь человек навалились на лодку, и она стрелой понеслась по мокрому песку. Пятнадцать бойцов попрыгали и бешено заработали веслами. Остальные побежали ко второй лодке. С корабля донеслись тревожные крики. Мгновенный переход от безмятежного покоя к смертельной опасности настолько ошеломил египтян, что их действия поначалу были совершенно бестолковыми. Сначала они зачем-то бросились поднимать парус. Затем, спохватившись, побежали к якорным канатам, но, пытаясь выбрать сразу оба, моряки не справились ни с одним. Тут кормчий отчаянным голосом стал требовать топор, но успел перерубить только канат кормового якоря, а потом было уже поздно — первая лодка пересекла путь корабля и уже заходила со стороны моря. Вторая тоже отчалила и устремилась к кораблю напрямик. Кормчий-египтянин вспомнил о боевом роге и затрубил тревогу, громкий звук полетел над долиной и достиг места сухопутного сражения.

Однако Паладига встревожило совсем другое — ведь до воинов было слишком далеко. Отлив подхватил освобожденную корму и быстро разворачивал корабль носом к берегу, так что обе лодки оказались по правому борту. Ассириец сложил руки рупором и приказал Вальтиа заходить с левого борта, обойдя корабль с носа. Азиаты принялись выполнять маневр, а Нафо велел товарищам табанить веслами, удерживая лодку против отливного течения. И вдруг Паладиг похолодел: пользуясь заминкой, моряки столпились на носу корабля и начали поднимать якорь. Трудно сказать, почему они не рубили и этот канат, очевидно, не имели больше якорей. Еще минута, и освобожденный корабль понесет в открытое море, египтяне поднимут парус — и тогда их ищи-свищи. Ассириец, не колеблясь, нарушил главный завет финикийца и велел атаковать корабль одним. Не дожидаясь товарищей.

Египтяне сразу бросили якорный канат и выстроились у борта. Луки были у пятерых, кормчий размахивал мечом. Как только дистанция позволила, враги дали залп, а на лодке мгновенно поднялся «щит». Все пять стрел увязли в шерсти, с корабля донеслись крики ярости, однако и у азиатов началось что-то неладное. Лодка словно натолкнулась на мель и еле двигалась, а три «щитоносца» получили встречный толчок и чуть не свалились навзничь. Лишь уперев свободные концы весел в дно лодки, они удержали «щит». Дело в том, что никто не учел встречного, западного ветра, а у «щита» парусность оказалась очень заметной. К счастью, опытный Нафо сразу развернул лодку под углом к борту корабля и велел передвинуть «щит» с носа на борт. Сопротивление гребле сразу уменьшилось, только гребцам пришлось сгрудиться на малом пространстве, и лодка медленно двинулась к кораблю. Скоро стрелы врагов начали пробивать «щит» насквозь, но, потеряв силу в шерсти, лишь легко ранили гребцов.

Вдруг стоящий позади всех, у самого края «щита», сириец вскрикнул и упал на дно лодки; из спины у него торчала стрела. Бросившийся ему на помощь хетт тоже был поражен стрелой. Стоявший рядом другой сириец бросил весло, подхватил лук со стрелой и осторожно выглянул из-за края «щита»; он успел увидеть нефа, прячущегося после выстрела за бортом, на самой оконечности кормы, и немедленно нацелился в это место. Как только негр высунулся для следующего выстрела, он сам получил меткую стрелу. На этом стрельба прервалась, египтяне держали луки наготове, ожидая падения «щита» перед абордажем. Три азиата-лучника сделали то же самое, высокий борт корабля уже загораживал лодку от ветра, оставшаяся половина гребцов справлялась с движением. Паладиг бросил весло, поднял копье и махнул рукой. «Щит» упал, и с обеих сторон зазвенели тетивы. Целиться и тем, и другим было некогда, но египтяне имели преимущество. Они просто ударили в кучу, и в лодке зазвучали крики и стоны раненых. Азиаты пустили стрелы поверх борта корабля и не попади ни в кого. Однако и это сыграло роль: моряки присели за бортом, чтобы перезарядить луки, а атакующие полезли наверх, подсаживая друг друга. Кормчий мечом сбил с борта первого же азиата, но сам получил от Паладига удар копьем в плечо и отскочил к противоположному борту, где двое моряков уже готовились встретить вторую лодку. Гулани вскочил на борт с помощью весла, кулаком свалил поднимающегося воина с уже бесполезным луком и первым ворвался на падубу.

Тем временем вторая лодка обогнула корабль и беспрепятственно подошла к левому борту, для нее «щит», наоборот, послужил парусом, облегчившим путь. Вальтиа велел убрать «щит» и дать залп из трех луков, но стрелять не пришлось — над бортом никого не было. Обрадованный горец велел атаковать, но не заметил подлинной опасности. Рядом с ним в воде полоскалось одинокое весло корабля, просунутое в отверстие борта. Никто из азиатов не подумал о его назначении. И вдруг тяжелое весло поднялось, качнулось и с шумом описало над водой дугу. Вальтиа, стоявший на носу, получил страшный удар по голове и мешком свалился в воду, находившийся рядом сириец был задет лопастью и упал на дно лодки, задыхаясь от боли в груди. Весло тут же двинулось обратно и упало в воду с таким всплеском, что лодка закачалась. Не промахнись египтяне всего на пол-локтя, и нос лодки от такого удара отломился бы. Потеряв командира и оказавшись одни перед таким страшным оружием, азиаты растерялись, но весло больше не двигалось — друзья с первой лодки уже ворвались корабль.

Гулани ударом лодочного весла размозжил голову ближайшему лучнику и бросился на раненого кормчего. Но тот увернулся, нырнул под настил падубы на корме, пробежал к носу, там выскочил наверх и спрыгнул в море. Гулани отчаянными криками стад подзывать лучников. Тем временем на корабль забрались и азиаты со второй лодки, разъяренные гибелью Вальтиа. Мгновенно совместными усилиями были убиты все египтяне, раненые и здоровые. Столпившиеся на носу лучники жадно вглядывались в волны — кормчего нигде не было видно. Азиаты уже начали торжествовать, что раненый утонул, когда тот вдруг вынырнул в целой стадии от корабля — вне досягаемости стрел. Правда, проплыв под водой почти истощил силы египтянина, а отлив относил его от земли, но берег был уже совсем близко. Став на грунт среди волн, кормчий около минуты отдыхал, затем неверными шагами побрел к невысокому холмику на берегу. Гулани застонал от сознания своей оплошности.

И вдруг из-за холмика, как чертик из табакерки, которую создадут через две с половиной тысячи лет, выскочил Кумик с ножом в руке. Несколько мгновений два кормчих вглядывались в лицо друг другу: один с ненавистью, другой — со смертельной тоской и бессилием. Потом египтянин попятился в море, но финикиец одним прыжком опрокинул его в воду, и оба исчезли в волнах. Через две минуты Кумик вынырнул уже на полпути к кораблю, а среди волн возле берега пару раз мелькнуло безжизненное тело египтянина. Азиаты радостными криками приветствовали победители, но тот махал рукой и что-то кричал. Паладиг велел всем замолчать и услышал одно слово: «Лодки!»

Увлеченные абордажной схваткой, все азиаты перебрались на палубу корабля, а брошенные лодки с ранеными и убитыми отлив уносил в открытое море. Лучшие пловцы тут же попрыгали в воду и помчались вдогонку. Кумик подплыл к кораблю, по роковому веслу вскарабкался на борт и сразу стал командовать:

— Вытащить якорь!

— Принять лодки, выгрузить раненых!

— Поднять парус!

Между тем вдоль окраины селения спешно, почти бегом, отступали египетские воины. Мысль об опасности, угрожающей кораблю, мгновенно выбила у них из головы все остальное. Это стоило им новых потерь: десяток всадников обогнул холмы с запада и внезапно атаковал с фланга, забросав врагов дротиками. Египтянам пришлось остановиться, подобрать упавших товарищей, собраться в кучу и отходить медленно, отстреливаясь. Уже издали они увидели самое худшее: корабль, единственная ниточка, связывающая с родиной, — в руках врагов. Египтяне, раненые и уцелевшие, столпились на берегу, ощетинившись луками. Всадники рассыпались полумесяцем, перерезая все пути отхода, а в тылу качался на волнах корабль. Положение врагов становилось отчаянным, уже потеряна четверть всех десантников (только сейчас египтяне вспомнили о раненых товарищах, оставленных в селении), а вместе с экипажем корабля — треть всех людей, выехавших из крепости в погоню за беглецами.

Что предпринять? Броситься на корабль вплавь или с помощью плота? Корабль уже обрел свободу плавания, его не догнать, да и защитники перестреляют атакующих в воде, словно уток. Пробиться с боем в селение и занять круговую оборону? Корабль все равно уплывет, а ночью, когда луки потеряют значение, местные жители предпримут какие-нибудь вылазки и просто вырежут противников поодиночке.

На корабле происходили иные события. Кумик потерял интерес к египтянам и целиком погрузился в свою новую роль. Прежде всего он занялся ранеными. В самом тяжелом состоянии находились два сирийца: раненный стрелой в спину и ушибленный веслом. Первый все время кашлял и отплевывался кровью, у второго правый бок посинел и вздулся так, что было страшно смотреть. Раны были перевязаны. При беглом осмотре Кумик обнаружил на корме, в трюме, крохотную каюту с двумя полками-койками и шкафом в изголовье. Раненых тут же уложили на койки, напоили вином, найденным в шкафу. Несколько человек были легко ранены, а опасение вызывал только один семит: стрела попала в живот почти касательно, ее без труда извлекли, но задеты или нет внутренние органы, выяснится лишь позже. Троих убитых завернули в одеяла, целая стопа которых лежала на носу, под навесом, вместе с кучей вещевых мешков. Затем новый кормчий осмотрел палубу: длиной тридцать пять локтей, шириной — восемь, с каждой стороны — по шесть весел, приводимых в движение двумя гребцами, на корме — рулевое весло, тоже для двух человек. Мачта складная, во время шторма ее можно опускать на палубу и закреплять, хотя занимает это много времени.

Осмотрев продовольственные припасы на пятьдесят человек, Кумик пришел к невеселому выводу: если бы здесь египтяне не настигли беглецов, им осталось бы только повернуть назад. И не было бы у азиатов погибших товарищей. Правда, не было бы и корабля.

Гибель пятерых товарищей, в том числе общего любимца и спасителя Вальтиа, вызвала в азиатах скорбь и жажду новой мести. Раздались призывы: погрузиться в лодки, засыпать египтян стрелами и атаковать с тыла, одновременно с атакой всадников с фронта — и через полчаса ни одного живого врага на этой земле не останется! Паладиг стоял за этот план.

Однако Кумик пребывал в глубокой задумчивости. Из двадцати семи азиатов выбыло из строя восемь, в том числе пятеро — навсегда. Трое тяжелораненых поправятся нескоро. Оставшихся людей едва хватит, чтобы усадить за весла. А путь предстоит еще долгий, в этом финикиец уже не сомневался, от его раннего оптимизма не осталось и следа. Да и стоит ли погибать, когда уже открыта дорога домой?

— Нет! — воскликнул он и стал излагать товарищам свои соображения.

Однако утихомирить разгоряченных друзей было не так-то просто. Особенно веское возражение привел Паладиг:

— Если мы не пойдем, расправляться с египтянами придется местным жителям одним. А ведь они пошли в бой ради нас. Так-то мы их отблагодарим!

— Им не придется больше сражаться, я уже кое-что придумал. Египтяне сами погибнут здесь, ни один не вернется в крепость!

И финикиец рассказал свою задумку. Раздались одобрительные возгласы, тем более что азарт боя уже проходил и каждый начинал думать только о возвращении домой. Кумик подобрал брошенный кормчим боевой рог и затрубил, он помнил морские звуковые сигналы египтян.

Египетский командир пребывал в самом мрачном расположении духа и вдруг услышал сигнал — приглашение на разговор. Сразу ожила отчаянная надежда. Азиаты отвязали одну из лодок, подплыли к берегу на две сотни локтей, чтобы предательская стрела им не угрожала, после чего Кумик повторил с корабля свой сигнал, а Нафо спрыгнул в воду и быстро поплыл к берегу, немного восточнее египтян. Там он сразу подошел к всадникам, нашел одного из вождей и начал, насколько позволяло знание языка, объяснять свой план. Как ни странно, вождь согласился сразу, аборигены тоже больше не хотели гибнуть понапрасну.

Оба тут же приблизились к кучке египтян, и Нафо издали прокричал предложение начальнику подойти, безопасность ему обещают. Чуть поколебавшись, египтянин приблизился, успев придать лицу выражение суровости. Нафо предложил начать переговоры, командир попробовал проявить фанаберию, дескать, будет разговаривать только с вождем, а не с мятежным рабом, но халдей тут же поставил его на место, напомнив, что корабль находится в руках именно бывших рабов. Суть предложений была в следующем: война прекращается, но египтяне должны сегодня же, до заката, убраться отсюда.

Командир заявил, что уйти отсюда он может без их разрешения, и горе тем, кто встанет на его пути. Нафо тут же напомнил, что на западе — огромная бесплодная пустыня и до дома египтяне не доберутся. Поэтому он хочет вернуть египтянам две лодки, часть продовольствия и кувшины для воды. Дальний путь на лодках вполне осуществим — азиаты это доказали делом. Командир даже перестал дышать, боясь спугнуть такое счастье. Как только египтяне получат лодки, они сразу же пойдут на абордаж, невзирая ни на какие потери, и тогда он доставит на корабле в свою крепость головы этих презренных чужеземцев как доказательство своей победы. Неужели эти противники такие наивные? Как же тогда они только что перехитрили его, многоопытного сына великой Черной земли?

Поколебавшись для вида, он стал предъявлять дополнительные требования: вернуть египтянам личные вещи, освободить пленного, захваченного всадниками, выдать раненых из селения (начальник не знал о состоявшейся резне беззащитных) и тела погибших товарищей. Нафо ответил, что может гарантировать только тела членов экипажа корабля, об остальных нужно просить вождя. Что же касается личных вещей, то это военная добыча, которую не возвращают. Вождь согласился на условия, египтянин тоже не стал упорствовать — все вещи он вернет силой.

Дав командиру насладиться сознанием собственной мудрости и хитрости, Нафо вдруг заявил:

— Это все не даром. За это вы отдадите нам свои луки.

Данное требование мгновенно перечеркнуло все замыслы египтянина. Без луков идти на абордаж — безумие. И он решительно восстал против. Тогда халдей в виде особой милости предложил оставить пять луков для охоты и защиты. После нового отказа Нафо вдруг заговорил с металлом в голосе:

— Я знаю, почему ты отказываешься возвращаться. Ты боишься, что тебя казнят за потерю корабля и гибель людей, за проваленную операцию. Но пойми, если ты приведешь назад лодки, то этим докажешь, что якобы догнал и перебил нас всех.

А корабль и часть людей погибли во время бури. Но если ты не согласен, я сейчас предложу все это твоим людям. Они сразу согласятся, их-то казнить вместо тебя не будут!

Халдей попал в самое больное место. Больше всего египтянин боялся бунта своих людей, доведенных до отчаяния. Поэтому он сразу отбросил спесь и попросил только оставить им десять луков вместо пяти. На это Нафо согласился легко и сразу начал обговаривать процедуру обмена. Нужно было спешить, так как приближался вечер. Пока шли переговоры, в селение уже возвращались женщины и дети, а товарищи отвели лодки за устье речки и успели сходить за оставленными у подножья бархана вещами. Верблюда отпустили на волю. Теперь, пока командир египтян знакомил воинов с результатами переговоров, халдей пошел в селение, чтобы отдать дань уважения погибшим местным бойцам. Тела уже были уложены на окраине, в тени деревьев, покрыты чистыми простынями. Женщины скорбно пели молитвы над погибшими, но не плакали: оплакивать погибших в сражении с внешними врагами не полагалось. Нафо низко поклонился каждому в отдельности, шепча молитву и глядя в уже побледневшие лица. Каково же было его смятение, когда в последнем убитом он узнал Эль-Кора! Несчастный юноша так и не дождался встречи с родными и не мог остаться в стороне от борьбы со своими недавними мучителями. Халдей решил сохранить все в тайне от товарищей, чтобы не вызвать новой вспышки мести. Тела египетских воинов лежали отдельно, ничем неприкрытые, и никто из аборигенов не интересовался причиной смерти раненых.

Вернувшись к берегу, Нафо приступил к осуществлению обмена. По его команде троих египетских воинов, без оружия, отвезли на лодке к кораблю, а сам он остался возле плотика. К последнему привязали конец одной из двух бухт длинных веревок, которые разматывались по мере удаления лодки. Противоположный конец другой веревки прикрепили к двум лодкам — их египтяне должны были вытянуть после погрузки продовольствия. Нафо остался заложником, но времени зря не терял. По его требованию воины складывали на плот луки и полупустые колчаны — много стрел сегодня осталось в пустыне; сам же азиат тщательно осматривал оружие, чтобы египтяне его не испортили. Впрочем, сейчас враги, сытые по горло войной, уже не помышляли о вредительстве — лишь бы заполучить средства для возвращения домой. Больше того, Нафо сумел завести с воинами-неграми доверительный разговор и узнал, что корабль этот действительно купеческий, доставивший продовольствие в крепость. Новый начальник гарнизона реквизировал судно и начал поспешную погоню. Сначала уловка азиатов сработала, и корабль поплыл по Лазурным водам на север, но там вскоре встретились кочевники, отрицавшие появление беглецов на суше. Тогда и был предпринят поход на восток, а захват Эль-Кора даже без допроса выдавал выбранное беглецами направление.

Аборигены тем временем принесли к берегу уже окоченевшие тела семерых египтян, в дополнение к четверым, погибшим при отступлении и вынесенным товарищами. Привели и пленного.

На корабле происходили аналогичные действия. Один воин получал и осматривал лодочные паруса, весла, якоря, такелаж, кувшины и продукты, затем передавал их в лодки товарищам. Так как паруса были слишком тяжелыми для одного человека, то их после осмотра азиаты свернули и приготовились сами спустить в лодку, но тут произошел эксцесс. Азиаты не скрывали вражды к египтянину, и тот чувствовал себя очень неуютно. Когда воин заспорил по поводу трещины в глиняном кувшине, Гато ударил его по лицу. Возникла ссора, быстро перешедшая в драку, но спорщиков растащили, после чего погрузка пошла быстрее. На веревках спустили и тела убитых моряков. Наконец, египтяне уселись в лодки, охраняемые двумя азиатами, и дали знак товарищам тащить их к берегу; одновременно египтяне на берегу отпустили плот, и азиаты потащили веревку к кораблю. Но как только плот поплыл по волнам, оба азиата выхватили из-под плащей по топору, мощными ударами прорубили в днищах лодок несколько дыр и попрыгали за борт. Египтяне ничего не посмели сделать голыми руками против топоров, а их товарищи на берегу не сразу поняли происходящее. Догадавшись, наконец, о вероломстве, лучники пустили несколько стрел в халдея, но тот уже успел спрыгнуть в воду и ухватиться за спасительную веревку. Теперь египтянам требовалось не воевать, а быстрее вытаскивать на берег лодки, пока те не затонули. «Лодочники» даже не стали проклинать проносившегося мимо Нафо, было не до того.

Азиаты в один миг втащили на борт друга, оружие и сам плот, после чего кормчий приказал поднять якорь. Подхваченный легким ветром, корабль двинулся на восток — на родину своих новых моряков. Египтяне же, едва вытащили на сушу лодки, лихорадочно принялись затыкать дыры тряпками, ставить мачты, привязывать реи. Они спешили уйти с этого берега, ведь приближался вечер, а перемирие сохранялось только до темноты. Сражаться с аборигенами было теперь незачем и нечем, нужно преследовать корабль, хотя бы украдкой. И тут раздались крики бессильной ярости — свернутые паруса оказались распоротыми на четыре части. Когда же азиаты успели их испортить? Да во время драки на корабле! Вот то, что через много столетий назовут азиатской хитростью. Паруса можно починить, но сейчас нет времени, нужно быстрее уходить на веслах. Куда? С парусами можно было скрытно последовать за беглецами на восток и попытаться как-нибудь ночью вернуть корабль. На веслах же нечего и пытаться, оставалось только плыть домой, против ветра, и высадиться где-то на берегу для починки парусов. Часть египтян с кувшинами побежали к речке, запастись водой на дорогу. В суматохе они не видели того, что было хорошо заметно с корабля: отряд всадников, прячась за высоким берегом, помчался на запад. Видимо, к предполагаемому месту ночной высадки врагов.

— Я думаю, ни один из египтян не увидит рассвета, — сказал Паладиг, ни к кому конкретно не обращаясь.

Что происходило на берегу дальше, новоиспеченные мореходы уже не увидели — холмистый мыс скрыл из вида бухту, сначала давшую им всем приют, затем ставшую могилой двух товарищей.

Глава V

«ДОМ»

Пользуясь попутным ветром, азиаты решили плыть ночью. Особой опасности в этом не было — полная луна уже осветила акваторию. Западный ветер несколько посвежел, и это позволяло уплыть как можно дальше. Не то чтобы им угрожало новое преследование — теперь египтянам уже не до того, но просто хотелось уйти подальше от места роковой встречи. На вахте остались только Кумик и еще двое товарищей, кроме того, травмированного сирийца вынесли на свежий воздух, по его настоятельной просьбе. Прохладный ветер, легкая качка, вид звездного неба действовали на больного товарища самым живительным образом. На освободившееся в каюте место положили раненого семита, чье состояние уже начинало причинять беспокойство. Кормчий часто бросал взгляды на Полярную звезду и боялся поверить глазам — путь шел не на восток, а почти на северо-восток. Наступивший рассвет осветил знакомый уже пустынный ландшафт.

Начинался прилив, и следовало воспользоваться им и похоронить погибших товарищей на берегу. Было выбрано место у подножия высокого холма, куда прилив не доставал. Стали на якорь, спустили на воду плотик, после прощания тела товарищей были погружены на него, и четверо лучших пловцов повлекли печальный груз к берегу. Остальные товарищи посылали прощальные молитвы, многие не скрывали слез. Кумик и вахтенные улеглись под кормовым тентом и сразу заснули. Благодаря найденным на корабле лопатам похороны прошли быстро, и плотик был тут же извлечен с помощью того же длинного каната, иначе пришлось бы сильно побороться с приливной волной.

Кумик поднялся свежим, словно и не было бессонной ночи. Прежде всего он по эллинскому обычаю вылил в море вино из небольшой чаши со словами: «За счастливое плавание». Затем опустился на колени возле мачты и заговорил так торжественно, как его товарищи ни разу не слышали:

— Теперь, когда у нас есть корабль, за который погибли пятеро наших товарищей, я клянусь, что только смерть помешает мне привести его к устью Евфрата! Ни трудности, ни лишения, ни враги меня уже не остановят. В путь!

Финикиец уже двинулся к кормовому веслу, но вдруг остановился.

— У каждого корабля должно быть название, иначе он недолго продержится на воде. Боги этого не любят. Давайте вместе придумаем, какое дать ему имя, чтобы это принесло удачу нашему плаванию.

Азиаты сначала молча и недоуменно переглядывались, затем предложения посыпались градом. Особенно преобладали имена различных богов, причем именно своих, что вызывало жаркие споры. И совершенно парадоксальным оказалось предложение Нафо:

— У нас главная мечта — вернуться домой. А до того прекрасного времени нашим домом будет корабль. Так давайте назовем его просто «Дом».

Сначала зазвучали возражения, но быстро смолкли. Название многим понравилось, а главное, в нем заключалась иллюзия обретенного крова над головой. Сразу после этого Кумик произнес на родном языке молитву, соответствующую данному событию, и без промедления велел поднимать якорь. Товарищей он заранее рассадил вдоль бортов, поручив каждой паре по тяжелому веслу. Плавание возобновилось.

Первый же день принес сюрпризы начинающим морякам. Посвежевший ветер развел высокую волну, и весла стали плохо слушаться, некоторые гребцы даже получили ушибы. Кумик велел убрать весла, а парус подвязать, чтобы уменьшить его поверхность. И хотя кормчий предупреждал об осторожности, но непривычные к корабельному делу вчерашние крестьяне упустили нижний конец паруса, и на верхней рее затрепетало огромное полотнище, а «Дом» сильно накренился. Лишь совместными усилиями четырех человек, навалившихся на рулевое весло, удалось выправить корабль. Финикиец, оставив руль на попечение Нафо, кинулся к мачте, ухватил болтающуюся веревку и стал направлять действия остальных матросов. Все это заняло много времени, и когда с парусом справились, неуправляемый «Дом» так отнесло к югу, что берег пропал из вида. Кумик лично забрался для обзора на верхушку мачты и стал командовать разворотом судна. Словом, за сегодняшний день азиаты хлебнули неприятностей — корабль не лодка, нужно набираться новой науки.

К счастью, ветер начал стихать, и ход судна удалось обуздать. Кормчий объяснил матросам хитрости управления веслами, после чего дело стало понемногу налаживаться. Нафо быстро освоился с рулевым веслом, после чего Кумик смог позволить себе поспать до зари. Было решено, что ночные переходы будут под руководством финикийца, а днем, если море спокойно, на руле станет Нафо с помощниками.

Ветер понемногу совсем утих, и всей команде пришлось усердно грести. Больше того, удалось наладить рыболовную сеть на четырехугольной раме из найденных на корабле металлических прутьев и возобновить рыбалку. Вечером Кумик отметил про себя, что даже при полном безветрии возле берега наблюдается нешуточный прибой, а «Дом» заметно качает. Это говорило о близости океана. Заодно появилась новая неприятность: у половины азиатов, непривычных к качке, началась морская болезнь, и число гребцов заметно уменьшилось. Особенно страдали раненые, а состояние семита стало угрожающим. Кумик, знакомый с врачеванием, понял: дело плохо, египетская стрела все-таки задела внутренние органы. При тогдашнем уровне хирургии проникающее ранение живота было, безусловно, смертельным. Финикиец поделился печальной вестью с товарищами, но те могли лишь высказать несколько дополнительных проклятий египтянам и надежду, что все враги нашли гибель вчерашней ночью. Собственно, аборигены были кровно заинтересованы в истреблении противников как свидетелей сражения, чтобы избежать карательной экспедиции со стороны египтян. А бесследное исчезновение корабля и экипажа всегда можно списать на кораблекрушение.

Вечером пришлось поставить «Дом» на якорь, а гребцам предоставить отдых. Можно было переночевать и на корабле, но на якорном канате волны так вертели судно, что морская болезнь усилилась. Поэтому, кроме раненого семита и вахтенных, на корабле никого не осталось, плотик нагрузили продуктами и дровами для приготовления ужина. На твердой земле матросы быстро оправились и даже смогли с аппетитом поесть горячей ухи, но уже ночью. А на корабле ночью скончался несчастный семит — уже на последнем отрезке пути к устью Евфрата. Утром на берегу похоронили и его.

С утра царил полный штиль, заставивший всех снова взяться за весла. Даже Кумик, поспав несколько часов, тоже принялся грести. Он сам не имел опыта плавания по океану, но много слышал об этом у кормчих, заходящих за Геракловы столбы. И вот сейчас по особой окраске волн и по поведению морских птиц он предчувствовал приближение бури. К сожалению, два десятка азиатов не могли вытащить «Дом» на берег, как это обычно делали древние моряки. Зато зоркие глаза финикийца разглядели небольшую узкую бухту на берегу. Сейчас, на высоте прилива, можно было рискнуть приблизиться к берегу и войти в это убежище. Кормчий велел Гато, хорошему пловцу, разведать фарватер; шумер усердно выполнил поручение, много раз нырял и не обнаружил препятствий в виде подводных камней, а глубина оказалась подходящей. По-видимому, бухта была тектонической трещиной в толще крутого берега. С большими предосторожностями корабль подвели к узкому входу, а затем, с помощью канатов, затянули в бухту кормой вперед. Едва начался отлив, как киль коснулся дна, а корабль завалился на правый борт. К концу отлива «Дом» вообще оказался на суше. Кумик даже воспользовался этим для осмотра днища и устранения мелких повреждений. И вовремя. Океан протяжно вздохнул и покрылся рябью от первых порывов ветра, а затем, в течение какого-то часа, разыгрался настоящий шторм. Ветер был юго-восточный, неблагоприятный для плавания.

Находясь в относительной безопасности, азиаты могли с интересом наблюдать с вершины обрыва ярость океана. Валы ударялись в отвесные склоны берега с такой силой, что ощущалось содрогание суши. Когда начался прилив, корабль снова всплыл и закачался на волнах, однако высокий восточный край бухточки защищал от прямых ударов океана. Матросы заволновались, подавленные мощью океана, но финикиец засмеялся и объяснил, что это обычная для летних месяцев буря, и даже не очень сильная. Товарищи только произнесли молитвы, прося богов оградить их от «очень сильных» бурь. И действительно, уже к утру море успокоилось, и совместными усилиями отлива и людей «Дом» вновь оказался на волнах мертвой зыби.

Снова подул юго-западный ветер, и корабль понесло вдоль пустынных берегов. На следующее утро местность возвысилась довольно мощными горами, со склонов которых кое-где сбегали небольшие ручьи. А на склонах гор азиаты увидели маленькие дома и стада с пастухами. Однако при попытке приблизиться моряки увидели картину тревоги: люди засуетились. Стали выскакивать из домов со скарбом, сгонять стада и подниматься по склонам, поросшим мелким кустарником. Очевидно, со стороны моря местные жители ожидали опасности. Вряд ли ее несли египтяне; Кумик предположил, что здесь могут появляться пираты, охотники за рабами. Вместо общения с жителями пришлось ограничиться пополнением запасов пресной воды. Обшаривать и грабить брошенные дома Паладиг категорически запретил, чтобы не обострять отношений и не приучать товарищей к мародерству.

— Помните, здесь Азия, а не Африка!

Когда «Дом» обогнул большой гористый мыс, перед ним открылась морская дорога прямо на север. Кумик, уже имевший печальный опыт преждевременной радости, не стал обращать внимание товарищей на это обстоятельство. Попутный ветер понес корабль вдоль берегов то прямо на север, то на северо-восток. Берега скоро стали низменными, но совершенно пустынными на всем обозримом пространстве, без единой травинки. Высадка на сушу сразу объяснила причину — здесь от самого моря в глубь земли тянулись солончаки. По расчетам Кумика, они проплыли так не менее двух тысяч стадий, затем обогнули длинный низменный мыс[52] и двинулись прямо на север, причем никаких препятствий впереди не было видно. Тут уже и неграмотные товарищи заметили изменение курса. А ночью Кумик мог констатировать, что Полярная звезда поднялась уже на целую ладонь над горизонтом. Выход из Бирюзового моря в океан был у нее на высоте двух ладоней, о чем кормчий не преминул торжественно заявить товарищам. Зато берег совсем не радовал — сплошные бесплодные пески. Кроме того, возле берега оказались значительные коралловые рифы, заставившие финикийца взять мористее. На некоторое время ночные переходы пришлось прекратить. Рифы удалось благополучно миновать и двинуться на север, но еще через двое суток кормчий допустил оплошность: увидев впереди широкий проход в массиве суши, он объявил, что это пролив между материком и островом. Азиаты смело вошли в проход, но уже издалека увидели впереди сплошную зеленую полосу равнинного берега — это был просто большой залив.[53] Решили немного отдохнуть в этой плодородной местности, но здесь оказались обширные болота, весьма необычные для пустыни.

Целые сутки азиаты изо всех сил гребли против ветра, на юг, для выхода назад из залива, что многих удручало, затем они опять попали в полосу коралловых рифов. На этот раз они не прельстились возможностью пройти проливом (между прочим, настоящим), а отдалились на восток так сильно, что даже потеряли землю из вида. Это вызвало настоящую панику среди сухопутных моряков, и Кумику пришлось потратить много моральных сил, чтобы их успокоить, и не меньше — физических, чтобы вновь приблизиться к берегу. Дальше море оказалось свободным от рифов, что позволило возобновить круглосуточное плавание на северо-восток. Обычно утром Кумик указывал своему преемнику какой-либо ориентир на горизонте, а сам укладывался спать под навесом, по соседству с двумя выздоравливающими друзьями. При достижении цели Нафо будил кормчего, тот указывал новый ориентир, и так — до вечерней зари.

В то памятное утро финикиец передал вахту, указав прямо на севере невысокую гору типа усеченного конуса, а сам тут же уснул. Все товарищи уселись за весла. Было время прилива, легкая зыбь выдавала места над рифами у берега, и пожилой халдей решил немного отдалиться. Из-за слабого ветра движение происходило медленно. Гора оказалась отделенной от берега полосой приливной воды, у прогалины бушевали настоящие водовороты. Наконец, «Дом» миновал гору, и Нафо уже хотел будить кормчего, когда его что-то сильно смутило. Сколько ни вглядывался халдей на восток и на север, никакого берега видно не было. Словно гора слева оказалась концом света. Не на шутку оробевший, он кинулся к спящему Кумику. Тот ничего не понял из объяснений сменщика, ополоснул лицо водой и прошествовал на нос корабля. И правда, слева земля была, а впереди — нет. На секунду в памяти выплыл суеверный страх о злых силах, влекущих азиатов в преисподнюю, но он тут же сменился бурной радостью. Финикиец издал пронзительный, такой неподобающий его чину, крик, упал на колени и принялся неистово молиться своему морскому богу. Товарищи переполошились, побросали весла и столпились на носу «Дома». Хотя и по интонациям было ясно, что ничего тревожного нет, но слишком необычным было поведение человека, от которого зависел успех их плавания. Паладиг даже потряс товарища за плечо. Тогда кормчий вскочил и указал дрожащим пальцем на запад.

Только пристально вглядевшись, все увидели в синей дымке полосу земли, почти скрытую крутым северным склоном горы. Суша не исчезла, она только круто отвернула влево, к западу.

— Что это, ты говори толком! — крикнул ассириец прямо в ухо Кумику.

Кормчий сбивчиво объяснил, что они только что миновали самый край[54] суши, закрывавшей им столько дней путь на север. И они достигли, наконец, места соединения океана с Бирюзовым морем. Таким образом, Азия протягивала к Африке не палец, а громадный сапог, возле носка которого они сейчас находятся. Большинство товарищей слабо поняли эти объяснения, но то, что путь на север, к устью Евфрата, теперь открыт, всем было ясно.

Кумик немного лукавил: до горловины Бирюзового моря, по его же расчетам, было еще далеко, но слишком велика была тяжесть, до сих пор давившая на его плечи и совесть. Преграды, поставленной богом моря, больше не существует!

«Дом» выполнил крутой разворот и поплыл прямо на запад. Берег был обрывистым, а вдали просматривалась горная цепь. Кроме радости, поворот принес и трудности: если раньше преобладающие юго-западные ветра были попутными, то теперь дули прямо в левый борт. Для позднейших многомачтовых парусников с полной оснасткой это вполне подошло бы, но для судна с единственным прямым парусом было только помехой. Пришлось парус спустить и продолжить путь на веслах. Впрочем, тяжелый труд вскоре получил облегчение. Кумик сразу заметил, что во время прилива возникает сильное течение к северу, а во время отлива — к югу. Теперь, чтобы зря не тратить силы, было решено грести дважды в сутки, а время встречного течения пережидать на якоре.

Уже вечером произошла первая встреча. Здесь, на берегах небольшого ручья, сбегавшего с гор, приютилось племя, судя по войлочным палаткам — кочевое. По образу и одежде они напоминали других местных жителей, но, к сожалению, найти с ними общий язык не удалось, а их знаки показывали только, что впереди никто не живет. Радостью было запастись пресной водой, а также обменять некоторые мелочи на козье молоко и сушеное мясо. В дальнейший путь было решено тронуться затемно, с приливом, а пока все улеглись отдыхать на берегу. Раненый сириец уже почти поправился, ходил самостоятельно и ужинал наравне с товарищами. Состояние травмированного товарища еще оставалось неважным — у него было сломано не меньше трех ребер, и выздоровление затягивалось.

Уже утром, когда плавание было продолжено, у Кумика возникло тревожное ожидание: слишком тихим и душным был воздух. Такое бывало обычно перед бурей. И очень скоро финикиец получил несколько дополнительных предупреждений: в виде окраски морской воды, небесного фона и исчезновения медуз в прибрежной полосе. Несколько утешало, что теперь «Дом» находился возле самого берега и можно было принять меры по дополнительной защите. Финикиец предупредил товарищей о грозящей опасности и предложил свой план.

— По-настоящему опасным для нас является только северный ветер, способный унести корабль в открытый океан, где ждет голодная смерть. А наш обычный западный или юго-западный ветер может угнать их в глубь Бирюзового моря, что нежелательно, но, в общем-то, не очень опасно. На всякий случай следует посадить корабль во время отлива на мель и ожидать развития событий.

— Если подует с востока? — сразу спросил искушенный Нафо.

— Тогда «Дом» выбросит на гальку и разобьет в щепки. Нужно подготовить к выгрузке на берег самые нужные вещи, чтобы потом продолжить путь пешком.

Так и было сделано: во время прилива судно подвели к берегу на максимально возможное расстояние, когда киль зацепился за мель, затем забросили якорь на сушу и окопали корпус корабля со стороны моря, стараясь затруднить всякое движение от берега. Оружие разобрали по рукам, съестные припасы и кувшины с водой, а также мешки с личными вещами (теперь у бывших рабов были и такие!) погрузили на плот и тщательно закрепили. Этот НЗ можно было переправить на берег при первом подозрении на восточный ветер. Поступило предложение также пригласить местных жителей, чтобы вытащить «Дом» на твердую поверхность, но для этого требовалось много времени, и никто не согласился идти назад, к месту расположения племени. Прошло еще несколько часов напряженного ожидания. Казалось, все приготовления излишни, когда вдруг вздохнул ветерок с суши.

Некоторое время надеялись, что опасения напрасны. Ведь ветер налетел опять с запада, и гористый берег защищал судно. Кроме того, продолжался прилив, и «Дом» гнало против ветра, на запад. Но прошел еще час, ветер превратился в ураган, начался отлив, и страшная сила повлекла корабль в открытое море, даже якорь пополз по плотному, каменистому дну. Еще несколько рывков, и азиатам самим пришлось поднять якорь, чтобы избежать осложнений. Освобожденный корабль сдвинулся с места, развернулся и поплыл прямо на восток, куда его увлекали чудовищные валы. Кумику оставалось лишь править так, чтобы не препятствовать буре. В глубокой тьме, когда даже звезды исчезли в туманной дымке, «Дом» несло в неизвестном направлении. Волны огромной высоты ударяли в корму с такой силой, что доски корпуса трещали. Приходилось каждую минуту ждать гибели, причем чувство опасности постоянно подкреплялось сознанием неизвестности, куда несет корабль. Темнота увеличивала тревогу.

С наступлением рассвета ничто не говорило об улучшении обстановки. Ветер задувал с неослабевающей энергией, причем затянутое дымкой небо не позволяло даже приблизительно определить направление движения. В минуты затишья товарищи обращали к Кумику отчаянные вопросы, но он мог лишь отвечать, что плавание в пределах Бирюзового моря им ничем не грозит. И вскоре ему пришлось подтвердить свои утверждения делом. Заметив, что буря стихает, кормчий тут же приказал начать подъем паруса, хотя и в сильно уменьшенном размере — теперь он уже хотел, чтобы судно отнесло как можно дальше на восток, к противоположному берегу моря. Хотя финикиец не имел ни малейшего представления об очертаниях моря, но чутье подсказывало, что на востоке — берег. Ветер еще больше ослабел, море начало успокаиваться, и кормчий велел развернуть парус на максимальную ширину. Наконец, ветер совсем утих, а наступившая мертвая зыбь скорее имитировала течение на восток, чем все же успокаивала всех; кормчий ободрился и велел всем сесть за весла. Некоторое время товарищи усердно гребли, затем и у них появилось сомнение. Паладиг бросил весло и приблизился к Кумику, чтобы задать роковой вопрос, но был поражен странным, почти отсутствующим выражением лица финикийца, обращенного на восток. Тот смотрел куда-то вдаль; ассириец невольно обернулся в ту же сторону и в предвечерней тьме разглядел двух чаек, летящих прямо по курсу. Если птицы летят вечером на восток, значит, именно там находится близкая земля. И Паладиг вернулся к веслу, не проронив ни слова. Гребли всю ночь, преодолели море[55] и на рассвете увидели перед собой землю. Она отличалась от оставленной позади местности, как шахматная доска (уже известная в то время) от своей обратной стороны. Гористая земля была от склонов до уровня моря покрыта засеянными полями, селениями, пастбищами, рощами, дорогами. Впереди расстилалась привычная дня них местность, обитаемая Азия.[56]

По ходу плавания было обнаружено весьма серьезное обстоятельство: во время бури был сильно поврежден волной борт судна, даже доски его вогнулись внутрь. Требовался значительный ремонт, который можно было получить лишь в какой-нибудь гавани. И Кумик мужественно решил достичь чего-то подобного. Едва обитаемая земля приблизилась, он круто повернул судно на запад, вдоль гостеприимного берега.

А суша в действительности обещала быть гостеприимной. Сразу же к судну устремились лодки, нагруженные дынями, зеленью, мясом и салом, сушеной рыбой, вином, тканями и многими другими товарами. Лодочники странными, гортанными криками расхваливали свой товар, приближались к борту «Дома», совсем не боясь столкновения. У азиатов разгорались глаза при виде подобного богатства, многие просили вожаков купить что-нибудь. Увы, у Кумика были в наличии лишь золотые египетские таланты, прежние и обнаруженные в шкафу — казна корабля, и серебряные кольца, найденные в мешках некоторых воинов. Их можно было предложить продавцам лишь как золотой и серебряный лом, но это было очень невыгодно. Однако местные жители оказались сговорчивыми, их удалось уговорить на товарный обмен. Они охотно стали принимать оружие, инструменты, утварь и снасти. Очень скоро «Дом» заполнился продовольствием и вином. Кумик продолжил путь судна к западу, ожидая там найти какой-нибудь порт. А пока что азиаты принялись пировать после такого длительного воздержания.

Что-то подсказывало кормчему, что гавань недалеко. И теперь возникла необходимость в создании легенды, как выразились бы современные разведчики. Здесь наверняка существуют организованные системы власти, и вряд ли местные сатрапы будут в восторге от прибытия в их владения бывших рабов, да еще захвативших с боем чужой корабль. Как бы азиатам не попасть из огня да в полымя — не стать рабами уже на родной стороне. Кумик устроил совещание с двумя самыми надежными товарищами — с Нафо и Паладигом. Было признано самым целесообразным выдать себя за египетское посольство — послов везде пропускают беспрепятственно. На корабле имелось немало папирусов, которые легко выдать за верительные грамоты, и никто здесь не сумеет прочитать иероглифы. Разговор на языке Та-Кемта, а также египетские плащи на азиатах подтвердят их принадлежность к жителям Черной земли.

Очень скоро моряки увидели высокий мыс,[57] ограничивающий вход в большую бухту. Здесь можно было рассчитывать на пристанище, поэтому Кумик без колебаний развернул корабль в глубь залива. Через какой-то час в глубине бухты можно было разглядеть городок возле моря, а также множество лодок и барок. Кумик уже потирал руки, как вдруг вздрогнул и обратил лицо к Паладигу:

— Ты видишь? — воскликнул финикиец, указав какой-то объект на берегу.

Ассириец проследил за пальцем товарища и разглядел на суше корабль, лежащий на деревянных лесах.

— Ну и что?

— Да это вавилонский корабль. А уж вавилоняне знают, как выглядят египтяне.

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что нам срочно надо менять объяснение нашего появления здесь. Нужна новая выдумка.

Новая выдумка требовалась немедленно, так как на берегу возле поврежденного корабля было видно толстого человека в хламиде, с неподдельным любопытством взирающего на приближающийся «Дом». Ясно, что это купец, который имел дело с коллегами из разных стран. Кумик тут же придумал новую легенду и довел ее до сведения товарищей. Теперь требовалось оповестить и остальных товарищей.

— Запомните, что мы не египтяне, а азиаты-открыватели, взявшие торговое судно в Лазурных водах для поиска новых морских путей из Африки в Азию. Я, Паладиг и вот вы, — Кумик указал на шесть товарищей, донашивающих египетские плащи, — хозяева и стражники, воины. А гребцы… — здесь финикиец словно споткнулся, — египетские рабы.

Эти слова произвели впечатление разорвавшейся молнии. Азиаты всегда ненавидели это слово, для них египтяне были не просто врагами, а символом повторного пленения. И чтобы все это вернулось, хоть и понарошку! Но кормчий быстро объяснил, что альтернативой может стать настоящее рабство, уже в Азии, а это еще чудовищней. Пришлось смириться. Вожаки распределили роли: Кумик оставался кормчим, Нафо стал владельцем корабля, а Паладиг — начальником над «стражей» и «рабами». Было решено, что экипаж состоит лишь из азиатов: ведь вавилонянин мог в прошлом иметь контакты с настоящими египтянами и быстро обнаружил бы подделку. Поэтому было решено заявить, что азиатская купеческая компания зафрахтовала египетский корабль, вместе с гребцами-рабами, из гавани Суу в Лазурных водах, для поисков морского пути в страну Саба.

Поскольку их рейс только разведывательный, то товаров с собой не взяли.

Между тем «Дом» подошел к пологому берегу почти вплотную. Хорошо были видны береговые сооружения: товарные склады, мастерские, жилые дома для прибывающих моряков и грузчиков — все из дерева, которого здесь хватало. Вокруг поврежденного корабля, окруженного строительными лесами, суетились плотники в кожаных фартуках, а на берегу уже столпились грузчики, ожидающие найма для погрузки-разгрузки товаров. Между тем толстяк разглядел лица азиатов и закричал по-шумерски:

— Порази меня молния, если вы — египтяне! По-моему, вы — наши земляки.

Гато мгновенно сориентировался, перекинулся парой слов с кормчим, затем приветствовал вавилонянина характерным жестом руки и заговорил на родном языке:

— Почтенный, ты плохо приветствуешь земляков. Или ты не соскучился здесь, в чужих краях? Мы вот очень рады видеть родное лицо после долгой разлуки с родиной. Я — Гатори, наемный воин из Урука.[58]

Вавилонянин церемонно поклонился, представился:

— Приветствую гостей в моем временном пристанище. Я — Ситан, купец из Ниппура.[59] Плыл с товарами в страну Инд. Задержался здесь поневоле, буря повредила мой корабль. Буду рад провести время с вами и даже поторговать.

Кумик собрал свои познания в шумерском языке и солидно заговорил:

— Почтенный Ситан, у нас нет товаров, есть другой ценный груз. Нашему кораблю тоже требуется ремонт, поговори с местными грузчиками, пусть помогут моим рабам вытащить судно на берег. И скажи, требуется ли нам говорить с начальником порта?

— Если у вас действительно нет товаров, то я все устрою в один миг. Вам придется только заплатить пошлину за стоянку.

Кормчий пересказал товарищам содержание разговора. Новый их знакомый оказался человеком дела, «Дом» очень скоро расположился на берегу, все формальности были быстро улажены, кроме одной: для расплаты с грузчиками и таможенниками требовались местные деньги. И тут Ситан все устроил — сразу же повел Кумика к местному меняле, который принял египетские таланты на вес. Дальше встал разговор о ремонте корабля и размещении людей. Вавилонянин великодушно отпустил часть своих плотников — вскоре должны были задуть встречные, юго-западные, ветра, так что ему торопиться с ремонтом для плавания в Инд было поздно; к тому же при этом пришлось бы повысить работникам жалование. Возле «Дома» осталась охрана в виде «воинов». Остальных Ситан повел в городок, где неподалеку находился постоялый двор. Там корабельным «аристократам» понравилось: маленькие, уютные комнаты, чистый столовый зал, опрятная прислуга. Труднее оказалось с размещением «рабов». Обычно рабов и наемных гребцов размещали в порту, но там помещения были неудобными, тесными, переполненными. Кумик наотрез отказался размещать товарищей в подобном хлеву, объяснив удивленному вавилонянину, что «рабы» чужие, взятые вместе с кораблем внаем, и вернуть их следует живыми-здоровыми, иначе грозит большой штраф. Поэтому подыскали в городке простое и дешевое, но вполне приемлемое помещение с отдельным двором, способное вместить и «рабов», и «стражников». С питанием вопрос решился просто: Паладиг по утрам с тремя-четырьмя «рабами» ходил на рынок, закупал продукты (для конспирации — самые простые и дешевые), а стряпали прямо во дворе. Днем «рабы» под руководством плотников занимались ремонтом, а на ночь их приходилось демонстративно запирать и ставить «стражу». Точно так же на работы и с работ товарищей конвоировали, иначе возникли бы подозрения. Никто из местных жителей не подметил, что чужеземец каждый раз водил на рынок новых «рабов», а те, кроме переноски покупок, присматривали на лотках и прилавках какие-нибудь скромные подарки для далеких родственников.

Как ни странно, в худшем положении находились три «элитных» друга, поселившиеся на постоялом дворе. Трудности причинял их новый приятель, который не отставал от них круглые сутки и в котором Кумик и Нафо разглядели очень хитрого дельца. Уже за первым совместным обедом он рассказал всю свою историю с плаванием в составе каравана под попутными северо-западными ветрами и с бурей, бросившей корабль на скалы уже после выхода из Бирюзового моря. Товары с его корабля разобрали другие корабельщики, согласившиеся за определенный процент доставить их в Инд, а также привести оттуда пряности и драгоценные камни. Кормчий, приказчики и часть матросов тоже уплыли, а Ситан, владелец корабля, был вынужден остаться. И теперь страшно скучал. После этого вавилонянин пристал к новым знакомым, как репей к рукаву. Кумику и Нафо пришлось пускать в ход весь запас своей хитрости, а менее увертливый Паладиг отмалчивался, сославшись на незнание языка, и, мол, он даже языком Та-Кемта владеет лишь в рамках командования рабами.

Кумик сразу начал излагать заготовленную версию. Финикийские купцы давно мечтают покончить с монополией Та-Кемта на торговлю с далекой и богатой африканской страной Пунт. Но морской путь через Лазурные воды прочно заперт египтянами. Поэтому азиаты под фальшивым предлогом поиска морского пути в страну Саба (на восточном берегу Лазурных вод) за взятку зафрахтовали корабль, а затем тайно, ночью, прошли южным проливом и отправились искать морской путь к устью Евфрата. В случае удачи можно начать морскую торговлю с Пунтом через Бирюзовое море и океан, в обход египетских владений.

Ситан даже подскочил от восторга. Итак, морской путь из Вавилона в Пунт существует!

— Клянусь Шамашем,[60] это великое открытие! Если вы обратитесь к моим хозяевам, сыновьям Мурашу,[61] то получите большие деньги. А еще лучше давайте создадим торговую компанию. Все равно, без помощи вавилонских купцов и властей вам одним будет трудно организовать эту торговлю и вывоз товаров в Финикию.

Словом, вавилонянин проглотил наживку вместе с крючком и лесой. Теперь он думал только о новом проекте и о вознаграждении от хозяев. После этого он совсем не отставал от новых приятелей, хотя Кумик наотрез отказался раскрывать какие-либо подробности. Пришлось обещать все привилегии сыновьям Мурашу и даже принять письмо для хозяев Ситана.

Кумик обещал не просто для отвода глаз. Теперь, когда возвращение домой становилось реальностью, он уже задумывался о будущем, о нуждах оставленной в Сидоне семьи, о будущих доходах. Совсем неплохо будет вознаградить себя за долгое время лишений.

Близость вавилонянина, давно пролезшего во все щели городка, была выгодна, особенно для скорейшего приведения «Дома» в рабочее состояние. И мастера, и материалы уже были предоставлены. Но возникали и многие неприятности. Например, Ситан предложил посетить местную баню со всеми ее удобствами. Но появиться в бане вместе с вавилонянином — значит показать ему египетское клеймо, что, в свою очередь, означало провал всей легенды. Поэтому азиаты отговорились под каким-то неуклюжим предлогом. Однако это были еще цветочки.

Работы на корабле закончились уже через неделю, «Дом» был спущен на воду и загружен припасами. Оставалось ждать сезона попутных юго-восточных ветров, который должен был начаться со дня на день. «Рабов» пришлось загнать в изолятор, и тут произошла неприятность. К Нафо, «хозяину» судна, пришел местный богач, владелец обширных фруктовых садов. Поспел урожай, рабочих рук для сбора не хватает, а рабы моряков все равно сидят без дела. Не уступит ли хозяин своих рабов на время для работ, конечно же, не бесплатно?

Ошеломленный халдей заявил, что ему нужно посоветоваться с товарищами. Но и те оказались в большом затруднении. Действительно, положение создалось щекотливое: отказ вызовет подозрение, почему это хозяин отказывается от прибыли, так бережет безделье рабов? Отдать же товарищей чужим людям на принудительные работы было выше его сил, да и согласятся ли они?

— А ты запроси непомерную цену, чтобы наниматель сам отступился, — предложил Паладиг.

Но финикиец не зря был раньше купцом.

— Нельзя пользоваться безвыходным положением просителя для выкручивания рук, это противоречит всем купеческим кодексам, — сразу же заявил Кумик. — Пусть таким недостойным делом занимаются ростовщики. Остается согласиться, выговорив ряд взаимовыгодных условий.

Богачу было предложено уплатить разумную сумму, включив в нее и расходы на питание, мол, хозяева не доверяют местным поварам. Кроме того, надсмотрщиком за «рабами» останется Гато, а не приказчик, а добросовестность работы гарантируется. Приказчик полномочен лишь задавать объем работ и проверять вечером их исполнение, а в дело не вмешиваться.

На эти условия владелец садов согласился сразу. Вновь пришлось пережить бурю возмущения со стороны «рабов», но Паладиг убедил товарищей, что путь предстоит еще долгий и лишние деньги не помешают. Кроме всего, пришлось изготовить для Гато плеть с тремя хвостами, издающую громкие щелчки, — опять-таки для конспирации. Работа в садах оказалась нелегкой, к вечеру товарищи выматывались, как при гребле в штиль. Трудились на деревьях, из осторожности было приказано привязывать себя к толстым веткам. Но еще тяжелее приходилось морально: мало было вновь почувствовать себя невольниками, но приходилось еще видеть рядом труд настоящих рабов. Хотя Паладиг категорически запретил всякое общение с другими невольниками, во избежание случайного разоблачения, все равно приходилось наблюдать, как свирепый надсмотрщик бьет бичом исхудалых, отупевших рабов. Наказанию подлежали даже попытки съесть плоды, а для голодных людей это было аналогично танталовым мукам, тогда уже озвученным в греческом мифе. Но, при всем возмущении, бывшим рабам приходилось сдерживаться и не вмешиваться ни в какие происшествия. Лишь по вечерам, оставшись без свидетелей, они давали волю своему негодованию.

— Получается, что мы ненавидим египтян только потому, что они превратили в рабов нас, — мрачно высказал Оя, — А у себя на родине мы будем спокойно смотреть на рабов-чужеземцев.

— Ну, а стань ты богатым, будешь ли ты только нанимать людей для хозяйственных работ или предпочтешь держать даровых невольников? — кольнул его «надсмотрщик» Гато.

— Ты прав, конечно. Но все-таки в маленьких государствах, где и рабов мало, нет такой жестокости. Там рабов и свободных поденщиков держат вместе и кормят одинаково. Убить своего раба там невыгодно: он стоит довольно дорого. И я бы обращался со своими рабами мягче, чем здесь или в Та-Кемте.

Все мечты были направлены на скорейшую перемену ветров. Тяжело приходилось даже Кумику, от которого не отходил вавилонянин. Успокоившись на предмет будущей купеческой компании, он стал расспрашивать о торговле в Финикии и на Великом Зеленом море. Каждый вопрос мог содержать ловушку для финикийца, не имевшего вестей с родины уже четыре года. Боясь брякнуть какую-нибудь нелепость, он старался давать уклончивые ответы, ссылаясь на тайну предприятия. Но ряд реальных имен пришлось назвать, чтобы не выглядеть самозванцем. О торговле пришлось сочинить, что он, Кумик, давно отошел от дел, но был приглашен для тайного предприятия как опытный мореплаватель, хорошо знавший Та-Кемт. Ситан предлагал даже не спешить с отплытием, подождать его компаньонов и направиться в Вавилон вместе, но тут финикиец показал себя на высоте: он, мол, намерен набрать товаров в Ахурамазе и первым привезти их в Месопотамию, пока цены будут высокими.

Наконец, наступил день отплытия. Еще затемно «рабов» перевели на судно, утром Нафо получил расчет с хозяином садов, расплатился за постой, и «Дом» снялся с якоря. Вавилонянин провожал новых товарищей и выглядел искренне опечаленным — снова нужно скучать, а его компаньоны прибудут лишь через месяц. Когда гребцы заработали веслами, Ситан помахал рукой и прокричал на языке Та-Кемта, непонятном для окружающих:

— До скорой встречи в Ниппуре, азиатские купцы. Только с моими хозяевами будьте осторожнее, чем со мной, — и, подмигнув, добавил: — Ведь ваш почтенный друг, купец Ребла из Сидона, уже два года как умер. И еще: рабов хоть изредка, но наказывайте плетью на глазах посторонних зрителей!

Кумик, стоящий на руле, покраснел: вавилонянин все-таки раскусил обман. Но в открытие морского пути вокруг пустынного полуострова он поверил, иначе потребовал бы свое рекомендательное письмо назад.

После выхода из бухты был поднят парус, и попутный ветер понес «Дом» на северо-запад, к Бирюзовому морю. Кумик обдумывал любопытную сторону их путешествия: насколько труднее был бы их пеший путь в обход пустыни без корабля? Удался бы он вообще? Или пришлось бы много месяцев ждать случайного каравана? А ведь как были убиты беглецы при виде египетского паруса, приближавшегося к устью речки!

Как скажет много веков спустя писатель:[62] «Спастись при помощи того, что вам угрожало гибелью, — вот верх искусства сильных людей». Сильные духом азиаты, не побоявшиеся смертельной схватки, сумели превратить гибельный для них корабль в спасительный.

Глава VI

МОРЕ: ДРУГ ИЛИ ВРАГ?

Еще у Ситана азиаты выяснили, что расстояние до Ахурамазы всего вдвое больше, чем ширина моря, которое они преодолели во время бури. Это уже не казалось страшным людям, перенесшим так много. Даже при полном безветрии они готовы грести целый день, лишь бы приблизить час достижения желанной цели. Сейчас сохранялось отмеченное ранее явление — течения прилива и отлива. Когда задувал попутный ветер, это имело малое значение, и было решено плыть круглые сутки. Едва же ветер ослабевал или менялся, матросы без колебаний садились за весла. Так как пострадавшие в бою с египтянами товарищи совсем поправились, Кумик нередко передавал кормовое весло одному из них, а сам садился рядом с гребцами.

Берега сохраняли привычный вид обитаемых мест, менялся только преимущественный образ занятий у жителей: то вспаханные поля, то обширные пастбища. Часто к «Дому» устремлялись лодки с одним или тремя-четырьмя гребцами, интересующимися товарами и сразу теряющими интерес при отрицательном жесте. Так было и на четвертые сутки плавания, когда ни небо, ни море не предвещали тревоги.

Так как с утра подул северный ветер, то парус спустили (это потом оказалось огромным счастьем) и шли на веслах. Береговая линия была сильно изрезана, с отдельными рифами, поэтому Кумик отвел судно немного мористее (это тоже вскоре дало положительный результат), передал весло выздоравливающему сирийцу, а сам присоединился к гребцам.

На севере возвышались поросшие лесом, довольно далекие горы, зелень их склонов растворялась в голубой дымке воздуха. А на северо-востоке, как заметил сидящий лицом к корме финикиец, цвет неба стал заметно меняться с голубого на темносиний. Опыт старого моряка сразу подсказал ему необходимость срочных действий.

— Кончайте грести! — скомандовал кормчий удивленным товарищам. — Весла вытащить! Прячьте их под палубу! Теперь отвязать парус — и его туда же!

Привыкшие выполнять, а не рассуждать матросы быстро выполнили все команды. И тут же последовала еще одна:

— Отвязывай реи! Срочно!

Нижнюю рею отвязать было сравнительно просто, и с этим управились быстро, а к верхней полезли по канатам, когда небо на северо-востоке уже покрылось сине-черными тучами и потемнело так, что даже сухопутные люди почуяли опасность. Бедствие надвигалось так быстро, что Кумик скомандовал перерезать снасти, скрепляющие рею с мачтой. Следовало убрать и саму мачту, но на это даже у опытных моряков того времени уходило не менее часа. Обе реи привязали к бортам, и тут же кормчий приказал: троим товарищам перейти на корму, к рулевому веслу, и привязаться к кормовым креплениям, а всем остальным матросам спрятаться под настилом. И вовремя!

Все дальнейшее представлялось страшным сном. Только что воздух был неподвижным и жарким — и вдруг с северо-востока налетел сильнейший, удивительно холодный ветер. «Дом» рванулся с места, как пришпоренная лошадь, по поверхности моря понеслась крупная рябь, затем в корму ударили высокие, непрерывно увеличивающиеся волны. Хорошо, что рифы оставлены позади. Все четыре азиата ухватились за рулевое весло, как последнее средство спасения. Тут, в завершение бед, полил обильный дождь, посыпался мелкий град. Люди, не успевшие надеть даже плащи, подверглись настоящим побоям, но эта неприятность поглощалась страшной опасностью. Ветер сразу и заметно переменил направление, волны ударили в левый борт; корабль угрожающе накренился. Руки гребцов словно окаменели в попытке выровнять ход, даже с риском сломать рулевое весло. Но корабль понемногу стал выпрямляться; сквозь завесу дождя Кумик разглядел товарищей, выскочивших на палубу и навалившихся на противоположный борт. Это Паладиг, не в силах больше находиться в неизвестности и бездействии, дал соответствующую команду. Едва удалось развернуть «Дом» по ветру, как все бросились в трюм вычерпывать воду, в одно мгновение налившуюся на локоть.

Катастрофа продолжалась около десяти минут, показавшихся всем часами. Берег уже исчез из вида, как в сказке, небо осталось плотно затянутым тучами, дождь стал моросящим. Хуже всего, что было невозможно определить направление, по которому их унесло. Ветер ослабел, но остался довольно свежим, а волны — высокими. Пустить в ход весла было невозможно, а вернуть на место реи и парус нечего было и думать. Оставалось отдаться на волю волн. Стало так холодно, что промокшие люди дрожали, не помогали и легкие плащи.

Кумик объяснил товарищам, что такое явление[63] бывает редко, он за годы плаваний наблюдал его лишь раз, у Геракловых столбов. И в прошлый раз наступило сильное похолодание, видимо, холодный ветер в теплых краях и вызывает внезапную бурю. Тогда на глазах финикийца два корабля вместе со всеми людьми исчезли под водой в одно мгновение. Плотные тучи создавали полумрак, а затем быстро пришла вечерняя темнота. Зажженный на корме факел был единственным источником света на всем обозримом пространстве. Всем людям было не по себе от мысли, что их несет на юг, в сторону океана. Это означало бы медленную смерть от голода и жажды — теперь на корабле не держали запасов, так как берег постоянно снабжал моряков продуктами и питьем. Кумик же напряженно вслушивался, не раздастся ли впереди зловещий плеск, говорящий о приближении к скалам. Гибель корабля на рифах означала бы быструю смерть в волнах.

Зато поздний хмурый рассвет принес радость: на горизонте, прямо по курсу, тянулась длинная полоса земли. Хотя солнца не было видно, по светлой полосе зари Кумик определил, что земля находится на западе, а волны несут корабль на северо-запад, постепенно приближая к берегу. Местность была гористой, а прибрежные холмы представляли собой хорошо знакомую пустыню.[64] По расчетам финикийца, «Дом» несло к уже близкому входу в Бирюзовое море, так что «нет худа без добра». Конечно, все натерпелись страхов, зато буря заметно ускорила приближение к желанному морю. Если бы на судне были богатые припасы, кормчий бы направил судно прямо к устью Евфрата. Однако еды и пресной воды было мало, так что придется вновь переплывать море до Ахурамазы, а оттуда плыть к устью Тигра.[65] Ничего, этот порт находится прямо по курсу. Однако вскоре стало ясно, что «Дом» понемногу сносит к берегу. Кумик попробовал отвернуть с помощью руля, но безуспешно. Шквал нагнал массу воды и создал сильное течение, к которому сейчас присоединился прилив. Корабль несло так сильно, словно он плыл по горной реке. Если положение не изменится, судно будет выброшено на берег.

Кумик напряженно всматривался в волны по курсу, а его товарищи — в берег. Там тянулся отлогий песчаный пляж, за ним — гряды холмов, еще дальше — горы. Один раз в разрыве между холмами мелькнул небольшой караван, направлявшийся к северу, он состоял из навьюченных верблюдов, гуртов овец, всадников. Караванщики замахали руками, что-то закричали, жесты их очень напоминали просьбу взять их на борт. Это несколько удивило моряков, но не в их власти было повернуть «Дом» к берегу. Сейчас их обрадовал бы даже встречный, северный ветер, лишь бы он замедлил этот подневольный бег судна к берегу.

Караван скрылся за холмами, прошло еще около двух часов. Прилив уже ослабел, и тут все уловили отчетливое прикосновение днища к песчаному дну, когда корабль соскользнул с волны. Все тревожно переглянулись, кормчий с подручными изо всех сил налег на кормовое весло, опять рискуя его сломать. Однако «Дом», хотя и медленнее, течение продолжало сносить к побережью. Еще касание, толчок, другой, и нос корабля с силой врезался в песчаное дно. Только благодаря предупреждению финикийца все матросы крепко держались за борта или мачту, поэтому не растянулись на палубе. Тут же через правый борт прокатилась волна, к счастью, не очень высокая. Начало заливать водой трюм, Кумик приказал всем вычерпывать. И в это время начался отлив, волны нахлынули уже с левого борта, «Дом» стал заваливаться вправо. Как ни спешили товарищи вычерпать воду и облегчить судно, они опоздали, и скоро корабль косо стоял на мелководье, плотно засев в песке. Все попрыгали в воду, принялись веслами, как рычагами, сдвигать киль с места. Кормчий приказал прекратить это бесполезное молодечество: даже если максимально разгрузить судно, четырьмя десятками рук с этой работой не справиться. Можно надеяться только на сильный западный ветер, да еще на высоте прилива.

А пока требовалось подумать о пополнении провианта, а главное воды. Места здесь, по-видимому, малонаселенные, помочь могут проплывающие мимо лодки или корабли. Но когда они появятся, это еще вопрос. Здесь Паладиг случайно вспомнил о караванщиках — ведь у них можно купить или выменять припасы. Правда, Нафо сразу напомнил, что местные кочевники могут оказаться и разбойниками, а неподвижный корабль для них — лакомым кусочком. Кормчий приказал на всякий случай приготовиться к обороне, египетские луки делали «Дом» серьезной крепостью. Халдей, еще помнивший свои уроки местного наречия, предложил встретить караван и вступить в переговоры. Может быть, караванщики даже согласятся за плату помочь снять корабль с мели?

В сопровождении десятка хорошо вооруженных товарищей Нафо достиг берега и направился к холмам. С вершины одного из них по временам удавалось рассмотреть вдали движущиеся фигурки. Идти к ним навстречу или подождать здесь? Встретиться с ними вдали — значит договориться до того, как они узнают о бедственном положении «Дома». Зато разбойникам легче будет расправиться с путниками по частям. Ожидать их здесь — значит встретить противника сообща, во всеоружии, но удастся ли договориться?

Как и следовало ожидать, товарищи запротестовали против удаления от судна. Более часа прошло в напряженном ожидании, затем из-за ближайшего холма начали появляться отдельные всадники, донесся собачий лай. У караванщиков тоже поднялась тревога, вперед выехали два десятка всадников в полном вооружении. Нафо сложил руки рупором и прокричал слова приветствия, затем все путники медленно стали спускаться, не сводя глаз с кочевников. Наконец, молодой и лихой наездник подскакал на расстояние четверти стадии и прокричал несколько слов, одновременно и знакомых, и чужих. По интонациям все-таки определялись мирные намерения, а из последующих слов стало ясно, что караванщики просят моряков перевезти их через море, в Ахурамазу! По-видимому, сухопутные люди не поняли по виду корабля, в каком бедственном положении он находится, а приняли все за остановку по их былой просьбе.

Нафо не был бы самим собой, если бы мгновенно не сориентировался и не начал торговаться. Прежде всего он потребовал (!) от аборигенов, чтобы они помогли столкнуть судно с мели, ведь совместных усилий людей и лошадей должно было хватить. Затем начал переговоры о плате. Как и следовало ожидать, денег у кочевников не было (или они не хотели сознаваться в обратном), заплатить предполагалось натурой. Все столпились на берегу, подошедший финикиец начал расчеты грузоподъемности «Дома». Главную трудность представляли не люди, а животные. Как их разместить, удерживать на месте во время волнения, чем кормить и поить? После долгих споров было решено, что возьмут трех груженых верблюдов, двух лошадей, полтора десятка овец при пяти сопровождающих караванщиках. В качестве платы взяли воду, продукты (в том числе живых овец), а также требование сесть за весла, если обстоятельства того потребуют.

Дождавшись прилива, уже в темноте, приступили к операции по освобождению судна. Прежде всего перетащили на берег весь груз, на борту остался лишь Кумик. Труднее всего было заставить войти в воду животных. Верблюды просто упрямились, лошади открыто бунтовали, но опытные погонщики и наездники сумели уговорить строптивцев. Моряки веслами, а аборигены руками раскачивали корпус, а животные с хозяевами напряженно тянули. Нужно было спешить, пока ноги касались дна, и это вливало новые силы. И усердие превозмогло все трудности! «Дом» вновь закачался на волнах, и тут же приступили к обратной погрузке, а затем по сходням, удерживаемым руками, стали заводить на борт животных. Спешно на носу устроили коновязь, а в трюме — загон для овец, владельцы разместились при животных, и приливная волна понесла корабль на север, ко входу в Бирюзовое море. Солнце быстро скрылось, и моряки двинулись к родине, направив корабль прямо на путеводную звезду.

Ситан много рассказывал об этих местах, поэтому финикиец принял решение преодолеть пролив в два приема: сначала прямо по курсу до одного из двух больших островов,[66] на севере пролива, затем — до Ахурамазы, лежащей на другом. По расчетам Кумика, плыть вдоль берега предстояло около суток, затем столько же времени — переплывать пролив. Вавилонянин оставил несколько рекомендаций к местным купцам, поэтому в городе неожиданностей не предвиделось, гораздо больше кормчего тревожили чужаки на борту. Хотя, впрочем, тем тоже могло быть не по себе, ведь они, оторванные от собственного племени, так же могли бояться «хозяев».

Переждав время отлива на якоре, утром вновь пустились в путь. Пользуясь тихой погодой, восстановили рангоут и подвязали парус. Течение было сильным, что подсказывало опытному кормчему близость пролива. И действительно, ближе к полудню берег стал скалистым и начал понемногу отклоняться к западу. Скалы то далеко вдавались в море, то расступались, образуя большие бухты, некоторые выступали из воды вдали от берега. Пришлось вновь взять против ветерка, мористее, что вызвало волнение у пассажиров — никак нельзя было объяснить сугубо сухопутным людям, что все делается для их же блага.

И вот наступил момент, который Кумик давно предчувствовал: вдали слева появились могучие буруны, означавшие прорыв течения в горловину Бирюзового моря. Берег исчез, моряки сели за весла, предварительно сотворив благодарственную молитву. Привычный юго-восточный ветер был сейчас больше помощником, чем препятствием, поэтому решено было поднять парус. На радостях все запели песни, мало заботясь, что слова и мелодии различны, — они достигли последнего рубежа, после которого путь был уже знаком их кормчему, значит, времена неопределенности остались позади. Да, толстоватым оказался «палец», протянутый их родиной к Африке, но и Кумик оказался прав, предложив именно этот путь. Теперь было ясно, каким был бы финал, начни азиаты свой путь сушей или на лодках, в сторону Лазурных вод!

Без колебаний кормчий направил «Дом» в открытое море, в первый раз по доброй воле. На этот раз никто из путешественников не боялся, настолько все привыкли доверять своему славному кормчему. Паладиг мысленно припомнил, что именно благодаря финикийцу азиаты смогли благополучно выбраться из Африки. Сравнить вклад Кумика в спасение всех можно разве что с действиями покойного Вальтиа, вырвавшего товарищей из египетской западни в горах. Встреча с финикийцем-кормчим в самый подходящий момент, на последней границе Африки с морем, вполне могла быть благословением богов.

Между тем быстро надвигалась темнота, и вновь единственным маяком в ночи стала Полярная звезда, теперь уже поднявшаяся над горизонтом почти на треть небосклона. На носу и корме «Дома» зажгли факелы, кормчий остался у весла в одиночестве, а его помощники перебрались на нос, якобы для наблюдения за морскими скалами, а в действительности — за пассажирами. Верблюды и овцы оставались равнодушными к новому способу передвижения, а кони долго не могли успокоиться, да и неподвижное стояние их тяготило. Таким образом, возле лошадей все время хлопотали погонщики, и наблюдать за ними всеми было нетрудно.

Рассвет сразу развеял тревоги — с верхушки мачты на северо-западе отчетливо виднелась полоска земли. А около полудня уже с палубы хорошо просматривался низменный зеленый беpeг, с разбросанными строениями и вспаханными полями. Самое интересное, что со стороны берега к кораблю устремились лодки того же типа, что и виденные раньше. Гребцы не испытывали страха перед незнакомым кораблем, они еще издали кричали что-то на незнакомом языке; зато пассажиры, по-видимому, прекрасно все понимали и вступили в переговоры. Очевидно, лодочники интересовались товарами, а караванщики — ценами. Обе стороны казались явно неудовлетворенными, а когда Гато на шумерском наречии объявил, что товаров на корабле нет, гребцы сразу отвернули.

Кормчий приказал товарищам немного подвязать парус и сесть за весла. «Дом» развернулся вправо и поплыл вдоль берега, постепенно приближаясь в поисках удобного места для временной высадки. Конечно, можно было плыть и дальше, но морякам хотелось приготовить горячий обед, а караванщикам — выгулять и размять лошадей. Вскоре на самом берегу был замечен невысокий холм с обрывистым склоном, а за ним — зеленая низина. Очевидно, прибой подмыл и обрушил край холма, и глубина здесь была достаточной для якорной стоянки. Бросили якорь, вплавь перетащили на берег канат, с его помощью стали буксировать плот с лошадьми, парой овец, дровами и посудой. Тут же развели костер, принялись жарить шашлык и варить суп из баранины, пока всадники некоторое время скакали по низине. Трапеза была общей для хозяев и гостей, однако есть всадники сели отдельно, в стороне — видимо, вера не позволяла. Сразу после обеда перебрались на корабль, Кумик и вахтенные пообедали и легли спать, Нафо стал к рулю, и «Дом» помчался по волнам к очередной цели — Ахурамазе.

Северную оконечность острова обогнули довольно скоро, и вновь впереди открылся морской простор. Лишь с вершины мачты виднелась далекая земля. Над кораблем кружили крикливые морские птицы, из воды перед носом корабля выскакивали дельфины. Гребцы, не ощущая усталости, подталкивали корабль к желанной цели, даже поправившиеся раненые трудились наравне с товарищами. Вперед, вперед! К вечеру скользившие по воде лодки и барки указали путь к порту, туда и повернул корабль проснувшийся финикиец. Несмотря на бессонную ночь, он не мог продолжать спать — так хотелось увидеть город детства. И он был вознагражден, так как еще до заката впереди появились дома. Особенно отчетливо на фоне неба выделялись купол и три шпиля храма, заметно удивившие Кумика; несмотря на предельное напряжение памяти, он не мог опознать величественную постройку. Очевидно, храм построили недавно. Другие достопримечательности были памятны, и из глаз финикийца выкатились две тяжелых слезы: перед ним стояли воспоминания отрочества, вид больного отца в одинокой комнате, уплывающие на восток спутники, скука проживания в чужом городе. Тогда очень хотелось быстрее вырваться и плыть домой, но теперь страстно желалось скорее достигнуть этого первого знакомого города.

Караванщиков с животными выгрузили на берег, в стороне от Ахурамазы, так как морякам не хотелось платить пошлины за ввозимые товары. Вхождение в порт было решено также отложить до утра. Можно было этого и не делать, а добраться до города пешком, закупить продовольствие и доставить на борт. Однако это означало оставить «Дом» с ослабленным экипажем под угрозой нападения грабителей на лодках. А в порту корабль будет в безопасности, придется только уплатить пошлину за стоянку. Когда стоял такой выбор, Кумик предпочел официальных грабителей, подвел «Дом» как можно ближе к Ахурамазе и остановился на рейде в двух десятках стадий от входа в порт. Отсюда были хорошо видны огни города, по воде хорошо доносились удары барабанов, зазывающих гостей в харчевни, музыка и пение — жители наслаждались вечерним отдыхом.

Требовалось обновить легенду. Еще во время ремонта Кумик закупил на рынке наборы восточных одежд для всех товарищей, и больше тем не требовалось изображать из себя рабов. Для таможенников был составлен рассказ, что корабль вместе с командой нанят в стране Инд купцом Ситаном (здесь это имя было хорошо знакомо), что «элита» корабля — купцы из Передней Азии, воспользовавшиеся оказией, что товары из Инда хозяин уже выгодно продал по пути, а корабль отправил в город Ур для закупки новых. Поскольку на судне груза, облагаемого пошлиной, не было, то таможенники сразу утратят интерес.

Так и случилось. Когда утром «Дом» на веслах достиг гавани, на него обратили мало внимания, так как кораблей на рейде было много. Заинтересовала лишь необычная форма корпуса, но для объяснений хватило ссылки, что корабль — из какой-то страны «за Индом». Пошлину взяли скромную, а небольшие подарки сразу помогли отвадить таможенников от дальнейших расспросов. После этого Кумик совершил два рейда в город, каждый раз с новой половиной товарищей, чтобы все смогли увидеть этот прекрасный порт. Ему, кстати, предстояло еще больше расцвести в Средневековье, в нем побывал даже Афанасий Никитин, по пути в Индию и обратно. Финикиец нашел много нового в центре, а окраины и рынки оказались такими же, как и четверть века назад. Возле нового храма Кумик нашел и новый дворец правителя, украшенный красивой голубой плиткой из Инда, замкнутый в бронзовую ограду и резные ворота. В глубине просматривались роскошный сад и небольшие фонтаны, а по бокам от входа стояли огромные каменные быки.

На окраинах же, где проживали ремесленники и другой бедный люд, вдоль кривых улочек тянулись глинобитные, украшенные причудливыми белыми и красными узорами или же сложенные из дикого камня глухие заборы с низкими калитками или узкими деревянными воротами. На рынке было шумно, ржали лошади, ревели ослы, старались перекричать друг друга ретивые восточные купцы и ремесленники, покупателей часто хватали за одежду и зазывали к прилавкам или в небольшие лавочки. Правда, товары были добротными, надувательство пока что не вошло в моду. Поэтому выбор товаров не отнял много времени, и уже к вечеру «Дом» был готов к отплытию. Кумик отчасти выполнил поручение Ситана и зашел к одному из богатых судовладельцев. Дела у того сейчас были в застое — все наличные корабли ушли на восток, пока дули северо-западные ветра, а поэтому он охотно принял и внимательно выслушал рассказ финикийца. Приходилось, конечно, быть сдержанным и часто ссылаться якобы на секретность дела, так как нужно еще согласовать вопрос с сыновьями Мурашу, а пока ограничиться общими вопросами и передачей письма от Ситана. Хозяин хорошо угостил тройку «купцов», предлагал остаться ночевать в его доме, но кормчий сослался на срочное поручение. Тогда судовладелец взялся их проводить и оказался полезным. Отплыть предполагалось с отливом, но встречный юго-восточный ветер теперь создал препятствие. И хозяин предложил нанять лодочников, чтобы те отбуксировали корабль из гавани. Моряки согласились и были удивлены быстротой исполнения. Несмотря на поздний час, по оклику купца тут же сбежались десятки людей, желающих заработать. Это позволило нанять лодочников по минимальной цене, и дело завертелось. Тут же к кораблю подплыли шесть довольно крупных лодок, проворно были заброшены и прикреплены канаты, азиаты сели на весла, лодочники дружно заработали — и «Дом» совместными усилиями людей и отливного течения двинулся к югу.

Прошло часов пять, лодки вместе с кораблем вошли в пролив между берегом и островом. Здесь ветер стал почти попутным, зато начавшийся прилив создал встречное течение, и помощь лодочников опять стала необходимой. А на рассвете произошла неожиданная коллизия: лодочники вдруг потребовали удвоить плату, поскольку приходится работать без отдыха. Расчет был безошибочным: заменить работников вдали от населенных мест было некем, а грести самим — тяжело. Пришлось согласиться на это требование. Лишь днем, когда прилив ослабел, а направление плавания изменилось к западу, стало возможным обойтись без этих вымогателей. Чувствовалось, что такой трюк проделывается постоянно, но сердиться на бедняков, озабоченных пропитанием семей, не приходилось. Целый день «Дом» плыл по неширокому проливу, лишь потом оказался в открытом море.

Дальнейшее плавание стало довольно однообразным: вдоль берегов под ветром и веслами днем, или только под ветром — ночами, или только на веслах — при штиле. Были и бурные дни и ночи, но особых страхов они не вызывали. «Дом» теперь находился во внутреннем море, и унести в океан никакая буря его не могла. Опасности еще, конечно, оставались, но пришла беда совсем с другой стороны.

Плавание по Бирюзовому морю продолжалось уже полмесяца, и нетерпение путников нарастало. Плыли практически без задержек, даже провиант закупали с встречных лодок. Необходимость пережидать бурю в какой-нибудь бухте рассматривалась как наказание богов. Полный штиль и необходимость целый день грести, наоборот, позволяли переключаться с тягостного ожидания на тяжелую работу. Доходило до того, что в такие минуты даже кормчий — Кумик или Нафо — закрепляли рулевое весло с помощью веревок, а сами садились за обычное весло рядом с товарищем. Если штиль приходился на ночное время, плыли при свете факела, закрепленного на носу.

Накануне события из небольшой реки запаслись на всякий случай водой, мутноватой, так что поначалу приходилось фильтровать ее через тряпки. А дальше пошла довольно пустынная и безводная местность, так что кормчему оставалось только хвалить себя за предусмотрительность. Был час прилива, и путь «Дому» преградила довольно высокая гора с острой вершиной, выступившая в море и окруженная бурунами. Чтобы не наскочить на подводные обломки горы, требовался непростой маневр, и Нафо разбудил главного кормчего. Кумик вскочил, словно и не спал, и тут же стал к рулю. Поворот достиг почти девяноста градусов.[67] Когда корабль повернулся к берегу кормой, с вершины горы повалил густой черный дым, словно из жерла вулкана. Но, поскольку грохота и сотрясений не было, то автором мог быть только человек, однако зачем людям разводить такой сильный огонь в этой пустынной местности и в столь неподходящем месте? При других обстоятельствах Кумик и Нафо всерьез задумались бы над этим вопросом, но сейчас все их внимание привлекал маневр. У халдея только мелькнула мысль, что такой высокий столб дыма виден за сотни стадий. Когда же «Дом» оказался на безопасном расстоянии от берега, дым уже рассеивался ветром и никого на вершине видно не было. Скорее всего, это явление навсегда останется загадкой. Финикиец пожал плечами и тут же вновь улегся спать.

Наступил вечер, молодой месяц закатился сразу же после солнца. Кумик заступил на вахту, поставив двоих товарищей на носу рядом с факелом. Море, освещенное лишь слабым сиянием звезд, казалось почти черным, суша угадывалась лишь по неясному силуэту, заслонявшему ночные светила по правую руку. Обидно наткнуться на скалу, когда желанная цель уже так близка. Может быть, правильнее было в такую темную ночь стать на якорь, но дул легкий попутный ветер, и нетерпение товарищей, жаждавших конца плавания, заставило финикийца рискнуть. Кумик нервничал, периодически уступал весло напарнику и с носа корабля напряженно вглядывался, а главное, вслушивался, но ничего определить не мог. Время подходило к полуночи, когда зоркий глаз кормчего уловил на воде нечто более черное, чем сама ночь, причем это «нечто» не было единственным, а казалось разбросанными пятнами. И все же самое тщательное прислушивание плеска не обнаружило. Значит, это не скалы, а лодки. Но что могут делать рыбаки в такой тьме, если ночью предпочтительнее охотиться на рыбу с огнем? А сети выставлять без света и в полной тишине рыбакам совсем нелепо. Неужели они не видят факела на идущем прямо на них корабле и не понимают опасности? Вдруг сознание кормчего молнией пронзила мысль о черном дыме на вершине горы. А не был ли он сигналом, поданным издалека для сообщников?

— Поднимайте тревогу, но тихо, — шепнул финикиец товарищам, а сам первым делом разбудил Паладига. С момента выздоровления раненых все спали только на палубе, чтобы ни у кого не было привилегий.

Привычные к мгновенным пробуждениям, азиаты тут же выстроились вдоль бортов с оружием в руках. Кумик шепотом разъяснил свои подозрения и сразу приказал обматывать стрелы промасленной паклей — ее припасли еще египтяне. Через минуту все было готово, один лучник зажег паклю от факела и пустил стрелу высоко в небо. Такие предшественницы осветительных ракет применялись с незапамятных времен. Повиснув на несколько секунд над водой, горящая стрела осветила участок моря с двумя десятками небольших лодок, выстроившихся в виде подковы, разрывом к «Дому». И мгновенно все переменилось: спереди донеслись воинственные крики, шлепки весел по воде, и лодки сорвались с места. Следующие горящие стрелы позволили определить, что в каждой лодке сидит от трех до пяти человек, значит, численное превосходство врагов — минимум четверное. Кормчий передал командование боем Паладигу, а сам побежал к рулю. Ассириец мгновенно почувствовал себя в своей естественной роли и велел выпустить весь залп, горящими и обычными стрелами, в ближнюю лодку слева.

Два десятка стрел сразу уложили весь экипаж лодки, и гасить стрелы, вонзившиеся в ее борта, стало некому. Через минуту большой пылающий «факел» осветил поле боя, и лучшие стрелки стали пускать стрелы направо и налево. А в борта корабля застучали камни, выпущенные из пращей, и метательные дротики; некоторые их них свистели и над палубой. Зловещее кольцо из двух линий, выстроившихся вдоль бортов корабля, смыкалось. И здесь Кумик показал себя во всем блеске, приказав всем свободным от боя сесть на весла правого борта. Непостижимым образом он стал резко разворачивать корабль влево, и «Дом» двинулся на одну из вражеских линий, на прорыв, причем теперь морякам угрожала только половина врагов. А Паладиг тут же велел стрелять по ближним лодкам с обеих сторон. Кроме прямого урона от стрел, враги тут же потеряли две лодки: одну, с неполным экипажем, корабль таранил и пустил на дно, другая попала под удар весла и переломилась. А на моряков дождем сыпались камни: дротиков, по-видимому, у врагов больше не было.

Прорезав атакующую линию, «Дом» вырвался из кольца. А Кумик уже дал гребцам команду пересесть на левый борт и налечь на весла, а сам передвинул руль в противоположную сторону. Корабль быстро вернулся на прежний курс, так что теперь ему непосредственно угрожала только четверть всех лодок, с правого борта, остальные были далеко. Все лучники одновременно дали залп, затем бросились к веслам правого борта. Вода вокруг корабля буквально закипела от гребли. Факел погасили, чтобы уходить в темноте. Паладиг лихорадочно подсчитывал: три лодки противника уничтожены, еще на трех-четырех экипажи выведены из строя, корабль вырвался из окружения, фактор внезапности нападающими утрачен. Да и судя по примитивности оружия у врагов, это местная голытьба, а не воины. Погони не будет!

И действительно, плеск от лодочных весел удалялся. По-видимому, враги сочли добычу слишком опасной. Однако, несмотря на победу, морякам следует быстрее удалиться. Если это не разбойничья шайка, а просто рыбаки, тайно совмещающие рыбную ловлю с морским грабежом, они могут нажаловаться местным властям. Мол, неизвестные морские разбойники на корабле напали ночью на них, мирных тружеников. То же возможно, если грабители действуют при попустительстве властей, делясь с последними добычей. В общем, если удастся убраться подальше, то считай, что легко отделались! И тут же Паладиг подскочил, как ужаленный. Отделались! А нет ли потерь на корабле?

Не зажигая даже фитиля, ассириец начал поиски на палубе: шарил руками и прислушивался. Очень скоро до него донеслись стоны. К вожаку подполз раненный дротиком в спину, обливающийся кровью сириец. Оружие глубоко вонзилось в правую лопатку, но застряло в кости. Главная беда состояла в том, что рукоятка соскочила, и наконечник оставался в теле. Паладиг выдернул острие, кровь потекла сильнее, но боль уменьшилась. Ассириец передал раненого кому-то из товарищей, чтобы отвели в каюту и перевязали, а сам продолжил поиски. И вдруг похолодел: возле мачты распростерлось неподвижное тело. Убитый? Паладиг склонился ко рту пострадавшего и расслышал хриплое, какое-то булькающее дыхание. Теперь вожак сам стащил раненого вниз и здесь зажег, наконец, свечу. Это был хетт, оглушенный камнем из пращи; левая половина лица представляла собой сплошную рану, но глаз уцелел. Оставалось удивляться, что череп выдержал такой удар, Паладиг на войне видел результаты прямого попадания камня из пращи в незащищенную голову. Рану промыли, насколько возможно, от крови, перевязали, раненого уложили в постель. Только после этого ассириец поднялся на палубу и сделал перекличку; остальные товарищи отделались легкими повреждениями, борта «Дома» защитили моряков. Паладиг посоветовался с кормчим, тот одобрил решение уходить как можно дальше. Азиаты гребли всю ночь, лишь к утру почувствовали полное изнеможение. Рассвет озарил пустое море — враги исчезли. Кумик осмотрел оснастку корабля, парус оказался в нескольких местах порванным, в бортах кое-где торчали вонзившиеся дротики с железными наконечниками. При внимательном осмотре кормчий заметил на мачте, на высоте человеческого роста, вмятину от камня. Очевидно, хетт пострадал от рикошета, мачта приняла на себя часть удара, поэтому он и остался в живых.

Печально, но Азия грозила путешественникам гибелью ничуть не менее Африки.

Глава VII

ПЕРВЫЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ

После полудня берег начал меняться на глазах — пустынная местность превращалась в населенную. Сначала потянулись деревни, затем недалеко от моря обрисовался городок. Очевидно, нападавшие ночью были именно разбойничьей шайкой, действующей на «ничейном» море, и к властям с жалобой обращаться никто не будет. Состояние раненых было тяжелым, но тревоги за жизнь уже не было. У сирийца кашля с кровью не было, значит, легкое не задето. Хетт утром пришел в сознание, жаловался на головную боль и полную потерю памяти о ночных событиях, но стакан доброго вина немного помог. Успокоившись на этот счет, Кумик уже собирался предаться заслуженному сну, когда одно из зданий городка привлекло его внимание.

— Нафо! — окликнул кормчий товарища дрогнувшим голосом. — Что это, по-твоему?

— Где? Вот это? Храм.

— И все? А между прочим, храмы такой формы строят только в одной стране.

Нафо вгляделся: храм был невысоким, малопримечательным, только тупой пирамидальный купол с входом находился не на фасаде, а в торце здания. Смертельно побледнев, он с мольбой вгляделся в финикийца. Тот кивнул.

— Халдея!

Вопль Нафо был таким пронзительным, что остальные товарищи вскочили и еле успели подхватить кричащего, пока он не свалился за борт. Халдей рухнул на колени и забормотал молитву на родном языке, не сводя взгляда со здания. Затем обернулся к кормчему с мольбой сделать остановку и свезти его, Нафо, на берег для посещения храма. Хотя ветер и течение были попутными, ни у кого не возникло ни малейших возражений — все хорошо представляли себя на месте счастливца.

Все было проделано очень быстро. Нафо переоделся в лучшее платье, попросил у кормчего немного денег в счет своей доли, спустился на плот, который повлекли четыре пловца, в том числе Паладиг. На берегу товарищи, надев обычные плащи, пошли позади халдея, посмеиваясь над непривычной переменой: только что он был в экстазе, а теперь погрузился в глубокие раздумья, словно отрешившись от действительности. Редкие встречные на берегу с удивлением смотрели на незнакомые одежды, а Нафо тут же ненадолго оживлялся, жадно вслушиваясь в родную речь. В этот час в храме почти никого не было, что соответствовало желанию изгоя свободно поговорить со жрецом.

Попросив товарищей остаться снаружи (в Халдее иноверцам вход в храмы запрещался), Нафо опустился на колени и так пополз по ступеням, поминутно кланяясь и что-то шепча, затем скрылся в проеме. Что происходило внутри, товарищи узнали только через час и в общих чертах: их друг принес что-то вроде покаяния за то, что несколько лет не посещал святого храма, прошел обряд очищения, внес вклад на украшение храма. Несколько удивило Паладига, что в руке товарища была свинцовая табличка с клеймом и коротким клинописным текстом. Никто не подозревал, как пригодится очень скоро этот документ, подтверждающий полное прощение за длительное «отлынивание» от веры. И никто потом не мог разгадать чувство предвидения, озарившее их товарища. За этот час успели разыскать менялу и обменять золотой египетский талант на местные деньги, и Нафо расплатился со жрецом.

Некоторое время Нафо оставался погруженным в себя, затем словно очнулся и быстро зашагал к плоту; товарищи едва поспевали и удивленно переглядывались. На борту «Дома» халдей сразу переоделся в рабочее платье и встал к рулевому веслу. Команды, отдаваемые им, выдавали крайнее нетерпение, и все моряки постепенно заразились этим чувством. Местность была довольно однообразной, селения и поля сменялись пустошами, пастбищами с тучными стадами, одинокими домиками и хижинами, лишь в одном месте встретилось напоминание о войне — опаленные развалины в окружении довольно свежих могил.

Дневной кормчий так пожирал глазами видения родной земли, что часто «терял ветер» и заставлял судно рыскать среди невысоких волн. Но никто не высказывал недовольства, каждый на его месте был бы так же рассеян.

Вечером он с большой неохотой уступил руль главному кормчему, упросив не задерживаться ни по какому поводу. Лицо Нафо было бледным и отсутствующим, глаза блестели, он отказался от ужина и улегся спать в стороне от товарищей, словно уже чувствовал себя чужим. Может быть, он боялся уловить в словах друзей зависть? Это осталось невыясненным.

Наученный горьким опытом предыдущей ночи, Кумик не стал зажигать факел, а оставил на корме тлеющий фитиль и пучок сухих веток, увеличил число вахтенных до шести человек, а всем остальным велел ложиться спать с оружием. Для раненых были заготовлены в каюте кувшин воды, смешанной с вином, и чистая вода для примочек. Кормчий стоял у руля вдвоем с напарником, часто отлучался на нос «Дома» и внимательнейшим образом всматривался в темные воды впереди. Проходя в очередной раз на корму, Кумик уловил чей-то приглушенный стон, но не придал этому значения: бывшие рабы часто стонали и вскрикивали во сне: годы рабства не так-то просто отпускали страдания из подвалов памяти.

Через полчаса кормчий опять пошел на нос и теперь уловил стон настолько мучительный, что насторожился. Ничего не видя в темноте, он зажег хворостину и начал оглядывать палубу. И в отдалении от остальных товарищей он увидел скорчившуюся фигуру Нафо. При слабом свете было видно, что лицо халдея бледно, покрыто потом и искажено страданием. Тронув плечо, финикиец ощутил холодную липкую кожу.

— Что с тобой?

— Ничего…, не обращай внимания… — прозвучал прерывистый шепот.

Не требовалось больших познаний в медицине, чтобы понять, насколько серьезно болен товарищ. Кумик сейчас же распорядился перенести больного в каюту, откуда раненый сириец немедленно ушел сам. Здесь, при свете фонаря, кормчий смог хорошенько расспросить больного, причем все время приходилось гнать из дверей встревоженных товарищей — пугающая весть сразу подняла всех на ноги. Живот больного напоминал доску, прикосновение к нему сопровождалось стонами сквозь зубы. Ясно было главное: у Нафо грозная болезнь в животе — разлитие желчи,[68] и без лекаря тут не обойтись. На берегу не было видно ни огонька, и все моряки бросились к веслам, стремясь быстрее привести «Дом» к городку или большому селению. Можно было подумать, что у них не было тяжелой работы предыдущей ночью, сегодняшним днем и вечером. Попутный ветер немного посвежел, словно тоже стараясь помочь общему делу.

Однако на берегу была либо тьма, либо отдельные огоньки, да и те на отдаленных возвышенностях — видимо, костры пастухов. К утру измученные люди сели отдохнуть и подкрепить силы едой. К этому моменту состояние больного изменилось к худшему: тело уже горело, лицо стало багровым, даже дышать ему стало тяжело. И здесь судьба словно смилостивилась — на берегу показалось довольно большое селение. Нечего было и думать перевозить больного на берег, даже толчки корабля от волн отдавались усилением болей в животе бедняги. Тут же спустили плот, и Кумик, знакомый с местным языком, лично отправился с тремя товарищами на берег. Несмотря на ранний час, собравшиеся доить коров женщины были уже на ногах, и от них удалось быстро узнать место жительства лекаря. Зато возникло неожиданное препятствие: лекарь, напоминавший чем-то деревенского колдуна, наотрез отказался отправляться на чужеземный корабль, даже за хорошую плату. Видимо, похищение жителей моряками были здесь не редкостью.

Кумик без колебаний предложил остаться на берегу в качестве заложника. Правда, товарищи сразу возразили — а кто будет объясняться с лекарем на корабле? Пришлось переиграть — заложниками останутся все трое. Лекарь согласился, но отказался плыть на плоту — его должны были перевезти на лодке местные рыбаки. Получив задаток и передав заложников в руки сельских стражников, он с Кумиком направился к берегу. На борт «Дома» лекаря и кормчего буквально втащили на руках. Однако возле больного пробыли недолго, так как лекарь ничем помочь не мог, лишь прочел какое-то заклинание, после чего больной впал в забытье. Лекарь даже отказался от второй части платы, лишь бы скорей уехать.

Сразу после возвращения отпущенных товарищей «Дом» сорвался с места. Возникло настоящее соревнование для халдея между приближением смерти и прибытием в родной дом. Всем вдали чудилось устье большой реки, тем более что вода в море приобретала все более явственно желтовато-коричневый оттенок — явный признак заноса ила из устья. Вечером Нафо очнулся, лицо его заострилось и приобрело землистый цвет, сознание было то ясным, то спутанным. Паладиг сел рядом на какой-то ящик и ловил каждое слово старого друга, удерживал его в моменты возбуждения. В минуты просветления халдей шептал три женских имени и одно мужское (это он обращался к жене, дочерям и сыну), название родной деревни и слова: «Вперед, домой». И еще попросил вынести его на палубу, где морской воздух и заходящее солнце, где еще видны берега его родины. Поскольку терять было уже нечего, последнюю волю умирающего исполнили со всеми предосторожностями. На палубе Нафо не мог даже шептать, только несколько слез скатилось из глаз в тот момент, когда солнце село в море на западе, перед воротами в его дом. Паладиг сидел рядом, подавленный горем.

Многие товарищи также не могли сдержать слез. Пройти столько испытаний на чужбине, вырваться из самых безнадежных ситуаций, уцелеть прошлой ночью в последней битве на море — и умирать от какой-то болезни перед самым свиданием с родными и близкими! И почему эти болезни не тронули Нафо при голодовках, страданиях от жажды в пустыне, при изматывающих тело переходах, в страшных бурях и битвах — и настигли здесь, в тихом заливе? Силы иссякли?[69]

Умершего завернули в кусок паруса и унесли в трюм, в прохладное место. Поскольку уже завтра тело будет доставлено на родину, нет смысла хоронить его по морским обычаям, в пучине. И опять все прочитали искупительные молитвы, а затем без сил улеглись спать. Утром все старались не смотреть друг на друга, словно были виноваты в смерти друга. Паладиг отошел от товарищей, стоял на носу корабля, всматривался вдаль и не отвечал на вопросы. У первого же селения Кумик сделал остановку, купил целый мешок соли, которой засыпали тело внутри паруса.

Между тем не только суша, но и море вокруг становилось все более оживленным. Повсюду сновали лодки разных размеров, плыли парусные баркасы с грузами, большие связки бревен с плотогонами. Часто люди подплывали к «Дому» и пытались завязать деловые разговоры, а то и просто удовлетворить любопытство. Однако и кормчий, и гребцы отмахивались. Лишь когда впереди отчетливо обозначились песчаные отмели — речные наносы, Кумик сам начал расспрашивать лодочников о фарватере, а когда стало видно окруженное густой зеленью устье огромной реки — о местонахождении рыбацкой деревни. Заводить «Дом» в реку было, в принципе, возможно, но Кумик воспротивился: это ведь устье Тигра, а не Евфрата. Вместо этого оставили судно на рейде, в стороне от оживленной магистрали, а тело в саване доставили к берегу на плоту.

На берег высадились Паладиг и Гато, они никому не уступили права отдать товарищу последний долг. Кумик остался на корабле, ему ввязываться в «сухопутные» дела не следовало. На ассирийце была богатая одежда, на шумере — простая; уже была разработана новая легенда, вполне пригодная для деревенских жителей. Паладиг должен был изображать владельца судна, у которого покойный служил матросом и умер от тропической лихорадки месяц назад (сказать жене, что умер накануне, было бы слишком жестоко). А он, честный человек, пришел отдать родственникам причитающееся жалование. Поскольку деревня находилась в пределах видимости, Паладиг не стал перегибать палку и нанимать для важности повозку. Двое азиатов остались на берегу охранять плот с телом покойного.

До деревни добрались скоро, по хорошей дороге, так же быстро Гато выяснил на шумерском языке, где дом Лашиты, жены Нафо. Здесь, в рыбацкой деревне, дома были устроены иначе, чем в селении скотоводов: заборы невысокие, дворы просматриваются с улиц, дома обращены окнами в любую сторону. И жилище Нафо знало когда-то лучшие времена. Теперь забор местами покосился, части досок не хватало, сад был ухожен, но ветки деревьев давно не обрезались. И дом, довольно просторный, заметно постарел: краска сильно осыпалась, деревянная резьба кое-где выпала, тес крыши лежал волнами. Люди, указавшие Паладигу нужный дом, остановились неподалеку и с любопытством ожидали развития событий; несколько женщин, присоединившиеся к ним, разговаривали так громко, что привлекли внимание хозяйки. К калитке приблизилась женщина в скромной опрятной домотканой одежде и вязаной шапочке; гости сразу заметили, что признаков траура в наряде нет. Ассириец с болью в сердце подумал, что теперь ей придется надеть вдовий наряд. Хозяйка приблизилась с недоуменным выражением лица. Трудно было определить ее возраст; восточные женщины вообще старятся лицом довольно быстро, а тревога за мужа и наступившая нужда не способствовали сохранению молодости.

Заговорил с женщиной Гато, он представил богато одетого спутника как владельца корабля, затем сразу разрубил узел, высказав подготовленную версию. Лашита выслушала рассказ довольно спокойно, не стала голосить, только побледнела и навалилась грудью на калитку. Пробормотав что-то вроде: «Я этого давно ожидала», она впустила гостей и пошла к дверям, но по дороге покачнулась и была подхвачена двумя парами рук. Уже приблизившиеся к забору односельчане всполошились, послышались тревожные выклики. Гато махнул им рукой, сказал: «Приходите завтра», и все трое вошли в дверь. Внутри дома также царила бедность, но чистая и опрятная. Сразу за сенями оказалась довольно просторная комната для приема гостей, со скамейками вдоль стен, но без столов — видно было, что гости здесь давно не собирались. На беленых стенах оставались светлые прямоугольники от висевших когда-то ковров. В комнату из боковой двери вошел высокий худой отрок лет четырнадцати, с красивым тонким лицом и серыми внимательными глазами — сын Нафо, совершенно на отца непохожий. Хозяйку поспешно посадили на скамью, мальчика послали за водой. Очень быстро женщина пришла в себя, обняла сына и прошептала:

— Теперь ты сирота.

Мать тихо заплакала, мальчик обратил к пришельцам непонимающий, даже враждебный взгляд. Гато поспешно произнес:

— Хозяйка, успокойся, у нас мало времени. Нужно поговорить о важных делах.

Это сразу подействовало, и слезы исчезли; а может быть, халдейским женщинам не полагалось плакать при посторонних. Гато вкратце объяснил, что его хозяин принес жалование и вещи покойного. Паладиг молча положил на скамью узел с имуществом (подарки, что Нафо купил во время ремонта «Дома», и бронзовый египетский меч).

Затем, оглянувшись на окна, положил вдове в руку две больших золотых монеты и сделал знак тут же их спрятать. Местные деньги, как помним, Гато приобрел в первом же городке, пока товарищ находился в храме.

Гато объяснил изумленной щедростью гостя женщине, что покойник был не простым матросом, а кормчим, часто спасавшим корабль во время бурь, и напомнил, что деньги и подарки нужно немедленно спрятать, пока о них не проведали сборщики налогов. Уж они-то найдут «законное» основание, чтобы отобрать и золото, и красивую одежду. И едва Лашита успела отлучиться и вернуться, как в комнату вошел приземистый толстяк с выражением важности на лице.

При виде богато одетого Паладига он немного смешался, представился как староста деревни и попросил объяснить цель визита; мол, ему надо знать обо всех чужеземцах, появляющихся здесь, для доклада начальству. Гато тут же повторил свой рассказ, а Паладиг выложил на стол два десятка мелких серебряных монет — «жалование» покойного за два месяца службы. Оба гостя успели отметить жадный блеск глаз старосты — уж он наложит лапу минимум на половину денег. Тут, словно спохватившись, Гато добавил, что они привезли сохраненное тело покойного для предания земле на родине, согласно последней воле. Староста, сразу почувствовав себя должностным лицом, запротестовал:

— Я этого не дозволяю! Нельзя хоронить покойника, не прошедшего очищения в храме после долгого отсутствия, это принесет бедствия всей местности.

Очевидно, он рассчитывал на весомую взятку, однако Паладиг с надменным видом помахал у него перед носом свинцовой табличкой из храма. Староста был страшно разгневан, потребовал показать запись местному жрецу, на что ассириец спокойно согласился, в душе дивясь невероятной предусмотрительности покойника.

Гато предложил тут же отправиться за телом, но у вдовы не было ни лошади, ни телеги. Однако Паладиг тут же посоветовал Лашите через переводчика:

— Не скупись, все расходы по погребению беру на себя.

Это вызвало новый приступ зависти у старосты, но надменность пришельца сбивала с толку. Тем временем хозяйский сын, Мени, побежал к соседу нанять лошадь с телегой. Весть о смерти Нафо мигом облетела селение, и люди толпами сбегались к его дому. Однако пришельцы отказались вступать в разговоры, пока не закончат дела. На повозку сели вдова, уже сменившая шапочку на темный платок, староста, жаждавший поживы, и Паладиг, вынужденный поддерживать свой имидж. Гато и односельчане поспешно двинулись следом, Мени же побежал за жрецом.

Уже приближался вечер, когда упряжка достигла места причала плота. Товарищи успели очистить лицо покойного от соли, и этот исхудалый лик был устремлен в родное небо. Только вдова сумела угадать в нем то, когда-то полнокровное, круглое лицо. Огромная сила потребовалась ей, чтобы не разрыдаться прямо сейчас, при всех. Староста взглянул в лицо покойника и со значением спросил Лашиту, узнает ли она мужа. Получив вместо ответа кивок, он еще сильнее нахмурился. Тут подоспел и жрец, молодой и худой, с тощей бородкой. По-видимому, он еще не был испорченным, поэтому сразу подтвердил подлинность записи об очищении души и сделал вид, что не заметил расхождения дат. После этого староста совсем помрачнел и больше не произносил ни слова.

Тело переложили на телегу и повезли в сторону деревенского храма, впрочем, только по названию. Это было обычное приземистое здание, лишь тремя грубо изготовленными деревянными фигурами богов над входом выдававшее свое назначение. Так как уже стемнело, жрец выполнил службу прямо у входа, даже не снимая покойника с телеги. Паладиг расплатился со всеми, нанял могильщиков и поспешил вместе с Гато на корабль. Почти никто не заметил их исчезновения.

Рано утром все путники были уже на берегу, на корабле остались лишь Паладиг и выздоравливающие друзья. Роль старшины сейчас исполнял Кумик, тоже неплохо ее игравший. Так как жители были людьми занятыми и не могли надолго отвлекаться от дел, хоронить покойника решили на рассвете. Кроме жены и сына, пришла еще старшая замужняя дочь, лицом и статью очень напоминавшая отца (она жила в соседней деревне). Вторая дочь тоже вышла замуж, но жила далеко. Кумик познакомился с родственниками, узнал, что староста уже приходил вымогать деньги, боялся, что вдова все отдаст за накопившиеся долги. За ночь он придумал еще несколько способов вытянуть деньги из пришельцев, вплоть до обвинения в убийстве халдея и требования выплатить цену крови, но вид полутора десятков мрачных вооруженных чужеземцев сразу заставил его поджать хвост.

Покойного уже обернули материей, пропитанной маслами, и положили на твердую широкую доску — заменитель носилок. Товарищи хотели сами отнести тело на кладбище, но им этого не позволили (иноверцы!), и за доску взялись могильщики. На кладбище не было памятников, только каменные кубы или столбы, причем даже не на каждом были высечены надписи. Могила была уже готова, отпевание и погребение прошли быстро. Путешественники отметили, что во время молитвы все халдеи стояли, закрыв лица ладонями, и молча шевелили губами в определенные моменты. Затем Кумик расплатился со всеми, причем умело торговался — не из скупости, а во избежание подозрений по поводу щедрости к какому-то матросу. Все зрители сразу разошлись на работы, остались только товарищи. У халдеев не принято было устраивать дома поминки, поэтому все моряки, кроме Гато и Кумика, отправились в лавочку, где продавались горячий хлеб, шашлыки и пиво. Что касается финикийца и шумера, то они пошли проводить вдову с сыном, шепнув заранее, что предстоит серьезный разговор.

Лашита пригласила гостей на кухню, накрыла на стол скромный завтрак с медовым напитком. Поели молча, затем хозяйка хотела отослать сына, но Кумик объявил присутствие Мени обязательным.

— Все, что я расскажу, лучше держать в секрете.

И финикиец кратко рассказал историю покойного, многое переиначив. По его словам, Нафо в Вавилоне выгодно торговал, но потом его обокрали, и ему пришлось браться за любую работу, лишь бы выжить. Он не мог вернуться домой с пустыми руками, поэтому ушел на запад, к Великому Зеленому морю, и стал моряком. Со временем он сделался помощником кормчего, заработал немного денег и вложил их вместе с товарищами в покупку корабля. Он планировал заняться морской торговлей, но плавание оказалось неудачным. Поэтому он, Кумик, намерен продать корабль в ближайшем порту — Уре, а долю покойного передать семье.

За время рассказа вдова несколько раз смахивала слезу, а сын не сводил напряженного взгляда с рассказчика. Географии хозяева не знали и не высказали недоумения, как мог корабль проплыть морским путем из Великого Зеленого моря к устью Тигра. Но другие сельчане могли быть более грамотными, этим и объяснялось отчасти пожелание сохранить историю в секрете. Лашита спросила только, каким образом она сможет получить деньги, ведь ей нельзя оставлять дом и хозяйство. А морем плыть до устья Евфрата не менее суток, да еще подниматься по реке до Ура столько же. И тут Кумик предложил взять Мени с собой на корабль, а из Ура отправить обратно с какой-нибудь оказией.

Лашита только замахала руками в знак протеста, а мальчик даже запрыгал от восторга. Ему доводилось плавать на лодке, а на корабле — никогда, то-то ему позавидуют товарищи! Да он и не видел еще ничего, кроме пары окрестных деревень, а вот теперь побывает в большом городе! Мать обхватила сына руками и твердила:

— Не отпущу! Да его ограбят, убьют, похитят, или вы сманите его с собой в далекие края! Он заблудится, а после смерти мужа сын — моя единственная опора, нет-нет-нет! У нас из деревни кое-кого уже увезли обманным путем и продали в рабство на невольничьем рынке.

Кормчий резонно возразил:

— Если бы нас интересовали деньги, то нам выгоднее было сбросить тело покойника в море и ничего не платить семье. Ведь ты получила гораздо больше, чем платят за раба-подростка. А путь от Ура сюда по суше займет всего два дня, ведь туда ведет торговая дорога. И уж мы позаботимся, чтобы сына покойного товарища никто и не подумал грабить. А денег, которые он получит, хватит, чтобы залатать все дыры в расходах, выплатить долги, отремонтировать дом, обучить мальчика хорошему ремеслу.

К этим убеждениям горячо присоединился сын, который уже не мыслил жить без этого путешествия. Наконец, мать сдалась.

Через пару часов они трое (вернее, четверо, так как мальчик, по настоянию Кумика, прихватил с собой дворовую собаку) находились уже на борту корабля, был поднят якорь, и «Дом» понес свой экипаж в его последнее плавание. На этот раз ветер был бесполезен, поэтому парус свернули, и все сели на весла. Мени сначала не отходил от кормчего, пожирая глазами его работу и выслушивая пояснения, затем начал обходить судно и осматривать все уголки, любоваться видом низменного зеленого (болотистого) берега и моря с множеством лодок и баркасов. «Дом» оставался самым крупным из судов, и мальчик наливался гордостью. Он и сам. под добродушный смех гребцов, попробовал подменить одного из них, старательно пытаясь подражать отцу. Кстати, он прихватил отцовский меч, вполне подходивший по росту.

С самого начала кормчий порекомендовал товарищам не напрягаться и экономить силы, так как цели они все равно достигнут не раньше ночи, и провести ее опять придется на борту. Берега медленно проплывали мимо, и азиаты пытались любоваться ими напоследок. Ведь почти все бывшие рабы — люди сухопутные, и вряд ли им доведется еще когда-нибудь увидеть море. Вода оставалась с мутноватым оттенком — две великих реки старательно несли ил, столь же плодородный, как и в Черной земле от разливов Нила.

Перед закатом вдали показалось устье второй большой реки, имевшей существенное отличие от первой, и не природное, а рукотворное: по обе стороны высились тонкие маяки, предназначенные указывать морякам прямой путь. Построены они были в незапамятные времена, когда междуречье было завоевано правителями Элама.[70] Когда-то огни на них зажигали каждую ночь, теперь — только в разгар морской торговли, или во время бури. Кумик благоразумно отложил вход в реку до утра, а сейчас опустился на колени, прямо на палубе возле мачты, и произнес благодарственную молитву богу моря, закончив ее словами на языке Та-Кемта, чтобы не понял мальчик:

— Я выполнил свою клятву, и ты не заставил меня умереть, чтобы отказаться от нее! — и, обернувшись к Паладигу, добавил: — Спасибо, что ты не пустил меня в бой с египтянами.

Утром приступили к выполнению сложной операции — входу в русло. Попутный ветер помогал, а слабое течение на равнине мало мешало работе гребцов, и на протяжении примерно пятидесяти стадий весла справлялись с работой. Но затем островки разделили русло на плесы, и пришлось заняться необычным делом — стать бурлаками. Здесь уж Мени по праву занял место рядом со взрослыми, и все зашагали по глинистому правому берегу, на руле остался выздоравливающий раненый. Травмированный же хетт лежал на корме, изредка взглядывая на окрестности. Хотя работа была очень тяжелой и невеселой, но эта работа была для себя, а не для рабовладельцев. Правда, попытка запеть быстро угасла и сменилась ритмичными вскриками (через две тысячи лет они звучали как «Эй, ухнем!» во время такого же, ничем не модернизированного труда). А когда достигли окраины деревушки, сбежались два десятка мужчин, предложивших свою помощь. Паладиг отобрал половину людей, согласившихся на минимальную плату. И вплоть до момента, когда открылся вид на городскую стену на возвышенном берегу, пристани на реке и множество судов разного размера в воде и на пляжах, люди шли без отдыха. Отпустив бурлаков и поставив судно на якорь, стали совещаться.

Морское путешествие благополучно окончено. Теперь предстоит путь вверх по реке до Вавилона, четыре или пять тысяч стадий. Морской корабль для этого не годится, придется покупать или нанимать лодки, наличных денег, полученных в обмен на египетское золото и серебро, на это хватит (о драгоценностях по-прежнему знали только двое). А «Дом» нужно продать, для дальнего пути среди людей требуются немалые деньги, ведь Вавилон — еще не конец дороги. Следовало решить: продать ли корабль быстрее, первому же покупателю, или не торопиться, подождать настоящей цены. Ответить непросто: и по дому стосковались, и возвращаться нищими неохота, насмотрелись на старосту в деревне Нафо. Наконец, решили: попробовать и то и другое.

Оставив на корабле (называть его «Домом» больше не приходилось) надежную охрану, отправились на поиски. Решено было остановиться вне городской стены, для этого были основания. Нашли большой постоялый двор, в настоящий момент полупустой, и потребовали у хозяина одно просторное помещение. Разместились тесно, но это было лучше, чем отдельные клетушки в шене, египетском лагере для рабов. Кумику пришлось снять для себя отдельную комнату — положение обязывало. Гато взял на себя хозяйственные вопросы, а нарядный Кумик в сопровождении Паладига, просто одетого и вооруженного до зубов «телохранителя», отправился в город. В дневное время стража у ворот впускала пешеходов без поклажи свободно, друзья прошли через крепостную арку длиной в девять локтей и сразу оказались окруженными городской суетой. К ним, точнее к богато одетому финикийцу, подбегали разносчики, проводники, сводники, накрашенные девицы. Не удостоив вниманием никого из них, Кумик направился в деловую часть города. Благодаря опыту и тонкому чутью он довольно быстро нашел богатую торговую контору и надменным тоном велел провести себя к хозяевам. Вспомнив рекомендации Ситана, финикиец, прежде всего, сослался на это имя, и охранник чуть не бегом отправился доложить. В этот час в конторе находился один из компаньонов, сухощавый старичок с проницательными глазами и густой рыжей с проседью бородой, довольно скромно одетый. Комната его была большой, но тесной из-за множества шкафов, ларей и столов. О богатстве говорили лишь красочно расписанный потолок и множество иноземных редкостей (ваз, статуэток) на полочках и шкафах. Гостей он встретил почтительно, но с достоинством. В этом кабинете искушенный купец-финикиец почувствовал себя рыбой в воде.

Разговор оказался долгим, хозяин проявил большой интерес к путешествию. Кумик, разумеется, самого главного не сообщил, много присочинил, но об общении с Ситаном старался говорить только правду. Единственно, в чем пришлось солгать, это в происхождении корабля. В Уре, безусловно, разгадают его египетское происхождение, поэтому пришлось сочинить версию, что корабль был изготовлен в Ахурамазе по проекту заезжего мастера-египтянина, на пробу, несколько лет назад. Судно выдержало все испытания, но хозяин его попал в трудное финансовое положение (финикиец назвал настоящее имя судовладельца), и Ситан помог Кумику купить корабль за полцены. Теперь он, Кумик, намерен перепродать судно, так как спешит по важному делу в Ниппур (при этом глаза хозяина блеснули, он явственно уловил запах жареного).

— Но «спешу» — не значит, что намерен терпеть убыток при продаже; все равно в это дело посвящен только Ситан, а конкуренты ничего не знают, поэтому неделю можно свободно подождать. Не знает ли почтенный хозяин солидного покупателя?

Хозяин пустился в пространные объяснения, время от времени пытаясь выяснить какие-нибудь подробности «важного дела», но он столкнулся с достойным противником. Максимум, чего он добился — устного обещания, что в благодарность за помощь с продажей судна получит определенные льготы с до-стулом в компаньоны. Про себя финикиец подумал, не многим ли он уже наобещал того же самого? Но хозяин сразу взял деловой тон и предложил устроить аукцион — здесь так поступают часто. А пока представить корабль к осмотру, для чего его следует подогнать ближе к причалам. Для оповещения же об аукционе нанять глашатая. На том и договорились.

Следовало быстрее вернуться к товарищам и приступить к делу, но Кумику очень хотелось посмотреть город, в котором он также успел побывать много лет назад. Главные улицы здесь проходили радиально, собираясь возле центральной крепости на невысоком холме. В городе были и деревья, хотя в небольшом количестве, лишь на нешироких площадях и в парках богатых домов. На первых этажах размещались лавки и конторы, на вторых были небольшие балконы, украшенные статуями и цветами. Издалека был виден дворец местного правителя: из белого камня, с синей окантовкой под крышей, с четырьмя ажурными башнями по углам. Когда-то здесь жил местный царь, но после объединения страны — только наместник, не располагавший средствами для дальнейшего совершенствования дворца. Но достаточно было свернуть в переулок, как открывалась другая картина: проходы настолько узкие, что годятся только для пешехода или лошади, пыльные, перекрытые лужами, с глухими заборами. Рынок находился на северной окраине, возле ворот, здесь друзья увидели такое богатство товаров, что разбегались глаза. В отличие от рынков городков и селений, где царил в основном товарообмен, здесь все покупалось за деньги, поэтому уже у входа теснились меняльные и закладные лавки. А шум стоял такой же, как и в маленьких городах.

Купив кое-каких деликатесов и решив обязательно привести сюда всех товарищей, Кумик нашел и нанял глашатая с медной трубой, поручив ему завтра же, с рассветом, приступать к делу. Затем зашел к меняле и лишь потом, с небольшими деньгами, направился к постоялому двору. Товарищи уже ожидали их двоих с беспокойством. Гато тем временем походил среди лодочников и расспросил на предмет возможности поездки на север, к Уруку. При самом произнесении этого названия у шумера начинал дрожать голос. А на постоялом дворе Гато вновь начал рассказ, знакомый многим товарищам.

Он был единственным сыном кузнеца и сам готовился к этому занятию, хотя попутно осваивал и другие ремесла. Он женился на дочери их старого друга, красивой и доброй девушке.

Были все условия для благополучной жизни, но молодому мужчине было душно в их кузнечном ряду, на однообразной работе, в домашних делах. Даже создание художественных изделий из железа развлекало лишь на время. Душу волновали неясные стремления, хотя вслух он ничего не высказывал. Поэтому, когда был объявлен воинский набор для войны с египтянами в Передней Азии, Гато с лучшим другом, сыном брадобрея Рифатом, записался в ополчение и ушел на северо-запад, в расчете на приключения, славу и богатую добычу. Но им не повезло: в Сирии небольшой вавилонский отряд сбился с пути и был атакован в чистом поле египетской конницей. Рифат был ранен в самом начале боя, а на Гато набросили аркан и утащили в рабство. Это было более четырех лет назад, когда большая вавилонская армия одержала победу над египтянами, но пленнику это не помогло. И пожилые родители с невесткой остались без единственной опоры.

Когда вожаки вернулись, был устроен совет. Говорили на языке Та-Кемта, опасаясь подслушивания. На следующее утро планировалось подготовить все для незаметного и быстрого исчезновения из города, как только будут закончены дела с расчетами.

Весь следующий день был посвящен намеченным хлопотам, которые Гато опять взял на себя, а Кумик с «телохранителем» и Мени пошли в город, чтобы проследить за работой глашатая и наметить покупателей. Пока финикиец остался ожидать возле шумера-глашатая с басистой трубой и раскатистым голосом, а половина товарищей и ассириец с мальчиком пошли осматривать город — возможно, в последний раз. Впрочем, особенно долго Кумику ждать не пришлось — некоторые покупатели были негласно оповещены вчера хозяином торговой конторы. Мысленно кормчий хвалил себя за предусмотрительность, подсказавшую ему сослаться на Ситана. Иначе покупатели легко могли сговориться друг с другом не давать высокой цены, ведь чужеземцам податься было некуда и ждать долго тоже было затруднительно. Теперь же никому не хотелось ссориться с агентом «сыновей Мурашу», могущественной купеческой гильдии. Несколько солидных покупателей сговорились встретиться с судовладельцем сегодня вечером на борту корабля, а назавтра устроить аукцион.

Вечером на корабле дежурила другая смена товарищей, а Кумик, уже переодетый в походный плащ (не обычный, поношенный, а купленный в Ахурамазе), демонстрировал гостям товар. Естественно, потенциальные покупатели строили недовольные гримасы, произносили критические оценки, но финикиец знал другое: корабль построен сравнительно недавно и очень старательно, а во время ремонта кое в чем был подновлен. Поэтому на все замечания он отвечал грамотно и даже насмешливо, чем сбивал поднатчиков с толку. Когда один из них с важным лицом, как бы невзначай, назвал приятелю смехотворную цену, Кумик тоже, как бы между прочим, заявил:

— А я уже приготовил погребальную урну для пепла сожженного корабля как подарок «сыновьям Мурашу». Это лучше, чем отдать за бесценок. — После этого никто хитрить не пытался.

За день все азиаты, по очереди, побывали на рынке для покупки подарков родным.

Аукцион был назначен на полуденный час, завтра. Возле корабля выстроилась вся команда, в походных плащах и грубых сандалиях на толстой подошве, с оружием в руках. Она представляла внушительную на вид охрану корабля от праздных зрителей и возможных воров. Кумик был опять нарядно одет и исполнен важности. Перед строем было сооружено нечто вроде помоста с парусиновым навесом, на который взобрались торговый агент и сборщик податей. К счастью для путешественников, в те времена не принято было требовать от продавца документов на право владения кораблем. Была названа обговоренная заранее с товарищами стартовая цена, в пять раз выше, чем прозвучавшая от вчерашнего «шутника». Это сразу вызвало глухой ропот, и несколько покупателей недовольно отошли. Остались только трое самых богатых купцов.

Торг происходил медленно, на востоке вообще не принято было совершать сделки быстро. Уже рядом кружились разносчики прохладительных напитков и закусок, несколько раз менялись зрители, сборщик откровенно зевал, а покупатели все набавляли «по копейке». Впрочем, Кумик давно вычислил настоящего покупателя, остальные упорствовали просто из принципа. Навес уже не защищал от косых лучей солнца, когда двое «лишних» отмахнулись. Для расчета уединились в каюте, где составили расписки по всей форме, сборщик податей тщательно пересчитал казенные отчисления и еще тщательней — выданного ему «барашка в бумажке». Все трое выпили по большому бокалу привезенного из Ахурамазы вина, и Кумик, в окружении грозной стражи, понес полученные деньги на постоялый двор. Там он рассчитался с хозяином и велел приготовить обильный ужин в большой зале. Хозяин, уже слышавший об аукционе, тут же принялся хлопотать, раздавать команды, рассылать подручных в кладовые, соседние лавочки, дровяные склады. За этой суматохой никто из работников не заметил, как из задней калитки двора вышли два десятка бедно одетых людей с котомками и по тропинке сбежали к берегу реки, где их ожидали четыре лодки и подросток, одетый в пастушеское платье, с мохнатой собакой. Ну, что же, если местные грабители устроят ночной налет на постоялый двор, они утешатся нетронутым богатым даровым ужином. Поистине, африканские хищные звери не представляли для путников такой опасности, как двуногие азиатские разбойники. Лодочники с веслами уже разместились на носу и корме, а путники плотно окружили мальчика, как бы для прощания. Затем все расселись по скамьям, с веслами в руках, а подросток и собака приготовились бежать к восточной окраине города, откуда утром направлялся на север небольшой отряд крестьян, распродавших в городе урожай. В узелке мальчика лежали серые лепешки, овечий сыр, зеленый лук и фляга с водой — на это вряд ли покусились бы дорожные грабители. И никто не подозревал, что шкура на собаке — двойная, и между слоями лежит несколько крупных золотых монет.

— А теперь послушай внимательно, ведь ты уже мужчина. Тебе нужно знать правду об отце, но лишь тебе одному. Не рассказывай даже матери.

И Паладиг рассказал историю исхода из рабства от начала до конца, описав умершего халдея как настоящего героя.

— А на мече, который отныне должно носить только тебе, сыну, — кровь многих врагов, мешавших нам прорваться к дому. Твой отец оказался подлинным воином, хотя всегда хотел быть мирным тружеником. Гордись им!

На прощанье Мени получил совет для матери быстрее продать дом и хозяйство и переехать к младшей дочери, подальше от родных мест, а там начинать новую жизнь. Ведь стоит их старосте что-то заподозрить, и он оберет сирот до нитки.

* * *

Позади были три дня плавания вверх по реке. Гато рассчитывал преодолеть путь до родного города за двое суток, но их задержал вчерашний сильный дождь, а плыть на ночь глядя никто не решился, вопреки горячим просьбам шумера. Паладиг с трудом уверил его, что на ночь ворота города будут заперты и еще печальнее ночевать под стенами. Поэтому на ночлег устроились в большом селении. Дождливая погода и усталость навеяли сон, только Гато не смог ни на минуту сомкнуть глаз. Он до поздней ночи беседовал с хозяином харчевни, выясняя новости последних лет. Тот знал о многих событиях в Уруке, о назначении нового наместника, затеявшего обширное строительство дорог и каналов, о прошлогодних волнениях в связи с новым налогом, но о рядовых жителях города ничего рассказать не мог. И поднял товарищей шумер ни свет ни заря, опасаясь возобновления непогоды. Первый час невыспавшиеся азиаты гребли молча, а виновник был слишком взволнован, чтобы начинать беседы. Лишь взошедшее на расчистившемся небе светило восстановило бодрое настроение, и началось нечто вроде гонок на воде. Впрочем, уже через час стали видны крепостные башни, затем стены города — серые, с белой окантовкой наверху, и необычайно длинные.[71] И по мере того, как небо светлело, лицо Гато бледнело, глаза пожирали знакомую с детства картину. Урук, в отличие от Ура, лежал не на холме, а на равномерно возвышенном берегу, вдоль которого тянулись защитные дамбы. Под их укрытием теснились слободы бедноты, возникшие в период роста и расцвета города.

Гато еще издалека начал перечислять примечательные места родины, однако все время сбивался, терял мысль. Чувствовалось, что все помыслы его вертятся вокруг дома, семьи. Самое большее, на что его хватило, это указать лодочникам место причаливания, а друзьям — подходящий постоялый двор. Идти от реки ко двору пришлось по размокшей глине, что мешало товарищам разделять восторги виновника торжества.

Хозяин, толстяк с крашеной бородой, принял «бедняков» не очень приветливо, но предложенные Паладигом серебряные монеты заставили его смягчиться. Пришельцы расположились, с удовольствием отмыли грязь водой из колодца и направились в обеденный зал. Столов здесь не было, сидеть приходилось на полу, застеленном толстым войлоком, а еду подавали на широких мелких глиняных блюдах-подносах. Гато от завтрака отказался, а сразу направился назад, в спальный зал, и переоделся в платье, специально закупленное им для явки домой в роли «блудного сына». Только вместо лохмотьев, описанных в Библии, на шумере были короткий белый плащ, перехваченный витым поясом, такая же белая остроконечная шапка, льняная синяя рубашка, кожаные штаны до колен, красные сапоги. На поясе висел бронзовый египетский меч, хорошо послуживший в боях. Появление этого франта в обеденном зале вызвало шумный восторг и шутки, так как неухоженные волосы и борода совсем не гармонировали со щегольским туалетом. Паладиг сразу вручил ему узелок с денежной долей.

Гато попросил Кумика и сирийца Оя проводить его к дому, перед остальными принес извинения, попросил потерпеть до вечера. Оба товарища тоже нарядились и украсили пояса серебряными кинжалами. Комизм положения состоял в том, что к городским воротам пришлось идти по грязи без сапог, обмотав ноги тряпками. Лишь там была мощеная дорога, позволившая надеть чистую обувь. Ворота только что открыли, и друзья легко затерялись в толпе пешеходов, ограничившись платой за вход в одну малую серебряную монету. Толщина стен в проходе достигала пятнадцати локтей. Абориген уверенно повел спутников сначала по центральной улице, потом — по кольцевой. Там вскоре открылся вид на величественное сооружение странной формы: ступенчатые террасы, соединенные широкими лестницами, раскрашенные каждая в свой цвет (белый, красный, синий и другие). Каждая терраса состояла из отдельных каменных кубов. Гато объяснил, что это — зиккурат,[72] культовое сооружение в честь богов, управляющих небесными светилами, посещаемое только жрецами, для которых построен отдельный храм, с левой стороны.

Затем друзья перешли через узкий канал и оказались на небольшой площади, усаженной уже отцветающими декоративными кустами вокруг высокой статуи. Она изображала бородатого человека в богатом кафтане и высокой меховой шапке, попирающего ногой каменного льва. Гато поклонился изваянию, прочел вслух молитву о благополучии родных и рассказал, что здесь изображен древний царь Гильгамеш, национальный герой Урука, объединивший вокруг города обширные земли. Тогда, до построения Вавилона, здесь была столица царства.

После этого ритуала шумер свернул с главной улицы в проулок и повел друзей к восточной окраине города, где жили ремесленники и мелкие торговцы. Здесь был разгар рабочего дня, отовсюду, из-за глухих заборов, доносился трудовой шум. Гато то и дело вносил комментарии: вот слобода плотников, вот ткачей, шерстобитов, гончаров. И тут же: вот по этой дороге я с другом Рифатом уходил на войну, вот на этом пустыре мы еще юношами устраивали кулачные бои, я и мой друг были самыми умелыми, а вот определить сильнейшего из двоих так и не смогли. А вот это — он указал на домик с замысловатой вывеской, изображавшей красивые мужские лица, — цирюльня дяди Оло, отца Рифата. И тут же выразил желание зайти.

Дверь была открыта настежь, но занавешена от насекомых кисеей с медными кольцами внизу. При отбрасывании ее в сторону раздался легкий звон, на который тут же выглянул юркий сухой бритоголовый старик в легком хитоне и кожаном фартуке. Он близоруко вгляделся в посетителей, угадал в них чужеземцев и спросил, чем может служить. Гато решил соединить приятное с полезным и измененным голосом попросил привести в порядок волосы и бороду. Хозяин пригласил клиента к скамейке перед большим треснутым зеркалом; Гато про себя отметил, что второй скамейки, возле которой когда-то работал друг, нет, и ощутил болезненный укол в сердце. Двое товарищей разместились на длинном ларе у стены и начали тихий разговор на египетском языке. Впрочем, дядя Оло весь погрузился в дело и очень умело придавал клиенту приличный вид, болтая о том о сем. Гато вдруг подумал, что он совсем не похож на согнутого горем отца, и немного приободрился.

По окончании работы гость встал и повернулся к товарищам, удивленно уставившимся на него. Нарядно одетый, аккуратно подстриженный и причесанный, Гато выглядел очень эффектно, совсем не так, как в рабстве и походах.

— Дядя Оло, ты меня не узнаешь? — спросил он тихим, но естественным голосом.

Старик прищурился, привстал, вглядываясь в лицо, и вдруг выронил ножницы, замахал руками и попятился.

— Ты?! Живой! Но как?..

— Я все расскажу, потом… Я только что вошел в город. Расскажи, как там мои, они живы?

— Конечно. Отец был у меня дней десять назад. Мать здорова, только очень сдала после твоего исчезновения.

— А Нефире… ждет меня? Или ушла к своим родителям?

— Зачем ей уходить? Она сына воспитывает.

— Кого?!

— Как кого? Ты что, не знаешь? Ну да, конечно, ты же ушел, когда он еще не родился.

— Да я и не знал, что она ждет…

— Иначе не ушел бы? — уже ехидно спросил дядя Оло.

— Я сейчас же к ней побегу! — вывернулся Гато. — Спасибо тебе за эту весть.

Гость метнулся к выходу, но в последний момент остановился.

— А как Рифат, он вернулся?

— Давно, с тех пор все хромает. Не захотел, негодник, продолжать мое дело, занялся крашением тканей. И живет отдельно, в их слободе. Женился, две дочурки у него. От него мы и узнали, что ты попал в плен.

— Дядя Оло, не говори пока никому, что я вернулся. Я хочу сегодня побыть наедине со своими.

— Ну что ты, что ты. Я буду молчать, как мой намасленный[73] посетитель.

Гато исчез за дверью. Кумик, с понимающей улыбкой, подошел к зеркалу и положил на столик серебряную монетку за работу. Хозяин вновь замахал руками, но гости уже уходили. Старик минуту помолчал, обдумывая новость и борясь с желанием понести ее дальше. Обещал молчать; но ведь жене рассказать можно, разумеется, под строгим секретом. И он заспешил на кухню. А уже через десять минут старушка под спешным предлогом, с горячими клятвами о молчании, засеменила к соседке.

Гато собирался лететь дальше соколом, но Кумик остановил его. Теперь, когда выяснилось, что дома все благополучно, можно чуть задержаться и что-то купить: угощение, небольшие подарки, игрушку ребенку. Нужно зайти в какие-нибудь лавочки. Блудный сын согласился, и они наскоро купили белые лепешки, копченую грудинку, сыр, сладости и кувшин вина. Для сына Гато купил глиняный свисток и маленький кожаный барабан — музыка очень подходила к радостному событию. Затем происходило нечто примечательное: чем ближе становился родной дом, тем медленнее шагал шумер. Наконец, остановился у входа в переулок, молча указал на ворота и скамейку возле них.

Путники подошли и сложили покупки на старую скамью, помнившую еще и мальчика Гато, и молодую супружескую пару, отдыхавшую здесь вечерами. А хозяин вскочил на скамью и заглянул во двор. Здесь мало что изменилось: те же деревья, грядки, справа от ворот — кузница, из которой доносился металлический звон. Опытное ухо Гато уловило двойное постукивание — значит, отец работал с подручным, приходилось нанимать работника. Опять сын почувствовал укол в сердце. И тут он разглядел нечто совсем новое — под старой сливой лежала маленькая металлическая лошадка; игрушек в этом доме давно не было. Затем послышались шаги, и к колодцу прошла пожилая женщина, мать; поступь ее была по-прежнему твердой, но спина — согнутой. И Гато без сил слез и опустился на скамью.

— Кумик, прошу тебя, пройди первым и подготовь их. Мне стыдно, да и не хочу никого испугать.

Лицо шумера было таким бледным, что можно было опасаться, как бы он не умер на самом пороге родного дома подобно Нафо. Приказав Оя не спускать с товарища глаз, финикиец постучал в окованную железом низкую калитку. Стук пришлось повторить несколько раз, и каждый удар отдавался молотом в груди блудного сына. Затем калитка без скрипа приоткрылась, и женщина удивленно уставилась на нарядного гостя. Чувствовалось, что в молодости она была красивой, но сейчас ее накрыла преждевременная старость. Кумик вежливо приветствовал хозяйку и спросил, не здесь ли живет мастер Хотур, к нему есть важное дело. Женщина пригласила гостя пройти в маленькую беседку в углу сада, а сама заспешила к кузнице. Удары молотов продолжались еще минут десять, хозяин то ли не хотел останавливать ответственную работу, то ли показывал гостю свою солидность. Затем хозяйка попросила Кумика немного подождать, а сама достала из колодца ведро воды и опять пошла к кузнице.

Наконец, появился и мастер, приземистый и такой широкоплечий, что казался квадратным. Издалека кивнув гостю, он принялся неторопливо умываться, затем дал жене какую-то команду, а сам пошел к беседке. И лицом, и поступью сын очень напоминал отца. Обменявшись приветствиями, они принялись за прохладительное питье, принесенное хозяйкой. Кузнец сделал жене знак удалиться, но Кумик попросил ее остаться, чему любопытная женщина была очень рада. Хозяин же недовольно спросил:

— А у вас всегда жен посвящают в деловые вопросы?

— Я пришел не с заказом, а по вашему семейному делу.

Недоумение на лицах обоих было так велико, что стало ясно: о сыне, как члене семьи, здесь перестали думать. Правильно сделал Гато, что не вошел без предупреждения.

— Я пришел с вестями о вашем сыне, Гатори.

Солидность мгновенно слетела с кузнеца, он вместе с женой буквально вцепился в одежду гостя.

— Тебе что-нибудь известно? Он жив? Он на свободе? Он где? — посыпались вопросы, прерываемые всхлипываниями матери. — Говори скорей, не мучай нас.

— Жив, жив. Он в той несчастной битве попал в плен и стал рабом в далекой стране Та-Кемт, в Африке.

— Мой сын — раб, — прошептал мастер. — Вот она, цена неповиновения родителям. Но скажи, чужеземец, нельзя ли выкупить его из плена? Я готов продать последнюю рубашку…

— В этом нет нужды. Когда я встретил Гатори в Африке, он уже добился освобождения.

Мать сорвалась с места и принялась рыдающим голосом звать невестку. Молодая женщина появилась с подозрительной быстротой, явно была рядом, интересуясь происходящим. Узнав суть дела, она схватилась за горло, чтобы не закричать. Красивое лицо ее скривилось на сторону.

— Но ведь ты здесь, — спохватился отец. — Скажи, почтенный купец, почему ты не взял его с собой? Я бы оплатил тебе расходы сторицей! Я ведь все надежды возлагал только на него, он же из всех детей у нас один выжил.

Кумик впервые улыбнулся.

— Я взял его с собой, привез на корабле в Азию. Уже совсем близок час, когда вы обнимете своего Гатори.

Слушатели совершенно остолбенели, онемели. Лишь в глазах читался мучительный вопрос: когда именно? Финикиец почувствовал, что подготовка окончена, больше мучить этих славных людей незачем.

— Ваш сын сегодня прибыл вместе со мной в Урук, он сейчас стоит возле вашей калитки, не смея войти.

Отец даже налился кровью от негодования и буквально зарычал:

— Если ты пришел посмеяться над нашим горем…

Но гость уже направился быстрым шагом к калитке, отворил ее, позвал товарища по странствиям. Прошла минута, финикиец даже испугался, не случилось ли чего, не сбежал ли Гато — тогда быть беде. Но вот в просвете калитки показался нарядно одетый, согнутый в поясном поклоне, с шапкой в руках, блудный сын, за ним — Оя с подарками. Гато вступил на дорожку, бросил шапку, опустился на колени и протянул руки к родным. Родители наперегонки кинулись к давно потерянному сыну, а Нефире вне себя метнулась назад, в дом. Там женщина подхватила на руки играющего сынишку, побежала к выходу, затем опять назад, к небольшому зеркалу, сбросила накидку и торопливо привела в порядок волосы. После этого она устремилась к долгожданному мужу, в гибель которого так и не верила, забыв о накидке и о посторонних людях во дворе.[74] Там Гато уже стоял на ногах, мать висела у него на шее. Опомнившийся отец же боролся между несказанной радостью и глубокой обидой на строптивца и сжимал воротник сыновнего плаща. Нефире остановилась рядом, сотрясаемая мелкой дрожью, мальчик заплакал, блудный сын протянул свободную от матери руку, и теперь уже все пятеро слились в один шумный клубок.

Кумик потянул сирийца за рукав, тот поставил подарки на дорожку, и оба тихонько вышли за калитку, чувствуя себя уже лишними. Между тем со стороны переулка приближались быстрым шагом несколько мужчин, заглядывая во все ворота и что-то крича. Видимо, дядя Оло недолго хранил секрет. Уже в переулке слышались женские возгласы, из калиток и ворот выскакивали соседи. Никто не обратил внимания на двоих чужеземцев. А дальше, на улице, мимо друзей, чуть не сбив обоих, пробежал хромающий дюжий молодец. Кумик проводил его озабоченным взглядом: кажется, вернулся давний противник Гато, и тому предстоит серьезный кулачный бой.

Друзьям было невесело, а ведь теперь они впервые твердо знали, что хотя бы один из вырвавшихся из рабства упрямцев благополучно достиг дома, живым и здоровым; он теперь пойдет по жизни своим, отдельным путем. А остальным еще предстоит дальний путь, и кто знает, всем ли суждено вернуться. Не хотелось оставаться на чужом празднике, обоих тянуло скорее вернуться на базарную площадь, где сейчас находились восемнадцать верных товарищей.

А в дворике Хотура творилось нечто невообразимое, толпились знакомые и просто любопытные, все шумели, поздравляли родных, многие обнимали Гато. А он, в свою очередь, кланялся, благодарил за сочувствие, приглашал всех прийти завтра вечером, а сегодня позволить побыть в кругу семьи, посетить храм, принести искупительные и благодарственные молитвы. Все поддакивали, но никто не уходил. А тут еще подскочил Рифат, сбросил хитон и дал виновнику торжества здорового тумака, вызывая на кулачный бой. Все расступились, никто не пытался остановить соперников. Но Гато в плену изучил несколько приемов рукопашного боя, незнакомых противнику. Рифат выбросил вперед здоровый кулак, а противник легко увернулся, захватил одной рукой запястье, а другой — плечо соперника, повернулся на месте и поддал боком. Тело Рифата кувыркнулось в воздухе, упало на дорожку, и вот уже Гато сидел верхом, выкручивая до предела руку взвывшего от боли соперника.

— Счастье твое, что у тебя есть семья! — воскликнул победитель. — Иначе ты сейчас хромал бы не только на ногу, но и на руку.

Все расхохотались, а друзья-соперники встали, крепко обнялись. Гато вновь поклонился зрителям и попросил пока уйти, в шутку пригрозив, что повторит бойцовский прием на каждом, кто задержится. Все поняли намек, и ушли с пожеланиями счастья семье. Ушел и молодой молотобоец, подручный отца. Только заперев калитку, Гато увидел оставленные на дорожке узлы и вспомнил о товарищах по походам.

— Где двое, что пришли со мной?

Все недоуменно оглядывались, пожимали плечами. Отец беззаботно махнул рукой, мол, купец еще придет требовать платы за проезд, не переживай. Тут уже Гато горестно махнул рукой — какой там «купец». В нескольких словах сын объяснил отцу, кем были эти двое. Хотур посерьезнел, подтвердил необходимость разыскать и отблагодарить верных товарищей.

— Но сейчас тебе нужно помыться после дороги, пообедать в кругу семьи (это вино как раз кстати!), потом пойти в храм, помолиться и пожертвовать денег на его украшение, а уж потом думать обо всем остальном. И так сегодняшний рабочий день пропадает, будет убыток.

Женщины побежали готовить баню и обед, а путешественник отозвал отца в сторону и сообщил ему о полученных немалых деньгах. Их нужно хорошенько спрятать, никому, даже женам, о них не рассказывать и обдумать лучшее применение.

Все намеченные мероприятия заняли больше времени, чем предполагалось, из храма вернулись уже в сумерках, а глаза Нефире светились таким блеском, что убегать на постоялый двор, к товарищам, уже не хотелось. Пришлось отложить до завтра.

Впрочем, товарищи его опередили и явились, почти в полном составе, на следующее утро в гости. К общему удивлению, их друг Гато спозаранку работал с отцом в кузнице. Друзей встретил он в грязном переднике, с закопченным лицом. А ведь их товарищ, мастер на все руки, планировал на вырученные деньги купить дом, открыть свою мастерскую и стать чеканщиком — этому выгодному ремеслу он выучился у египтян. Но Гато объявил, что теперь его прямой долг — искупить вину перед родителями за лишения, испытанные ими во время его отсутствия, и перед сыном, к которому сразу привязался.

— Мы с женой еще молодые, прокормимся своими руками. А отца я думаю уговорить на некоторые нововведения в кузнечном деле, ведь я выведал несколько секретов у египтян. Мы уже ждем сборщиков налогов; как участника ополчения, меня освободили от податей на время отсутствия. А вот узнай они о заработанных деньгах, так разговор будет иным. Поэтому пока что открывать мое богатство рано. Я придумал кое-что другое. Нужно отложить деньги на будущее, чтобы мой сын стал грамотным, выучился морскому делу. Я хочу, чтобы он стал таким, как ты, Кумик. Или пусть выучится на жреца. Или на инженера, чтобы строить плотины и каналы. Или на военачальника. В общем, чтобы он вырвался из бедности. А я счастлив уже тем, что оказался рядом с женой и сыном — мы все нужны друг другу.

Гато познакомил товарищей с родителями и сыном, Нефире постеснялась выходить к такому количеству мужчин. Отец сердечно поблагодарил и обнял каждого, кто принимал участие в спасении его сына. Он предложил устроить завтра вечером званый ужин у себя в саду, но азиаты отказались, сославшись на желание быстрее уйти домой. Завтра утром из города, через северные ворота, уходит купеческий караван в Вавилон, а теперь им всем, при виде счастья их товарища, хочется увидеть свои семьи.

— Вы все — смелые люди и верные товарищи, — сказал Хотур. — Без вас мой сын не смог бы ни добыть свободу, ни выбраться из чужой страны, ни победить врагов. У всех вас разные боги-покровители, но если люди объединяются сердцами, жертвуют собой ради общего дела, то и боги становятся друзьями друг другу. И пусть теперь боги Вавилона помогут всем вам завершить общее дело. И еще. Когда вы разойдетесь по своим странам, вы, по воле ваших правителей, можете оказаться в состоянии войны между вашими народами. Так вот, пусть вы никогда не окажетесь в рядах враждующих армий.

Все выпили по бокалу вина в знак дружбы, кузнецы вернулись к наковальне, а путники отправились на рынок, закупать все необходимое для дальнего пешего пути. Караванщики охотно взяли вооруженных путешественников в качестве бесплатной охраны. А благодаря вырученным за корабль деньгам можно было расщедриться на ослов — и для преодоления пути в восемь тысяч стадий, и для использования в хозяйстве дома. Месопотамия славилась качеством вьючных животных.

Утром Гато проводил товарищей, и первое удачное расставание завершилось.

ЭПИЛОГ

В сидонской гавани царил обычный деловой шум. Зимние штормы стихли, и в порту суетились грузчики, таскавшие товары с прибывших кораблей, и моряки, готовившиеся к выходу в море. Кумик, зябко кутаясь от холодного ветра в плащ, подбитый мехом, наблюдал за последними приготовлениями на корабле.

Счастливое возвращение принесло, кроме радости, множество забот. Длительное отсутствие хозяина привело ко многим убыткам, и, хотя бедствовать семье не пришлось, теперь следовало предпринимать энергичные меры по ликвидации задолженностей. В пути издержки оказались значительными, и принес с собой бывший кормчий скромную сумму, едва хватившую для сведения концов с концами и на закупку кое-каких товаров для торговли. Теперь Кумик отправлял в плавание свой единственный сохранившийся корабль, а сам готовился в далекое путешествие по намеченному плану, в Месопотамию, а затем — в сказочную страну Пунт. Без особых трудностей удалось привлечь капиталы нескольких богатых финикийских купцов, давно мечтавших покончить с египетской монополией на морскую торговлю с Восточной Африкой.

— Ну что, скоро отправимся в Вавилон? — вернул к действительности Кумика вопрос одного из трех купцов, собравшихся в путь вместе с прославленным путешественником.

Бывший кормчий отвернулся и болезненно сморщился, отгоняя от себя последние воспоминания, вернувшиеся с произнесением этого названия. Вплоть до вавилонских стен бывшие рабы оставались дисциплинированными, признававшими авторитет Паладига, и старательно исполняли роль стражи. Это оказалось как нельзя кстати, так как несколько раз караван подвергался опасности со стороны разбойников. Тяжелые египетские луки были для грабителей неприятным сюрпризом. А дальше…

Разумнее всего было вообще не входить в город, а договориться с караванщиками на окраинах. Но было невозможно воспрепятствовать желанию товарищей увидеть чудесный, легендарный город изнутри. Кумику повезло — нужный ему караван, направлявшийся на запад, к Великому Зеленому морю, уходил на следующее утро. Финикиец, сирийцы и семиты — всего двенадцать человек — готовились к новому походу. А вот с караваном на север наступила некоторая заминка, требовалось ждать. Уже в день прибытия в Вавилон Паладиг раздал деньги всем поровну, и после этого вдруг многие товарищи решили, что дальнейшее единство уже излишне.

Вечером должен был состояться прощальный ужин, но некоторые азиаты явились туда уже подогретые вином. Столица предложила слишком много соблазнов изгоям, измученным постоянными лишениями и походами вдали от людей. Даже за общим столом не получилось порядка, вокруг уже вертелись продажные женщины. Очень скоро товарищи стали исчезать. Кумику удалось увести из-за стола друзей, напомнив им, что следующий караван будет лишь через две недели. Паладиг же не смог воздействовать на своих — хеттов и аму, так как их караван еще не сформировался. Что еще хуже, утром Кумик обнаружил отсутствие двоих сирийцев — они ночью сбежали, чтобы продолжить празднество, и прихватили своих ослов. Искать их в огромном городе было бессмысленно, и утром ушли без них. Теперь Кумик рассчитывал в Вавилоне попытаться узнать у хозяина постоялого двора что-нибудь о бывших спутниках.

Даже товарищи, с которыми он, Кумик, расстался в Сирии, в большинстве были неграмотными и смутно представляли себе дальнейший путь домой. Да и города своих стран они называли на диалектах, и финикиец не знал ни одного из этих имен. Он посоветовал уходящим товарищам обратиться в столице в налоговые управления — уж там знают все деревни.

На пути в Вавилон караван останавливался в Ниппуре, и удалось встретиться и договориться с «сыновьями Мурашу» от имени Ситана, их давнего агента. Теперь следовало спешить, пока конкуренты не перехватили выгодное соглашение. До отправления оставалось всего два или три дня.

Вся зима прошла в сложных приготовлениях, и вот сейчас компаньоны торопили с выступлением. Многое все еще представлялось трудным, особенно в связи с необходимостью действовать в чужой стране. Очень важно было грамотно составить договор с «сыновьями Мурашу», иначе те, разузнав дорогу в Пунт, могли дальнейшую торговлю прибрать к своим рукам. А без их покровительства нечего и думать об успехе экспедиции.

— Нам потребуется подрядить пять кораблей, не меньше, — прервал его размышления один из купцов. — Хватит ли денег?

— Это забота «сыновей Мурашу», — ответил Кумик, — мы только первопроходцы. Можно взять на себя минимум расходов, ведь без меня поход вообще не состоится.

— А удастся ли нанять достаточно большие команды гребцов? — с беспокойством спросил другой купец.

— С этим трудностей не будет, в Уре много безработной голытьбы.

— Но одно дело нанимать их для плавания в страну Инд, — возразил собеседник, — а совсем другое — в неведомую страну, на целый год или два. Ты ручаешься за успех?

Кумик нахмурился, сжал кулаки, несколько раз глотнул. Чувствовалось, что он делает над собой огромное усилие.

— Ну что же, — ответил он после длительного молчания. — Если возникнут затруднения, мы всегда можем использовать в качестве гребцов… рабов!

Примечания

1

Здесь, по Ефремову, XI–X вв. до н. э.

2

После крушения Нового Царства (XII в. до н. э. и позже).

3

Локоть — мера длины — около полуметра.

4

Древнеегипетский бог войны.

5

Стадия — у разных древних народов около 150 или 180 м.

6

Африканская свинья с двумя парами верхних клыков.

7

Две с половиной тысячи лет назад роль Северной звезды играло другое светило Малой Медведицы — звезда Кохаб.

8

Зодиакальный свет, наблюдаемый в экваториальном поясе.

9

Углекислый газ нередко накапливается в низинах местности, как, например, в знаменитой Собачьей пещере возле Неаполя.

10

Двояковыпуклая лупа была известна в Древнем Вавилоне.

11

Столица Древнего Египта, построенная фараоном Эхнатоном, заброшенная и проклятая после его смерти. XIV в. до н. э.

12

Эта река сейчас называется Рахад.

13

Баб-эль-Мандебский пролив (26 км) на выходе из Красного моря в Индийский океан.

14

Антилопа-гну.

15

Баобабы.

16

Гигантский сикомор.

17

Озеро Тана, крупный водоем Абиссинского нагорья.

18

Ретроградная амнезия после сотрясения мозга — человек забывает обстоятельства.

19

От озера Тана на большом протяжении Нил течет в почти непроходимом каньоне.

20

Иносказательное величание фараона взамен запрещенного прямого титула.

21

Египтяне верили в загробную жизнь и вечные муки.

22

Даманы (жиряки) — млекопитающие в горных районах Африки.

23

Христофор Колумб приуменьшал в судовом журнале пройденные эскадрой расстояния от Канарских островов, чтобы успокоить недовольных матросов.

24

Сейчас эта река называется Абай.

25

Впадина Афар в Эфиопии, где жара гораздо сильнее, чем в горах.

26

Залив Таджура, впадающий в Аденский залив Индийского океана.

27

Страусы.

28

Зебра Грэми, обитающая в Восточной Африке.

29

Так в древние времена называлось Средиземное море.

30

Колодезный журавль на Древнем Востоке.

31

Древний порт в Финикии, на месте современной Сайды в Ливане.

32

Такой метод охоты распространен у многих первобытных народов.

33

Верховное божество Вавилона.

34

У Ефремова: внезапно освобожденные из тюрьмы рабы вместо битвы с воинами занялись грабежами и поджогами.

35

Большой остров Перим в Баб-эль-Мандебском проливе (13 кв. км).

36

Порт в Древнем Египте на Красном море, на месте нынешней Хургады.

37

Красное море.

38

Саба, раннерабовладельческое государство на месте современного Йемена.

39

Так в древности называли океан, омывающий известную сушу.

40

Персидский залив.

41

В Средние века — Ормуз, ныне — персидский порт Бендер-Аббас.

42

Ормузский пролив между Персидским заливом и Оманским заливом.

43

В Аденском заливе прохладнее, чем в Красном море.

44

Китовая акула, самая крупная рыба Мирового океана — до 15 м длиной.

45

Так древние греки назвали Гибралтарский пролив. Финикийцы доплывали до берегов Британии или до Скандинавского полуострова.

46

Город на месте нынешнего порта Аден существовал уже в I тысячелетии до н. э.

47

Согласно преданию, правительница страны Саба (X в. до н. э.), царица Савская, вышла замуж за Израильского царя Соломона.

48

Вади — сухие каменистые русла в пустыне.

49

В Аденском заливе лето — сезон западных и юго-западных ветров и бурь.

50

Аравийский полуостров.

51

Столица Ассирии в XI–VII вв. до н. э.

52

Мыс Рас-Мадрака Аравийского моря.

53

Залив Масира Аравийского моря.

54

Мыс Рас-эль-Хад, крайняя восточная оконечность Аравийского полуострова.

55

Ныне — Оманский залив Аравийского моря.

56

Ныне Иран, тогда — царство луллубеев, исчезнувшего народа.

57

Мыс Дживани в современном Иране (см. лоцию Аравийского моря).

58

Древний город на берегу Евфрата.

59

Древний торговый город в Междуречье.

60

Вавилонский бог солнца.

61

Крупный торговый дом в городе Ниппуре.

62

Имеется в виду роман В. Гюго «Отверженные». Там знаменитый мальчик-революционер Гаврош с грохотом везет на баррикаду ручную тележку. Остановленный гвардейским сержантом, он толкает тележку и сбивает противника в канаву, т. е. спасается с помощью предмета, навлекшего беду.

63

Шквал.

64

Аравийский полуостров.

65

В Древние времена реки Месопотамии Евфрат и Тигр впадали в Персидский залив не одним руслом, как сейчас, а были отдельными крупными реками.

66

Остров Кешм в Ормузском проливе.

67

В те времена деление окружности на триста шестьдесят градусов по вавилонской системе уже существовало.

68

Так в старину назывался перитонит — воспаление оболочки брюшной полости.

69

Это явление — не редкость. Тур Хейердал один переплыл Атлантику в лодке без признаков болезни, а на берегу Англии у него сразу случилась перфорация язвы желудка — спало напряжение душевных сил. Он утверждал, что в море, вдали от врачей, с ним такого случиться не могло.

70

Древнее рабовладельческое государство в Месопотамии.

71

Длина крепостных стен Урука достигала 9 км.

72

Существует предположение, что огромный зиккурат послужил прообразом библейской Вавилонской башни.

73

В старину вместо мыла для бритья пользовались маслом или жиром.

74

На востоке с незапамятных времен женщинам было запрещено появляться при посторонних с непокрытой головой (как и в Древней Руси).

Content

Сергей Миронович Шлахтер
Звезда, зовущая вдали

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЗАКЛЯТИЕ ЧЕРНОЙ ЗЕМЛИ

Глава I ПЕРВЫЕ ШАГИ НА СВОБОДЕ

Глава II ПАЛЯЩЕЕ ДЫХАНИЕ

Глава III ВЫБОР ПУТИ

Глава IV НЕВЕРОЯТНАЯ ВСТРЕЧА

Глава V ЛОВУШКА И МУЖЕСТВО

Глава VI К МОРЮ!

Глава VII ХИТРОСТЬ ПРОТИВ СИЛЫ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ СУРОВАЯ РОДИНА

Глава I ИЗМЕНЕНИЕ ПЛАНОВ

Глава II ПЕРВАЯ РАЗЛУКА

Глава III ОТЧАЯНИЕ И НАДЕЖДЫ

Глава IV СРАЖЕНИЕ

Глава V «ДОМ»

Глава VI МОРЕ: ДРУГ ИЛИ ВРАГ?

Глава VII ПЕРВЫЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ

ЭПИЛОГ

Примечания