Виктор Поротников

Русь против Орды. Крах монгольского Ига

Часть первая

Глава первая

Раздумья хана Ахмата

Был год 1480-й…

В узкие окна, забранные резными деревянными решетками, проливался утренний солнечный свет, разгоняя по углам душный полумрак обширного зала с высокими закругленными сводами. Мозаичный пол зала, выложенный из разноцветных речных камешков, во многих местах истрескался и просел в связи с оседанием почвы. В трещинах были и стены покоя, особенно заметные на фоне осыпавшейся штукатурки.

Зал был перегорожен ширмами из раскрашенного тростника высотой в человеческий рост. Благодаря ширмам внутреннее пространство зала было разделено на четыре примерно одинаковые комнаты. В одной из комнат стояла широкая кровать, в другой находились столы на низких ножках и возвышение для тех, кто здесь трапезничал, сидя на ковре по восточному обычаю. В двух других комнатах стояли скамьи, стулья, сундуки и много сосудов из серебра и позолоченной меди.

В древнем дворце золотоордынских ханов имелись помещения поопрятнее этого довольно запущенного покоя. Однако хан Ахмат облюбовал для себя именно этот зал, поскольку отсюда можно было быстро добраться до конюшни и до дворцовой башни. Захватив власть в Орде путем переворота, хан Ахмат не слишком-то доверял своему ближайшему окружению.

Смелость и удачное стечение обстоятельств позволили темнику Ахмату утвердиться на ханском троне. Татары из кочевых родов Среднего Поволжья пошли за Ахматом и сделали его ханом, желая пограбить оседлую татарскую знать и живущих в Сарае купцов. Всем сторонникам Ахмата с самого начала было ясно, что у того нет никаких прав на ханский трон. Если свергнутый Ахматом Кичи-Мухаммад доводился дальним родственником знаменитому хану Тохтамышу, то есть являлся чингизидом, то в жилах Ахмата не было ни капли царственной крови.

Желая хоть как-то возвыситься над своими приверженцами из Степи и над оседлой татарской знатью, Ахмат стал просить себе в жены любых родственниц из золотого рода чингизидов, которые еще оставались в Казани и Ас-Тархане. Посылал Ахмат послов за царственной невестой и в далекий улус Шейбанидов, что на реке Иртыш. Однако всюду Ахмат получил отказ. Тамошние татарские ханы смотрели на Ахмата свысока, считая его безродным выскочкой и надеясь, что рано или поздно трон Большой Орды займет истинный чингизид.

Многие степные беки обиделись на Ахмата за то, что он не позволил им дочиста разграбить Сарай, и оставили его, уйдя в свои кочевья. С некоторыми из них Ахмату даже пришлось несколько лет воевать, дабы силой оружия доказать всем и каждому, что в Сарае сидит могучий и воинственный хан, который не потерпит открытого неповиновения в своем улусе.

В это утро хан Ахмат ломал голову над тем, где ему раздобыть злата-серебра на содержание своего буйного войска, которое без военной добычи и постоянного ханского жалованья становилось похожим на голодного тигра. Войско является единственной опорой для царствующего в Орде Ахмата, но в то же время военачальники этого войска могут запросто убить Ахмата, если почувствуют его слабину и останутся без ханских подарков.

Ахмату было уже за пятьдесят, это был кривоногий узкоглазый степняк невысокого роста, жилистый и желтолицый. Он крепко сидел в седле, превосходно стрелял из лука и бросал аркан. Ахмат происходил из монгольского рода джуркин, в котором никогда не бывало своих ханов. Род джуркин находился в вассальной зависимости от монгольского племени унгиратов. После победоносного похода войска Бату-хана на Запад и образования на Волге Золотой Орды унгираты вернулись на коренные земли монголов, а род джуркин остался в донских степях вместе с прочими родами, входившими в улус Бату-хана и его сыновей.

После двухсотлетнего существования бок о бок с племенами половцев на берегах Дона монголы из рода джуркин не только позабыли свой родной язык, но и весьма существенно изменились внешне. Среди них появилось много стройных, статных, желтоволосых и светлоглазых. Половцами русичи называли живущих в степях кипчаков за цвет их волос. (Половый означает по-древнерусски «желтый».)

Пока слуги, шаркая по полу грубыми башмаками, накрывали на стол, хан Ахмат бродил по своей неуютной спальне, одолеваемый невеселыми мыслями. Вся его казна находится рядом за тонкой тростниковой перегородкой, однако почти все сундуки уже пусты. Звонкой монеты хватит едва ли на пару месяцев на содержание чиновников, слуг, гарема и телохранителей. Подходит срок для выплаты жалованья войску, а платить нечем. Правда, можно пустить в переплавку серебряную посуду, чтобы затем отчеканить деньги для выплаты войску.

Ахмат дорожил своими сокровищами, поэтому решиться на такой шаг было для него настоящим мучением.

Когда пожаловал заспанный визирь Карамурза, удостоенный чести трапезничать с ханом за одним столом, Ахмат первым делом заговорил с ним о последних поступлениях в казну и о мерах, предпринятых для выколачивания недоимок.

Карамурза с печальным вздохом принялся сетовать на то, что торговые пошлины уже не дают большого дохода в казну, как было когда-то. Обычные налоги, коими обложены ремесленники Сарая, приходится выколачивать палками.

– Качество ремесленных изделий сильно упало, так как после всех последних переворотов самых искусных мастеров либо перебили, либо угнали в рабство куда-нибудь в Казань или Крым, – молвил Карамурза, налегая на горячий плов. – По этой причине упал и спрос на ремесленные изделия. Ремесленники сидят в нужде, не имея денег для уплаты подушной подати. Земледельцев в ближней округе Сарая почти не осталось, поэтому и оброк собирать не с кого. Кочевники еще выплачивают худо-бедно налог-копчур с пасущихся стад, но это сущие крохи, поскольку истинного поголовья овец, лошадей и верблюдов никто в ханском диване не знает. Для контроля за численностью крупного и мелкого скота нужен целый штат чиновников, а где взять деньги на его содержание?

– А что же наши даньщики? – спросил Ахмат. – От ясачных людей идут какие-нибудь поступления в казну?

– Мордва больше тяготеет к Казанскому ханству и нам дань уже не платит, – невесело пояснил Карамурза. – Чувашские князья тоже находятся под покровительством Казани, как и черемисы, и камские татары. От русских князей дань не поступает с той поры, как в Москве вокняжился Иван Васильевич, сын Василия Темного.

– Что же, у ордынского хана нет даньщиков? – сердито воскликнул Ахмат, отодвинув от себя тарелку с пловом.

– Из ясачных людей у нас остались лишь донские колена кипчаков да саксины, расселившиеся вдоль реки Ахтубы, – ответил Карамурза. – И те и другие давно прозябают в бедности, так как их пастбища и зимовки находятся в ленном владении у кочевой татарской знати. Кочевые беки забирают себе львиную долю податей, поступающих от ясачных людей. Тут уж ничего не поделаешь. – Толстяк Карамурза пожал плечами, вытирая жирные пальцы льняной салфеткой.

Хан Ахмат нахмурился еще больше, понимая смысл последней реплики визиря. Такое положение сложилось в Большой Орде еще до хана Кичи-Мухаммада, свергнутого Ахматом. При сыновьях и внуках Тохтамыша, боровшихся за ханский трон с потомками Едигея и Бердибека, вошло в практику превращать ханские временные земельные дарения татарской знати в наследственные владения. Таким образом, ханы, рвавшие друг у друга ордынский трон, стремились перетянуть на свою сторону кочевую татарскую знать.

Хан Ахмат понимал, что отнимать у кочевых беков их ленные владения чревато для него потерей трона. Именно кочевые беки и зависимые от них кипчаки и саксины составляют основное ядро его войска.

– Можно увеличить чеканку медной монеты и выдать, скажем, половину жалованья войску медными деньгами, – сказал Карамурза. – Другую половину жалованья можно выдать маленькими серебряными монетами, которых очень много в обращении на рынках Сарая.

Полновесная серебряная монета называлась теньге и высоко ценилась среди купцов и ростовщиков. В пору смут, когда всякая торговля была нарушена, ордынские ханы стали чеканить в огромных количествах мелкие серебряные деньги, которые по весу были втрое легче теньге. Называлась маленькая серебряная монета – теньгача, но чаще – акча, то есть «беленькая».

Иноземные купцы очень неохотно брали за свои привезенные в Сарай товары мелкие серебряные деньги и тем более медные деньги, которыми власти Сарая пытались покрыть огромную нехватку в золоте и серебре.

– Мне, как хану, недостойно расплачиваться с войском медными деньгами! – с видом оскорбленного достоинства промолвил Ахмат. – Нужно где-нибудь раздобыть побольше серебра, Карамурза. Это не просьба, а приказ!

Визирь покинул ханскую трапезную с унылым лицом.

«Зачем честолюбцы рвутся к власти, если, сидя на троне, они не могут не то что довести государство до процветания, но даже не в состоянии свести концы с концами!» – думал он, направляясь по пыльным коридорам и залам в ханскую канцелярию.

* * *

Чтобы отвлечься от тягостных дум, хан Ахмат поднялся по винтовой каменной лестнице на верхнюю площадку круглой дворцовой башни. С высоты тридцати локтей взору хана открылся Гулистан, центральный квартал Сарая, обнесенный высокой желтой стеной из сырцового кирпича. Среди стройных кипарисов и пирамидальных серебристых тополей теснятся одна к другой плоские черепичные и глинобитные крыши домов, иные из которых имеют два и три этажа. Узкие тенистые улочки, стиснутые высокими дувалами, напоминают извилистые ущелья, по ним можно было ходить пешком и проехать верхом, но повозка здесь нигде не проедет.

Повозки проезжают только по главной улице Гулистана, ведущей от Южных ворот до базарной площади. Ширина этой улицы такова, что по ней могут проехать в ряд двадцать всадников.

В Гулистане проживает оседлая татарская знать, а также купцы и ростовщики.

Вокруг Гулистана раскинулись, утопающие в зелени деревьев, ремесленные кварталы, пыльные и грязные. Дома здесь в основном одноэтажные, рядом соседствуют жалкие лачуги из жердей и прутьев, шалаши из досок и неглубокие землянки.

В лучшие времена в Сарае проживало около ста тысяч человек, не считая приезжих торговцев. Ныне в столице Большой Орды население не превышало тридцати тысяч жителей. Отсюда давно разъехались почти все иудеи и армяне, некогда главные воротилы здешней торговли. Разбежались из неспокойного Сарая греки и фряги, обосновавшись в Крыму. Когда-то богатые подворья греческих и генуэзских купцов ныне пребывали в полнейшем запустении, здесь обитали лишь бездомные собаки и нищие.

Весна только началась. В необъятной небесной синеве с юга на север тянулись стаи диких гусей и журавлиные клинья.

Задрав голову, хан Ахмат, как мальчишка, загляделся на далекие птичьи косяки. Давно ему не доводилось охотиться с соколом на перелетных птиц, нескончаемые заботы совсем задавили его!

Неожиданно на вершину башни прибежал ханский нукер, сообщивший хану Ахмату, что в Сарае объявился мурза Тулунбек со множеством своих людей. Тулунбек ушел из Казани, разругавшись с тамошним ханом.

– Тулунбек готов припасть к твоим ногам, повелитель, – сказал нукер, прижав ладонь к груди.

Заинтригованный Ахмат чуть ли не бегом устремился в зал приемов.

Облачаясь с помощью услужливых слуг в расшитый золотом чапан, навешивая на шею золотые ожерелья, Ахмат пребывал в радостном волнении. Такого прежде не бывало, чтобы к нему в обедневший Сарай бежали, ища здесь покровительства, знатные вельможи из процветающей Казани. Обычно приближенные Ахмата уходили от него в Казань и Ас-Тархан.

По внешнему виду мурзы Тулунбека было видно, что этот вельможа весьма богат и привык повелевать. Тулунбек был лет на десять моложе хана Ахмата. Он был статен и крепок. Видимо, среди его предков было немало кипчаков и славянских наложниц, так как небольшая борода и волосы Тулунбека имели светло-желтый цвет, а его раскосые очи были серо-голубого оттенка.

Поклонившись сидящему на троне хану Ахмату, Тулунбек прижал к груди ладони обеих рук. Произнося цветистое длинное приветствие, Тулунбек стоял перед ханом прямо, но руки по-прежнему держал прижатыми к груди, как того требовал дворцовый этикет.

Хану Ахмату это понравилось, поскольку многие из его приближенных, выросшие в степных кочевьях, совершенно не умели соблюдать этикет и выказывать внешнее почтение своему повелителю. Зная гордыню и заносчивость степных беков, хан Ахмат предпочитал встречаться с ними не в сарайском дворце, а где-нибудь за городом – на своих летних стоянках.

На Тулунбеке был надет халат из дорогой ширванской ткани, на ногах у него были сафьяновые сапоги с загнутыми носками, а на голове круглая парчовая шапочка-тафья со свисающей сбоку золотой кистью.

Советники хана Ахмата, сидящие на скамьях с двух сторон от трона, с затаенным любопытством разглядывали знатного казанского перебежчика.

– Что привело тебя в наши края, друг мой? – вежливо осведомился у нежданного просителя хан Ахмат.

Ему уже доложили, что в обозе у мурзы Тулунбека находятся его жена, дети, слуги и рабы. Всего около сорока человек. Обоз казанского мурзы охраняет отряд конников числом в четыреста воинов.

– Как тебе известно, о светлейший, год назад в Казани умер хан Ибрагим, – сказал Тулунбек. – За время своего правления хан Ибрагим несколько раз воевал с рязанцами и московитами. Войско хана Ибрагима разорило Муром, стояло у стен Нижнего Новгорода, доходило до Костромы и Ярославля. Рынки Казани при Ибрагиме были полны русских невольников. Со смертью Ибрагима наступили плохие времена, ибо Али-хан, нынешний правитель Казани, страшится московского князя Ивана, как огня. Стыдно сказать, Али-хан шлет князю Ивану подарки со своими заверениями в вечной дружбе с московитами.

После этих слов Тулунбека среди советников хана Ахмата прокатился осуждающий ропот. В Сарае были наслышаны о воинственном хане Ибрагиме, который причинил немало хлопот русским князьям. Кто бы мог подумать, что у храброго Ибрагима окажется столь малодушный наследник!

– Я не желаю служить хану, который сгибает спину перед князем Иваном, – продолжил Тулунбек и вновь поклонился хану Ахмату. – О светлейший, позволь мне и моим людям поселиться в Сарае. Мне ведомо, что ты единственный из татарских ханов, кто не страшится русичей и готов вести войну с ними. Астраханский хан Касим желает торговать с Русью, а не воевать. Крымский хан Менгли-Гирей заключил союз с князем Иваном против Литвы и Польши.

– Союз Менгли-Гирея с князем Иваном прежде всего направлен против Большой Орды, – не сдержавшись, заметил хан Ахмат. – Крымские татары сильно досаждают нам, грабя наши караваны на переволоке с Дона на Волгу. Крымцы захватили наши пастбища у Северского Донца и в низовьях Дона. Мне приходится постоянно отражать набеги крымской конницы.

– Повелитель, если сокрушить Москву, то это неизбежно ослабит и крымского хана, – промолвил Тулунбек. – По-моему, московский князь слишком возгордился, завоевав Новгород. Пора бы осадить князя Ивана, принудить его снова платить дань.

Хан Ахмат с огромной охотой взял к себе на службу мурзу Тулунбека, сразу же зачислив его в свой ханский совет-диван. Таким образом, вельможа Тулунбек стал дворцовым эмиром. Ахмат доверил Тулунбеку ведомство, занимающееся сношениями с иноземными государствами.

В конце дня судьба преподнесла хану Ахмату еще один приятный сюрприз. В Сарай прибежал из Москвы знатный татарин Кутеп, который в свое время ушел из Казани, желая служить московскому князю. Теперь вот Кутеп поссорился с князем Иваном и бежал от него в Большую Орду вместе с семьей и слугами.

С Кутепом хан Ахмат беседовал с глазу на глаз, желая подробно расспросить его о житье-бытье московского князя и о военной силе московитов. В причины ссоры Кутепа с князем Иваном Ахмат не вдавался, видя, что у того нет особого желания говорить об этом. Со слов Кутепа выходило, что князь Иван задолжал ему немало денег, но вместо расплаты оштрафовал его за какой-то незначительный проступок в размере суммы своего долга.

«Такие грязные делишки впору проворачивать ростовщикам-иудеям, но не великому князю! – возмущался Кутеп. – Князь Иван заявил, что поступает по закону, на деле же он занимается откровенным грабежом!»

Кутеп сразу не понравился Ахмату. Это был человек со статью воина, но с душою мстительного и алчного негодяя, который не разбежится делать добро кому-либо, зато никогда не забудет малейшее зло, причиненное ему кем-то. В своей мстительности Кутеп мог дойти до любой дерзости и жестокости, желая отомстить своему обидчику. Желание расквитаться с московским князем так сильно распирало Кутепа, что при всяком упоминании о князе Иване его пальцы сжимались в кулаки, а узкие темные глаза загорались ненавистью.

После разговора с Кутепом хан Ахмат призвал к себе беклербека Темир-Газу, который считался главой всех дворцовых эмиров и верховным военачальником ордынского войска.

Коротко рассказав беклербеку о двух знатных перебежчиках, хан Ахмат, потирая руки, добавил, что пришла пора большого похода на Русь.

Темир-Газа осмелился напомнить Ахмату, что войско не получило жалованье за прошедший месяц, что кое-кто из степных беков начинает роптать.

– Со времени нашего последнего большого похода на Русь минуло семь лет, повелитель, – сказал прямодушный Темир-Газа. – За это время наше войско не стало сильнее, а вот военные силы князя Ивана заметно возросли после присоединения новгородских владений к московскому княжеству.

– Знаю, знаю! – недовольно скривился Ахмат. – Однако могущество московского князя ныне дало трещину. Кутеп поведал мне, что младшие братья князя Ивана, Андрей Большой и Борис Волоцкий, затеяли смуту против него. Оба ушли со своими семьями и дружинами в Великие Луки, это недалеко от Новгорода и литовской границы. Если литовцы окажут поддержку мятежным братьям, тогда князь Иван увязнет в междоусобице со своей родней. Еще Кутеп сообщил мне, что среди новгородских бояр зреют заговоры против московского князя. Новгородцы тоже хотят с помощью литовцев избавиться от власти князя Ивана. Этой зимой князь Иван снова приходил в Новгород с войском, усмирял недовольных и карал провинившихся.

Хан Ахмат приказал Темир-Газе разослать гонцов по всем степным кочевьям, дабы кочевые беки приступили к подготовке летнего похода на Русь.

– Войску объяви, что все недоимки по жалованью будут с лихвой возмещены в ходе нашествия на Москву, – добавил в конце Ахмат.

Темир-Газа удалился, отвесив хану низкий поклон.

Услышав через растворенное окно заунывный призыв муэдзина для всех правоверных к вечерней молитве, хан Ахмат кликнул слуг, чтобы ему принесли более скромный наряд для посещения дворцовой мечети.

Но и стоя на коленях на маленьком коврике в высоком гулком помещении мечети, хан Ахмат вполуха внимал мулле, нараспев читающему Коран, занятый своими мыслями. Рядом с ханом расположились на других ковриках его сыновья, племянники, двоюродные братья, советники из свиты…

Темир-Газа прав, размышлял Ахмат, Москва становится сильнее год от года, а Большая Орда все слабеет и слабеет. Вот уже и Казань, и Крымское ханство Ахмату не по зубам. Во время последнего похода на Москву семилетней давности конница Ахмата дошла до Оки, спалив дотла город Алексин на правом берегу реки. Переправиться на левобережье Оки татарам тогда не удалось, их не пропустили русские полки, стоявшие у бродов. Порыскав вдоль Оки и не найдя удобной переправы, конные тумены Ахмата повернули обратно в степи, удовольствовавшись весьма скромной добычей. Это была не просто неудача, а самый настоящий позор! Русские безнаказанно расстреливали татар из пушек с левого берега Оки, находясь в недосягаемости для татарских стрел.

Правда, два года спустя князь Иван прислал в Сарай посольство с дарами, дабы замириться с Ахматом и обговорить размер дани, которую Русь была готова выплачивать Орде. Ахмат принял московские дары и заключил мир с князем Иваном, не догадываясь о тайных намерениях хитрого московского князя. Умасливая Ахмата подарками и ведя с ним долгие переговоры о размере ясака, князь Иван просто-напросто тем самым выиграл время для завоевания Новгорода. Одновременно московиты вели переговоры с крымским ханом, подталкивая его к войне с Большой Ордой. Вскоре Менгли-Гирей напал на владения Ахмата, которому стало уже не до Руси. Татарские ханы растрачивали силы в грызне друг с другом, а в выигрыше в результате оказался московский князь.

«Что ж, с Менгли-Гиреем у меня теперь мир, поэтому он не ударит мне в спину, когда я двинусь на Москву, – думал Ахмат, совершая низкие поклоны и касаясь лбом холодного каменного пола. – Князь Иван долго водил меня за нос, лживо обещая начать выплачивать дань, но так и не прислав в Сарай ни шкурки, ни монеты. Я взыщу с князя Ивана весь долг сполна, когда разорю Москву и окрестные города! Аллах свидетель, на этот раз меня ничто не остановит!»

Глава вторая

Ногайская родня

Когда-то поиски достойной невесты привели хана Ахмата в Ногайскую Орду, владения которой простирались от левобережья Волги до реки Яик. Свое название ногайские татары получили от темника Ногая, который обладал большим могуществом в пору расцвета Золотой Орды.

Ногай вел свой род от седьмого сына Джучи Мувала. Он принадлежал к числу тех потомков Джучи, отцы которых в прошлом никогда не занимали ханского трона. Отец Ногая, Тутар, посланный Батыем в Иран к хану Хулагу как представитель улуса Джучи, был обвинен в попытке заговора на жизнь Хулагу и казнен вместе с другими Батыевыми послами. Когда началась война с Хулагу, Ногай был поставлен ханом Берке во главе золотоордынского войска. Ногай разбил Хулагу, и с той поры началось его возвышение. Поставленный над несколькими туменами монгольских войск на юго-западных окраинах Джучиева улуса, Ногай занял в Орде почти равное с ханами положение.

Владения Ногая простирались от Дуная до Днепра, ему же принадлежал Крым.

Могущество Ногая вселяло опасения в хана Тохту, которому Ногай помог завладеть троном в Орде, выдав ему на расправу хана Туля-Бугу. Тохта приблизил к себе недругов Ногая, с помощью которых пытался ограничить влияние последнего на ордынских эмиров. С переходом большинства монгольской знати на сторону Тохты Ногай мог опереться только на половцев и на алан. Начавшиеся распри между сыновьями Ногая еще больше ухудшили его положение.

Тохта собрал большое войско и на Куканлыке разбил конницу Ногая. В том сражении Ногай, уже дряхлый старик, был убит русским воином из войска Тохты. Это случилось в 1300 году. Сыновья Ногая с тысячей верных всадников успели бежать.

Потомки Ногая обосновались в степях к востоку от реки Яик, где впоследствии образовалась Синяя Орда, с распадом которой выделился Ногайский улус. Костяк Ногайского улуса составляли монголы из племени мангыт, поэтому сами ногаи чаще всего называли себя мангытами.

Ханы Ногайской Орды не принадлежали к чингизидам, а потому их хоть и называли ханами, но относились к ним как к вождям разбойничьего кочевого сообщества. Все преступники и отщепенцы из соседних татарских ханств находили пристанище не где-нибудь, а у ногаев. Помимо перегонного скотоводства ногаи совершали грабительские налеты на купеческие караваны, на аилы и курени соседних кочевых племен.

У ногайского хана Ивака Ахмат высватал себе в жены его племянницу Чичек-хатын. В ту пору враги теснили Ахмата со всех сторон, поэтому он лихорадочно искал себе союзников. Хан Ивак охотно отдал Ахмату свою племянницу, дав ей в приданое, кроме лошадей, верблюдов и овец, также три тысячи всадников. Во главе этого отряда стоял родной брат Чичек-хатын, Чалмай.

Со временем в Сарае обосновался другой брат Чичек-хатын, мурза Ямгурчи. Если простоватый Чалмай, падкий на вино и женщин, не досаждал Ахмату своими советами, то Ямгурчи имел привычку всюду совать свой нос и по любому поводу высказывать свое мнение. Ахмат был вынужден включить Ямгурчи в число своих ближайших советников, как своего родственника и доверенное лицо ногайского хана.

К Чичек-хатын хан Ахмат не испытывал никаких чувств, поскольку она была худа, нескладна и угловата. У нее была желтая кожа, черные жесткие волосы, кривые тонкие ноги, плоская грудь. Лицо Чичек-хатын имело форму треугольника благодаря узкому подбородку, широким зауженным книзу скулам и низкому лбу, завешанному неровно подрезанной челкой до самых бровей, густых и черных. Приплюснутый нос юной ханши был явно маловат для такого широкого лица, а ее узкие очи напоминали две белые щели, в которых синхронно перекатывались два темных зрачка. От взгляда редко улыбающейся Чичек-хатын так и веяло холодностью и мрачной настороженностью. Единственным украшением этого девичьего лица были красиво очерченные уста, улыбка которых вряд ли украсила бы Чичек-хатын из-за ее кривых зубов.

Под стать неказистой внешности Чичек-хатын был и ее нрав, в котором было столько мстительной злобы и ревнивой подозрительности, что хан Ахмат про себя называл свою ногайскую жену «чудовищем в женском обличье». От частых приступов ярости Чичек-хатын страдали все в ее окружении. Своих рабынь Чичек-хатын избивала собственноручно, доставалось от нее и слугам-мужчинам, которых она могла облить кипятком или вонзить иглу кому-нибудь в лицо.

Чичек-хатын претендовала на то, чтобы быть главной из жен хана Ахмата, видя, что любимой женой ордынского владыки ей не быть никогда. Любимицей Ахмата была половчанка Басти с пышными женственными формами, с обворожительным лицом и с нежным голосом. Главной ханской женой считалась азербайджанка Фирангиз, поскольку она была старше по возрасту всех прочих жен из гарема Ахмата.

Положение нелюбимой жены Ахмата закрепилось за Чичек-хатын еще и по причине ее бесплодия. Лишь на третий год замужества Чичек-хатын кое-как разродилась дочерью, причем сама едва не умерла во время родов. Все последующие беременности Чичек-хатын завершались выкидышами, так как ее постоянно преследовали женские немочи. Выросшая в кочевье среди колдунов и шаманов, Чичек-хатын полагала, что на нее насылают порчу прочие жены Ахмата, желая таким способом извести ее. По этой причине Чичек-хатын постоянно ходила увешанная различными амулетами от сглаза и порчи, а в ее покоях все время находилась шаманка Нансалма, присланная в Сарай ханом Иваком.

Чичек-хатын изводила хана Ахмата постоянными жалобами на своих соседок по гарему, на поваров и лекарей, которые, как она считала, желают ей зла. Хан Ахмат был вынужден терпеть присутствие в своем дворце уродливой и мнительной Чичек-хатын, а также ее братьев, ибо ему была нужна ногайская конница. Ногаев побаивались все оседлые и кочевые татары, зная их жестокость и неприхотливость. Нищие ногаи рыскали по степям, как голодные волки, терпя голод и непогоду. Забираться ради добычи в чужие владения было для ногаев чем-то вроде проявления доблести. Разбить ногаев было так же непросто, как и отыскать ставку их хана в заволжских степях. Ногаи помогли хану Ахмату нанести поражение крымскому хану. Их военную силу хан Ахмат хотел использовать и в грядущей войне с Москвой.

Глава третья

Заботы московского князя

Всеми делами, связанными с государственной изменой, занимался думный боярин Семен Ртищев, человек особо приближенный к великому московскому князю Ивану Васильевичу. У Семена Ртищева повсюду были глаза и уши, а его дознаватели применяли такие изощренные пытки, что могли заставить говорить кого угодно. Московская знать сторонилась Семена Ртищева, за глаза называя его кровавым княжеским палачом. К тому же боярский род Ртищевых имел не московские корни, а издавна жил в Твери. Предки Семена Ртищева перебрались из Твери в Москву при князе Василии Дмитриевиче, сыне Дмитрия Донского.

Иван Васильевич приблизил к себе Семена Ртищева именно потому, что тот был изгоем среди московских бояр. Не связанный ни родством, ни дружбой с имовитыми московскими вельможами, Семен Ртищев никому не делал уступок и поблажек, если дело касалось измены великому князю. Так было и в случае с боярином Федотом Щербатым, уличенным в том, что он тайно сносился с литовцами, имевшими намерение отравить московского князя руками его же приближенных.

Когда служилые люди Семена Ртищева попытались схватить Федота Щербатого, тот оказал яростное сопротивление и был убит. Сыновья боярина Щербатого успели бежать из Москвы в принадлежащую литовцам Вязьму.

Это случилось в ту же пору, когда младшие братья великого князя разругались с ним, уйдя со своими дружинниками и челядью в Великие Луки.

Иван Васильевич в этой связи имел подозрения, что заговорщики бояре Щербатые действовали в Москве скорее по наущению его мятежных братьев, нежели литовцев. Подкрепить эти подозрения было нечем, так как главный заговорщик был убит, а его сыновья бежали в литовские владения.

– Ищи, боярин, разнюхивай, с кем из моего окружения успел сговориться старик Щербатый, кто еще из ближников моих нож на меня точит! – молвил великий князь Семену Ртищеву, встретившись с ним как обычно после утренней молитвы. – Неспроста сыновья Щербатовские так ловко от погони ускользнули. Не иначе, кто-то вовремя предупредил их об опасности. Этот кто-то где-то подле моего трона затаился, как змей подколодный!

– Не сомневайся, государь, – сказал Семен Ртищев, – всех дворовых людишек бояр Щербатых плетью и дыбой испытаю, но верный след отыщу. Всех сообщников Федота Щербатого на чистую воду выведу! Не скрыться злодеям от меня!

– Не скрыться, говоришь, – проворчал великий князь, глянув на боярина Ртищева из-под нахмуренных бровей. – Прежней-то хватки у тебя уже нету, боярин. Татарин Кутеп, главный зачинщик резни, устроенной прямо на торговой площади, тоже сумел сбежать от слуг твоих. Купцы говорят, Кутеп в Орду подался. Знает, собака, что моя рука там его не достанет.

Боярин Ртищев виновато опустил глаза, слов для оправданий у него не было. Что и говорить, прозевал он Кутепа, который натравил крещеных татар на татар-бохмитов, использовав эту кровавую потасовку для сведения счетов со своими недругами из числа знатных татар, поступивших на службу к московскому князю.

Иван Васильевич был долговяз и немного сутул, в минуты гнева он имел привычку размахивать своими длинными сильными руками. Голос у великого князя был грозный, а взгляд пронзительный. В его темных волосах и бороде серебряными нитями поблескивала седина. В эту зиму Ивану Васильевичу исполнилось сорок лет.

Великий князь был одет в длинную горничную рубаху из светло-зеленого шелка, подпоясанную нешироким поясом. Голова его была покрыта небольшой круглой шапочкой, расшитой замысловатыми узорами. На ногах были легкие кожаные башмаки без каблуков.

Переходя от окна к окну, сквозь решетчатые стекла которых был виден теремной двор, мощенный камнем, Иван Васильевич наблюдал, как конюхи и возничие меняют колеса на его крытом возке с резными дверцами. Вследствие частых поездок московского князя по городам и весям колеса на его карете быстро приходили в негодность, разбиваясь на плохих дорогах, коими испокон веку «славилась» Русь.

«Может, отправить Семена Савельича куда-нибудь на воеводство, а на его место другого боярина поставить? – промелькнуло в голове у Ивана Васильевича. – Но опять же кого поставить? Все надежные и смысленые бояре давно при деле, каждый на своем месте. А спесивых тупиц к такой должности лучше не подпускать. Ладно, пусть Семен Савелич и дальше, как ищейка, подле моего трона сидит. Коней на переправе не меняют!»

Дав боярину Ртищеву несколько напутствий и велев поживее вести дознание, Иван Васильевич распрощался с ним до следующего утра с благодушным выражением на лице.

Однако Семен Ртищев слишком хорошо знал своего государя, чтобы не почувствовать его скрытое недовольство, грозящее ему возможной опалой.

Спускаясь вниз по каменным ступеням с верхнего дворцового яруса на нижний и неловко приподнимая длинные полы своего парчового кафтана, боярин Ртищев пребывал в сильнейшем беспокойстве за свое будущее. В случае отставки ему грозила полнейшая нужда, поскольку доходы с его поместья были очень невелики. А ведь у боярина Ртищева имелись две дочери на выданье, которым необходимо собрать богатое приданое, да еще подрастает сынок-недотепа.

При виде боярина Ртищева, сбегающего с дворцового крыльца с мрачным лицом и надвинутой на самые глаза шапке, двое его стремянных, балагуривших с молодым княжеским стражником, вмиг посерьезнели и бросились к своим лошадям у коновязи. Один из них привычным движением помог своему господину вскочить в седло.

– Едем на Мясницкую! Живо! – рявкнул на своих слуг боярин Ртищев, пришпорив коня.

На Мясницкой улице находилась темница, где содержались злодеи и грабители, а также люди, чем-то не угодившие великому князю.

* * *

Выпроводив из своих покоев боярина Ртищева, Иван Васильевич с помощью слуг облачился в длинную однорядку из золотистого алтабаса, не имеющую воротника, с застежкой встык, с откидными рукавами и отверстиями для рук под проймами. Еще до завтрака великому князю нужно было побеседовать с ростовским архиепископом Вассианом, который являлся его духовником.

Вассиан без промедления приехал в Москву, едва узнал о мятеже двух младших братьев великого князя. Архиепископ знал, что прежде, чем применить оружие, Иван Васильевич непременно постарается договориться со своими братьями миром. И посредником на этих переговорах предстоит быть ему, архиепископу Вассиану, известному своим красноречием.

Вступив в покои великого князя, владыка Вассиан приготовился к обсуждению условий, на каких Иван Васильевич готов примириться со своими братьями. Однако великий князь заговорил совсем о другом.

– Негоже ты поступаешь, отец мой, – ворчливо промолвил Иван Васильевич после объятий и приветствий с высоким гостем. – Без должного разумения ты подступил к делу наиважнейшему. Я попросил тебя, отче, прислать ко мне самого смышленого из твоих грамотных иноков и послушников, а ты кого выбрал.

– Я же отправил к тебе, княже, самого грамотного из своих писцов, – сказал владыка Вассиан после некоторого замешательства. – Послушник Микифор латынью и греческим владеет, начитан зело, разумен в речах, усидчив в работе. Для летописания именно такой человек и нужен. Чем же тебе не угодил мой грамотей, княже?

– Твой Микифор, отче, летопись пишет не чернилами, а желчью! – сердито ответил Иван Васильевич и постучал длинным указательным пальцем по толстой книге в кожаном переплете, лежащей на столе, укрытом длинным зеленым сукном. – Послушник твой, отче, млад годами, однако ж осмеливается осуждать некоторые из моих деяний и даже выступает с нравоучениями на страницах летописи, уподобляясь Плутарху и Льву Диакону. Я сказал ему, что не его это телячье дело заниматься разбором всего свершенного мною и тем более лепить из меня эдакого злодея! Этот умник вместо признания своих ошибок и смиренного раскаяния вздумал спорить со мной, доказывая свою правоту. – Иван Васильевич резким движением рубанул воздух ребром ладони. – В общем, владыка, упек я твоего грамотея в темницу за его длинный язык и дерзостный ум. Пусть посидит в сырости да мраке, пораскинет мозгами, в чьей власти он находится и кому служить обязан без излишних размышлений.

Владыка Вассиан обеспокоенно заерзал на стуле с высокой спинкой. В голосе его прозвучало недовольство поступком великого князя:

– Сплеча рубишь, княже. Не сознаешь того, что книжник – это ведь не смерд и не холоп. У грамотного человека на всякое событие свой собственный взгляд имеется, ибо многознание сродни мудрости. А всякий мудрец выше людских пороков, так как истина для него важнее.

– Я не отпираюсь от грехов своих, – проговорил Иван Васильевич, присев на стул напротив архиепископа, – но разве я преступаю Божьи заповеди от безрассудства иль корысти какой. Я же о земле Русской радею, хочу все княжества русские в единый кулак собрать! – Иван Васильевич потряс своим большим кулачищем. – Отец мой проявил слабину и жестоко поплатился за это, недруги ослепили его. Причем это были не татары и не литовцы, а свои же русичи. Исходя из отцовского печального опыта, я просто обязан быть жестоким и скорым на расправу.

– Княже, позволь мне прочитать страницы летописи, написанные рукой Микифора, а после дозволь мне побеседовать с ним, – попросил владыка Вассиан. – Под моим руководством послушник Микифор постигал знания из древних летописей и иноземных книг, а посему отчасти и я виноват в его дерзостном вольнодумстве. Я сумею убедить Микифора не смешивать воедино в летописном труде зло обычное и зло, творимое великим князем во благо Руси.

– Конечно, отец мой, – с неким облегчением в голосе промолвил Иван Васильевич, – я передам тебе Московскую летопись для ознакомления. Ежели слова твои вразумят Микифора, владыка, я позволю ему и дальше вести сей летописный свод. Слог у него замечательный и почерк вельми красивый.

Глава четвертая

Узники

С той поры, как на службу к Ивану Васильевичу поступили фряги, каменщики и архитекторы, во главе со знаменитым Аристотелем Фиораванти, облик Москвы стал существенно меняться. На месте древнего белокаменного Успенского собора, построенного еще при Иване Калите и изрядно обветшавшего, был возведен великолепный пятиглавый храм из тесаного камня, также посвященный Успению Пресвятой Богородицы. Строительство длилось пять лет под руководством Аристотеля Фиораванти, который помимо нового Успенского собора за это же время успел построить двухъярусный каменный дом для себя рядом с великокняжеским дворцом и каменные митрополичьи палаты взамен старых деревянных, сгоревших при пожаре.

При Аристотеле Фиораванти центральные улицы и дворы Москвы начали мостить не деревом, а камнем, который подвозили зимним санным путем из каменоломен близ Звенигорода. При Аристотеле же была выстроена каменная великокняжеская темница, поскольку прежняя бревенчатая тоже сильно пострадала от пожара.

Новая темница была построена с размахом, в ее застенках могло вместиться около трехсот узников. Этот обнесенный высоким частоколом мрачный каменный дом с узкими оконцами-бойницами и закругленным главным входом из черного гранита внушал страх живущим по соседству купцам и боярам. По деревянным трубам из лиственницы, проложенным под мостовой, из каменной тюрьмы вместе с нечистотами стекали в крепостной ров воды, окрашенные кровью замученных узников.

Немногие из несчастных, угодившие в руки подручных боярина Ртищева, выходили из великокняжеской темницы живые-здоровые. Кого-то после всех допросов с пристрастием родственники или слуги выносили из застенков на руках, окровавленных и с переломанными костями; кого-то выносили на носилках бездыханными, укрытыми грубым холстом.

Ближайшими помощниками боярина Ртищева были дьяк Михалко Вельяминов и костолом Космыня. При допросах осужденных один задавал вопросы, а другой орудовал плетью и выворачивал суставы.

К ним-то и подступил угрюмый Семен Савелич, прискакав из княжеского дворца в серый тюремный дом.

– Как идет дознание? Что удалось выпытать у челядинцев бояр Щербатых? – подступил боярин к дьяку Михалке.

Тот суетливо рылся в бумажных свитках, отыскивая нужный с показаниями, выбитыми у слуг бояр Щербатых.

– Значит, так, – торопливо заговорил Михалко, глядя в развернутый узкий свиток, – двое холопов Щербатовских испустили дух, не вынеся побоев. Одного холопа пришлось заколоть, когда он попытался задушить Космыню. Еще пятеро пытаны крючьями и раскаленным железом, но ничего стоящего они так и не сказали.

– А челядинок пытали? – грозно спросил боярин Ртищев. И, увидев по лицу дьяка, что до служанок у того руки пока не дошли, властно приказал: – Сегодня же займись челядинками. Уразумел?

– Уразумел, боярин, – закивал головой Михалко. – Сей же час велю Космыне раскалить щипцы на огне и приготовить плети.

Сказав, что вечером заглянет сюда еще, боярин Ртищев покинул великокняжеский застенок.

Дьяк Михалко Вельяминов по своей родне со стороны отца происходил из холопов, служивших боярской семье Вельяминовых. Этот боярский род издавна жил в Москве, пользуясь расположением здешних князей. По обычаю, когда умирал кто-то из бояр, на волю отпускали несколько холопов, давая им фамилию их умершего господина. Таким образом, дед Михалки стал свободным человеком, когда во время мора скончались глава боярского рода Вельяминовых и два его сына.

Дед и отец Михалки продолжали служить боярам Вельяминовым в качестве дьяков, то есть заведовали бумажными канцелярскими делами. Михалко Вельяминов быстро пошел в гору, поступив на службу к великому князю и выгодно женившись на богатой боярской вдове. Заветной мечтой Михалки Вельяминова было скопить достаточно денег, чтобы купить большой земельный надел и перейти в благородное боярское сословие, используя покровительство великого князя. Иван Васильевич способствовал переходу своих служилых безродных людей в сословие бояр, понимая, что эти доморощенные бояре будут преданы ему в отличие от спесивых и обидчивых родовитых вельмож.

Внешне Михалко был невысок и крепок, как гриб-боровик. Глядя на его улыбчивое круглое лицо, трудно было поверить, что этот человек может преспокойно наблюдать за истязаниями людей и даже придумывать какие-то более изощренные пытки. В свои тридцать с небольшим Михалко Вельяминов уже успел многое повидать и понять в падкой на пороки человеческой породе. В нем почти не было жалости к преступникам и недругам великого князя, зато алчность цвела пышным цветом в его загрубевшей от вида крови душе.

Рядом с дьяком Михалкой трудился в поте лица костолом Космыня.

С младых лет Космыня носил длинные волосы-космы, за что и получил свое прозвище. Настоящего имени Космыни никто не знал, человек он был приблудный и в Москве обосновался лишь несколько лет тому назад. Космыня был немного моложе Михалки Вельяминова. Он был высокого и крепкого телосложения, на его неулыбчивом лице с рыжими усами и бородкой прежде всего выделялся крупный нос с широкими ноздрями. Из-за низких бровей казалось, что у Космыни подозрительный взгляд исподлобья. К тому же у него были узкие темные очи, поэтому создавалось впечатление, будто Космыня постоянно прищуривается.

Тюремный покой, где дьяк Михалко и костолом Космыня проводили дознание, представлял собой довольно просторное помещение с высоким потолком и почерневшими закопченными стенами без окон. Здесь имелся большой очаг с вытяжным отверстием в потолке для выхода дыма. Огонь в очаге Космыня поддерживал, подбрасывая туда древесный уголь, который, сгорая, давал сильный жар. В пламени очага Космыня накалял железные щипцы, иглы и крючья, которыми затем пытал узников.

В середине помещения, освещаемого факелами и огнем очага, была установлена дыба – приспособление для выворачивания суставов. Тут же стояла бочка с водой, с помощью которой пытаемого приводили в чувство, если несчастный вдруг терял сознание. Этой же водой Космыня ополаскивал свои загрубевшие руки, смывая с них кровь своих жертв.

Обычно допрос начинался с запугиваний, когда узнику показывали орудия пыток и предлагали ему выложить все начистоту. Служа уже почти десять лет тюремным дознавателем, дьяк Михалко научился неплохо разбираться в людях. Своим наметанным взглядом он мог сразу определить, кого из заключенных достаточно припугнуть, чтобы выведать у него всю подноготную, а с кем придется повозиться, используя плеть или дыбу.

При допросе женщин идти на крайности чаще всего не приходилось, поскольку один вид пыточного застенка и набора инструментов, причиняющих жуткую боль, развязывал язык даже самым упрямым из них. Так было и на этот раз.

Челядинок из поместья бояр Щербатых тюремные служки приводили на допрос по одной, предварительно раздевая каждую догола. Таково было тюремное правило, так как применять пытки к обнаженному человеку было сподручнее.

Сначала дьяк Михалко допросил повариху и ее помощницу. Обе были так напуганы, что со слезами на глазах без колебаний отвечали на все вопросы. Однако ничего стоящего они поведать не могли, поскольку не имели доступа в личные боярские покои.

Сенные девушки, занимавшиеся уборкой боярского терема и обитавшие в сенях, неотапливаемых комнатах, тоже ничем не порадовали дотошного Михалку, даже внешне все четыре холопки выглядели весьма непривлекательно.

Наконец, служки привели на дознание статную черноволосую черноокую красавицу лет двадцати. Ее белокожая прекрасно сложенная фигура, лишенная одежд, была подобна дивной мраморной статуе, вдруг очутившейся в мрачном задымленном застенке, где повсюду виднелись пятна засохшей крови. Служки с поклоном удалились, оставив нагую красавицу стоять перед столом, за которым восседал дьяк Михалко.

– Как тебя зовут? – строгим голосом спросил Михалко, с удовольствием разглядывая прекрасную узницу.

– Матреной кличут, – негромко ответила девушка, стыдливо прикрывая руками свою роскошную грудь.

– Кем ты приходишься боярам Щербатым? – вновь спросил Михалко, что-то быстро записывая на бумажный свиток гусиным пером.

– Никто я им, – помедлив, промолвила Матрена. – Я – дочь сельского старосты. Боярин Щербатый силком увез меня в свое поместье, сделав своей наложницей. Через полгода старик Щербатый уступил меня своему старшему сыну, от которого я забеременела, но дите так и не доносила, выкидыш у меня случился.

Матрена печально вздохнула и медленно опустила руки, видя, что допрашивающий ее дьяк больше пишет, нежели взирает на нее.

– Дальше рассказывай, голубушка, – мягко, почти вкрадчиво проговорил Михалко, макая перо в чернильницу и продолжая что-то писать.

– О чем рассказывать-то? – с легким недоумением поинтересовалась Матрена, зябко поеживаясь и переступая босыми ногами на холодном каменном полу.

– Все, что знаешь про бояр Щербатых, – пояснил Михалко, улыбнувшись узнице. – Ты же почти год прожила у них в поместье, наверняка видела, кто к ним в гости наведывается, слышала их разговоры и пересуды… Кстати, другие наложницы у Щербатых имелись?

– У младшего боярича была наложница по имени Ольга, – промолвила Матрена, оглядывая потолок и стены пыточного покоя. При этом она была на удивление спокойна. – Я видела ее раза два, потом Ольгу увезли в Москву. Больше я ее не видела.

– Бывала ли ты, голубушка, в московском тереме бояр Щербатых? – поинтересовался Михалко, не глядя на узницу и продолжая водить пером по бумаге.

– Бывала несколько раз, – ответила Матрена и слегка вздрогнула, услышав, как чихнул у нее за спиной Космыня.

Космыня лежал в уголке на широкой скамье в ожидании, когда дьяку Михалке понадобится его помощь.

– Так-так! – приободрившись, обронил Михалко. – Выкладывай, милая, кого из гостей видела в московском доме бояр Щербатых, какие разговоры слышала.

– Никаких разговоров я не слышала, – с чуть заметным раздражением проговорила Матрена, – а гостей к боярам Щербатым много приходило, но я к ним не приглядывалась. И за столом с ними не сидела. Я же наложница, а не боярская дочь. Я по ночам в постели согревала то одного сынка старика Щербатого, то другого.

– Не отнекивайся, красавица, – сказал Михалко. – Лучше пораскинь умишком и вспомни что-нибудь. Бояре Щербатые с литовцами тайно переведывались, злой умысел имели против великого князя. Федот Щербатый ныне мертв, а сыновья его бежали к литовцам. Однако сообщники ихние здесь, в Москве, затаились. – Михалко переставил горящий масляный светильник от края стола на середину. Он ободряюще подмигнул Матрене: – Так что, голубушка, поднапрягись и припомни, кто из бояр московских чаще всего к Щербатым наведывался, какие речи вели меж собой Федот Щербатый и его сыновья. В этом деле любая мелочь важна!

– И рада бы тебе помочь, мил-человек, да не могу, – вздохнула Матрена, обняв себя за плечи, чтобы унять колотившую ее дрожь. – Никого из бояр московских я не знаю ни по лицам, ни по именам. Приходили имовитые люди в терем к моим господам, отрицать этого не стану, но я при этих встречах не присутствовала. Ни о чем злодейском бояре Щербатые при мне не совещались. Если бы было такое, то я бы это запомнила.

– Может, во хмелю Федот Щербатый иль сыны его ругали великого князя, не припоминаешь? – Михалко сверлил Матрену пристальным взглядом, словно силился по выражению ее лица определить, лжет она или говорит правду.

– Во хмелю-то ими много чего было говорено, господине, – ответила Матрена, не пряча глаз. – Кого токмо они не ругали во хмелю-то, но про великого князя никто из них ни разу не заикнулся. При мне, во всяком случае.

Михалко раздраженным жестом воткнул гусиное перо себе за ухо и встал из-за стола.

– Не складно лжешь, красавица, – сказал он, подходя к Матрене. – Чувствую, таишь ты правду от меня. Придется, милая, передать тебя в руки костолому, а уж он-то церемониться с тобой не будет. Эй, Космыня! – Михалко обернулся к своему помощнику, звонко щелкнув пальцами. – Займись-ка красавицей!

Космыня зашлепал стоптанными сапогами из своего угла к Матрене и стоящему рядом с нею дьяку Михалке.

– Жаль такую паву увечить, – заметил Космыня, легонько проведя своей огрубевшей ладонью по гибкой спине юной узницы и по ее пышным белым ягодицам. – Может и впрямь она ничего не знает, а?

– Ты повеление боярина Ртищева слышал? – сердито прошипел Михалко прямо в лицо Космыне. – Твоего мнения тут никто не спрашивает, увалень. Делай свое дело!

– Я-то свое дело знаю, а вот знаешь ли ты свое, приятель? – огрызнулся Космыня, ухватив Матрену за длинную черную косу. – Сам невольниц разговорить не можешь, хотя они и не запираются. Думаешь, под кнутом она что-то вспомнит? – Космыня сердито кивнул на Матрену. – Да у нее от боли память и вовсе пропадет!

– А ты не с кнута начинай, живодер хренов! – рявкнул Михалко, вновь усаживаясь за стол. – Не мне же тебя учить! Этой паве нужно до вечера язык развязать и память прояснить. А не то боярин Ртищев нам с тобой спуску не даст!

Космыня подтянул за косу слегка упирающуюся Матрену к длинной веревке, свисающей с крюка, вбитого в потолочную балку. Затем Космыня подтащил сюда же узкий стол, на который он уложил красивую узницу лицом кверху. Забравшись на стол, Космыня уверенными движениями опутал веревкой щиколотки Матрены, высоко приподняв ее ноги. Когда Космыня отодвинул стол в сторону, узница оказалась подвешенной за ноги головой вниз. Ее растрепанная черная коса свисала до самого пола.

– Ну вот, порядок! – деловито проговорил Космыня. – Пущай повисит эдак наша красавица. А мы между тем боярским холопям учиним допрос с пристрастием. Я думаю, кровь и вопли вразумят черноокую прелестницу. – Космыня со значением подмигнул дьяку Михалке.

Тот после некоторых колебаний повелел служкам привести на допрос самого крепкого из челядинцев, служившего возницей Федоту Щербатому.

Несчастного возницу Космыня сначала исхлестал плетью, потом истыкал ему пальцы раскаленной иглой. Когда окровавленный возница очутился на дыбе и у него затрещали кости, то от его пронзительных воплей у дьяка Михалки даже уши заложило.

Висящая вниз головой Матрена зажала уши руками, чтобы не слышать эти душераздирающие крики. Она также зажмурилась, чтобы не видеть мучений человека, растянутого на дыбе.

Наконец, потерявшего сознание возницу тюремные служки уволокли из пыточного застенка.

Космыня вновь уложил Матрену на стол, не развязывая ее подтянутых кверху ног.

– Ну, милая, будешь говорить? – обратился к узнице Михалко, стоя подле нее и щекоча ей шею гусиным пером.

– Буду, – кротким голосом ответила Матрена. – Это ты, Михалко Вельяминов?

– Ну, я, – настороженно проговорил дьяк-дознаватель. – И что с того?

– Думаю, тебе интересно будет узнать, что твою жену тайно пользует дьяк Якушка Шачебальцев, – промолвила Матрена, растирая пальцами виски и лоб. От долгого висения вниз головой ей стало нехорошо.

– Это к делу не относится, – усмехнулся Космыня.

– Тебя не спрашивают, увалень! – повысил голос Михалко, сверкнув очами на костолома. Затем он склонился над Матреной и тихо спросил: – Откуда об этом ведаешь?

– Ольга сказала, наложница младшего сынка боярина Щербатого, – так же тихо ответила Матрена. – Супруга твоя тайком бегает на двор к попадье Февронии, что в Кривоколенном переулке. Там она встречается с Якушкой Шачебальцевым. Ходят они не по воротам, а через потайной лаз в заборе. Причем ходят среди бела дня, ибо по вечерам ты дома, господине. Может, и сейчас они дома у Февронии, которая, по слухам, давно сводничеством занимается.

Михалко закусил нижнюю губу и принялся нервно теребить свою куцую бородку. О том, что овдовевшая попадья Феврония занимается сводничеством, было известно и ему. Знал Михалко и то, что княжеский дьяк Якушка Шачебальцев слывет в Москве соблазнителем жен и дев благодаря своей красивой внешности. Якушке было всего-то двадцать девять лет, тем не менее он состоял при великом князе особым порученцем. С Михалкой Якушка был едва знаком, они сторонились друг друга, поскольку имели разных покровителей, разобщенных давней враждой.

– Эй, увалень, освободи-ка Матрену, – властно бросил Космыне дьяк Михалко. – Да посади-ка ее в угловую темницу, что в конце коридора под лестницей.

– Там же писарь княжеский сидит, – напомнил дьяку Космыня.

– Вот к нему и подсади нашу голубушку, – сказал Михалко и погрозил костолому пальцем. – И гляди, чтобы молчок об этом! Даже боярину Ртищеву про Матрену ни слова! Она нужна мне живая и невредимая.

– Будет исполнено, – ворчливо обронил Космыня, освобождая ноги Матрены от пут. – Никто ничего не узнает. Мне и самому жаль такую красавицу калечить.

– Я отлучусь ненадолго, – добавил Михалко, подскочив к столу и торопливо убирая в берестяную коробку свои бумаги и письменные принадлежности. – Ежели внезапно нагрянет боярин Ртищев, скажешь ему, что меня срочно вызвал княжеский кравчий. Как вернусь, так продолжим дознание.

* * *

Космыня с грубоватой бесцеремонностью сунул в руки Матрене ее скомканную одежду и башмаки. Затем он втолкнул растерянную Матрену в тесный застенок, расположенный под каменной лестницей, ведущей на второй ярус, и с громким стуком захлопнул за нею тяжелую дубовую дверь.

– Ой! – смущенно воскликнула Матрена, увидев в полумраке темницы стройного длинноволосого юношу в длинной монашеской одежде.

Юноша стоял в проходе между двумя дощатыми нарами, расположенными у противоположных стен темницы. Он глядел в маленькое оконце, забранное решеткой, расположенное напротив двери почти под самым потолком. В оконце проливались горячие яркие лучи весеннего солнца. При звуках отпираемых запоров и скрипе отворяемой двери юноша обернулся, да так и застыл, изумленный появлением прекрасной обнаженной незнакомки с растрепанной черной косой, ниспадающей на ее роскошную грудь.

– Ничего, ежели я немного потесню тебя, младень? – с милой улыбкой проворковала Матрена, довольная тем, что произвела ошеломляющее впечатление на молодого симпатичного монаха.

– Буду рад потесниться, красавица, – пробормотал юноша, повернувшись к Матрене боком и стараясь не глядеть на ее наготу.

Матрена проворно облачилась в свою одежду, старательно разгладив на себе помятые рукава и круглый ворот. Ее длинное платье было из хорошей заморской ткани, хотя и неброской расцветки. Добротного качества были и туфельки-чиры из тонкой кожи на ногах у Матрены.

– Давай знакомиться, младень, – сказала Матрена, приведя себя в порядок и усевшись на краешек тюремного жесткого ложа.

Она первая назвала свое имя.

– Микифор, Софронов сын, – представился девушке молодой инок, тоже присев на соседнее ложе.

– Давно здесь кукуешь? – Матрена обвела рукой тесное помещение. – Не скучно одному-то?

– Третий день сижу здесь, – ответил Микифор, слегка прокашлявшись. Он заметно волновался. – Скука, конечно, смертная, а что поделаешь? В оконце ведь не выпорхнешь.

– А я в порубе уже седьмой день мыкаюсь, – поведала Матрена. – Меня вместе с челядинцами бояр Щербатых пригнали сюда на дознание. Побывала сегодня в пыточном застенке, повисела вниз головой, насмотрелась кровавых пыток… До сих пор голова кружится и ноги ватные. – Матрена изобразила грустный вздох, придав своему лицу страдальческое выражение.

– В чем провинились бояре Щербатые? – поинтересовался Микифор, не спуская глаз с Матрены.

– Говорят, бояре Щербатые составили заговор против великого князя, – понизив голос, сообщила Матрена. – Будто бы они сговаривались с литовцами извести великого князя ядом. Федота Щербатого княжеские люди убили, а сыновья его успели бежать к литовцам. Я-то в этом злодеянии не замешана, но поскольку была в наложницах у старшего сына боярина Щербатого, то и меня будут стричь под общую гребенку.

У Матрены вырвался невольный печальный вздох.

– Сочувствую твоей беде, – участливо промолвил Микифор.

– Тебя-то здесь за какую вину держат? – Матрена подсела вплотную к Микифору.

– За правду меня в темницу упекли, – с неким вызовом в голосе ответил Микифор. – Приехал я из Ростова в Москву, чтобы составлять летописный свод о деяниях московских князей. Однако великому князю не понравилось, что я не замалчиваю его недостойные делишки, а излагаю в летописи всю доподлинную истину. Вот княжеский гнев на меня и обрушился!

– Ты что же, милок, самому великому князю дорогу перешел?! – изумленно вымолвила Матрена. Ее большие блестящие очи от удивления стали и вовсе огромными. – Ну и дела!.. А ты, Микеша, не робкого десятка, как я погляжу! – Матрена с восхищением потрепала юношу по волосам.

Микифор от сильнейшего смущения на несколько мгновений лишился дара речи. Чувствуя левым боком теплое мягкое плечо черноволосой красавицы и ее крепкое округлое бедро, Микифор вдруг вспотел, хотя в темнице было довольно прохладно. К тому же Микешей его до сих пор никто не называл, ну разве что мать в его детские годы.

Неловкая пауза тянулась недолго.

– Ты монах, что ли? – вновь спросила Матрена, мягко коснувшись руки Микифора.

– Нет, я еще пока послушник, – ответил Микифор, стиснув в своей горячей ладони нежные пальцы Матрены. – Учился я в монастырской школе с семи лет, вот и живу по монастырскому уставу по сей день.

– Не идет тебе монашеская одежда, Микеша, – сказала Матрена, глядя в глаза послушнику. – Ты же теперь в миру живешь, значит, и одеяние мирское тебе носить следует. Темные рясы токмо старцам-монахам к лицу. Или ты обетом каким-то связан?

– Ничем я не связан, – поспешно вставил Микифор. – Коль выберусь отсель целым-невредимым, сразу же оденусь в мирской кафтан. Ну а не выберусь…

Легкая быстрая рука Матрены закрыла рот Микифору.

– Непременно выберешься, Микеша, – прошептала красавица. – Токмо ты уж помоги и мне из поруба выйти непокалеченной. Я чувствую, не зря судьба нас здесь свела. Видимо, созданы мы друг для друга. А ты как думаешь?

– Не иначе, есть в этом Божий промысел, дивная моя, – вырвалось у Микифора, совершенно потерявшего голову от соблазнительного вида красавицы Матрены, от запаха ее растрепанных волос, от прикосновений рук.

Неожиданно для себя самого Микифор крепко обнял Матрену и потянулся устами к ее чувственным губам. Матрена охотно отдалась жадному и неумелому лобзанию молодого послушника, запустив свои гибкие пальцы в его густые давно нечесаные космы.

* * *

Владыка Вассиан, появившийся в тюремном доме, привел в легкое замешательство дьяка Михалку Вельяминова и костолома Космыню, которые вовсю вели дознание, применяя пытки к челядинцам бояр Щербатых.

Отлучаясь из темницы, Михалко Вельяминов не застал дома свою жену. Одолеваемый недобрыми подозрениями, он опрометью кинулся к дому попадьи Февронии. В Кривоколенном переулке Михалко лицом к лицу столкнулся со своей обожаемой супругой и одной из ее служанок. Со слов жены выходило, что они ходили на городской рынок «по разным мелким надобностям». Фекла Глебовна, жена Михалки, не привыкла отчитываться перед супругом за каждый свой шаг, поэтому и на этот раз она сразу поставила Михалку на место, едва тот вздумал учинить ей суровый допрос прямо на улице, полной прохожих.

После бурной перепалки с женой Михалко Вельяминов вернулся к своим обязанностям дознавателя со злобной печатью на лице. Он орал на тюремных служек и на Космыню, допрашивая узников, был безжалостен и груб. В голове у мнительного Михалки вертелась неотвязная мысль, что супруга наставила ему рога и не с кем-то, а с Якушкой Шачебальцевым, хвастливый язык которого непременно разнесет этот слушок по всей Москве.

Владыка Вассиан потребовал у Михалки прекратить издевательства над людьми, а его самого оставить наедине с узником Микифором. Для придания большего веса своим словам владыка Вассиан показал Михалке письменное распоряжение великого князя, заверенное печатью с двуглавым орлом.

Михалко повелел служкам развести всех узников по темницам, а Космыне велел произвести уборку в пыточном застенке. Для беседы владыки Вассиана с послушником Микифором была выделена самая чистая комната в тюрьме, расположенная на втором ярусе. Здесь обычно содержали самых знатных узников.

Семидесятилетний архиепископ последнее время часто хворал, поэтому, едва поднявшись в верхний тюремный покой, он сразу же опустился на стул, мучаясь тяжелой одышкой.

Вскоре туда же дьяк Михалко привел послушника Микифора, который был бледен, полагая, что его сейчас станут пытать. Увидев своего наставника и покровителя в роскошных архиерейских одеждах с черным клобуком на седой голове, Микифор со слезами радости упал перед старцем на колени и поцеловал его правую руку.

Удаляясь, дьяк Михалко плотно притворил за собой дверь. Он знал, что владыка Вассиан является духовным отцом великого князя, поэтому сильно робел перед ним.

– Сядь, сын мой, – усталым голосом промолвил архиепископ, указав послушнику на другой стул. – И выслушай меня внимательно.

Микифор подчинился, глядя на владыку преданными глазами.

– Прочитал я ту часть летописи, написанную твоею рукой, сын мой, – заговорил владыка Вассиан, глядя на своего воспитанника из-под густых седых бровей. – И скажу тебе так. Нельзя осуждать орла за то, что от его клюва и когтей гибнут другие птицы, ибо орлу Богом дано право летать выше всех и видеть зорче прочих птиц. Коль уничтожить всех орлов, то небо не очистится от пернатых хищников. Место орлов займут ястребы и коршуны, которые хоть и летают пониже и не обладают орлиной мощью, но добычи своей все же не упустят. Истреби ястребов и коршунов, вместо них царями неба станут соколы, луни и канюки. То есть суть природы, где сильный поедает слабого, все едино не изменится.

Владыка Вассиан потер лоб узловатыми пальцами, словно старался вспомнить, что еще он хотел сказать своему воспитаннику.

Микифор взирал на преподобного архиерея в почтительном молчании, сложив руки на колени.

– Зачем ты упомянул в летописи об ослеплении великим князем воеводы Федора Васильевича Басенка, сын мой? – с неудовольствием заметил владыка Вассиан, прислонив свой длинный посох к своему плечу. – Это случилось семнадцать лет тому назад, к чему было ворошить далекое прошлое?

Видя, что архиепископ ждет от него ответа, Микифор негромко пробормотал, как бы оправдываясь:

– Воевода Федор Басенок был верным сподвижником отца Ивана Васильевича. Без него Василий Темный вряд ли стал бы великим князем. Получается, что Иван Васильевич отплатил Федору Басенку за преданную службу черной неблагодарностью. Я вспомнил об этом в той связи, что этой весной ослепленный Федор Басенок умер в ссылке в Кирилло-Белозерском монастыре.

– Некстати ты вспомнил про Басенка, сын мой, – нахмурился владыка Вассиан. – Не мог Иван Васильевич покарать Федора Басенка столь сурово ни за что ни про что. Ни ты, ни я не знаем, что произошло между ними семнадцать лет тому назад. Известно лишь то, что Федор Басенок вздумал в чем-то не подчиниться Ивану Васильевичу, который только-только утвердился на московском столе. Иван Васильевич был вынужден наказать Федора Басенка, дабы соблюсти свое величие и не дать соблазна прочим воеводам выступать против воли великого князя.

Микифор понимающе покивал головой. Теперь ему стало ясно, почему так разгневался на него Иван Васильевич.

– Еще, сын мой, ты вздумал оправдывать младших братьев великого князя, которые затеяли смуту, удалившись в Великие Луки, поближе к литовской границе, – продолжил владыка Вассиан тем же недовольным тоном. – Не спорю, ты правдиво и бесстрастно изложил суть этой замятни. И все же не учел одной мелочи, которая кажущееся беззаконие великого князя способна превратить в образчик справедливости.

– Прости, отче, – промолвил Микифор, – не пойму, чего же я не учел в этом деле?

– Излагаю тебе суть, сын мой, – принялся терпеливо объяснять Микифору владыка Вассиан. – Ты пишешь в летописном своде, что боярин Иван Оболенский перешел от великого князя на службу к его младшему брату Борису Волоцкому. При этом, сын мой, ты поясняешь, что по договорным княжеским грамотам признается право свободного перехода бояр от великого князя к любому из удельных князей и наоборот. Далее ты с возмущением излагаешь, что великий князь послал своих верных людей к Борису Волоцкому с требованием выдать ему Ивана Оболенского. Борис Волоцкий не подчинился старшему брату, тогда Иван Васильевич с помощью своего боровского наместника Василия Образца устроил засаду близ поместья Ивана Оболенского. Бедняга Оболенский таким образом вскоре был схвачен и в оковах доставлен в Москву. Это и стало формальной причиной возмущения младших братьев великого князя, которые обвиняют его в самоуправстве…

– Но ведь это и есть чистейшей воды самоуправство! – пылко воскликнул Микифор, чуть привстав со стула. – Великий князь по закону не имеет права брать под стражу боярина, ушедшего от него к удельному князю. Это дело должно быть вынесено на общий суд всех удельных князей.

– Сядь! – Архиепископ раздраженно махнул рукой на послушника. – Ишь, какой законник выискался! Ты выслушай меня до конца, сынок.

Излагая дальнейшую суть дела, владыка Вассиан поведал Микифору о том, что боярин Иван Оболенский до своего ухода к Борису Волоцкому был великокняжеским наместником в Великих Луках. Местные жители, страдая от жестокости и мздоимства боярина Оболенского, отправили жалобу великому князю. Иван Васильевич принял сторону жалобщиков и присудил Ивану Оболенскому выплатить огромный штраф. Оскорбленный таким поворотом дела, боярин Оболенский бежал ко князю Борису Волоцкому, зная об его неприязни к великому князю. При этом Иван Оболенский не выплатил горожанам тех денег, которые с него причитались согласно великокняжескому суду.

– Ну что, сын мой, теперь-то ты уразумел, какую важную мелочь ты упустил, излагая эту межкняжескую распрю, – назидательно проговорил владыка Вассиан, по-отечески погрозив Микифору пальцем. – Упоминая о праве сильных мира сего, ты совсем позабыл о попранных правах великолуцких горожан, обобранных до нитки бессовестным боярином Оболенским! В своей запальчивости, младень, ты обвинил великого князя в беззаконии, хотя именно Иван Васильевич встал на защиту обиженных и оскорбленных! Великий князь не пожелал, чтобы стяжатель ушел от заслуженной кары, применив для этого силу и хитрость. Прав ли был Иван Васильевич иль не прав, столь рьяно преследуя боярина Оболенского, судить не нам, а нашим потомкам.

По лицу Микифора было видно, что после всего услышанного в нем случилась некая внутренняя перемена.

– Признаюсь, отче, – виновато обронил Микифор, – я не ведал о злодействах Ивана Оболенского в Великих Луках, не знал и о наложенном на него штрафе. Конечно, это существенно меняет дело!

– Великий князь прощает тебя, сын мой, – сказал владыка Вассиан, погладив свою седую бороду. – Тебе придется заново переписать помеченные мною листы летописи. И впредь, младень, не спеши делать выводы, взирая на дела великого князя со своей колокольни. Великий князь дозволяет тебе и дальше вести летописный свод, но уже под моим присмотром.

Вернувшись в свой тесный застенок, чтобы забрать плащ и молитвенник, Микифор стал прощаться с Матреной, чувствуя, что расстаться с нею выше его сил. Тогда он решился на отчаянную выходку. Набросив на плечи Матрене свой монашеский плащ и взяв ее за руку, Микифор уверенно вышел вместе с нею в тюремный коридор.

– Эй, красавица, а ты куда? – окликнул Матрену плешивый тюремный надзиратель со связкой больших ключей в руке. – Тебя отпускать не велено!

– Ты очумел, что ли, негодяй! – прикрикнул на лысого коротышку Микифор. – Это невеста моя! Сам архиепископ Вассиан прибыл сюда за нами с бумагой от великого князя! Ты что же, будешь перечить воле владыки Вассиана?!

– Прости, господин, – испуганно залепетал служка. – Я – человек маленький. Мне приказали, я исполняю.

– Кто приказал? – рявкнул Микифор, нависая над низкорослым надзирателем.

– Дьяк Михалко Вельяминов, – ответил служка, шмыгая носом. – Вон он идет!

– Сейчас я с ним переведаюсь! – угрожающе обронил Микифор и широким шагом двинулся навстречу дьяку, потянув Матрену за собой.

Дьяк Михалко невольно растерялся, когда Микифор принялся грозить ему гневом великого князя, если тот не выпустит из тюрьмы и Матрену вместе с ним.

– Ты разве не видел, что было написано в бумаге от великого князя? – наступал на дьяка Микифор. – Там было написано, что владыка Вассиан имеет право забрать из тюрьмы любого узника. Иными словами, архиепископ может взять отсюда и двух и трех человек, по своему выбору. Владыка Вассиан забирает нас двоих. – Микифор указал пальцем на себя и Матрену. – Он разве не сказал тебе об этом?

– Владыка упомянул лишь про тебя… – растерянно пробормотал дьяк Михалко. – Про эту девицу он ничего не говорил.

– Ну так я говорю тебе от имени владыки, что ты не имеешь права удерживать в тюрьме эту девушку, поскольку мы с ней помолвлены, – чеканя слова, громко произнес Микифор. – Кстати, тебе ведомо, кто есть я?

Михалко отрицательно помотал головой.

– Я – личный летописец великого князя! Уразумел? – Микифор горделиво ударил себя кулаком в грудь. И, чуть понизив голос, добавил: – А владыка Вассиан доводится мне родственником. Ну, зачем тебе ссориться со мной и духовником великого князя, а? – Микифор подмигнул дьяку Михалке и дружески хлопнул его по плечу.

– Ладно, ступайте! – отмахнулся Михалко и зашагал дальше по коридору.

Глава пятая

Великокняжеский гонец

– Ты почто, щучий хвост, посмел бегать от меня и у брата моего защиты просить? – гневно молвил Иван Васильевич, возвышаясь над коленопреклоненным боярином Оболенским, который пришибленно глядел в пол, втянув голову в плечи. – Иль не по справедливости я штраф на тебя наложил, мздоимец хренов? Ты же целый город чуть по миру не пустил, отнимая у людей последнее, сучье отродье! За то, что ты, подлая душа, набедокурил в Великих Луках да вдобавок поссорил меня с младшими братьями, получишь за это такое возмездие…

Расхаживающий взад-вперед Иван Васильевич замер на месте, сделав паузу.

Боярин Оболенский, грузный и бородатый, с красным мясистым лицом, с жалобными причитаниями повалился в ноги великому князю. Он прополз на четвереньках по мозаичному полу и принялся целовать красные сапоги великого князя с загнутыми носками.

– Отец родной, прости Христа ради! – слезно мямлил виновник великокняжеского гнева, распластав по полу широкие полы своего парчового опашня. – Виноват, каюсь! Преступил я меру дозволенного, признаю вину свою. Помилосердствуй, княже!..

– Для начала штраф заплатишь до последнего рубля, паршивец! – проговорил Иван Васильевич, брезгливо отступив в сторону. – Имущество твое пойдет в мою казну. Пусть-ка жена твоя и дети в нужде помыкаются. А ты сам, боров пузатый, в темнице посидишь покуда. Коль не столкуюсь я с братьями своими миром, значит, придется мне за оружие браться, и тогда, негодяй, первой слетит с плеч твоя голова.

Иван Васильевич шагнул к растянувшемуся на полу хныкающему боярину и сердито постучал костяшками пальцев по его взъерошенной макушке.

– Эй, стража! – Иван Васильевич громко хлопнул в ладоши. – Убрать отсюда этого олуха! В темницу его, голубчика!

Вбежавшие в роскошный просторный зал княжеские гридни в белых длинных кафтанах с красными галунами на груди подхватили стонущего боярина Оболенского под руки и поволокли его прочь.

Когда затворились створы высоких резных дверей и затихли в дальних переходах жалобные стоны осужденного боярина, Иван Васильевич подошел к столу, за которым сидел его секретарь Василий Долматов, посыпавший мелким песком только что исписанный лист грубой желтой бумаги.

– Ну как, Васька, готово послание? – спросил великий князь.

– Готово, княже, – ответил секретарь, ловким уверенным движением стряхнув мелкие песчинки с листа на пол. – Прочитать?

– Не надо. – Великий князь опустился на стул, с хрустом разминая свои длинные пальцы. – Запечатай сию грамоту моей княжеской печатью и немедля отправь ее с гонцом к моим мятежным братьям в Великие Луки. Да гонца толкового подбери, дело-то важное!

– Исполню, княже, – промолвил секретарь, с шелестом сворачивая письмо в трубку.

– До полудня меня не тревожь, – сказал Иван Васильевич, не глядя на секретаря. – Я буду у великой княгини. Скажешь боярину Андрею Плещееву, пусть он соберет после обедни думных бояр в тронном зале. Нужно обсудить кое-что…

Расправив сутулые плечи, великий князь направился к дверям с закругленным верхом, ведущим в женские покои дворца. Его высокая фигура, облаченная в расшитое золотыми нитками длинное платно, с широкими рукавами до локтя, то попадала в поток солнечного света, льющийся в узкие окна, то оказывалась в голубоватой тени. Богато убранное жемчугом и драгоценными камнями оплечье, а также соболья шапка с роскошным верхом, дополнявшие наряд московского князя, блестели и переливались всякий раз, оказываясь в потоке солнечных лучей.

* * *

Доставить великокняжескую грамоту в Великие Луки Василий Долматов поручил Тимофею Оплетину, который хоть и недавно стал гонцом великого князя, зато выказал себя в этом деле смелым и находчивым. Дважды нападали на Тимофея в пути лихие люди, коих немало шастает по лесным дорогам, и оба раза он без ран и синяков ускользнул от разбойников.

– Через Волок Ламский и Ржеву не езди, – напутствовал Тимофея Василий Долматов, – города эти входят в удел Бориса Волоцкого. Мало ли что удумают тамошние людишки при виде гонца из Москвы, береженого Бог бережет. Езжай лучше через Дмитров и Тверь, друже. Пусть дорога через Тверь получится длиннее, зато целее будешь.

В Великих Луках не задерживайся, поспешай обратно в Москву с ответом от великокняжеских братьев. И пусть они письменный ответ дадут, а не изустный.

Выехав верхом на коне из Москвы через Фроловские ворота, Тимофей поскакал по раскисшей весенней дороге на север, к верховьям реки Клязьмы. К вечеру он был уже в Дмитрове, где поменял усталого коня на свежего. Из Дмитрова Тимофей выехал рано утром и, обгоняя медленные купеческие обозы, помчался знакомой дорогой в Тверь, куда он добрался уже затемно. Дальнейший путь Тимофея пролегал через Торжок, мимо озера Селигер, по новгородским лесам до быстрой реки Ловать, впадающей в озеро Ильмень. В верховьях Ловати находился город Великие Луки, давным-давно основанный новгородцами.

Городок был невелик даже по сравнению с Дмитровом и Торжком, обосновавшиеся здесь со своими княжескими дворами Андрей Большой и Борис Волоцкий терпели тесноту и острую нехватку провианта. Вздумав бросить вызов старшему брату, они толком не знали, как заставить Ивана Васильевича принять их условия и на какие силы рассчитывать, если московский князь станет грозить им войной. Потому-то мятежные братья с плохо скрываемым беспокойством приняли послание от великого князя, доставленное Тимофеем Оплетиным.

Оба князя со своими телохранителями и челядью расположились в двухъярусном тереме наместника, пустовавшем с той поры, как отсюда бежал вымогатель и притеснитель Иван Оболенский. Поскольку вся дворня мятежных князей и семьи их верных бояр не могли поместиться в тереме наместника, поэтому многие дома в Великих Луках, даже совсем ветхие, были заняты приближенными Андрея Большого и Бориса Волоцкого. Городок выглядел, как пристанище осевшего здесь огромного табора из нескольких сотен человек с женщинами и детьми, со спиханным в повозки скарбом, со множеством лошадей, коров и охотничьих собак.

На то время, покуда мятежные князья будут обдумывать текст письма от великого князя и сочинять ответное послание, Тимофея взял на свое попечение боярин Харитон Осипович Гомза, постельничий князя Бориса Волоцкого.

Семья постельничего ютилась в старом покосившемся доме на соседней улице, узкой и грязной. Прежние жильцы были выселены отсюда в одну из деревень, разбросанных вдоль реки Ловать.

Когда домочадцы боярина Гомзы сели за стол обедать, то к трапезе был приглашен и Тимофей.

По лицам супруги постельничего, ее старой матери, двух его юных сыновей и старшей дочери Тимофей сразу понял, как несладко им живется в Великих Луках. Из яств на столе было горячее варево из квашеной капусты и проса, каравай черного хлеба, немного молока и меда.

Проголодавшийся в дороге Тимофей с удовольствием принялся орудовать деревянной ложкой, уплетая за обе щеки жидкую похлебку с черствым хлебом. Его сотрапезники тоже принялись за еду кто с глухим ворчанием, кто с угрюмым молчанием. Старшая дочь постельничего то и дело поглядывала на Тимофея, лениво жуя хлеб и размешивая горячий капустный суп в своей тарелке.

Опорожнив свою тарелку, Тимофей тоже стал приглядываться к миловидной голубоглазой боярышне.

– Дочка, налей-ка гостю брусничного киселя, а то, похоже, наше молоко ему не по вкусу, – сказал боярин Гомза, сидящий во главе стола.

– Молоко-то скислось уже, а ты его к столу подаешь! – недовольно заметила супруга постельничего. – Да и такому черствому хлебу совсем не место на нашем столе! Его же стальными зубами грызть надо!

– Э, голубушка, ныне и в трапезной нашего князя такой хлеб подают, – невесело усмехнулся боярин Гомза, взглянув на жену. – Скоро и такого хлеба не будет. Амбары здешние пустые стоят, а села в округе все сплошь нищие. Одно слово – голодный край!

Ульяна, дочь Гомзы, принесла из соседней комнаты с печью глиняную кружку, наполненную до краев киселем. Протянув кружку Тимофею, Ульяна нечаянно пролила немного киселя ему на рубаху.

– Ну вот, внучка, суженого себе пометила! – засмеялась теща боярина Гомзы, голова которой была укрыта белым платком до самых бровей. – Эта примета верная!

Ульяна стала пунцовая от сильнейшего смущения. Она вернулась на свое место за столом и больше не глядела в сторону Тимофея, склонившись над своей тарелкой.

– Сколько тебе лет, младень? – обратился к Тимофею Харитон Осипович, отодвинув от себя недоеденный суп. – Из какого ты сословия?

– Родом я из бояр, – ответил Тимофей, – а лет мне уже двадцать пять.

– Женат или помолвлен? – вновь спросил Харитон Осипович.

– Я пока человек вольный, – улыбнулся Тимофей.

– Родители твои где живут? – продолжал выспрашивать Харитон Осипович.

– Померли мои родители во время морового поветрия, когда мне было десять лет, – сказал Тимофей с печальным вздохом. – С той поры я живу в Москве у отцова брата, который состоит старшим конюшим у великого князя.

– Что ж, младень, неплохо устроился твой дядя, – заметил Харитон Осипович. – Отец твой наследство тебе оставил какое-нибудь?

– Две деревни под Можайском на меня записаны со всеми земельными угодьями, – прихлебывая кисель из кружки, ответил Тимофей.

– А много ли смердов живет в тех деревнях? – поинтересовался Харитон Осипович, намазывая мед на ломоть хлеба.

– Двести душ, – проговорил Тимофей.

– Ого, младень! – усмехнулся Харитон Осипович. – Да ты жених-то завидный! У меня вот дочь на выданье, сам видишь, высокая и пригожая.

– И с приданым неплохим! – горделиво вставила теща боярина, которой Тимофей приглянулся с самого начала.

– Роду-племени я знатного, значит, и дочь моя тоже белая кость, – промолвил Харитон Осипович, с улыбкой поглядывая на Тимофея. – Приглядись к моей Ульяне, младень. Знаешь ведь, как в народе говорят, всякая невеста для своего жениха родится. Думается мне, что будете вы с ней отличной парой!

Ульяна раскраснелась пуще прежнего, давясь кислой похлебкой и не смея поднять глаз.

– Свет мой, ты ведь уже пообещал помолвить Ульяну со старшим сыном дворянина Ефима Ремеза, – напомнила супругу мать Ульяны. – Запамятовал, что ли?

– Мало ли что я кому-то обещал! – передернул плечами Харитон Осипович. – Кто такой этот Ефимка Ремез? Отец его был холопом. И дед его холопствовал. Пусть ныне семья Ремезов вольные люди и достаток имеют, однако нам, боярам, они все едино неровня! К тому же я пообещал породниться с Ефимкой под нажимом князя Бориса Васильевича, который благоволит к Ремезам. Никитка Ремез всегда был мне не по душе, злобный он человек! Такой убьет кого угодно и глазом не моргнет.

– Так, Ремезы и есть главные головорезы у нашего князя, – проворчала теща Харитона Осиповича. – И как токмо таких злодеев земля носит!

Если мать и бабка Ульяны, в общем-то, не скрывали своих симпатий к Тимофею, хотя они впервые увидели его, то младшие братья Ульяны были настроены резко против московского гонца. Сыновья боярина Гомзы всем сердцем были на стороне своего князя, считая всех московлян его врагами. Особенно враждебно держался с Тимофеем пятнадцатилетний Иосиф, которого домашние называли ласково Ошаней.

Вечером Тимофею приготовили постель в тесной светелке, которая была спальней Иосифа и его младшего брата Шани, которому было тринадцать лет. В верхневолжском говоре имя Шаня являлось уменьшительно-ласкательным от имени Александр.

Укладываясь спать, Тимофей спросил у Шани, сколько лет его сестре Ульяне. Тот сказал, что Ульяне через четыре месяца будет семнадцать лет.

– Сколько бы ни было лет Ульяне, твоей женой она все равно не станет, московлянин! – сверкнув глазами, заявил Тимофею Иосиф.

– Это не тебе решать, мальчик, – сказал Тимофей, взбивая подушку. – Ложись-ка лучше спать.

– Скоро начнется война, – воинственным голосом заговорил Иосиф, сидя на своей кровати. – Наш князь Борис Васильевич и его брат Андрей Большой поднимут против московского князя всех удельных князей! К ним на помощь придут литовцы и новгородцы, тогда московскому князю несдобровать!

– Напрасно ты петушишься, Ошаня, – промолвил Тимофей. – Ни литовцы, ни новгородцы не придут на подмогу к вашему князю. Новгород поставлен на колени Иваном Васильевичем еще три года тому назад, а литовцы сами в междоусобице увязли. Удельные князья тем более за вашим князем не пойдут, ибо у него нет ни денег, ни войска.

– Борис Васильевич соберет большое войско и денег раздобудет, дай срок! – Иосиф погрозил кулаком Тимофею. – Когда наше войско возьмет Москву, то я сам зарублю тебя саблей! А Ульяна выйдет замуж за Никиту Ремеза, который достоин ее руки, поскольку предан нашему князю.

Не желая продолжать этот разговор, Тимофей отвернулся к стене и с головой укрылся одеялом.

«Резвый братец у красавицы Ульяны, с таким надо держать ухо востро! – засыпая, подумал он. – Отвернуть бы головенку этому пострелу, но тогда Ульяна мне точно не достанется! Эх, до чего же пригожа дочка у боярина Гомзы!»

Глава шестая

Якушка Шачебальцев

Желая уличить свою жену в прелюбодеянии, Михалко Вельяминов подговорил за деньги двоих тюремных надзирателей сидеть в засаде неподалеку от двора попадьи Февронии. Сначала Михалко сам осмотрел все подходы к дому попадьи-сводницы по Кривоколенному переулку и со стороны Звонарной улицы. Отыскал он и потайной лаз в заборе, в том месте две доски, прибитые к перекладине лишь на верхние гвозди, легко раздвигались в стороны. За забором находилась баня и небольшой садик, засаженный яблонями и кустами смородины. От бани вела дорожка, выложенная короткими досками, к черному входу в дом попадьи.

Видимо, неверные мужья и жены заранее обговаривали с Февронией время своих тайных встреч, после чего через лаз в заборе любовники проникали в дом попадьи, где и предавались блуду. Деньги, скорее всего, Феврония брала с любовников вперед.

Помощников Михалки Вельяминова, коих он подрядил для столь щекотливого дела, звали Треня и Тумак. Оба знали в лицо супругу Михалки, так как в прошлом году они перекладывали печные трубы в доме у своего начальника. Треня в прошлом был печником, а Тумак – каменщиком. Оба были деревенскими увальнями, обязанные своим нынешним достатком Михалке Вельяминову, взявшему их в тюремные служки.

Напутствуя своих соглядатаев, Михалко повелел им дождаться, когда его жена и Якушка Шачебальцев скроются через потайной лаз во дворе попадьи Февронии. После чего Тумак должен был и далее оставаться в засаде, а быстроногому Трене надлежало птицей прилететь в тюремный дом и сообщить обо всем самому Михалке Вельяминову.

Однако ретивые молодцы, утомленные двухдневным сидением в укрытии, едва завидев в переулке Якушку Шачебальцева, не удержались от соблазна своими руками намять ему бока. Выждав, когда Якушка пролезет в потайной лаз, оба соглядатая живо последовали за ним. После чего в садочке у попадьи завязалась нешуточная драка. Якушка оказался умелым кулачным бойцом. Он так отдубасил обоих соглядатаев, что те еще долго лежали на чуть пробившейся зеленой травке среди поломанных кустов смородины, приходя в себя.

В тюремный дом незадачливые помощники Михалки Вельяминова пришли в синяках и кровоподтеках.

Выслушав их сбивчивые объяснения, Михалко в ярости прогнал обоих с глаз долой, наградив увесистыми подзатыльниками.

«Научи дурня Богу молиться, так он и лоб расшибет! – раздраженно думал Михалко. – Никому ничего нельзя поручить, все приходится делать самому!»

То, что Якушка Шачебальцев пожаловал-таки на двор к попадье Февронии и не через ворота, а по тайному лазу, лишний раз уверило Михалку Вельяминова в том, что сказанное ему узницей Матреной о беспутном поведении его жены является правдой.

«Скорее всего, женушка моя и Якушка-подлец после сего случая поостерегутся встречаться в доме у Февронии, – мысленно рассуждал Михалко. – Голубки станут искать другое гнездышко для уединений. Надо будет поручить какой-нибудь из челядинок, чтобы глаз не спускала с госпожи своей! Но кому это поручить?..»

Фекла Глебовна, выйдя замуж за Михалку Вельяминова и поселившись в его доме, привела с собой кроме дочери от первого мужа еще и троих своих служанок. Михалко видел, что его жена полностью доверяет своим челядинкам, так что наушничать и доносить на свою хозяйку никто из служанок, вероятнее всего, не станет. Значит, Михалке нужно было думать, где взять такого соглядатая, который сможет повсюду следовать за его женой невидимой тенью.

* * *

– Звал, государь? – спросил Якушка Шачебальцев, вступив в покой со сводчатым потолком, с небольшими оконцами, утонувшими в толще каменной стены.

Иван Васильевич, сидящий за столом рядом со своим писарем Василием Долматовым, жестом руки поманил Якушку к себе.

Якушка приблизился к столу, заваленному бумагами, и отвесил великому князю поклон, сняв с головы парчовую шапку.

– Поедешь в Великие Луки завтра поутру, – обратился к Якушке Иван Васильевич, бегло просматривая длинный исписанный лист бумаги. – Будешь сопровождать моего гонца и боярина Василия Тучкова, который уполномочен от моего имени вести переговоры с моими мятежными братьями. От тебя потребуется следующее: тайно от моего брата Бориса встретиться с Андреем Большим и постараться склонить его на мою сторону. Скажешь Андрею Большому, что я готов уступить ему Можайск со всеми окрестными волостями. Ежели князю Андрею будет мало одного Можайска, тогда пусть он письменно изложит все свои требования. – Иван Васильевич поднял глаза на Якушку. – А ты без промедления должен будешь отправить эту грамоту в Москву. Для этой цели я тебе толкового гонца дам. С этим письмецом на руках мне будет легче вбить клин между моими непутевыми братьями, – с усмешкой добавил великий князь.

– Все исполню, государь. – Якушка вновь отвесил поклон, прижав ладонь к груди.

– Кто это тебя так приложил? – спросил Иван Васильевич, заметив синяк на скуле у Якушки. – Гляди, молодец, добегаешь за чужими юбками! Останешься когда-нибудь без головы.

– Государь, я и без головы служить тебе буду, – с озорной улыбкой промолвил Якушка.

– В Великих Луках на рожон не лезь! – Иван Васильевич погрозил Якушке пальцем. – И важную птицу из себя не разыгрывай! Все мои поручения обделывай тихо и гладко. С боярином Василием Тучковым не спорь, ибо он – глава посольства.

– Уразумел, государь, – сказал Якушка. – Буду тише воды, ниже травы.

Тимофей Оплетин, вернувшийся в Москву с ответным письмом мятежных братьев великого князя, даже не успел толком отдохнуть, как получил повеление опять собираться в путь. На этот раз Тимофею предстояло добираться до Великих Лук вместе с думным боярином Василием Борисовичем Тучковым и дьяком Якушкой Шачебальцевым.

Тимофей был наслышан о любовных похождениях Якушки, поэтому испытывал к нему скрытую неприязнь. Эта неприязнь обрела особую остроту в душе Тимофея после последних пасхальных торжеств. Тогда он стал невольным свидетелем тайного соития своей тридцатитрехлетней тетки Аграфены Стефановны с Якушкой Шачебальцевым.

Ермолай Савелич, дядя Тимофея, получил приглашение на пасхальное застолье в тереме думного боярина Андрея Михайловича Плещеева. Боярин Плещеев состоял в ближайшей свите великого князя, поэтому оказаться на пиру в его доме было огромной честью. Отправляясь в гости к боярину Плещееву, Ермолай Савелич взял с собой жену, старшую дочь и любимого племянника, который давно уже был ему, как родной сын. Тимофей частенько называл Ермолая Савелича не «дядюшка», а «тятя».

Присутствовал на том пиру среди прочих гостей и дьяк Якушка Шачебальцев. Являясь любимцем великого князя, Якушка был вхож в терема самых знатных бояр, хотя сам знатностью похвастаться не мог. Отец Якушки был из небогатых служилых дворян, которых немало было в окружении Ивана Васильевича, составившего из дворян костяк своего войска.

Якушка не зря нравился женщинам, имовитым и простолюдинкам. Он был невысок, но статен и крепко сложен. У него были густые белокурые волосы, чуть вьющиеся, с заметными прядями более темного оттенка. В чертах безбородого лица Якушки было столько совершенной красоты, что где бы он ни появлялся, на него сразу обращали внимание. Белозубая улыбка Якушки и его насмешливая манера общения располагали к нему всякого, с кем Якушке приходилось общаться по своим служебным делам или на досуге.

Являясь великокняжеским дьяком, Якушка тем не менее не занимался бумажной волокитой, выполняя тайные поручения Ивана Васильевича. Многие имовитые люди знали Якушку и часто видели его в свите великого князя, но мало кто из них ведал, какие делишки проворачивает сердцеед Якушка с ведома Ивана Васильевича.

На застолье у боярина Плещеева Ермолай Савелич упился хмельным питьем почти до невменяемого состояния. Чтобы пьяный супруг не валялся в трапезной под столом, Аграфена Стефановна попросила Тимофея отвезти его домой. Тимофей исполнил просьбу своей тетки и вновь вернулся в терем боярина Плещеева, дабы забрать домой Аграфену Стефановну и ее старшую дочь Марьяну. Легкая четырехколесная таратайка, запряженная горячим скакуном, была оставлена Тимофеем у ворот Плещеевского терема.

Каково же было удивление Тимофея, когда вместе с Аграфеной Стефановной и Марьяной в открытый возок уселся и Якушка Шачебальцев. Оказалось, что Аграфена Стефановна пригласила Якушку к себе домой на чарку хмельного меда. Тимофей сразу заподозрил неладное, заметив, как переглядываются между собой разгоряченные вином Якушка и Аграфена Стефановна.

Развязное поведение матери не понравилось и тринадцатилетней Марьяне, которая уже кое-что понимала во взаимоотношениях между мужчинами и женщинами.

Добравшись до своего дома, Аграфена Стефановна спровадила Марьяну в светлицу к ее младшей сестре, а сама повела Якушку в покои для гостей.

Тимофей задержался во дворе, разговорившись с конюхом. Когда он зашел в дом и направился в свою светелку, то его внимание привлекли негромкие женские стоны, доносившиеся из комнаты служанок. Стараясь не скрипеть ступеньками, Тимофей поднялся по лестничному пролету на второй ярус терема, удивленный тем, что челядинка Катерина осмелилась привести в свою светлицу соседского холопа Митяя, несмотря на строгий запрет своей госпожи. Тимофей решительно двинулся к комнате служанок, собираясь сделать строгое внушение Катерине, но шаги его невольно замедлились…

Возле чуть приоткрытой двери стояла Марьяна, увлеченная происходящим в светлице действом. Услышав сзади шорох и увидев Тимофея, Марьяна вспыхнула и, объятая сильнейшим смущением, упорхнула прочь.

Терзаемый мучительной догадкой, Тимофей осторожно заглянул в комнату челядинок и увидел в углу на постели два обнаженных тела, слившихся воедино и содрогающихся в неровном ритме жадного совокупления. Это были Якушка и Аграфена Стефановна. Рядом на полу лежали в беспорядке их дорогие одежды.

Плотно притворив дверь, Тимофей удалился.

В тот же день у Тимофея состоялся серьезный разговор с Марьяной, которую он попросил держать в тайне от отца и сестры то, что она увидела в комнате служанок.

«Матушка твоя выпила изрядно вина, поэтому утратила стыд и благоразумие, – сказал Тимофей. – Протрезвев, она, конечно же, раскается в содеянном. Вот почему Церковь запрещает излишнее употребление хмельного питья».

Однако, и протрезвев, Аграфена Стефановна не обрела былого благоразумия. С того дня она стала выискивать любые способы, чтобы вновь и вновь где-нибудь увидеться с Якушкой Шачебальцевым. Это продолжалось уже больше месяца и не являлось тайной для Тимофея, Марьяны и челядинок Аграфены Стефановны… Только Ермолай Савелич покуда ни о чем не догадывался.

* * *

Между тем апрель закончился и наступил май.

Послы Ивана Васильевича добирались до Великих Лук более прямой дорогой через Звенигород, Волок Ламский и Ржеву. Однако из-за задержек в пути посланцы великого князя потратили на дорогу целых десять дней. Тимофей в свое время покрыл это расстояние за шесть дней, хотя скакал в Великие Луки окольным путем.

Приняв послание от старшего брата, мятежные князья целый день судили и рядили вместе со своими боярами, какой ответ отправить в Москву. Не все из приближенных Бориса Волоцкого и Андрея Большого были настроены непримиримо к московскому князю. Поэтому совещание в тереме наместника затянулось до сумерек.

Отголоски яростных споров, происходивших на совете, докатились и до покосившегося жилища боярина Гомзы, который и в кругу семьи продолжал возмущаться тупым упрямством своего князя.

– Борис Васильевич готов траву жрать, не желая уступать ни в чем великому князю! – сидя за ужином, недовольно молвил Харитон Осипович. – Иван Васильевич пока еще проявляет терпение, желая миром договориться с младшими братьями. А князь наш, недоумок, принимает миролюбие Ивана Васильевича за робость и нерешительность. Еще и Андрея Большого с толку сбивает!

Переполняемый досадой от того, что его мнение не возобладало на совете, Харитон Осипович в сердцах швырнул на стол деревянную ложку, которой он размешивал овсяную кашу в своей тарелке.

Супруга Харитона Осиповича, желая отвлечь мужа от тягостных дум, сказала ему, что вместе с послами из Москвы в Великие Луки опять приехал Тимофей Оплетин.

– Он привез послание от своих родственников, которые письменно подтверждают его родословную и наличие у него вотчинных владений, – промолвила боярыня. – Родственники Тимофея не прочь сочетать его браком с нашей дочерью, ежели подтвердится и ее боярское происхождение.

– Где это письмо? – встрепенулся Харитон Осипович. – Почто сразу мне о нем не поведали! Где оно?

– Свет мой, ты же весь день важными делами был занят, – проговорила боярыня, протянув мужу небольшой бумажный свиток. – Тебя и дома-то не было почти с самого утра. Тимофей был у нас, долго сидел, тебя ожидаючи, но так и не дождался. Письмо оставил и ушел. Он на постоялом дворе остановился вместе с московским посольством.

– А завтра неужели не придет? – пробормотал Харитон Осипович, разворачивая свиток.

– Придет, конечно, – улыбнулась боярыня. – У него же зазноба тут живет!

При этих словах матери находившаяся за столом Ульяна покраснела до корней волос и опустила очи.

Тимофея, пришедшего на другой день, Харитон Осипович встретил с распростертыми объятиями. Уединившись с ним в своей светелке, Харитон Осипович завел речь о приданом Ульяны и о формальностях, которые следовало соблюсти при заключении помолвки. Кому-то из родственников Тимофея по мужской линии надлежало встретиться с родителями Ульяны, чтобы обговорить все условия предварительного брачного договора. Поскольку Великие Луки совершенно не годились для этой цели из-за скученности и множества неудобств, поэтому Харитон Осипович предложил устроить помолвку в Торжке, где у него имелись родичи по линии жены.

Тимофей, видя, как рьяно Харитон Осипович взялся устраивать судьбу своей дочери, осмелился спросить у него, мол, сама-то Ульяна желает ли стать его женой?

«Конечно, желает! – ответил боярин. – Мы с супругой уже побеседовали с ней об этом. Ты ей по сердцу, младень! Поэтому засылай сватов и не сомневайся понапрасну!»

В последующие два дня, покуда шли переговоры боярина Тучкова с мятежными братьями великого князя, Тимофей встречался с Ульяной на огороде, единственном месте, где двум влюбленным никто не мог помешать наговориться всласть, подержаться за руки и насмотреться друг на друга.

Ульяна жаловалась Тимофею на то, как ей плохо живется в Великих Луках, где все вокруг чужое, а люди, заполнившие городок, прозябают в тесноте, отчего все вокруг объяты раздражением и злобой. Ульяна тосковала по просторному терему своих родителей, из которого ее семья уехала еще в феврале, покинув Волок Ламский вместе с двором тамошнего князя Бориса Васильевича.

– Думаю, распря, вспыхнувшая между великим князем и его младшими братьями, скоро завершится мирным соглашением, – сказал Тимофей, желая утешить Ульяну. – Для открытой войны ни у вашего князя, ни у Андрея Большого нет достаточного войска. Литовцы им не помогут, поскольку они знают силу Ивана Васильевича. Остается один выход: как-то договариваться мирным путем.

– Отец мой однажды обмолвился, что литовцы готовы помочь Борису Васильевичу и Андрею Большому, но не войском, а заговором против великого князя, – прошептала Ульяна, заглянув в глаза Тимофею. – Литовцы подкупили каких-то имовитых людей в Москве, которые собираются отравить ядом Ивана Васильевича.

– Когда ты услышала об этом от своего отца? – невольно вздрогнул Тимофей.

– На прошлой неделе, – ответила Ульяна.

В тот же день Тимофей поделился услышанным от Ульяны с Якушкой Шачебальцевым. Тот, нахмурившись, долго молчал, что-то обдумывая. Затем Якушка велел Тимофею встретиться с отцом Ульяны и обстоятельно расспросить его о заговоре против великого князя.

Якушка хотел знать имена заговорщиков и вообще любые подробности, относящиеся к этому делу.

«Постарайся разговорить боярина Гомзу, ведь он благоволит к тебе», – напутствовал Тимофея Якушка.

На следующее утро Тимофей пришел на двор к Харитону Осиповичу, но дома его не застал. Заплаканная мать Ульяны поведала Тимофею, что гридни князя Бориса Васильевича схватили ее мужа и уволокли его на допрос в княжеский терем. Князь Борис разгневался на своего постельничего за то, что тот осмелился пообещать свою дочь в жены гонцу великого князя. Об этом князю Борису донес старший сын боярина Гомзы, Иосиф.

«Ульяну тоже схватили люди Бориса Васильевича, – рыдая, молвила боярыня. – Ее, голубушку, князь Борис приказал отвезти в село Сычовку, принадлежащее братьям Ремезам. Село это лежит неподалеку от городка Ржевы. В том городке пребывает семья князя Бориса под охраной его верных дворян. Там же в охранной сотне служат и братья Ремезы».

Тимофею стало понятно, что вспыльчивый Борис Васильевич решил силой выдать Ульяну за дворянина Никиту Ремеза, ценя его за верную службу. Незавидной была и участь отца Ульяны, который наверняка уже лишился должности княжеского постельничего и обречен на опалу.

– Плохо дело! – коротко подвел итог Якушка Шачебальцев, когда Тимофей рассказал ему обо всем случившемся в доме боярина Гомзы.

– Я в лепешку расшибусь, но вырву Ульяну из лап Никитки Ремеза! – запальчиво воскликнул Тимофей. – Этот негодяй недостоин такой девушки! К тому же Ульяна меня любит!

– Зачем же расшибаться в лепешку, дружок, – с таинственной ухмылкой обронил Якушка. – На обратном пути в Москву заглянем в Сычовку и вызволим твою невесту из неволи.

– Позволит ли нам боярин Тучков отвлечься на это дело? – забеспокоился Тимофей.

– А мы его и спрашивать не будем! – Якушка хитро подмигнул Тимофею. – Боярин Тучков все едино в Москву-то не поедет, он будет тут ожидать приезда архиепископа Вассиана, чтобы уже вместе с ним продолжить переговоры с мятежными братьями великого князя. Так что, дружок, мы с тобой вдвоем поскачем в Москву. Я уже получил повеление от боярина Тучкова собираться в путь!

Городок Ржева был расположен в верховьях Волги на торговом пути, идущем по Западной Двине со стороны Балтийского моря. От Ржевы до Волока Ламского был день пути, а до Москвы отсюда было не более двух дней пути. Места здесь были глухие, по обоим берегам Волги раскинулись дремучие леса, где было много топей и извилистых оврагов.

Ржева, как и Волок Ламский, входил в удел князя Бориса Васильевича. Земли здесь были скудные и заболоченные, поэтому здешние смерды постоянно пребывали в нужде и голоде, задавленные поборами своего князя и его бояр.

Село Сычовка насчитывало всего два десятка дворов.

Тимофей и Якушка добрались до этого сельца по узким лесным дорогам, более похожим на тропы. Им пришлось отъехать в сторону от главной дороги, идущей до Москвы через Волок Ламский, на добрых двадцать верст.

Перед тем, как появиться в селе, Якушка нацепил на себя седовласый парик и длинную бороду, подрисовал охрой мешки у себя под глазами и старческие морщины на лбу и щеках. Свой добротный суконный кафтан, соболью шапку и сафьяновые сапоги Якушка убрал в мешок, нарядившись в заплатные порты, рваный зипун и драную заячью шапку. На ноги Якушка надел легкие опорки из лыка.

По замыслу Якушки, ему и Тимофею надлежало разыграть из себя бедных странников, добирающихся из Пскова в Тверь и сбившихся с пути.

Тимофей тоже нарядился в полинялую льняную рубаху, ветхие порты и онучи. Все это загодя припас для него смекалистый Якушка. Лошадей было решено спрятать в лесу.

«В таком-то виде мы не привлечем к себе излишнего внимания и тем более не вызовем опасения со стороны похитителей Ульяны, – сказал Якушка Тимофею. – Всякого недруга нужно застигать врасплох, дружок. И ко всякой опасности надо готовиться тщательно и заранее!»

Глядя на то, как Якушка прячет в рукавах два ножа с костяными рукоятками, а под кушаком на поясе умело затаивает кистень на прочном волосяном шнуре, Тимофей вмиг сообразил, что его спутнику явно не впервой выходить на столь рискованное предприятие. И значит, не зря про Якушку в Москве поговаривают, что он во многих передрягах побывал и не раз выходил сухим из воды.

По примеру Якушки Тимофей тоже спрятал свой нож под рубахой.

Выйдя из лесу, два переодетых молодца, опираясь на суковатые палки, прошли из конца в конец по единственной деревенской улице. Они сразу заприметили большой бревенчатый дом под тесовой двускатной крышей, обнесенный высоким тыном. Этот дом стоял чуть на отшибе близ пруда, заросшего камышом, резко отличаясь от убогих избенок смердов, крытых корой и соломой.

Дальнейшее происходило по замыслу Якушки, который изображал подслеповатого старца, а Тимофей – его поводыря.

Постучав в ворота дворянской усадьбы, Тимофей сказал, что ему нужно видеть хозяина дома по важному делу.

Сторож позвал владельца усадьбы, им оказался Ефим Ремез.

Тимофей, старательно изображая врожденное заикание, наплел Ефиму Ремезу о том, что в нескольких верстах от этого села какие-то лихие людишки напали и ограбили двоих имовитых всадников. Мол, разбойники отняли у несчастных коней и одежду, а самих повесили на придорожной осине.

– Мы-то с дедуней успели в кустах схорониться, посему грабители нас и не заметили, – добавил Тимофей и достал из своей котомки украшенный разноцветным стеклянным бисером кошель для денег, якобы подобранный им на лесной дороге после того, как разбойники скрылись. – Вот безбожные злодеи обронили впопыхах, когда делили награбленное между собой.

Ефим Ремез осмотрел кошель, затем пригласил мнимых странников в дом.

Поднимаясь по ступеням крыльца, Тимофей и Якушка услышали, как Ефим Ремез зычным голосом приказывает своим челядинцам седлать коней, вооружаться и мчаться вдогонку за неведомыми грабителями.

– Чтобы у меня под носом какие-то сволочи вздумали разбойничать, да я их за это на кол посажу! – рычал хозяин усадьбы, намереваясь сам возглавить своих людей. – Ежели эти выродки сынов моих порешили, то я их под землей найду и на куски порежу! Живее, по коням! Чего вы возитесь, как пьяные!

Уже сидя в седле, Ефим Ремез крикнул своей супруге, появившейся на крыльце, чтобы та накормила бедных путников и присмотрела за ними. Супругу дворянина Ефима Ремеза звали Степанидой. Это была полная статная женщина, румяная и круглолицая, лет сорока пяти.

Степанида пригласила нежданных гостей в трапезную, повелев молодой челядинке накрыть на стол.

– Достань из печи горшок с кашей и пироги с морковью, – распорядилась полногрудая хозяйка, подтолкнув служанку в спину. – Молока им налей коровьего, а не козьего. Хлеба порежь ржаного.

Затем Степанида поспешно удалилась на женскую половину дома, словно там ее ожидала какая-то незаконченная работа.

Тимофей и Якушка угощались просяной кашей, успевая между тем расспрашивать юную служанку о сыновьях Ефима Ремеза, о количестве его челяди, о путях-дорогах, ведущих от Сычовки до Ржевы. Простодушная челядинка поведала гостям, что оба сына ее хозяина пребывают на службе во Ржеве, но должны вот-вот наведаться в отчий дом, так как сюда позавчера доставили невесту для Никиты Ремеза.

– А что это за причитания сюда доносятся? – вытянув шею, проговорил Тимофей. – Как будто плачет кто-то?

– Это невеста Никиты слезы льет, – усмехнулась служанка, наливая из кувшина молоко в две глиняные кружки. – Оторвали ее от отца-матери, вот она и страдает, глупая. Молодка она еще несмышленая!

Дождавшись, когда служанка отвернется, Якушка подскочил к ней сзади и ударом палки по затылку отправил ее в бесчувствие. Поддержав падающую на пол челядинку, чтобы она не ударилась головой об угол стола, Якушка кивком головы велел Тимофею встать у двери, ведущей в сени.

– Кто бы ни вошел, действуй, как я! – властно бросил Тимофею Якушка.

С палкой наперевес Якушка устремился к дверям, за которыми скрылась хозяйка дома.

Прошло несколько томительных минут, показавшихся Тимофею вечностью. Стоя возле дверного косяка и сжимая в потных руках увесистую дубину, Тимофей с бьющимся сердцем прислушивался к звукам, долетающим из сеней и со двора, где изредка взлаивали цепные псы и громко переговаривались между собой сторож с конюхом.

Наконец в трапезной появился Якушка, тащивший за руку перепуганную заплаканную Ульяну. Девушка не сразу узнала бросившегося к ней Тимофея, лицо которого было покрыто искусно нарисованными Якушкой шрамами и оспинами. Опознав своего любимого скорее по голосу, нежели по внешнему виду, Ульяна разрыдалась теперь уже от радости.

– Что ты сделал с хозяйкой? – спросил Тимофей у Якушки.

– Жива она, не беспокойся, – ответил тот. – Лежит в спальне связанная.

Далее Тимофей опять действовал по указанию Якушки. Выбежав из дома на крыльцо, он испуганно закричал, что Степанида обварилась кипятком. Сторож и конюх бегом устремились в дом и в трапезной столкнулись лицом к лицу с Якушкой, который ловко и хладнокровно зарезал обоих ножом.

Дабы избавить Ульяну от вида окровавленных мертвецов, Якушка предусмотрительно спрятал ее в сенях за бочками и корзинами с шерстью.

Выйдя за ворота усадьбы, Ульяна и ее спутники торопливым шагом добрались до деревенской околицы и скрылись в лесу, сопровождаемые подозрительными взглядами деревенских баб и мужиков, выглядывающих из-за изгородей.

Отыскав в ельнике привязанных к деревьям лошадей, Якушка и Тимофей скинули с себя рваные одежды, смыли с лица охру и облачились в свои дорогие кафтаны. Ульяна только диву давалась, глядя на то, как Якушка снимает с себя парик и накладную бороду, превратившись из согбенного старца в удалого молодца.

Чтобы избежать нечаянной встречи с сыновьями Ефима Ремеза, Якушка и Тимофей решили объехать Ржеву стороной. Какое-то время Ульяна ехала на одном коне с Тимофеем. В одном из сел близ Волока Ламского Якушка купил для Ульяны смирную лошадку. Это значительно ускорило их движение к Москве.

Когда вдали засверкали на высоком холме золотые купола храмов и белокаменные башни московского кремля, Ульяна вдруг оробела.

– Как встретят меня твои родственники, Тимоша? – Она пытливо посмотрела в глаза любимому. – Как они отнесутся к тому, что я приехала к ним без родительского благословения?

– Ты желанная гостья в доме моих близких, лада моя, – успокоил девушку Тимофей, ласково погладив ее по щеке. – Ведь ты – моя невеста!

Глава седьмая

Нити заговора

Оказавшись в Москве, Якушка Шачебальцев развил бурную деятельность. Первым делом он поведал Ивану Васильевичу о своей встрече с Андреем Большим и об условиях, на каких его мятежные братья согласны замириться со своим старшим братом. Андрей Большой и Борис Волоцкий помимо прибавления к своим уделам земель и городов еще настаивали на том, чтобы их доля ордынского выхода оставалась у них, а не оседала в казне великого князя. Дань для Орды собиралась московским князем, как и встарь, хотя всем удельным князьям было ведомо, что еще Василий Темный прекратил отсылать в Орду меха и злато-серебро. Весь ордынский выход московские князья оставляли себе, используя эти богатства для строительства роскошных храмов и содержания большого войска.

Иван Васильевич понимал справедливость претензий своих мятежных братьев, которым тоже хотелось иметь богатую казну. Однако, если уступить им в этом вопросе, тогда неизбежно все прочие удельные князья пожелают того же самого, распоряжаться своей долей ордынского выхода по своему усмотрению. А это означает, что московская казна оскудеет наполовину.

Прежде чем обсудить эту проблему с думными боярами, Иван Васильевич сначала решил сам подумать над этим, по своей давней привычке. Поступаться даже малой выгодой великий князь не любил, а если и поступался в чем-то когда-либо, то непременно ради политического перевеса над своими противниками или с каким-то дальним прицелом на еще большую выгоду.

Между тем Якушка Шачебальцев встретился с боярином Семеном Ртищевым и выспросил у него все, что удалось выяснить о заговоре бояр Щербатых. Поскольку Якушка встречался с боярином Ртищевым в тюремном доме, то ему попались там на глаза двое тюремных надзирателей, коих он сразу узнал. Эти двое пытались избить Якушку в садочке у попадьи Февронии, но получили от него достойный отпор.

Допросив Треню и Тумака, Якушка сразу заинтересовался всей этой историей. Не теряя времени даром, Якушка припер к стенке дьяка Михалку Вельяминова.

Михалко рассказал Якушке про узницу Матрену и про то, что решил сам выследить свою неверную жену, но Треня и Тумак сорвали его замысел.

– Я и впрямь встречался в доме у попадьи Февронии с одной знатной женщиной, – признался Якушка Михалке Вельяминову, – токмо это была не твоя жена, приятель. Матрена пустила тебя по ложному следу. Как ты думаешь, почему?

Михалко пожал плечами.

– Я догадываюсь почему, – промолвил Якушка. – Пыток хотела избежать эта Матрена, вот и наплела тебе невесть что. Где теперь эта узница?

Михалко сообщил, что Матрену вместе с послушником Микифором вызволил из тюрьмы владыка Вассиан с дозволения великого князя.

– Ладно, я разыщу этого летописца, – сказал Якушка, – а через него, может, и на Матрену выйду, коль он заявил, что она его невеста. Но откуда Матрена знает меня, коль она сельская девица? Откуда ей стало ведомо про мои тайные свидания в доме у попадьи Февронии?

– Матрена узнала об этом от другой наложницы, по имени Ольга, которая была увезена в Москву сыновьями боярина Щербатого, – ответил Михалко. – Мои люди с ног сбились, эту Ольгу разыскивая, но так ее и не нашли.

– Что ж, придется мне разыскать эту Ольгу, – вставил Якушка, – ибо она важное звено в этой цепочке, чует мое сердце.

Узнав от Михалки Вельяминова все, что тому удалось выпытать у челядинцев бояр Щербатых, Якушка посоветовал боярину Ртищеву выпустить всех щербатовских слуг и служанок из темницы.

– Среди челяди бояр Щербатых, похоже, лишь одна птичка что-то действительно знала о заговорщиках, но и та сумела упорхнуть на волю, – добавил Якушка. – И птичка эта – девица Матрена.

Пошептавшись с Якушкой с глазу на глаз, боярин Ртищев затем вызвал Михалку Вельяминова и приказал ему челядь щербатовскую гнать из тюрьмы в шею.

– Этим делом теперь займется Якушка Шачебальцев, – сказал боярин, – а посему все его распоряжения выполнять беспрекословно! Якушка к самому великому князю без стука входит, ибо на полном доверии состоит у Ивана Васильевича, а ты хотел ребра ему пересчитать! – Боярин Ртищев постучал костяшками пальцев по лбу Михалки Вельяминова. – Эх, ты – дурья башка!

* * *

Не прошло и трех дней, а деятельный Якушка Шачебальцев уже сумел ухватить главную нить заговора против великого князя.

Наведавшись в тюремный дом, Якушка стал расспрашивать дьяка Михалку и костолома Космыню про узницу Матрену, желая знать, как она держалась на допросе, что говорила, лила ли слезы…

Михалко и Космыня сказали Якушке, что Матрена слез не лила и держалась в пыточном застенке на удивление спокойно в отличие от прочих челядинок, трясущихся от страха и рыдавших навзрыд.

– Я так и думал! – усмехнулся Якушка, хлопнув себя по колену. Он сидел на стуле за столом, где обычно восседал Михалко, проводя дознание. – Эта Матрена на деле никакая не Матрена! И уж тем более она вовсе не дурища деревенская!

Стоявшие перед Якушкой Михалко и Космыня молча переглянулись.

– Отыскал-таки я Ольгу-то, други мои, – с неким внутренним самодовольством продолжил Якушка, развалясь на стуле. – Бояре Щербатые удавили ее веревкой и закопали неподалеку от своего поместья. Челядинцы опознали труп Ольги. Вот и получается, что явно не от Ольги проведала Матрена обо мне и моих тайных похождениях, ибо Ольга так в Москву-то и не попала.

– От кого же тогда Матрена все это прознала? – спросил Михалко. – Может, от бояр Щербатых?

– Бояре Щербатые меня, конечно, знают, – задумчиво проговорил Якушка, – но о моих тайных свиданиях в доме попадьи Февронии они знать не могли. Стало быть, кроме бояр Щербатых у Матрены имеются еще тайные покровители в Москве. Поскольку братья Щербатые ныне у литовцев прячутся, значит, помощь Матрене оказывают эти пока еще неведомые нам заговорщики.

– А Матрена-то где? – невольно вырвалось у Космыни. – Нашел ли ты ее, господине?

– Конечно, нашел! – улыбнулся Якушка. – Матрена проживает на подворье Троице-Сергиева монастыря вместе с послушником Микифором, который пишет летопись о деяниях Ивана Васильевича и его отца.

– Так надо схватить эту стерву черноокую и выпытать у нее все о заговоре! – воскликнул Михалко, сжав кулаки.

– Ни в коем случае! – Якушка постучал пальцем по столу. – Заговорщики уверены, что Матрена вне подозрений. И нам сие на руку! Со временем Матрена, конечно же, попытается подобраться поближе к великому князю, благо красотой ее природа не обделила. Когда она уже приготовится подсунуть яд в питье или пищу государя, тогда-то я и схвачу эту красавицу за руку!

– Что же, заговорщики намерены убить Ивана Васильевича руками девицы?! – изумился Космыня.

– Что в этом удивительного? – пожал плечами Якушка. – Ежели Матрена проберется в государеву постель, то Иван Васильевич будет перед ней совершенно беззащитен. Сколько отравлений свершилось в прошлые времена именно через посредство смазливых наложниц! И сколько еще свершится!

– Я думаю, надо хватать Матрену прямо сейчас! – решительно проговорил Михалко. – Тогда заговорщики растеряются и…

– Не мели чушь, приятель! – прервал Михалку Якушка. – Заговорщики просто-напросто подыщут другую смазливую девицу вместо Матрены. И покуда мы будем ее выискивать, эта гарпия может опередить нас, подсунув яду великому князю. А так Матрена у меня под наблюдением, что бы она ни замыслила, я со своими людьми всегда смогу опередить ее на шаг. Нити заговора тянутся в Литву, и, значит, оттуда со временем пожалует гонец со смертельным зельем для Ивана Васильевича.

Михалко и Космыня вновь переглянулись.

– Для меня важнее поймать этого гонца, – сказал Якушка, – потом я потяну за эту ниточку и распутаю весь клубок заговора. – Якушка улыбнулся, деловито потирая руки. – В этом деле главное терпение и смекалка, други мои. Хотя вам, наверное, это трудно понять, ведь вы привыкли действовать плетьми и раскаленным железом, добиваясь скорейшего результата.

Глава восьмая

Ханская басма

Иван Васильевич пребывал в томительном ожидании известий из Великих Лук, куда уехал архиепископ Вассиан и на чью мудрость великий князь очень рассчитывал в этих затянувшихся переговорах с его мятежными братьями.

Неожиданно в разгар мая в Москву пришло известие о посольстве из Орды, которое уже миновало Рязань и остановилось на отдых в Коломне. Тамошний воевода немедленно сообщил в Москву о послах из Сарая.

Спустя еще два дня татарские послы объявились в Москве. Здесь уже все было готово к встрече с вельможами хана Ахмата.

В это же время в Москву вернулись из Великих Лук боярин Тучков и владыка Вассиан, привезя неутешительные вести Ивану Васильевичу. Мятежные братья великого князя отправили в Литву свои семьи, предложив польско-литовскому королю Казимиру стать посредником в их споре со старшим братом. Кроме того, Андрей Большой и Борис Волоцкий выдвинули еще ряд требований, в частности они настаивали, чтобы Иван Васильевич поделился с ними добычей, взятой в покоренном Новгороде.

Иван Васильевич пребывал в раздраженном состоянии в день приема татарских послов, так как перед этим он почти два часа обсуждал требования своих мятежных братьев с боярской думой. Бояре постановили, что идти на большие уступки по сравнению с тем, что великий князь уже пообещал своим мятежным братьям, нежелательно и вредно для государства. К королю Казимиру было решено отправить посла с изворотливым умом и острым языком, дабы намекнуть ему про угрозу со стороны крымского хана, который с недавних пор дружен с московским князем.

Иван Васильевич понимал, что, несмотря на все его упреждающие шаги, Казимир, конечно же, не упустит возможности вмешаться в эту интригу. А любое вмешательство литовцев сыграет на пользу мятежным братьям великого князя.

Тронный зал был полон имовитых бояр, дворян и военачальников, которые расселись на длинных скамьях вдоль покрытых изразцами высоких стен справа и слева от государева трона, стоящего на небольшом возвышении. Сидящий на троне с подлокотниками Иван Васильевич был облачен в длинное распашное платно без воротника, с широкими рукавами. Платно было из пурпурного аксамита, цельнозолотной ткани. Вокруг жилистой шеи великого князя располагалось оплечье – бармы, украшенное драгоценными камнями. На голове Ивана Васильевича красовалась шапка Мономаха, также блистающая гранями алмазов, сапфиров и рубинов. На груди у великого князя лежал тяжелый окладень – золотая цепь из двуглавых орлов, в руках у него были скипетр и держава, круглый позолоченный шар, увенчанный православным крестом.

С той поры, как Иван Васильевич женился на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора Константина Палеолога, весь церемониал великокняжеского двора, а также убранство великокняжеских одеяний обрели пышность, какая была присуща этикету блистательной Византийской державы в пору ее величия. В окружении великого князя появились знатные греки, съехавшиеся в Москву со всех уголков Средиземноморья, видя в московском государе новоявленного православного монарха, пытающегося в сердце Русских земель воздвигнуть град, хотя бы отчасти напоминающий великий Константинополь, где ныне хозяйничали турки-османы.

Татарские послы, вступившие в тронный зал, с невольным изумлением оглядывали высоченные закругленные своды, расписанные яркими фресками, мраморный узорный пол со вставками из яшмы и лазурита, длинный ряд небольших окон, утонувших в толще восточной и западной стен и забранных ромбами из разноцветного стекла. Стены обширного покоя радовали глаз различными лепными украшениями с позолотой.

Не менее ярки и впечатляющи были и наряды московских бояр и дворян, облачившихся в столь торжественный день в парчовые шубы с лисьими и соболиными воротниками, длинные кафтаны из дорогих тканей, сафьяновые сапоги с загнутыми носками…

Гости из Орды тоже постарались выглядеть великолепно. Послов было десять человек, все они были в длинных халатах из шелка и атласа самых ярких цветов, подпоясанных узорными поясами. Головы послов были покрыты у кого круглой шапочкой, у кого шапкой-кавуком, на которую наматывали чалму.

Возглавлял татарское посольство Идрис-бей, узколицый узкоглазый старик с седой бородкой и усами. Рядом с ним шли два бека в чекменях из бухарской ткани и желтых сапогах, которые с почтением несли на полувытянутых перед собой руках пергаментный свиток – послание хана Ахмата Ивану Васильевичу – и золотую пластину-пайцзу с изображением ханского лица. Русичи называли пайцзу басмой.

Среди московских вельмож прокатился гневный ропот, поскольку все увидели среди татарских послов важно вышагивающего Кутепа, совсем недавно набедокурившего в Москве и сбежавшего в Орду от гнева великого князя. Кутеп с издевательской усмешкой поглядывал по сторонам, зная, что неприкосновенен по неписаному обычаю, запрещающему трогать послов.

Не доходя до трона три шага, Идрис-бей громко проговорил по-русски, обращаясь к Ивану Васильевичу:

– Великий хан Ахмат, повелитель Белой Орды, владыка многих сотен степных родов и племен, блеск земного мира, величие ислама и мусульман… – Глава посольства сделал паузу, взяв в руки ханское послание и протянув его великому князю. – … Вручает московскому князю Ивану свое письменное изложение требований, без принятия которых невозможен мир между Русью и Белой Ордой.

В огромном гулком зале водворилась звенящая напряженная тишина.

Седобородый татарский посол в зеленом плаще и высокой шапке с загнутыми полями молча ждал, когда великий князь соизволит встать с трона и взять пергаментный свиток из его рук.

По хмурому лицу Ивана Васильевича с черной густой бородой пробежала тень досадливого недовольства, в нем словно боролись две внутренние силы: одна принуждала его взять послание хана, другая – надменно отвергнуть. Сделав над собой усилие, Иван Васильевич все-таки встал с трона и уверенным жестом взял ханскую грамоту.

Однако вместо того, чтобы передать ханское послание своему секретарю для торжественного оглашения, Иван Васильевич громко обратился к Идрис-бею, стоя на ступеньках, ведущих к трону:

– Чего же требует от меня, славный хан Ахмат? Почтенный, ты – голова ханского посольства и наверняка знаешь, о чем тут написано. – Иван Васильевич покачал свиток на своей широкой ладони. – Изложи-ка мне все прямо сейчас без излишних церемоний. Ну, я слушаю!

Это было явное неуважение к хану Ахмату, письмо которого должен был прочитать кто-то из русичей. Татары за спиной у Идрис-бея сердито заворчали на своем степном наречии.

Старый Идрис-бей властным жестом руки повелел прочим послам умолкнуть.

Затем глава посольства с мягкой улыбкой на устах принялся излагать суть ханского письма:

– Мой повелитель, великий хан Ахмат, требует от московского князя следующее: выдать живущего в Москве татарского царевича Джанибека, расторгнуть союз с крымским ханом и возобновить выплату дани в Белую Орду в размере, какой был установлен ханом Узбеком. Иначе – война.

Теперь заволновались и запереглядывались московские бояре и дворяне. Всем было ведомо, что максимальный размер дани русские князья отсылали в Орду при Иване Калите, сто лет тому назад. Со времени ослабления Орды, а затем после разгрома Мамая на поле Куликовом ордынская дань уменьшилась втрое. Василий Темный и вовсе отсылал в Орду сущие крохи, а в конце своего правления прекратил выплату дани совсем. Если возобновить ныне ордынский выход, установленный ханом Узбеком, то это грозит Московскому княжеству полнейшим оскудением казны. Великому князю просто будет не на что содержать свое большое войско.

Внезапно бек, держащий в своих руках золотую пайцзу, выступил вперед и сердито выкрикнул:

– Старик, ты изложил не все требования хана Ахмата! Есть еще одно требование. Хан Ахмат велит князю Ивану в знак покорности поклониться ханской пайцзе, как было заведено встарь при хане Батые.

Надменный узкоглазый черноусый бек протянул к великому князю золотую пластину так, чтобы тот мог видеть изображение лица хана Ахмата, отчеканенное на золоте.

Московские вельможи замерли, глядя на великого князя, по лицу которого растекся красноватый румянец еле сдерживаемого гнева.

– Давай, кланяйся, князь! – с мстительным торжеством выкрикнул низкорослый Кутеп из-за спин старших послов. – Иначе стотысячная ордынская конница опустошит всю твою землю!

Непонятно, что именно сильнее всего подействовало на Ивана Васильевича: наглый выкрик Кутепа или требовательный взгляд темных раскосых глаз черноусого бека, держащего в вытянутой руке золотую пайцзу. Великий князь колебался лишь мгновение, затем он резким движением выхватил из руки бека золотую пластину и плюнул на изображение хана Ахмата.

По обширному залу пронесся вздох изумления: многие знатные русичи невольно вскочили со своих мест, восхищенные таким поступком великого князя. Татары же разразились воплями бешенства, ощерив зубы и взмахивая руками. Двое беков ринулись на Ивана Васильевича, который швырнул пайцзу и ханское письмо себе под ноги, наступив на них сапогом. Двух ретивых послов вовремя схватили за руки рослые княжеские телохранители в длинных белых кафтанах с красными галунами на груди и красных парчовых шапках. Обоих грубо поволокли к выходу из тронного зала.

– Передай хану Ахмату, посол, что время ордынских выходов с Руси закончилось навсегда! – заявил Идрис-бею Иван Васильевич, грозно сдвинув черные брови. – Татарскому игу над Русью конец!

– Эх-вах! – сокрушенно покачал головой Идрис-бей. – Страшную беду навлек ты на свою землю, великий князь. Хан Ахмат не простит тебе такой дерзости!

– Ступай, старик! – Иван Васильевич раздраженно махнул рукой на старшего посла. – Угроз хана Ахмата я не страшусь, а его конницы тем паче. Коль хан Ахмат желает войны, пусть будет война!

Татарские послы гурьбой устремились к высоким дверям тронного зала, толкаясь и наступая друг другу на ноги. Их сопровождали насмешливые реплики и взгляды московских бояр и дворян.

У выхода из зала княжеские стражи схватили Кутепа и подвели его к великому князю, сидящему на троне уже без скипетра и державы в руках.

– Ну вот, ты и попался, воробушек! – с кривой ухмылкой произнес Иван Васильевич. – За свое зло заплатишь сполна! – Кивнув на Кутепа своим стражникам, Иван Васильевич коротко бросил: – Обезглавить!

Кутеп, которого тут же потащили на казнь, упирался и кричал, что он – лицо неприкосновенное, его нельзя трогать, нельзя убивать!

– Мне все можно, сидя на этом троне! – Иван Васильевич подмигнул своему думному боярину Плещееву и заливисто расхохотался.

Глядя на хохочущего великого князя, засмеялись и стоящие вокруг вельможи, дворяне и воеводы.

* * *

Присутствовал при этом знаменательном событии и Тимофей Оплетин, которому удалось проскользнуть в тронный зал благодаря знакомству и дружеским отношениям с Василием Долматовым, секретарем великого князя. К себе домой Тимофей пришел с сияющим лицом, переполняемый восторгом от вида посрамленных татарских послов и того, как смело и горделиво великий князь дал посланцам хана Ахмата от ворот поворот!

– Чему ты, глупец, радуешься? – ворчал на племянника Ермолай Савелич, выслушав его восторженные отзывы об увиденном на приеме ордынских послов. – Хан Ахмат теперь двинется в набег на Москву со всей своей ордой, а у нашего князя раздор с младшими братьями еще не закончен. К тому же на дворе время сева, смердам в поле работать надо, а не воевать.

– У нашего князя и помимо смердов войско имеется, – сказал Тимофей, – одних крещеных татар больше десяти тысяч да столько же некрещеных, но тоже состоящих на службе у Ивана Васильевича. Конных дворян у нашего князя просто тьма! Гридней и московских стражников больше тысячи наберется да боярских служилых людей еще несколько тысяч. И это не беря во внимание сторожевые отряды, стоящие на Оке в тамошних городках, и пешие городовые полки…

– То, что Иван Васильевич силен своей ратью, племяш, это я и без тебя знаю! – Ермолай Савелич махнул рукой на Тимофея. – Токмо дело-то в том, что рать московскую придется разделить: часть полков выдвинуть для отражения татар, часть – против мятежных удельных князей направить. И еще неведомо, как поведут себя литовцы, которые всегда были рады любой нашей беде.

Торопясь по делам в княжеские конюшни, Ермолай Савелич не стал продолжать разговор с Тимофеем. Тому же хотелось говорить и говорить о размолвке великого князя с татарскими послами. Видя, что и его тетка Аграфена Стефановна не горит желанием обсуждать эту тему, Тимофей пришел в свои покои, чтобы поделиться с Ульяной своими восторгами по поводу унижения послов хана Ахмата. Ульяна жила в покоях Тимофея на правах его нареченной невесты, а по сути дела, уже являясь его женой.

Тимофей повторил для Ульяны свой рассказ о неприветливой встрече Иваном Васильевичем ордынского посольства с еще большими подробностями, помогая себе жестами рук.

Ульяна выслушала Тимофея, отложив шитье, с нескрываемым интересом, но и без бурной радости на лице. В ее синих очах притаилась не то печаль, не то какая-то скрытая тревога.

– Что случилось, лада моя? – Тимофей подсел к невесте, обняв ее за плечи. – Что-то ты невесела сегодня, неужто поругалась с кем-то?

– Недавно к нам приходил Якушка Шачебальцев, – тихо промолвила Ульяна. – Он дал мне важное тайное задание, подружиться с некой девицей Матреной, невестой княжеского летописца. Для этого мне придется наняться в дворцовые служанки, которые делают уборку в покоях государя. Якушка уже обо всем договорился с главным дворецким. Мне разрешено поделиться этим лишь с тобой, мой милый, и более ни с кем.

– Что ж, милая, дело есть дело, – вздохнул Тимофей. – Мы с тобой многим обязаны Якушке Шачебальцеву, ты уж постарайся, исполни все, что от тебя потребуется! Якушка не простой дьяк при государе, он – порученец по важнейшим тайным делам.

– Это я уже поняла, – прошептала Ульяна. – Удивительно, Якушка такой молодой, а занимает такую важную должность! Твой дядя встретил Якушку с таким почтением, хотя он сам явно не маленький человек при великом князе.

– Когда тебе надлежит явиться во дворец? – спросил Тимофей, ласково касаясь пальцами вьющихся локонов на виске своей любимой.

– Завтра поутру, – ответила Ульяна. – Вот подгоняю платье по своей фигуре, в нем мне придется трудиться в княжеских палатах. Там все служанки ходят в одинаковых платьях, которые им выдают во дворце. Якушка сам принес мне это платье.

Глава девятая

Полчища хана Ахмата

Татарские послы вернулись в Сарай в конце мая.

Идрис-бей излил хану Ахмату свое возмущение и негодование вызывающим поведением московского князя, который при всей московской знати публично растоптал ногами грамоту Ахмата и плюнул на священную ханскую пайцзу. Мало того, великий князь повелел казнить Кутепа, которого Ахмат сделал эмиром и назначил своим послом для помощи в переговорах с московитами.

Прочие послы, получив возможность высказаться, ругали на чем свет стоит князя Ивана и его бояр, посмевших издеваться над ними.

«Ни выполнять ханские условия, ни возобновлять выплату дани князь Иван не собирается! – твердили послы как один. – Московский князь совершенно обнаглел и зазнался, нацепив на себя вызолоченный наряд византийских василевсов! Князь Иван объявил, что отныне Русь не является данницей Орды!»

Хан Ахмат немедленно собрал ханский диван, то есть всех своих советников. Прежде всего он обратился к беклербеку Темир-Газе, желая узнать, сколько собрано войска для похода на Русь.

– Собрано сто тысяч всадников и двадцать тысяч пеших воинов, повелитель, – ответил Темир-Газа. – Отборные отряды стоят в степи близ Сарая, прочие войска и обозы раскинули становища на другом берегу Волги напротив донской излучины. Эмиры и беки ждут приказа к выступлению на север.

– Имеются ли известия от короля Казимира? – Хан Ахмат взглянул на эмира Тулунбека. – Готов ли Казимир ударить по Москве с запада, в то время как мои тумены двинутся на Москву с юга?

– О светлейший, от Казимира прибыл посол с известием, что в Литве идет сбор войск, – промолвил Тулунбек. – Литовцы намерены поддержать нас, но им на подготовку к войне нужно еще два месяца.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул хан Ахмат, – пусть Казимир собирает свои полки, главное, чтобы к августу литовское войско было готово к войне с Москвой. Мои тумены и курени тем временем неспешно двинутся от Волги к верховьям Дона, откуда рукой подать до окских городов. Пусть литовский посол передаст все это Казимиру. Двойной удар с юга и запада непременно поставит дерзкого князя Ивана в безвыходное положение.

Перед тем, как отпустить литовского посла домой, хан Ахмат повелел показать ему бесчисленные табуны лошадей, пасущиеся на приволжских равнинах, огромные становища ордынцев, пестреющие разноцветными шатрами и крытыми кибитками. Большая Орда хоть и утратила многие свои владения, лишилась роскоши и богатств, однако пока еще обладала мощной военной силой, не считаться с которой не могли ближние ее соседи.

Самоуверенности хану Ахмату добавляло то, что татары из Ногайской Орды, охочие до любых грабежей, откликнулись на его призыв, приведя под его знамена тридцать тысяч всадников, стремительных, как ураган.

Свои богатства и свой гарем хан Ахмат решил взять с собой на войну, поскольку он опасался, что крымский хан может воспользоваться удобным моментом и бросить свою конницу на Сарай. Обветшавшие крепостные стены Сарая давно уже не представляют серьезного препятствия для врагов. Оставить большой гарнизон в Сарае хан Ахмат не мог, так как беки и эмиры рвались в поход на Москву в надежде на невиданную добычу, никто не хотел оставаться в пыльном Сарае, чтобы охранять город за грошовое жалованье. Столицу Большой Орды хан Ахмат оставил на попечение всего пятисот всадников-кипчаков и полутора тысяч пеших саксин и ясов. Это были воины-христиане, которые сами пожелали постеречь Сарай в отсутствие хана Ахмата и его отборных войск.

* * *

«Так вот ты какая, невеста княжеского летописца!» – подумала Ульяна, раскладывая на скамье мягкие льняные тряпки и шерстяную ветошь.

В помощницы Ульяне на сегодняшний вечер была определена девица Матрена, на днях поступившая в дворцовую челядь. Сама Ульяна трудилась в числе прочих дворцовых служанок уже второй месяц. Поступив на эту работу, Ульяна полагала, что уже завтра или послезавтра ей предстоит знакомство с Матреной, внешность которой тщательно описал Якушка Шачебальцев. Однако дни проходили за днями, а черноокая красавица Матрена все никак не появлялась во дворце.

Наконец то, к чему так долго готовилась Ульяна, свершилось.

Дворецким у великого князя был боярин Кука Проклович, скабрезник и любитель хмельного питья. Он-то и представил Ульяне ее новую помощницу.

– Давно ты здесь в услужении? – спросила Матрена, помогая Ульяне рвать большие тряпки на несколько частей. Этими тряпками челядинки протирали окна и двери в дворцовых покоях.

– С конца мая, – ответила Ульяна.

– Дворецкий со всеми челядинками так обращается? – вновь спросила Матрена.

Кука Проклович, уходя, игриво похлопал Матрену по ее округлому заду.

– Со всеми. – Ульяна изобразила недовольный вздох. – Такой уж он человек!

– Небось этот толстяк и под сарафаны челядинок заглядывать любит? – Матрена заглянула в глаза Ульяне.

– Не без этого, подруга, – тихо проговорила Ульяна, оглянувшись на дверь. – Еще этот толстячок имеет привычку подслушивать и подглядывать.

Матрена понимающе покивала головой с едкой полуусмешкой на своих красивых устах.

– Коль дворецкий начнет к тебе приставать, лучше уступи ему, – еще тише промолвила Ульяна, – иначе он прогонит тебя в шею, еще и в воровстве обвинит. Душа-то у него черная!

– А тебе самой приходилось отдаваться этому борову? – поинтересовалась Матрена.

– Было один раз… – ответила Ульяна, отведя взгляд.

Отвечая на вопросы Матрены, Ульяна говорила то, что ей велел Якушка Шачебальцев, до этого долго и дотошно вводивший ее в суть дела. Ульяна намеренно очернила дворецкого перед Матреной, поскольку тот должен был сыграть определенную важную роль в раскрытии заговора. На самом деле дворецкий не имел привычки домогаться служанок, ограничиваясь лишь щипками и шлепками.

Еще Матрена хотела знать, позволит ли ей дворецкий изредка ночевать во дворце, мол, ходить по городу в темное время суток она опасается, а уборка дворцовых покоев может затянуться допоздна.

– С этим затруднений не будет, – заверила Матрену Ульяна. – Дворецкий не запрещает никому из челядинок проводить ночи во дворце. Возле поварни имеются две светелки, там и ночуют многие из служанок.

Матрена оказалась очень смышленой и проворной в работе. Она была исполнительна, старательна и аккуратна. Ни с кем не вступала в пререкания, никому не грубила, отдыхала не дольше прочих служанок. На все знаки внимания дворецкого и дворцовых гридней Матрена отвечала непринужденной улыбкой или остроумной шуткой.

Приглядываясь к Матрене, Ульяна поражалась ее умению не выходить из себя ни при каких условиях, с первого раза запоминать множество новых имен, распорядок смены караулов, расположение внутренних дворцовых покоев и боковых выходов… Судя по говору, Матрена была девушкой деревенской, однако по некоторым ее манерам и привычкам можно было догадаться, что она успела пожить в роскоши и достатке.

Однажды Матрена чуть не разлила ведро с грязной водой после мытья полов в оружейной комнате и трапезной для стражи, ругнувшись по-польски себе под нос, полагая, что ее никто не слышит. Однако это услышала Ульяна, которая с некоторых пор старалась все время держать Матрену в поле своего зрения.

Ульяна немедленно рассказала об этом Якушке Шачебальцеву. Тот нисколько не удивился этому.

«Конечно, эта красавица прибыла сюда с той стороны. – Якушка ткнул пальцем в сторону Литвы. – Будь с нею поосторожнее, Уля. Матрена не должна догадаться, что ты приставлена к ней соглядатаем. Близится тот момент, когда Матрена попытается подобраться вплотную к государю».

* * *

Великий князь диктовал очередное послание своим мятежным братьям, когда его побеспокоил воевода Данила Холмский, войдя в княжеские палаты, не слушая возмущенных реплик дворецкого, который пытался его удержать.

– Плохие вести, княже! – с порога объявил воевода. – Орда хана Ахмата двигается к нашим рубежам. Ныне татары разбили становища на реке Сосне близ Ельца. Об этом сообщили рязанские дозорные нашим дозорным. По слухам, татар надвигается несметное множество!

– Похоже, не на шутку осерчал хан Ахмат, коромысло ему в бок! – пробурчал дворецкий из-за спины Данилы Холмского.

Иван Васильевич стремительно встал с кресла и прошелся по светлице от стола к окну, в которое проливались слепящие потоки солнечного света. На длинном фиолетовом одеянии государя искрились и переливались узоры из золотых ниток, попадая под солнечные лучи. Длинные темные волосы Ивана Васильевича были стянуты на лбу узкой повязкой.

Сидящий за столом дьяк Василий Долматов в ожидании взирал на великого князя, держа в правой руке гусиное перо. Перед ним лежал длинный узкий лист толстой бумаги наполовину исписанный ровным красивым почерком, рядом стояла чернильница из мягкого камня оникса.

– Что ж, воевода, пришла пора собирать полки, – после краткого раздумья промолвил Иван Васильевич, подойдя к Даниле Холмскому и положив свою тяжелую ладонь тому на плечо. – Оповести об этом прочих воевод. Местом сбора войск будет Коломна. Верховное начальство тебе отдаю, Данила. Ступай, с Богом!

Воевода отвесил великому князю низкий поклон и тут же удалился.

– Может, не стоит доверять Даниле все московское воинство, княже, – опасливо проговорил Кука Проклович, едва затворилась дверь за ушедшим воеводой Холмским. – Его дочь, как-никак, замужем за Борисом Волоцким, который настроен к тебе особенно непримиримо.

– Это не твоего ума дело, боярин! – нахмурился Иван Васильевич. – Ступай-ка лучше и пришли ко мне челядинку с брусничным киселем, что-то в горле у меня пересохло.

Кука Проклович суетливо поклонился государю и попятился к дверям.

Продолжив диктовать послание к мятежным братьям, Иван Васильевич вновь уселся в кресло с подлокотниками. Он то поднимал глаза к потолку, то переводил взгляд на окно, щурясь от яркого солнечного света. Лето ныне выдалось жаркое.

Вступившая в светлицу молодая челядинка в длинном белом платье и черной косой, с серебряным кубком в руках, какое-то время стояла посреди комнаты, робко опустив очи. Поставить кубок на стол, заваленный бумагами, она не решилась, а больше его поставить было не на что.

Закончив диктовать писцу свой очередной словесный оборот, Иван Васильевич подозвал челядинку к себе и взял кубок с киселем из ее рук.

– Брусничный, надеюсь? – обронил он при этом, улыбнувшись красивой темноокой служанке. – А то ведь я иные-то кисели не пью.

– Брусничный, государь, – несмело ответила служанка, чуть покраснев от смущения.

Осушив кубок до половины, Иван Васильевич с довольным видом причмокнул губами и вновь заговорил со служанкой:

– А ты, никак, новенькая, а? Откуда ты, красавица?

– Я из села Богородского, – ответила челядинка, глядя в пол. – Третью седмицу во дворце тружусь, то в поварне, то в трапезных покоях…

– Зовут тебя как, милая? – Иван Васильевич разглядывал статную, хорошо сложенную челядинку с явным интересом.

– Матреной кличут, – сказала служанка, осмелившись взглянуть на государя.

Часть вторая

Глава первая

Борис Волоцкий

Мятежные государевы братья, с таким нетерпением ожидавшие письма от польско-литовского короля Казимира, получив его наконец, испытали сильнейшее разочарование.

– Условия, на каких Казимир готов оказать нам военную помощь, совершенно неприемлемые и оскорбительные, – возмутился Андрей Большой. – Король просто хочет вогнать нас в долговую кабалу! Еще он требует возвращения Новгороду прежних вольностей в случае нашей победы над великим князем.

– А какой у нас выбор, брат? – мрачно спросил Борис Волоцкий. – Своими силами нам со старшим братом не управиться.

– Нельзя доводить дело до кровопролития, брат, – сказал Андрей Большой. – Как только литовцы вторгнутся в русские пределы, идя к нам на подмогу, то от нас сразу же отвернется вся Русь. Нас проклянут и назовут изменниками.

– Что же тогда делать, брат? – насупился Борис Волоцкий. – Так и будем торчать в Великих Луках, как поганки на пеньке? Коль угроз наших великий князь не страшится и на уступки нам не идет, значит, пора за оружие браться!

– Остынь, Борис! – промолвил Андрей Большой. – У нас с тобой и трех тысяч всадников не наберется, а у великого князя в конных и пеших полках не меньше шестидесяти тысяч войска. Брат Иван раздавит нас, как клопов!

– Чего же тогда не давит до сих пор? – рассердился Борис Волоцкий. – Чего же он медлит? Иль полагает, что мы в Литву удерем?

– Матушка наша вступилась за нас и упросила брата Ивана не доводить дело до кровавой междоусобицы, – поколебавшись, признался брату Андрей Большой. – Матушка прислала мне грамоту, где прямо пишет об этом. Еще она умоляет нас проявить благоразумие и не требовать от великого князя слишком многого. Вот почему брат Иван пытается договориться с нами миром.

– Покажи-ка мне это письмо, брат, – потребовал Борис Волоцкий.

Андрей Большой достал из ларца небольшой бумажный свиток, перетянутый красным шнурком, и молча подал брату.

Читая письмо матери, Борис Волоцкий то хмурился, то криво усмехался. На его бледном узком лице появлялись и тут же исчезали оттенки досады и плохо скрываемого недовольства.

Возвращая свиток брату, Борис Волоцкий обидчиво заметил:

– Матушка больше о тебе печется, нежели обо мне. Впрочем, сие не удивительно, ты же всегда был ее любимчиком!

– Полно, брат, – сказал Андрей Большой, – матушку заботит не моя судьба, но раздор между нами и старшим братом. Любого из своих сыновей она станет горько оплакивать, коль дойдет у нас до вооруженной распри. Матушке понятно, что великому князю не составит большого труда одолеть нас, потому-то она и отправила письма нам и брату Ивану.

Княгиня Мария Ярославна, мать великого князя и его мятежных братьев, жила в Переяславле-Залесском, в тамошнем женском монастыре под именем инокини Марфы. Монашеский постриг Мария Ярославна свершила сразу после смерти своего супруга великого князя Василия Темного.

– Ты как знаешь, брат, – вспылил Борис Волоцкий, – а я пойду до конца! Надоело мне кланяться и выклянчивать милости у старшего брата! Брат Иван попирает все законы и уставы, загребает под себя всю власть и богатства, нас, удельных князей, ни во что не ставит! Доколе терпеть такое?!

После разговора с Андреем Большим Борис Волоцкий удалился в свои теремные покои, призвав к себе своих верных бояр и дворян. В кругу своих преданных людей Борис Волоцкий стал держать тайный совет. Ему уже было известно, что великий князь готов уступить Андрею Большому города Можайск и Рузу.

– На меня у брата Ивана, как видно, щедрости не хватило, – язвительно молвил своим приближенным Борис Волоцкий. – Мне великий князь бросает подачку в виде всего-то двух деревень близ Вереи. Мол, возьми и угомонись! И на большее не рассчитывай!

– Похоже, великий князь хочет вбить клин между Андреем Большим и тобой, княже, – заметил дворянин Ефим Ремез. – На него это похоже!

– Брат мой Андрей покуда не поддается на посулы великого князя, – продолжил Борис Волоцкий. – Однако недавно полученное им письмо от нашей матушки сильно ослабило его волю, подорвало решимость не уступать в споре старшему брату. Боюсь, раскиснет брат Андрей и пойдет на поклон к великому князю, тогда я один останусь. А один в поле не воин.

– Княже, твоя жена является дочерью воеводы Данилы Холмского, – сказал кто-то из бояр. – Данила Холмский одержал подряд три победы над ратью новгородцев, он же разбил казанского хана. Надо переманить твоего тестя к нам, это сразу остудит воинственный пыл великого князя.

– Задумка неплохая, – проговорил князь Борис, – но как это сделать? Данила Холмский в чести у моего старшего брата. Вряд ли он согласится, даже ради дочери, поменять свою роскошную жизнь в Москве на нищенское прозябание в Великих Луках.

– Нужно бросить тень на Данилу Холмского, оболгать его перед великим князем, дабы тот перестал ему доверять, – сказал Ефим Ремез. – Утрата доверия есть первый шаг к опале. Это наверняка обидит Данилу Холмского, и тогда он в гневе может наломать дров. Укрыться же от гнева великого князя Данила Холмский сможет лишь у нас в Великих Луках.

На бледном безбородом лице Бориса Волоцкого появилось некое подобие улыбки, в его темных очах, завешанных густыми бровями, заблестели коварные искорки. Действовать хитрыми и подлыми методами ради достижения цели всегда было любимым коньком этого человека. Князь Борис с детских лет был обделен вниманием и любовью родителей, поскольку не блистал умом, добродетелью и имел неказистую внешность. В отличие от своих старших братьев князь Борис в детстве был плаксив, невероятно ленив, труслив и жаден. Став взрослым человеком, Борис Васильевич превратился в эдакого злобного завистливого изгоя, получившего от старшего брата самый захудалый княжеский удел.

Повелев своим приближенным обдумать, каким образом очернить Данилу Холмского перед великим князем, Борис Волоцкий распустил совет.

В тот же день ближе к вечеру ко князю Борису пожаловал Ефим Ремез. Без долгих предисловий он посоветовал князю оболгать тестя с помощью подметной грамоты, якобы посланной Даниле Холмскому от короля Казимира.

– У меня есть умелец на примете, который может подделать любую печать, любую подпись, – молвил Ефим Ремез. – Я сам готов подбросить это фальшивое письмо великому князю, но… – Плутоватый Ефим Ремез помялся и добавил: —… С одним условием, княже.

– С каким условием? – насторожился князь Борис.

– Нужно вернуть Ульяну, дочь боярина Гомзы, моему сыну Никите, – сказал дворянин. – Младень сохнет по ней, проводит в печали дни и ночи.

– Я рад бы помочь тебе в этом деле, друже, но где искать Ульяну? – пожал узкими плечами Борис Волоцкий. – Ты же сам молвил, что ее похитили двое каких-то неведомых странников, седой старик и рябой юноша. Куда они увезли девушку, неизвестно.

– Я подозреваю, княже, что Ульяну похитили московляне, – проговорил Ефим Ремез, – поэтому искать ее надо в Москве. Вели боярину Гомзе ехать в Москву к тому гонцу, который гостевал у него, когда привозил сюда послания от государя. Пусть боярин Гомза отыщет свою дочь и привезет ее во Ржеву. В противном случае надо пригрозить ему смертью его жены, тещи и сыновей.

– Хорошо, Ефим, – кивнул Борис Волоцкий. – Я отправлю боярина Гомзу в Москву, а его семью возьму под стражу. Ты же приведи ко мне своего умельца, вместе с ним мы состряпаем липовое послание от Казимира к моему тестю. Это отличная мысль, друже!

Глава вторая

Подметная грамота

Тимофей Оплетин очень удивился, когда увидел перед собой измученного долгой дорогой боярина Гомзу. Тот без труда отыскал в Москве дом Ермолая Савелича Оплетина, дяди Тимофея. Ульяны в то утро дома не было, она была во дворце.

Охая и причитая, Харитон Осипович стал жаловаться Тимофею на свою горькую судьбу.

– Взял меня за горло князь Борис, – молвил боярин, – требует вернуть Ульяну дворянскому сыну Никитке Ремезу, иначе всю мою семью под нож пустит. Я вот тут перед тобой сижу, Тимофей, а моя жена, теща и сыновья пребывают в заложниках у Бориса Волоцкого. И Ульяну мне жаль, младень, и за семью свою боязно. Что же мне делать, Тимофей?

Тимофей, как мог, успокоил Харитона Осиповича, сказав ему, что есть у него знакомый великокняжеский дьяк, который умеет из любого затруднения найти выход. Видя, что Харитон Осипович валится с ног от усталости, Тимофей уложил его спать в своей светлице, а сам устремился на поиски Якушки Шачебальцева.

Тимофей отыскал вездесущего Якушку во дворце в покоях секретаря Василия Долматова. Якушка и Василий были заняты тем, что просматривали две грамоты, доставленные из Литвы и адресованные воеводе Даниле Холмскому. Обе грамоты были вовремя перехвачены людьми Якушки Шачебальцева, который заранее был готов к любым проискам недругов великого князя.

– Присядь, отдохни! – бросил Тимофею Якушка после обмена приветствиями. – Мне покуда не до тебя.

Тимофей уселся на стул, нетерпеливо теребя в руках шапку.

Василий Долматов и Якушка между тем обменивались мнениями после ознакомления с обоими посланиями.

– Яснее ясного, что одна грамота липовая, вот эта, – сказал Якушка, склонившись над столом. – Подпись Казимира в конце письма поставлена неуверенно, с бо́льшим наклоном, чем на другом письме. Королевская печать имеет два еле заметных изъяна, тут и тут. Если сравнить ее с печатью на другом письме, это сразу бросается в глаза. Да и в тексте подметной грамоты имеются явные промашки.

– Это верно! – усмехнулся Василий Долматов. – Писарь липовой грамоты сулит Даниле Холмскому надежное убежище в Литве в случае его измены государю. Писарь королевской грамоты предлагает Даниле Холмскому всего лишь подумать, стоит ли ему служить Ивану Васильевичу, который уже казнил многих его друзей.

– Самое важное отличие между этими письмами в том, что королевский писарь извещает Данилу Холмского о скором вторжении на Русь литовского войска и татарской орды, – заметил Якушка. – Писарь же липовой грамоты говорит лишь о литовской угрозе, не упоминая про татар.

– Ему просто неведомо пока, что хан Ахмат уже двигается на Русь, – задумчиво обронил дьяк Василий.

– Вот именно! – воскликнул Якушка. – Писарь подметной грамоты, скорее всего, сидит в Великих Луках, куда слухи о событиях на юге еще не дошли. Это есть жалкая потуга возвести навет на Данилу Холмского перед великим князем!

– Что станем делать? – спросил секретарь. – Извещать ли государя об этих письмах?

– Ни в коем случае! – решительно возразил Якушка. – Я заберу с собой эти грамоты, а ты забудь о них. У тебя и так делов не перечесть.

Засовывая себе за пояс два бумажных свитка, Якушка Шачебальцев повернулся к Тимофею.

– А у тебя что за дело ко мне, дружок? – Якушка бодро подмигнул Тимофею. – Излагай, токмо быстро.

Якушка вышагивал по гулким дворцовым залам и переходам, а Тимофей поспешал за ним, торопливо обрисовывая ему суть своей проблемы, связанной с приездом боярина Гомзы.

– Не тревожься, друг мой, – сказал Якушка, похлопав Тимофея по плечу. – Я помогу твоей беде. Вечером я загляну к тебе домой, обсудим это дело.

* * *

Затеяв каверзу с подметным письмом, Борис Волоцкий томился в ожидании возвращения из Москвы Ефима Ремеза. Когда тот вернулся и сообщил, что дело сделано и подметная грамота непременно попадет к великому князю, мстительная радость тут же взыграла в душе князя Бориса.

Еще через несколько дней вернулся в Великие Луки боярин Гомза, который сказал Борису Волоцкому, что московляне уже на пути в город Ржеву.

– Везут мою дочь Ульяну, – сказал боярин.

Харитон Осипович попросил князя Бориса выпустить из-под стражи его семью, мол, княжеское повеление им выполнено, пора бы и князю слово сдержать.

– Ишь, прыткий какой! – криво усмехнулся князь Борис. – Пусть сначала Ефим Ремез съездит во Ржеву и поглядит собственными очами на твою дочь. Затем пусть он известит меня своим посланием, что сын его Никита получил свою невесту обратно. Тогда и я сдержу свое слово.

Ефим Ремез без промедления выехал во Ржеву, вместе с ним отправился боярин Гомза.

Дальнейшие дни тянулись для Бориса Волоцкого и Андрея Большого в гнетущей неизвестности. От великого князя не приезжали ни гонцы с письмами, ни послы для переговоров. Это затянувшееся молчание и бездействие Ивана Васильевича беспокоило и изводило его мятежных братьев сильнее всего.

Наконец из Ржевы прибыл боярин Гомза с письмом от Ефима Ремеза, в котором тот сообщал князю Борису, что Ульяна находится у него в поместье. Борис Волоцкий выпустил на волю семью боярина Гомзы и даже разрешил Харитону Осиповичу вместе с его домочадцами уехать во Ржеву поближе к дочери.

Еще день спустя к Борису Волоцкому примчался гонец из Москвы с посланием от великого князя. Вручив свиток, гонец сразу же двинулся в обратный путь.

Одолеваемый смутной тревогой, Борис Волоцкий развернул послание государя и чуть не вскрикнул от досады и изумления. Это было письмо, сочиненное им самим с целью оболгать воеводу Данилу Холмского!

В конце письма была приписка: «Иного от тебя я и не ожидал, брат! Однако все твои измыслы и ухищрения всего лишь тщета напрасная!»

Не зная, на ком сорвать свое раздражение, князь Борис послал гонца к Ефиму Ремезу с требованием немедля прибыть к нему в Великие Луки. Гонец отбыл и через два дня вернулся обратно, привезя оглушительную весть. На поместье Ефима Ремеза совершили ночное нападение какие-то неведомые разбойники во главе с длиннобородым седовласым стариком. Эти злодеи убили Ефима Ремеза и обоих его сыновей, покалечили слуг, захватили боярскую дочь Ульяну и скрылись в лесной чаще.

Князь Борис приказал своим гридням разыскать во Ржеве боярина Гомзу. Дружинники побывали во Ржеве и выяснили, что семья боярина Гомзы здесь не появлялась. Какой-то местный купец, знакомый с Харитоном Осиповичем, поведал гридням, что видел того в Москве. Мол, боярин Гомза поступил на службу к московскому князю.

После таких известий Борис Волоцкий, терзаемый приступами бессильной ярости, бросился к своему брату Андрею Большому.

– Вот что вытворяет великий князь, не гнушаясь ничем! – возмущался князь Борис, поведав брату о смерти Ефима Ремеза и его сыновей, но умолчав о подметной грамоте, сочиненной им самим. – Великий князь руками ночных татей убивает наших верных слуг, наших бояр к себе переманивает! Кто знает, брат, может вскоре и по наши души пожалуют злодеи в Великие Луки, соблазненные на это зло золотом великого князя.

Андрей Большой был сильно озадачен услышанным от брата Бориса. При всей своей неприязни к великому князю он не мог поверить в то, чтобы Иван Васильевич затеял ночную поножовщину из-за боярской дочери. Скорее всего, решил Андрей Большой, боярин Гомза, угодивший в опалу к Борису Волоцкому, нанял лихих людишек, дабы отнять свою дочь у Никиты Ремеза, к коему он испытывал давнюю неприязнь. После свершенного злодеяния у боярина Гомзы был только один путь – в Москву.

Изложив свое видение этой довольно запутанной истории, Андрей Большой лишь настроил против себя переполняемого злобой Бориса Волоцкого.

Глава третья

Смотр в Коломне

В начале августа стало известно, что татарская орда подошла к Тульской крепости, что на реке Упе, впадающей в Оку. До окского оборонительного рубежа хану Ахмату оставался всего один бросок.

Иван Васильевич спешно отправился в Коломну, чтобы самому взглянуть на собранные там полки.

Как и во времена нашествия Мамая, почти все русские князья прислали свои конные и пешие отряды в общерусскую рать, разбившую стан под Коломной. В объединенном русском войске было около ста тысяч воинов, а воинские дружины продолжали прибывать.

Воевода Данила Холмский на военном совете изложил государю свой стратегический замысел. По этому замыслу, русская рать должна была занять окский речной рубеж от Коломны до Калуги, не переходя в наступление и не позволяя татарам перейти на левый русский берег Оки. Выигрыш во времени позволял русским воеводам подтянуть к Оке как можно больше сил.

К тому же перехваченный дальними русскими дозорами татарский гонец к королю Казимиру являлся свидетельством того, что литовцы находятся в явном сговоре с ханом Ахматом и могут двинуться на Москву с запада. Дабы вовремя пресечь вторжение литовцев, Данила Холмский был вынужден держать на реке Угре и под Вереей около сорока тысяч ратников под началом князя Василия Михайловича Верейского.

Вместе с великим князем прибыл из Москвы его старший сын от первой жены – Иван Молодой, которому было всего двадцать два года. Иван Васильевич любил своего старшего сына и собирался со временем ему завещать свой трон. Повинуясь воле отца, Иван Молодой отправился в Калугу, чтобы возглавить стоящие там войска.

В конце августа орда хана Ахмата подвалила к Оке близ городка Алексина, как уже было семь лет тому назад. Медленное движение татарских полчищ, их беспорядочные рысканья вдоль правого берега Оки без каких-либо попыток переправы – все это говорило о том, что хан Ахмат чего-то выжидает.

– Хан Ахмат ожидает подхода литовского войска, потому и не торопится переходить Оку, – молвил на совете Данила Холмский. – При нападении литовцев с запада наша рать будет вынуждена разделиться, на это и рассчитывает хан Ахмат.

– Какова вероятность того, что Казимир двинет свое войско на Москву? – поинтересовался Иван Васильевич. – И ежели литовцы пойдут на нас войной, хватит ли нам сил отразить одновременно их и татар?

Все князья и воеводы посмотрели на Данилу Холмского, который был опытнее всех в военном деле. Именно от него ожидал ответа и великий князь.

– Войск под нашими стягами становится все больше день ото дня, – после краткого раздумья проговорил Данила Холмский. – Думаю, со временем у нас будет перевес над ордой Ахмата. Ежели литовцы не соединятся с татарами, то наши полки разобьют их без особого труда. Наши дозоры начеку, как только литовское войско устремится на соединение с ордой Ахмата, полки князя Верейского двинутся наперерез. Стоящих на Оке полков вполне достаточно, чтобы не допустить перехода ордынцев на наш левый берег.

Всем на совете было ясно, что собранное общерусское войско очень велико, но мощь этой рати уменьшится вдвое, если придется одновременно отражать удар литовцев и натиск ордынцев. Тогда придется уповать только на полководческий дар Данилы Холмского.

* * *

Двум своим думным боярам, Ивану Ощере и Григорию Мамону, великий князь дал поручение объехать расположения русских войск, растянутые вдоль Оки. Сам Иван Васильевич находился в Коломне, делая смотр вновь прибывающим полкам и ежедневно держа совет с воеводами.

Август заканчивался, а с литовской стороны не было заметно ни малейшего признака сбора войск. Это успокаивало Ивана Васильевича и его воевод. К тому же численность общерусской рати уже превысила сто пятьдесят тысяч воинов.

Спокойное состояние духа великого князя было нарушено возвращением в Коломну двух думных бояр, завершивших осмотр русских полков, стоящих на левом окском берегу. Отчитываясь перед государем, бояре Иван Ощера и Григорий Мамон не пожалели темных красок, высказывая свое недовольство диспозицией русской рати.

– Рать наша растянута тонкой линией вдоль Оки, а, как известно, где тонко, там и рвется, – молвил Иван Ощера. – Ордынцев черным-черно за Окой! Причем нехристи держатся купно, вся их силища, как кулак стиснутый! В каком бы месте татары ни ринулись к бродам на Оке, думаю, ратникам нашим их будет не сдержать. Кулак ордынский пробьет нашу оборону!

– Не понятно, на что рассчитывает Данила Холмский, растянув наши полки аж на сто верст вдоль Оки! – вторил боярину Ощере Григорий Мамон. – Он полагает, что узость бродов не позволит татарам начать переправу через Оку сразу огромной массой, надеется пушками и пищалями остановить степняков. Где-то это, может, и получится. Ну, а где татары все же прорвутся на наш берег, что тогда?..

– Тогда многие тысячи ордынцев валом хлынут к Москве, возле которой нет никаких войск, – опять заговорил Иван Ощера с беспокойством в голосе. – Остановить татар не удастся, ибо вся наша рать к Оке стянута. Воеводам нашим придется спешно собирать в кулак разбросанные вдоль Оки полки и поспешать к Москве следом за татарами.

– Покуда наши полки вместе соберутся, ордынцы возьмут Москву голыми руками! – подвел мрачный итог Григорий Мамон.

После услышанного лоб государя пробороздили глубокие угрюмые морщины.

– Что же теперь делать? – Иван Васильевич посмотрел на своих бородатых советников, которые стояли перед ним в дорожной одежде с плетками в руках. Оба недавно слезли с коней, приехав в Коломну после долгого утомительного пути.

– Заниматься перестановкой войск уже не имеет смысла, государь, – сказал Иван Ощера. – Пусть Данила Холмский и дальше осуществляет свой военный замысел. Худо-бедно, но благодаря его усилиям все броды на Оке перекрыты нашими полками. Кто знает, может нехристям нигде не удастся на наш берег пробиться. Но на случай возможного прорыва орды Ахмата через наши заслоны тебе, государь, нужно поскорее уехать из Коломны в Москву.

– И в Москве не задерживаться, государь! – вставил Григорий Мамон. – Самое лучшее для тебя – уехать в Кострому или Ярославль, забрав семью и казну. В случае беды найдутся воеводы для обороны Москвы от татар. Тебе же, государь, своей головой рисковать никак нельзя!

– Верные слова, государь! – поддержал боярина Мамона Иван Ощера. – Вспомни участь своего отца, угодившего в плен к татарам после неудачной битвы с ханом Улу-Мухаммедом под Суздалем. Про мятежных братьев твоих тоже не следует забывать, государь. Они живо используют любую твою неудачу себе во благо.

– Что же, мне бежать от врага, имея сто пятьдесят тысяч войска?! – рассердился Иван Васильевич. – Мои подданные меня на смех подымут!

– У хана Ахмата войск не меньше, чем у тебя, государь, – сказал Григорий Мамон. – Сила Ахмата неприметна, покуда татары на той стороне Оки мечутся, а стоит ордынцам прорваться на наш берег, и тогда запылает огнем вся округа отсель и до Москвы!

– В серьезных делах, государь, мнение черни значения не имеет, – многозначительно промолвил Иван Ощера. – Черни терять нечего. Ты же, государь, рискуешь потерять казну и власть.

– А коль угодишь в плен к хану Ахмату, то и жизнь потеряешь, государь, – добавил Григорий Мамон. – Хан Ахмат ныне зело на тебя зол!

После долгих раздумий и колебаний Иван Васильевич принял решение вернуться в Москву.

Летопись сообщает, что великий князь «поеха с Коломны в Москву, вняв смятенным речам бояр Ивана Васильевича Ощеры и Григория Андреевича Мамона, оставя всю силу ратную у Оки…»

Глава четвертая

Смятение в Москве

– Нехорошо ты поступаешь, Якушка! – недовольно молвил Тимофей. – Побаловался с теткой моей и бросил ее, как дите сломанную игрушку. Аграфена Стефановна теперь целыми днями слезы льет, по тебе сохнет. Она меня упросила разыскать тебя, вот почему я здесь.

Этот разговор происходил в доме Якушки Шачебальцева, куда Тимофей пришел с раннего утра.

Хозяин сидел за столом и завтракал гречневой кашей, ржаным хлебом с маслом, вареными яйцами и козьим молоком. Прислуживала Якушке юная полная челядинка с темно-карими плутоватыми очами и длинной русой косой.

– Ну, сядь, коль пришел. – Якушка указал Тимофею на стул. – Каши хочешь? А молока?

Тимофей сел к столу, но от каши и молока отказался.

– Не дело это, Якушка, замужних жен соблазнять… – вновь начал Тимофей.

Однако Якушка раздраженно прервал его:

– Ты священник, что ли, будешь проповеди мне читать?.. Замужних жен соблазнять грех, незамужних дев тем паче, а кого тогда соблазнять? Старых вдов, что ли?

– Никого не надо соблазнять, – сказал Тимофей, исподлобья глядя на Якушку. – Женись и милуйся с супругой своей. Это будет по-христиански.

Якушка закашлялся, подавившись кашей. Он глотнул молока из кружки и утер рот рукавом льняной рубахи.

– Ты же знаешь, дружок, какая у меня доля: сегодня жив, а завтра мертв! – жестко промолвил Якушка, глядя в глаза Тимофею. – Какая, к черту, женитьба при такой жизни! – Якушка рывком задрал на себе рубаху. – Гляди, сколь на мне шрамов. Все на государевой службе заработаны, кроме вот этого. – Якушка закатал левый рукав рубахи, показав Тимофею свежий рубец повыше локтя. – Это я пострадал, разделавшись с дворянином Ефимом Ремезом и обоими его сыновьями. Вызволяя, кстати, из беды твою невесту и твоего тестя.

– Зачем было убивать Ефима Ремеза и его сыновей, ведь нужное моему тестю письмо было уже у него в руках? – хмуро обронил Тимофей. – Достаточно было вызволить из рук Ремезов Ульяну и умчаться с нею в Москву.

– Зло нужно вырывать с корнем, дружок, – ответил Якушка, прихлебывая молоко из кружки. – Твой тесть мог замешкаться в пути, и если бы мои люди не покончили с Ремезами сразу после его отъезда из их поместья, то эти ретивые молодцы могли бы помешать ему вызволить семью из неволи. А так все получилось чисто и гладко!

– Что же с теткой моей делать? – спросил Тимофей. – Она умоляет тебя о встрече. Лица на ней нет, вся исстрадалась по тебе!

– Почто же супруг ее не приласкает? – промолвил Якушка. – Аграфена Стефановна дивна и лицом, и телом, кровь с молоком! Иль он не замечает ее страданий?

– Дядя Ермолай уехал в Нижний Новгород покупать лошадей для войска по поручению великого князя, – сказал Тимофей. – Домой он вернется не скоро.

– Передай Аграфене Стефановне, дружок, что сегодня у меня дел невпроворот, – проговорил Якушка, поднявшись из-за стола. – Кстати, ты мне тоже понадобишься, дружок. Ты ведь теперь мой должник. Не забыл?

– Не забыл, – смущенно улыбнулся Тимофей.

В Москве царило тревожное ожидание. Горожане, отвыкшие за тридцать лет спокойной жизни от угрозы татарского набега, были взволнованы до крайности, видя, что все ратные люди из Москвы и окрестных городов ушли по направлению к Оке, которая стала неким рубежом, отделяющим Русь от орды хана Ахмата. Отъезд к войску великого князя со старшим сыном добавил московлянам уверенности в том, что опасность прорыва татар к Москве весьма и весьма велика. Люди на каждом углу вспоминали разгром Москвы Тохтамышем сто лет тому назад. Самые зажиточные из горожан потихоньку перебирались с наиболее ценным имуществом в каменный московский кремль.

В этой нервозной обстановке неожиданное появление в Москве Ивана Васильевича с кучкой приближенных на забрызганных грязью лошадях вызвало среди городских низов бурный всплеск эмоций. Толпы людей бросились навстречу великому князю, запрудив улицы и обступив небольшой княжеский эскорт. Со всех сторон неслись крики: одни проклинают государя за скупость, мол, его отказ платить дань Орде навлек на Русь татарскую напасть; другие бранят великого князя за робость, мол, бежал из Коломны, бросив свое войско; третьи припоминают государю прежние грехи, мол, за которые теперь Господь наказывает его, а заодно и весь народ нашествием татар.

Однако при всем этом горожане умоляют великого князя не бросать их на растерзание ордынцам. Люди тянут к государю руки, касаясь его сапог, рук, сжимающих поводья, вымокшего под дождем плаща.

Медленно пробираясь со своей свитой по узким улочкам Посада, заполненным народом, чернобородый мрачноглазый Иван Васильевич мигом утратил свою высокомерную выправку. Он сидел в седле, ссутулившись, с опаской взирая на людскую толчею перед своим конем и у своего стремени. Народ вдруг напомнил ему сильного необузданного зверя, способного растерзать и его самого, и едущих с ним бояр и гридней. Причем толпа вполне могла бы обойтись и без оружия, тысячи мозолистых рук на пике ярости легко разорвали бы на клочки Ивана Васильевича и всех его спутников.

Пробившись наконец в кремль, Иван Васильевич с невыразимым облегчением перевел дух. Сняв с головы шапку, он обтер ладонью свой вспотевший лоб. У него было ощущение, что ему каким-то чудом удалось вырваться из смертельной ловушки.

Однако окончательно успокоиться Ивану Васильевичу так и не удалось. В дворцовых палатах к нему подступили митрополит Геронтий и архиепископ Вассиан. Оба, разделяя тревогу московлян, стали упрекать государя за то, что он в такое трудное время бросил войско и приехал в Москву.

Особенно негодовал владыка Вассиан, который смело корил государя за малодушие на правах его духовника.

– Недостойно, княже, бежать от войска, когда беспощадный враг грозит нам вторжением из-за Оки! – молвил Вассиан. – В такое трудное время место государя возле полков воинских, а не вдали от них. Вся кровь христианская падет на тебя, княже, за то, что спасаешься бегством, даже не скрестив меч с татарами! Иль смерти ты убоялся?..

Всякий человек смертен есть, этой роковой доли не минует никто; не пристало государю Московии о бренности своей помышлять, когда многие тысячи безвестных ратников готовы головы свои сложить, но не пропустить татар на Русь. Вот, я – старый человек, но ежели нужно, и мои старческие руки готовы взяться за оружие. Сил у меня мало, и все же даже я, старик, не обращусь вспять от нехристей!

Кое-как отделавшись от разгневанных первосвященников, Иван Васильевич без промедления повелел своей супруге великой княгине Софье собираться вместе с детьми в дальнюю дорогу. Затем Иван Васильевич вызвал к себе боярина Андрея Михайловича Плещеева, которому он решил доверить перевозку своей казны подальше от столицы. Свою семью и богатства Иван Васильевич надумал отправить в самую глухомань, в Белоозеро.

Приготовления к отправке из Москвы множества возов с княжескими сокровищами не остались не замеченными горожанами. Когда в вечерних сумерках длинный скрипучий обоз, выехав из кремля, двинулся по притихшим улицам Посада к дороге на Дмитров, за ним наблюдали тысячи глаз из окон, из приоткрытых ворот, из-за изгородей. Люди выходили из переулков, собирались кучками на перекрестках. В сентябрьском прохладном воздухе, пропитанном запахом опадающей листвы деревьев, звучали тревожные разговоры московлян.

«Государь спешит укрыть в далеком далеке свою семью и казну, выходит, не верит Иван Васильевич в победу нашей рати над татарами! Нам-то куда податься, горемычным? Нас и в кремль-то не пускают!»

* * *

В эти ветреные и дождливые дни сентября случилось событие, которого так долго и с таким нетерпением ожидал Якушка Шачебальцев, умело расставивший сети для поимки тайных гонцов из Литвы. Якушка понимал, что прямо к красавице Матрене литовский гонец не заявится, между ними обязательно должен быть некий посредник, который следит за обстановкой в Москве и от которого Матрена должна получить яд для великого князя.

Этим посредником оказался боярин Матвей Захарьин. Причем ищейки Якушки Шачебальцева вышли на него благодаря счастливому случаю. У Матвея Захарьина имелся брат Селиван Захарьин. Литовский гонец то ли не знал об этом, то ли совершил грубую оплошность. Спросив у случайного прохожего на улице Москвы, где находится терем боярина Захарьина, литовец не уточнил, кого именно из двух братьев Захарьиных он разыскивает. Прохожий указал гонцу на дом Селивана Захарьина, стоящий на соседней улице. Литовец вручил Селивану Захарьину небольшой сверток и в тот же день покинул Москву.

Прочитав обнаруженное в свертке письмо, Селиван Захарьин мигом сообразил, обладателем какой ужасной тайны он стал. Оказывается, его младший брат состоит в заговоре, цель которого отравить великого князя, а нити этого заговора тянутся в Литву.

Поскольку Селиван Захарьин был преданным служакой Ивана Васильевича, поэтому он без промедления известил обо всем боярина Семена Ртищева, а уже тот оповестил о случившемся Якушку Шачебальцева.

Боярин Ртищев предложил Якушке настичь литовского гонца, который не мог далеко уйти. Однако Якушка охладил его пыл.

– Гонца трогать нельзя! – сказал он. – Пусть гонец приедет в Литву к тем, кто его посылал в Москву, и сообщит им, что дело сделано. Этот сверток с ядом я ожидаю уже давно. Мне было важно узнать, кто из нашей знати должен передать этот яд в руки Матрене. Теперь этот тайный посредник мне известен.

– Что будем делать с Матвеем Захарьиным? – спросил боярин Ртищев. – Заковать его в цепи и в темницу?

– Еще не время, друже, – опять возразил Якушка. – Сначала пусть Матвей Захарьин передаст Матрене то, что он должен ей передать. И токмо после этого его можно будет упрятать в темницу.

– К чему все эти промедления? – проворчал боярин Ртищев. – Заговор, по сути дела, раскрыт. Пора покарать злоумышленников!

– Не нужно трубить об этом, боярин, – с серьезным лицом промолвил Якушка. – Наверняка еще не все заговорщики нами обнаружены. Мы схватим Матвея Захарьина, но Матрена должна оставаться на свободе. Она в этой цепочке главное звено. В Литве ждут известия о смерти великого князя, по этой причине король Казимир и не двигает свое войско к нашим рубежам. Казимир надеется уничтожить Ивана Васильевича без войны и сражений – всего лишь какой-то каплей яду. Пусть Казимир тешит себя этой надеждой и теряет попусту время, которое ныне работает на нас. Хан Ахмат наверняка ждет помощи из Литвы и пусть себе ждет! – Якушка усмехнулся. – Покуда наши враги разобщены, они нам не страшны!

Глава пятая

Иван Молодой

Иван Ощера и Григорий Мамон, прибывшие в Москву вместе с великим князем, продолжали нашептывать Ивану Васильевичу о различных угрозах, сгущающихся над его головой. Эти двое страшились не только татар, но и московской черни, свирепое буйство которой в прошлом не раз вынуждало бояр искать спасения в кремле. Однако ныне и кремль не казался боярам надежным укрытием от народа, так как воинов здесь было очень мало.

Поскольку по Москве ходили слухи о том, что кое-кто из бояр сбивают с толку великого князя, понуждают его к бегству за Волгу, ожесточение простонародья против знати возрастало день ото дня. Народ, не таясь, поругивал и государя по домам и на городских улицах.

В этих условиях Иван Ощера и Григорий Мамон усиленно убеждали Ивана Васильевича поскорее уехать из Москвы в Переяславль-Залесский или в Кострому.

Великий князь назначил московским воеводой князя Ивана Юрьевича Патрикеева, повелев ему готовить столицу к обороне от татар. Воеводу Полуекта Бутурлина государь отправил в Дмитров с приказанием перевести всех тамошних жителей в Переяславль-Залесский, где имелась мощная бревенчатая крепость. Воеводу Ивана Кику государь послал сжечь дотла городок Каширу, что на левом берегу Оки. Крепостные стены Каширы были недостроены, поэтому оборонять город не имело смысла.

Ни от кого из своих воевод Иван Васильевич не скрывал, что вскоре уедет из Москвы куда-нибудь за Волгу, оправдывая это свое намерение примером из прошлого. Ведь и прославленный Дмитрий Донской отбыл в Кострому, когда узнал, что на Москву надвигаются полчища Тохтамыша.

Уехать без старшего сына, своего наследника, Иван Васильевич не мог, поэтому он написал ему письмо с повелением оставить войско и приехать в Москву. С этим письмом помчался в Калугу на резвом коне Тимофей Оплетин.

Прибыв в Калугу, Тимофей обнаружил, что старшего государева сына здесь нет. Иван Молодой, подчиняясь приказу Данилы Холмского, ушел отсюда с полками к реке Угре, впадающей в Оку в десяти верстах к западу от Калуги. Этот маневр был совершен Данилой Холмским после того, как орда хана Ахмата, простояв три недели близ Алексина и пять недель под Калугой, начала движение в западном направлении. Не найдя удобной переправы на Оке, татары обходным броском вышли к реке Угре, которая была не столь широка и глубока. Прорваться через Угру представлялось хану Ахмату делом более верным. К тому же верховья Угры находились во владениях короля Казимира, войско которого хан Ахмат ожидал со дня на день.

Левый берег Угры, как и левый берег Оки, тоже был занят русскими полками от устья реки до литовского порубежья. Места здесь были лесистые, поэтому Тимофею пришлось изрядно поплутать на узких лесных дорогах, прежде чем он отыскал среди разбросанных в чаще леса военных станов ставку Данилы Холмского. Опекая старшего государева сына, Данила Холмский постоянно держал его при себе.

В прошлом Тимофею не раз доводилось видеть Ивана Молодого в великокняжеском дворце. Старший сын государя был довольно набожен, имел пытливый ум, любил чтение книжное, знал латынь и греческий. Не падкий на псовую охоту и конные прогулки, Иван Молодой имел бледное безусое лицо, обрамленное длинными темно-русыми волосами и озаренное сиянием больших синих очей. Княжич был высок и строен, во всех его движениях чувствовалась мягкость и неторопливость.

Тимофей, привыкший к облику Ивана Молодого, более схожему с девушкой-затворницей, очень удивился произошедшей в княжиче перемене. То ли постоянное пребывание в военном лагере, то ли воздействие свежего воздуха и грубой пищи так подействовали на княжича, который теперь выглядел как налитое спелое яблоко. Даже в голосе Ивана Молодого слышалась разительная перемена, в нем теперь стало больше решительных и властных ноток.

Иван Молодой вскрыл отцовское письмо в присутствии Тимофея и Данилы Холмского. Сначала княжич быстро пробежал глазами отцовское послание, после чего с возмущением заявил, что не намерен исполнять волю отца, дабы не покрыть себя позором.

Данила Холмский изумленно воззрился на княжича, не понимая причину его гневной вспышки.

– Отец намерен уехать из Москвы за Волгу и зовет меня к себе, – мрачно пояснил Иван Молодой, протянув воеводе отцовскую грамоту.

Данила Холмский с шуршанием развернул грубый исписанный лист бумаги. После прочтения государева письма лицо седоусого военачальника покрылось красными пятнами от еле сдерживаемого раздражения.

– Похоже, батюшка твой ополоумел совсем! – рявкнул Данила Холмский, взглянув на княжича и возвращая ему свиток. – Войско он бросил ни с того ни с сего – укатил в Москву. Теперь из Москвы бежать надумал! Это же подорвет боевой дух нашего воинства!

– Пусть отец едет в заволжские леса без меня, – сказал Иван Молодой, повернувшись к Тимофею. – Так и передай государю, гонец.

– Не обессудь, княже, – промолвил Тимофей, переминаясь с ноги на ногу, – не посмею я вымолвить такое в лицо великому князю. Лучше изложи свой отказ письменно, княже.

– Хорошо, – кивнул Тимофею Иван Молодой. – Иди, погуляй по стану, молодец. Тебя позовут, когда я напишу письмо.

Тимофей поклонился и вышел из шатра, парчовые стенки и верх которого полыхали благородным пурпуром. Он бродил среди возов и палаток, среди груд сухого валежника и пылающих костров, вокруг которых сидели и стояли ратники – многие сотни людей в воинской справе.

На землю опускался вечер. Багровое солнце, скрывшись за острыми вершинами столетних елей, окрасило дальний горизонт на западе зловещими красновато-багряными отсветами.

Ратники трапезничали, от костров разносился запах пшенной каши и мясного супа.

Тимофей решил взглянуть на реку Угру. Он направился по тропинке через сосновый лес вместе с четырьмя воинами, которые вышли из лагеря, чтобы сменить своих соратников, стоящих в дозоре. Лес в этом месте подступал к самой реке.

Угра была совсем не широка, в отличие от Оки. Ее противоположный правый берег тоже был покрыт густым хвойным лесом, над которым вдалеке тянулся буровато-серым шлейфом дым.

– Что там горит? Лесной пожар, что ли? – забеспокоился Тимофей, выйдя на опушку и узрев гигантский столб дыма в вечернем небе.

– Это не пожар, младень, – ответил Тимофею кряжистый бородатый десятник, глава караула. – Это дымят костры татарского стана, до него отсюда рукой подать. Не было бы деревьев на том берегу, так становище нехристей оказалось бы в поле нашего зрения.

Стоя на левом, более высоком берегу, Тимофей глядел на медленное течение реки, воды которой в сгущающихся сумерках имели темно-свинцовый оттенок. На фоне этих вод сразу бросалась в глаза широкая песчаная коса, протянувшаяся от правого берега к левому. По обе стороны от этой косы тянулось мелководье.

– Это самый удобный брод на реке Угре, – сказал десятник. – Вон там есть еще один брод, токмо гораздо уже этого. – Бородач указал рукой в сторону речной излучины. – У того брода тоже наш дозор стоит. Татары, ежели и попрут на нашу сторону, то скорее всего в этом месте. Левый берег здесь более пологий, чем у других бродов.

В лесу среди деревьев Тимофей увидел пушки на тележных колесах, укрытые от дождя грубым холстом. Жерла орудий были направлены в сторону речного мелководья. Возле пушек дежурила недремлющая стража.

– Тут у нас установлены двадцать пушек больших и тридцать малых тюфяков, – молвил бородач Тимофею, узнав, что тот порученец великого князя. – У дальнего брода стоят еще десять пушек и столько же тюфяков. И у прочих бродов, коих всего не меньше десятка, пушки расставлены. Пусть-ка ордынцы сунутся на наш берег!

«Тюфяками» на Руси называли небольшие пушки, стреляющие каменными ядрами и крупной свинцовой дробью.

Тимофей вернулся в стан, когда совсем стемнело.

Оруженосец княжича вручил Тимофею свиток, ответ Ивана Молодого его грозному отцу. Проведя ночь в воинской палатке, Тимофей на рассвете поскакал в Москву.

Ответ сына-наследника вывел Ивана Васильевича из себя. В сыновнем послании была написана всего одна строчка: «Умру здесь, а в Москву не поеду!»

– Вот балбес безмозглый! – кипятился великий князь. – Вот недоумок! Ему, поди, слава воинская грезится днем и ночью. Ишь, как заговорил! И где токмо дерзости понабрался, стервец! Что теперь делать?

Вопрос великого князя предназначался боярам Ивану Ощере и Григорию Мамону. Те молча переглянулись.

Затем Иван Ощера промолвил:

– Княжич храбрится, не желает трусом показаться, это понятно. Как он в Москву поедет, коль вокруг вовсю идут приготовления к сече с татарами! С ним надо без церемоний, государь. Дать повеление Даниле Холмскому, чтобы тот доставил княжича в Москву под стражей. И вся недолга!

– Верно! – подал голос Григорий Мамон. – Юнцы строптивы и дерзки ныне, им палец в рот не клади! Нужно силой привезти княжича Ивана в Москву, лучше способа нету.

Великий князь тут же вызвал секретаря Василия Долматова и продиктовал ему письмо для Данилы Холмского. В этом письме Иван Васильевич дал распоряжение воеводе ни в коем случае не пропустить татар через Угру, а Ивана Молодого под стражей отправить в Москву.

Василий Долматов запечатал свиток государевой печатью и отправился на поиски Тимофея Оплетина.

В дверях секретарь едва не столкнулся с владыкой Вассианом, который направлялся к великому князю, грозно сдвинув брови и сердито стуча длинным посохом по каменным плитам. Дьяк Василий почтительно посторонился, склонив голову перед архиепископом в роскошном архиерейском облачении.

– Что же это творится, государь?! – воскликнул владыка Вассиан, не слушая приветствие великого князя и не обращая внимания на низкие поклоны бояр Ощеры и Мамона. – Народ посреди вечерней службы в храм вломился, люди к ногам моим припали с мольбами о помощи, ибо никому-то до них дела нету! Князь Патрикеев окольный град вокруг кремля жжет, дым над Москвой стелется, аж солнца не видать.

– Это по моему приказу Иван Патрикеев Посад жжет, – сказал Иван Васильевич. – Эта мера вынужденная, отче. Коль подступят татары к Москве, то не окажется у них под рукой ни бревен, ни досок, ни жердей, чтобы осадные сооружения возводить.

– А это тоже мера вынужденная, княже? – с язвительной усмешкой обронил владыка Вассиан, ткнув пальцем в дорожный сундук с откинутой крышкой, куда двое челядинцев складывали самые необходимые вещи. – Далеко ли бежать собрался, государь?

Иван Васильевич покраснел и гаркнул на слуг, чтобы те убирались прочь.

– Не тех советников ты слушаешь, княже! – проговорил владыка Вассиан, окинув неприязненным взглядом Ивана Ощеру и Григория Мамона. – Эти негодяи лишь за добро свое трясутся, на все прочее им наплевать! Им одним спасаться бегством зазорно, так они тебя, государь, понуждают из Москвы уехать, чтобы вместе с тобой за Волгу утечь. Мол, мы великого князя от беды спасаем, не подумайте о нас худо, люди добрые!

– О чем ты молвишь, отче? – сделал удивленное лицо Иван Ощера.

– Цыть! – Архиепископ гневно стукнул посохом об пол. – Думаешь, мне неведомо, что родственники твои еще месяц тому назад уехали из Москвы в Ярославль, что свое злато-серебро ты загодя туда же отправил.

Иван Ощера страшно смутился под суровым взглядом владыки Вассиана, хотя и старался делать вид, что не понимает, о чем идет речь.

Когда Григорий Мамон осмелился напомнить архиепископу об отъезде Дмитрия Донского из Москвы при нашествии орды Тохтамыша, это вызвало у владыки Вассиана горестную усмешку.

– Я не удивляюсь тому, боярин, что твой трусливый ум вспомнил именно этот эпизод из жизни Дмитрия Донского, – сказал Вассиан. – Хотя здесь уместно пояснить, что Дмитрий Донской поспешил в Кострому не от страха перед татарами, но спеша собрать войско для отражения злого врага.

* * *

Спустя еще четыре дня Тимофей Оплетин доставил великому князю письмо от воеводы Данилы Холмского.

Прочитав это послание, Иван Васильевич бессильно опустился на стул, уронив голову на согнутые в локтях руки. В этот миг ему показалось, что он лишился и власти, и уважения людей, которые еще совсем недавно трепетали перед ним.

В таком состоянии застал государя митрополит Геронтий, пожаловавший во дворец, чтобы от лица всех московских священников просить великого князя запретить Ивану Патрикееву жечь посады вокруг кремля. Бушевавшие пожары охватили не только дома в Замоскворечье, но и церкви. Священники с ног сбились, спасая из огня иконы и церковную утварь.

Иван Васильевич хмуро кивал головой, слушая возмущенную речь митрополита.

– Ладно, отче, – сказал великий князь с тяжелым вздохом. – Внемлю я твоей просьбе. Нынче же отдам приказ Ивану Патрикееву загасить все пожары в окольном граде.

– Ты не болен ли, княже? – спросил митрополит Геронтий, глядя на потерянный вид государя. – Иль дурные вести получил?

Иван Васильевич молча протянул Геронтию распечатанный свиток.

Митрополит развернул письмо и углубился в чтение.

– Что скажешь, отче? – промолвил Иван Васильевич, когда Геронтий вновь скатал бумажный лист в трубку. – Какую кару мне наложить на Данилу Холмского за ослушание?

Бледно-голубые глаза митрополита под низкими густыми бровями озарились неким вдохновенным блеском, а слова его, обращенные к великому князю, звучали весомо и торжественно:

– Поступок Данилы Холмского есть не ослушание, княже, но попытка спасти твое доброе имя. Великая рать русская стоит на реке Угре против татарской орды; многие тысячи христиан готовы победить или погибнуть на берегах Угры. И главным знаменем этого воинства является твой старший сын, государь. Данила Холмский пишет в письме, что он повсюду возит с собой княжича Ивана, ибо видит, как его приветствуют воины, как склоняются перед ним воеводы. Потому-то Данила Холмский не посмел силой препроводить Ивана Молодого в Москву. Со своей стороны, Данила Холмский пытался увещевать княжича Ивана, упрашивая его послушать отца. Княжич Иван сам выбрал свою судьбу, не вняв наставлениям воеводы Холмского. Хотя Данила Холмский пишет в письме, что несет вину перед государем за ослушание. Я тем не менее никакой его вины здесь не вижу, княже.

Иван Васильевич взял из рук митрополита письмо Холмского и несколько раз нервно прошелся по светлице туда-сюда, шаркая сапогами и задумчиво теребя свою густую черную бороду. Ему нужно было принять окончательное решение здесь и сейчас. Вторичное ослушание сына-наследника и неповиновение Данилы Холмского государеву приказу ставило Ивана Васильевича в весьма щекотливое положение. По логике вещей, Данилу Холмского следовало бы сурово покарать, да и княжича Ивана нельзя оставлять без наказания. Но если это сделать, то можно не сомневаться, что русское войско утратит боевой дух, а от великого князя отвернутся знать, духовенство и народ, разочарованные таким его поступком. Если же не карать Данилу Холмского и княжича Ивана, тогда по той же логике вещей Ивану Васильевичу нельзя уезжать за Волгу.

Иван Васильевич после долгого раздумья выбрал второе.

Глава шестая

Красное село

Недаром говорят на Руси, что беда не приходит одна. Подтвердилась эта поговорка и в эту тревожную для московского князя осень. Примчался гонец из Пскова с известием, что немецкое войско взяло в осаду Изборск и Псков. Ливонские рыцари подступили ко Пскову в тяжкой силе: с тяжелой конницей, панцирной пехотой, осадными машинами…

Расчет у ливонцев был верный. Им было ведомо, что московский князь держит все свои военные силы на окском рубеже против татарской орды и в таких условиях оказать немедленную помощь псковичам не сможет.

Иван Васильевич и впрямь уже собирался написать псковичам письмо, в котором хотел извиниться перед ними за то, что вынужден оставить их на произвол судьбы. Не было у великого князя под рукой ни одного отряда, ни пешего, ни конного, чтобы отправить на подмогу в Псков. Все полки были собраны на южном порубежье для отражения возможного натиска татар.

И тут-то случилось непредвиденное!

Мятежные братья великого князя известили его о своей готовности выступить со своими дружинами против ливонцев. Причем Андрей Большой и Борис Волоцкий не выставляли никаких новых требований своему старшему брату, намекая на свою совершенно бескорыстную помощь псковичам.

Иван Васильевич немедленно отправил к братьям своего гонца с посланием, в котором он благодарил их за благоразумие и благородство, обещая им не забывать об этом никогда.

«Коль паду я, братья, то и вам будет уже не подняться, – писал в своем письме великий князь. – Наши распри токмо в радость врагам нашим, кои давно хотят растащить по кускам все наше государство. А единство наше для наших недругов страшно и ужасно паче любого зла!»

Полки Андрея Большого и Бориса Волоцкого двинулись ко Пскову.

Ливонцы, узнав о приближении рати братьев великого князя, сразу же сняли осаду Пскова и Изборска.

Через вездесущего Якушку Шачебальцева Иван Васильевич узнал, что это его мать надоумила своего любимца Андрея Большого выступить вместе с братом Борисом против ливонцев, выказав таким образом свою братнюю любовь и желание пойти на встречу великому князю в их затянувшейся распре. Иван Васильевич догадывался, что Борис Волоцкий, скорее всего, скрепя сердце, выступил в поход на ливонцев, поддавшись на уговоры Андрея Большого. Без поддержки Андрея Большого Борис Волоцкий был совершенно бессилен в противостоянии с великим князем.

В начале октября Иван Васильевич принял решение выехать из Москвы в Красное село, свое вотчинное имение. К этому шагу государя подтолкнул Якушка Шачебальцев, который собирался на днях покончить с заговорщиками. Обеспечить безопасность великому князю людям Якушки Шачебальцева было сподручнее в Красном селе, нежели в Москве, объятой волнениями меньших людей.

За несколько дней до отъезда государя из Москвы челядинец боярина Матвея Захарьина встретился на торжище с Матреной и передал ей пузырек с ядом. Матрена взяла склянку с прозрачной жидкостью, предварительно обменявшись с челядинцем условными паролями. Однако ни Матрена, ни челядинец даже не догадывались о том, что настоящее ядовитое зелье уже находится в руках у Якушки Шачебальцева. Не ведал об этом и боярин Матвей Захарьин, отправивший своего слугу на эту встречу с красавицей Матреной.

Хитрый Якушка Шачебальцев заменил яд на безвредную водицу, сделав так, что доставленный из Литвы тайный сверток все же угодил к Матвею Захарьину. Имелся у великого князя гридень-литовец, он-то и сыграл роль литовского гонца.

Мелькая каждодневно перед очами государя, красавица Матрена добилась-таки своего, став государевой наложницей. Впрочем, и здесь не обошлось без вмешательства Якушки Шачебальцева, который просто-напросто удалил из дворца всех прежних наложниц великого князя под каким-то надуманным предлогом. Таким образом, Якушка хотел быть уверен, что никакая другая наложница, кроме Матрены, не поедет с государем в Красное село.

Иван Васильевич с небольшой свитой выехал из Кремля под вечер, когда людей на улицах Москвы было совсем немного. Великий князь ехал верхом в окружении двадцати конных гридней и нескольких думных бояр. Следом за конной свитой государя двигались, громыхая на ухабах, восемь крытых повозок с разным добром. В одной из повозок, лежа на скатанных коврах, тряслась по неровной дороге черноокая красавица Матрена.

В замыкающем конном отряде находились слуги Якушки Шачебальцева, которые должны были осуществлять тайный надзор за государевой прислугой в Красном селе, и прежде всего за красавицей Матреной.

* * *

После отъезда великого князя из Москвы полновластным хозяином в государевом дворце стал Якушка Шачебальцев. Ему подчинялись слуги и стража из тех, что не уехали с государевой семьей в Белоозеро и с самим государем в Красное село. До поры до времени оставался в великокняжеской канцелярии и секретарь Василий Долматов, в услугах которого нуждался Якушка Шачебальцев, не любивший заниматься бумажной волокитой. Находился при Якушке Шачебальцеве и Тимофей Оплетин, которому предстояло доставлять в Красное село письменные отчеты Якушки об обстановке в столице и о ходе расследования дела заговорщиков.

Первый такой отчет Тимофей доставил в Красное село уже на второй день после отъезда великого князя. От Москвы до Красного села было чуть больше десяти верст, поэтому Тимофей потратил немного времени на дорогу туда и обратно.

Тимофей пришел в государеву канцелярию, чтобы отчитаться перед Василием Долматовым о выполненном поручении. В это время там находился Якушка Шачебальцев, только что приехавший из темницы, где он допрашивал боярина Матвея Захарьина. Матвей Захарьин был схвачен еще вчера вечером людьми Якушки Шачебальцева в тереме его брата Селивана Захарьина.

– А вот и наш соколик! – воскликнул Якушка при виде вошедшего в канцелярию Тимофея. – Присядь, братец. Отдохни и послушай, что я проведал у Матюхи Захарьина про нашу красавицу Матрену. Оказывается, никакая она не Матрена, настоящее ее имя Ева Кявбинская.

– Так, выходит, что злодейка-то наша польских кровей! – усмехнулся Василий Долматов, очиняя острым ножичком гусиное перо. – А ведь говор-то у нее чисто русский, без всякого акцента.

– Это потому, что Ева Кявбинская долго жила в Смоленске и Полоцке среди русских, – пояснил Якушка, сидя в кресле и закинув ногу на ногу. – Два брата Евы погибли в стычках с русичами под Вязьмой лет десять тому назад. С той поры Ева и встала на путь мести, возжелав умертвить ни много ни мало самого московского князя. Поляки и литовцы из окружения короля Казимира, из тех, что настроены особенно непримиримо к московскому князю, помогли Еве-Матрене обосноваться в подмосковном поместье бояр Щербатых, имеющих зуб на Ивана Васильевича. – Якушка помолчал и многозначительно добавил: – Этот заговор зреет давно. Злодеи, его организовавшие, все хорошо продумали и смогли подобраться почти вплотную к великому князю.

– Кабы у заговорщиков все было хорошо продумано, то их гонец из Литвы со смертельным зельем не оплошал бы, – заметил Тимофей, сидящий на скамье у стены.

У него были грязные сапоги, поэтому он не осмелился пройти к самому столу, подле которого сидели Якушка Шачебальцев и Василий Долматов.

– И впрямь, как это получилось, что гонец главных заговорщиков перепутал братьев Захарьиных, вручив письмо и яд не тому, кому следовало! – обратился дьяк Василий к Якушке. – По сути дела, эта оплошность погубила весь замысел заговорщиков!

– Кто знает литовцев и поляков, тот не удивится этому случаю, – сказал Якушка, коротко рассмеявшись. – Поляки в своем зазнайстве ставят себя выше русичей, нахватавшись имперских ухваток от немцев, коих они всегда били. Литовцы после принятия латинской веры тоже задирают нос перед русичами, считая нас чуть ли не своими подданными после того, как вся Южная Русь вошла в состав великого княжества Литовского. Презирая русичей за пьянство и лень, поляки и литовцы в своих тайных кознях против нас часто допускают огрехи, полагая, что русские недотепы все равно ни о чем не догадаются. – Якушка вновь рассмеялся. – Толкая некоторых наших бояр на измену, поляки и литовцы платят им за это сущие гроши, так как сами алчны до невозможности. Ссорясь друг с другом, поляки и литовцы без колебаний выдают свои тайные замыслы нам, русичам, желая нажиться на этом и совершенно не заботясь о своем добром имени. Я уверен, не будь этой оплошности гонца заговорщиков, была бы другая оплошность, которая неизбежно привела бы заговор против московского князя к краху.

– Выдал ли Матвей Захарьин кого-то еще из заговорщиков, о коих мы ничего не ведали? – поинтересовался дьяк Василий.

– Конечно, выдал всех до одного! – усмехнулся Якушка. – Поначалу-то он, конечно, отпирался и отнекивался, но когда Космыня начал дробить щипцами суставы пальцев у него на руках, то боярин Матюха живо во всем сознался. Все рассказал мне, голубчик, обливаясь слезами от боли.

– Кто же еще из бояр состоит в заговоре? – спросил дьяк Василий, кладя перед собой чистый лист бумаги. – Назови их имена, а я запишу их для отчета перед государем.

– Нет, друг Василий, – сказал Якушка, поднявшись с кресла, – имена сих бояр я сам назову великому князю. Это птицы высокого полета, и тебе о них лучше ничего не знать.

– И то верно! – с неким облегчением в голосе промолвил секретарь. – Ты в этом деле главный ловчий, приятель, тебе и ответ держать перед государем. – Василий повернулся к Тимофею и подмигнул ему: – А мы с Тимошей люди маленькие, с нас и взятки гладки!

Из государевой канцелярии Якушка Шачебальцев вышел вместе с Тимофеем.

– Есть у меня к тебе дело, дружок, – с некой мягкой врадчивостью заговорил Якушка, шагая по дворцовым залам и поглядывая на идущего рядом с ним Тимофея. – Тебе же ведомо, что Матрена выбралась из застенка с помощью послушника Микифора, который объявил ее своей невестой. В этом качестве Матрена и жила бок о бок с Микифором до недавнего времени на подворье Троице-Сергиева монастыря. Надо бы как-то оповестить Микифора о том, что Матрена вовсе не белая лебедушка, а змеюка ядовитая! Думаю, друже, тебе это сделать сподручнее. Ты же ровесник Микифору. – Якушка вновь взглянул на Тимофея. – Вы же почти друзья с ним с некоторых пор.

– Никакие мы с Микифором не друзья, – возразил Тимофей, – просто знакомцы.

– Ну, пусть так, – не стал спорить Якушка. – Ты все же потолкуй с Микифором по-приятельски. Я знаю, он любит Матрену. И то, что она уехала в Красное село вместе с государевым обозом, сильно ранило душу Микифора. Представляю, каково ему будет узнать, что его возлюбленная черноокая красавица есть главное звено злодейского заговора против великого князя.

– Почто я должен толковать об этом с Микифором? – возмутился Тимофей. – Я – гонец, а не…

– Так нужно, брат! – оборвал Тимофея Якушка. – Ныне ты не просто гонец, но мой ближайший помощник. К тому же ты кое-чем мне обязан. Не забыл?

Якушка с хитрой усмешкой толкнул Тимофея локтем в бок.

– Ладно, – проворчал Тимофей, нахлобучив на голову шапку, – сей же час пойду к Микифору, поговорю с ним.

Микифор с недавних пор перебрался с подворья Троице-Сергиева монастыря в великокняжеский дворец, чтобы быть рядом со своей ненаглядной Матреной, которая с каждым днем все больше отдалялась от молодого летописца, увлеченная благосклонным вниманием к себе великого князя. С Тимофеем Микифор сблизился по той простой причине, что их возлюбленные подружились и много времени проводили вместе в стенах дворца. Бывало, Тимофей заглядывал в светлицу Микифора, где тот кропотливо трудился, переписывая объемный летописный свод. Приходила в гости к Микифору и Ульяна, уступая настойчивым просьбам Матрены, которая считала Микифора своим нареченным женихом и хотела, чтобы Тимофей и Ульяна подружились с ним.

Печаль Микифора была в какой-то мере созвучна внутреннему состоянию Тимофея, так как и его Ульяна уехала в Красное село вместе с прочими государевыми челядинцами.

Язык Тимофея с трудом ворочался во рту, когда он затеял этот тяжелый разговор с Микифором. Послушник взирал на Тимофея такими глазами, что тому хотелось провалиться сквозь землю, как будто на нем одном лежала вина за то, что красавица Матрена так умело таила от всех свою истинную суть.

– Я не верю тебе! – воскликнул Микифор, выслушав Тимофея до конца. – Ни одному твоему слову не верю! Нет, не верю!

– Мне не веришь, спроси у Якушки Шачебальцева, – сказал Тимофей.

– А Якушке и подавно не поверю! – вскричал Микифор, отшвырнув стул и метаясь по светелке. – Он наверняка положил глаз на Матрену, а получив от нее отказ, решил таким образом оболгать ее перед великим князем. Он же, подлая душа, судьбами людскими играет, как жонглер шариками! Надо спасать Матрену от этого негодяя! Ведь государь верит каждому слову Якушки, просто в рот ему глядит. Не разобравшись, государь может лишить Матрену жизни или отдаст ее на растерзание своим костоломам.

Тимофей пожалел, что затеял этот разговор с Микифором.

Придя домой, Тимофей сразу же столкнулся с заплаканной Марьяной, своей племянницей. Со слов Марьяны выходило, что к ним недавно заходил Якушка Шачебальцев, который долго о чем-то шептался с ее матерью в дальней светлице. Потом Якушка куда-то ушел, и мать Марьяны ушла вместе с ним, ничего никому не объяснив.

– Неужели матушка бросила меня и тятеньку? – рыдая, спрашивала Марьяна у Тимофея.

Тимофей, как мог, успокоил племянницу, пообещав ей, что разыщет Аграфену Стефановну и еще до темноты приведет ее домой.

Без долгих раздумий Тимофей отправился под октябрьским промозглым дождем прямиком к дому Якушки Шачебальцева. Любовники оказались там, находясь в постели, когда Тимофей потревожил их своим внезапным решительным вторжением.

При виде рассерженного племянника разрумянившаяся от бурных плотских утех Аграфена Стефановна испуганно вскрикнула, стыдливо прикрыв свою наготу одеялом.

Якушка вскочил с постели и, как был нагишом, бросился к Тимофею, который собирался отхлестать плетью и его, и свою блудливую тетку. После короткой яростной борьбы Якушка вырвал плеть из руки Тимофея, повалив его самого на пол ловким борцовским приемом.

Аграфена Стефановна, сидя на постели под одеялом, широко раскрытыми глазами взирала на эту стремительную потасовку.

– Ну что, молодец, угомонился иль нет? – спросил Якушка, завернув назад руку Тимофея и придавив его коленом к полу.

– Угомонился. Пусти! – лежа на полу, огрызнулся Тимофей. – Руку сломаешь, медведь!

Отпустив Тимофея, Якушка принялся одеваться, насвистывая как ни в чем не бывало.

Тимофей с мрачным видом уселся на стул возле двери, засунув плеть за голенище сапога.

Закончив одеваться, Якушка с улыбкой завзятого женолюба подмигнул смущенной Аграфене Стефановне:

– Сегодня ты была, краса моя, горячее и страстнее, чем в прошлый раз! Давно я не получал такого удовольствия, очень давно! Благодарю тебя за это от всей души! – Якушка наклонился к любовнице и поцеловал ее в лоб. – Однако, душа моя, пора и честь знать. Домой тебе пора! Видишь, племянник за тобой пришел. Вставай, красавица! Одевайся! А мы с племянником твоим удалимся покуда в соседнюю светлицу, дабы не смущать тебя.

Якушка направился прочь из опочивальни, властным жестом поманив Тимофея за собой.

– Ты что себе позволяешь, орлик? – окрысился Якушка на Тимофея, оказавшись с ним с глазу на глаз. – Как смеешь врываться ко мне в спальню, расталкивая моих слуг! Иль думаешь, что я тебе ровня!..

– А ты как смеешь соблазнять замужнюю боярыню да еще на глазах у ее дочери! – смело ответил Тимофей, не опуская очей перед Якушкой. – Ведешь тетку мою на блуд средь бела дня и не стыдишься! Иль креста на тебе нету?

– Да тетка твоя сама бегает за мной, как собачонка, – сердито промолвил Якушка. – Сама она челядинок своих ко мне подсылает с записками. А в записках тех знаешь, что написано?

– Догадываюсь, – пробурчал Тимофей.

– Я сегодня пришел к Аграфене Стефановне, чтобы объясниться с нею, – молвил Якушка, – хотел образумить ее, усовестить. Она же, объятая греховной похотью, молила меня о совокуплении! В ногах у меня валялась. Я сжалился над нею, привел ее к себе домой, осыпал ласками, коих она так хотела, но перед этим поставил условие, что сия наша греховная встреча будет последней. Аграфена Стефановна поплакала у меня на груди и согласилась. И вот в разгар нашей близости вдруг появляешься ты, молодец, разгневанный, как архангел Гавриил! Да еще с плетью на меня кидаешься!

– Дочь Аграфены Стефановны дома вся в слезах, челядинки ее шепчутся по углам, соседи пальцем на мою тетку показывают, – возмущенно проговорил Тимофей, продолжая сверлить Якушку осуждающим взглядом. – Для тебя утехи, а кому-то грех и слезы! Что еще будет, когда дядя мой из Нижнего Новгорода приедет. Он же не слепец и не глупец, мигом все поймет!

– Я тебе уже говорил, дружок, что моя жизнь часто на волоске висит, – сказал Якушка, немного остынув, – а посему я успеваю наслаждаться жизнью, не беря во внимание Божьи заповеди и людскую молву. Сам знаешь теперь, какие поручения дает мне великий князь. И шрамы на моем теле ты тоже видел. Сегодня я жив, а что будет завтра, о том лишь Бог ведает.

Аграфена Стефановна вышла к Тимофею в своей роскошной длинной душегрее, в белом платке и круглой шапочке с меховой опушкой. Она была внутренне собрана, стараясь подавить гложущий ее стыд. Щеки и уста ее пылали, напитавшись жаром от греховных объятий и поцелуев Якушки Шачебальцева.

Всю дорогу до дома Тимофей и Аграфена Стефановна не обмолвились ни словом.

* * *

Еще через два дня Якушка Шачебальцев отправился в Красное село, взяв с собой Тимофея и Василия Долматова. Микифора Якушка с собой не взял, несмотря на все его просьбы и мольбы.

«Наломает дров Микифор, заступаясь за Матрену перед великим князем, а мне за него потом отдуваться! – сказал Якушка Тимофею, который замолвил перед ним слово за послушника. – Пусть лучше пребывает в Москве наш летописец, от греха подальше! А то, неровен час, полетит его светлая головушка с плеч долой вместе с прекрасной головой Матрены!»

Отчитавшись перед великим князем о всех проделанных делах, Якушка Шачебальцев встретился и с Ульяной, которая вела неприметное наблюдение за Матреной, благо та считала ее своей близкой подругой.

– Вот что, милая, – сказал Якушка Ульяне, – сегодня вечером как бы невзначай обмолвись при Матрене, что ты узнала от своего Тимофея поразительную новость. Ты прознала, что государь завтра поутру уезжает с малой свитой в Белоозеро. Скажешь также, что всю челядь Иван Васильевич намерен оставить в Красном селе.

– Для чего это нужно? – спросила Ульяна, глядя на Якушку преданными глазами.

– До сего дня государь постился, поэтому отказывался от любовных утех с Матреной, – ответил Якушка, – но сегодня пост у государя закончился. Он непременно возжелает соединиться на ложе с Матреной. Известие же о том, что Иван Васильевич завтра уедет в дальнюю даль и станет недосягаем для заговорщиков, вынудит Матрену предпринять попытку отравления государя этой ночью.

– Все сделаю, будь спокоен, – твердо проговорила Ульяна. – Ты намерен схватить Матрену этой ночью? Хочешь поймать ее за руку?

Якушка молча покивал головой.

– Что будет с Матреной? – тихо произнесла Ульяна.

– А тебе ее жаль? – нахмурился Якушка.

– Немного, – прошептала Ульяна, опустив очи.

– Участь Матрены в руках великого князя, – сказал Якушка. – Может, Иван Васильевич и помилует ее, хотя мне в это не верится.

Расчет Якушки Шачебальцева оказался верным. Матрена клюнула на его удочку. Когда постельничий великого князя сообщил Матрене, что нынешнюю ночь она проведет в государевой ложнице, черноокая красавица без колебаний начала действовать. Помывшись в бане, Матрена пришла в государеву опочивальню, когда Ивана Васильевича там еще не было. Она налила в серебряный кубок брусничного киселя, подмешав туда смертельное зелье из крошечного стеклянного пузырька, который постоянно находился при ней. Отравленное, как она думала, питье Матрена поставила на низкий столик рядом с кроватью.

– Это тебе за моих братьев, злыдень, – чуть слышно обронила черноволосая полька, отступив в сторону и глядя на ложе ненавистного ей московского властелина.

За окнами спальни медленно угасали красноватые отсветы вечерней зари.

Услышав скрип двери, Матрена села на постель, поспешными движениями рук взбив свои расчесанные пышные волосы. Она была боса, в длинной тонкой сорочице, надетой прямо на голое тело. Матрена улыбнулась заученной улыбкой, ожидая увидеть великого князя.

Однако вместо Ивана Васильевича через порог ложницы переступил Якушка Шачебальцев в желтом кафтане с красными галунами и золотым шитьем.

– Здравствуй, Ева! – с улыбкой промолвил Якушка. – Все твои московские сообщники сидят в темнице. Я за тобой приехал.

Улыбка исчезла с красивых уст молодой польки, лицо ее обрело надменно-каменное выражение. Она медленно встала, не спуская глаз с Якушки.

Тот постоял на месте, затем с той же приветливой улыбкой на лице сделал несколько шагов к побледневшей юной заговорщице.

– Не робей, милая, – сказал Якушка. – Где твоя одежда, одевайся!

Черноокая красавица сделала шаг к скамье, на которую были брошены ее сарафан и платок, но в следующий миг ее быстрая рука схватила со стола серебряный кубок с киселем. Она торопливо выпила содержимое кубка.

– Живой ты меня не возьмешь, песье отродье! – воскликнула полька, швырнув опорожненный кубок себе под ноги.

Она глядела на Якушку, горделиво вскинув подбородок.

– Еще как возьму, пава моя, – усмехнулся Якушка. – На руках тебя донесу до кареты. Ну что, сладкий кисель у нашего государя?

Бледность на лице Евы сменилась розоватым румянцем, взгляд ее наполнился гневом. В этот миг она осознала, что ее обвели вокруг пальца! Хитрые ищейки московского князя ловко подсунули ей вместо яда безвредную жидкость. Заговор провалился!

Ева со стоном закрыла лицо руками, не желая мириться с горькой действительностью и понимая полное свое бессилие изменить что-либо.

– Одевайся, красавица! – повторил Якушка, протянув польке ее одежду. – Время позднее, а путь у нас неблизкий.

Отняв руки от лица, Ева с ненавистью взглянула на Якушку. Затем, оттолкнув его от себя, она бросилась к ближайшему окну. Якушка рванулся за ней следом, но запнулся об ножку стола и упал на пол. Распахнув оконные створки, Ева бесстрашно выбросилась в окно.

В опочивальню ворвался промозглый осенний ветер.

Выглянувший в окно Якушка увидел внизу на каменных плитах двора неподвижное женское тело в длинном белом одеянии, с раскинутыми в стороны руками и разметавшимися черными волосами. Великокняжеский терем в Красном селе был выстроен в три яруса, княжеская ложница находилась на самом верхнем этаже. Упав вниз головой с большой высоты, Ева сломала себе шею и умерла мгновенно.

Глава седьмая

Пояс Пречистой Богородицы

После полуденной трапезы владыка Вассиан, как обычно, решил навестить послушника Микифора, чтобы ознакомиться с последними летописными записями, написанными его рукой. В полупустом великокняжеском дворце было непривычно тихо; стража во внутренних покоях отсутствовала, княжеские гридни несли дежурство только у главного входа во дворец. Из княжеских слуг во дворце оставалось всего несколько человек, вся прочая челядь отбыла с семьей государя в Белоозеро или же пребывала в Красном селе.

Светлица, где проживал и трудился над летописью послушник Микифор, оказалась пустой. Челядинец, приставленный помощником к Микифору, поведал архиепископу о том, что его молодой господин собрался ни свет ни заря и куда-то уехал верхом на коне.

Владыка Вассиан сел к столу, на котором были разложены письменные принадлежности и лежала раскрытая толстая книга в кожаном переплете. Одна из раскрытых страниц книги была до половины исписана ровным красивым почерком, основной текст был написан черными чернилами, а заглавные буквы в начале каждого абзаца были тщательно выведены красными чернилами. Другая из раскрытых страниц была чистой.

Архиепископ склонился над летописью и прочитал: «Лето 6989-е. Орда хана Ахмата устремилась на Русь, подобно туче черной саранчи.

По призыву великого московского князя русская рать собралась близ Коломны; пришли полки из Москвы, Владимира, Ростова, Суздаля, Костромы, Ярославля и из иных городов и мест. Общее число ратников к началу осени превысило сто пятьдесят тысяч человек. Не остался в стороне и тверской князь Михаил Борисович, откликнулся на призыв московского князя, позабыв прежние обиды. Тверское войско возглавил князь Иосиф Андреевич Дорогобужский.

Сам великий князь уехал из Коломны в Москву на совет и думу к митрополиту Геронтию, и к своему дяде, князю Михаилу Андреевичу, и к духовному своему отцу, архиепископу ростовскому Вассиану, и ко всем своим боярам, кои находились в ту пору в столице. Народ молил государя великим молением, чтобы стоял он крепко за православное христианство против нечестивых бесермен.

… После безуспешных попыток преодолеть окский водный рубеж хан Ахмат повел свою орду к реке Угре, притоку Оки. Однако у бродов на Угре уже стояли русские полки, переброшенные сюда князем Данилой Холмским из-под Калуги. Вместе с князем Холмским находился государев наследник Иван Молодой, не пожелавший покинуть войска и укрыться в Москве, как того желал его державный отец. Ратники и воеводы понимали, что в эти осенние дни решается судьба Руси. Голубая лента реки Угры, отделявшая русских воинов от темных ордынских полчищ, уподобилась таким образом Поясу Пречистой Богородицы, спасающим христиан от нашествия поганых…»

Рядом с летописной книгой лежал небольшой обрывок плотного бумажного листа, на котором торопливым почерком Микифора было написано несколько строк. Из этой записки явствовало, что Микифор принял решение уехать на реку Угру, где стоят русские полки в ожидании татарского вторжения.

«Мой долг быть там, где решается судьба нашего отечества» – такими словами заканчивался короткий текст записки.

Владыка Вассиан недовольно скомкал записку в кулаке. Не ожидал он от послушника Микифора такого опрометчивого поступка! Хотя, с другой стороны, патриотичный порыв молодого летописца был понятен архиепископу.

«Микифору не терпится увидеть своими очами это великое противостояние на Угре, – думал владыка Вассиан. – Младень не желает излагать в летописи события, услышанные из чужих уст. Ему хочется стать свидетелем и участником величайшего торжества Руси над ненавистной Ордой!»

* * *

Безмятежного житья в Красном селе у Тимофея не было. Ему то и дело приходилось мчаться куда-нибудь верхом на коне с посланиями государя то в Москву, к тамошнему воеводе Ивану Патрикееву, то к Даниле Холмскому на Угру, то к воеводам в Калугу…

Во время очередной такой поездки к реке Угре Тимофей случайно столкнулся в русском стане с послушником Микифором. Тимофей не сразу узнал послушника, облаченного в воинские доспехи.

– Ты как здесь очутился, друже?! – изумленно воскликнул Тимофей, встряхнув Микифора за плечи. – Не место тебе тут! Коль великий князь об этом проведает, то гнев его падет на твою голову.

– Что мне гнев государя, ежели даже наследник Иван Молодой не пожелал в стороне отсиживаться в эту грозную пору, – твердо промолвил Микифор. – Государь, может, за Волгу побежит, что же, мне следом за ним ехать? Мой разум не приемлет этого!

– Никуда великий князь не побежит, это уже точно, – доверительным тоном поведал Тимофей Микифору. – Устыдили Ивана Васильевича речи митрополита, и владыки Вассиана, и тем паче смелый поступок его наследника. Тех бояр, что склонялись к бегству за Волгу, Иван Васильевич удалил от себя. Теперь подле великого князя пребывают лишь те советники, кто храбр душой и разумом.

– Что ж, друже, это добрая весть, – улыбнулся Микифор. – Может, еще чем-нибудь меня порадуешь? Про Матрену мою ненаглядную расскажи, как она поживает?

– Нету более Матрены в Красном селе, – опустив глаза, сказал Тимофей. – Сбежала она куда-то два дня тому назад.

– Куда она сбежала? Почто? – Микифор схватил Тимофея за руку. – Молви все, что знаешь!

– Я же говорил тебе, что Матрена была связана с заговорщиками, что истинное ее имя Ева Кявбинская, – ответил Тимофей, стараясь не встречаться взглядом с Микифором. – Едва Якушка Шачебальцев приехал в Красное село, Матрена в тот же день куда-то исчезла. Люди Якушки искали ее повсюду в самом селе и на дорогах, но так и не нашли. Похоже, в Литву подалась твоя зазноба, друже.

– Чему быть, того не миновать, – с печальным вздохом произнес Микифор. – Сбежала Матрена от государевых ищеек, и ладно. Может, и были у нее черные помыслы, но Господь не позволил ей совершить это. Господь услышал мои молитвы!

Микифор повел Тимофея в свою палатку, где он обретался в последние дни бок о бок с десятком таких же простых ратников, пришедших на Угру из самых разных мест. Тимофей вручил послание государя воеводе Даниле Холмскому, и теперь ему нужно было дождаться, когда воевода напишет Ивану Васильевичу ответное письмо. Ни Тимофей, ни Микифор не могли знать того, что в этот день иссякнет терпение хана Ахмата, который бросит свои полчища на преодоление неширокой Угры.

Это долгое стояние на Угре в какой-то мере расслабило русских воевод, которые чувствовали себя в полной безопасности на лесистом левом берегу Угры, заняв удобные позиции возле бродов. Потому-то когда в русский стан прибежали дозорные с берега реки, крича, что спешенные татары валом валят к мелководьям со своего правого берега, предводители русских полков поначалу растерялись. Кто-то из воевод еще крепко спал, кто-то отлучился из лагеря…

Услышав сигналы боевых труб, русские ратники торопливо снаряжались на битву, разбирая оружие и строясь по сотням и полкам возле вынесенных стягов.

Волею случая Тимофей оказался в одной сотне с Микифором, пожелав плечом к плечу с ним встретить натиск ордынцев. Сотник Рутын был только рад тому, что случай подбросил ему здорового крепкого юношу, поскольку за прошедший месяц от сырой промозглой погоды у него в сотне расхворалось около двадцати человек. Рутын выдал Тимофею полную воинскую справу и оружие, взяв все это у одного из своих лежащих в горячке воинов.

Тимофей, находясь в воинском строю, увидел, как к Рутыну подъехал верхом на коне предводитель их полка, краснолицый громкоголосый воевода с длинными русыми усами и большим носом.

– Эй, Рутын, прочие сотни уже выступили к реке! – рявкнул воевода, наклонясь с седла. – Ты почто медлишь?

– Так пароль еще не объявили и священники еще не окропили рать святой водой, – немного растерянно ответил Рутын.

– Эй, рыжая голова, давай веди своих молодцев на сечу! – воскликнул воевода, нетерпеливо взмахнув рукой. – Нам теперь не до паролей и не до святой воды! Слышишь? Татары несметными толпами валят к нашему берегу!

Со стороны реки Угры доносились частые ухающие раскаты стреляющих пушек и свистящие залпы тюфяков. Судя по интенсивности стрельбы, враги действительно напирали на русские засеки, не считаясь с потерями.

Рутын покрыл свою рыжую голову шлемом и громким голосом отдал команду своей сотне бегом следовать за ним.

Ратники с треском и лязгом бежали по тропе через лес, поспешая за Рутыном, красный плащ которого мелькал за деревьями и был заметен издалека. Тимофей на бегу невольно зацеплял щитом кусты и молодые деревца, уже растерявшие высохшую листву. Иногда он сталкивался правым плечом с бегущим рядом с ним Микифором. Перед ним маячили спины тяжело бегущих воинов в кольчугах и шлемах, со щитами и копьями в руках. Позади слышался дробный глухой топот множества ног ратников, растянувшихся змеей по длинной лесной тропе.

Чем ближе к реке, тем явственнее в уши Тимофея лез шум разворачивающейся на переправе битвы. От волнения сердце Тимофея было готово выскочить из груди.

Сотня Рутына выбежала на берег Угры в тот момент, когда враги уже преодолели брод и вступили в сражение с русичами, вставшими живым заслоном на речном обрыве. Глядя с обрыва на песчаную косу, протянувшуюся от правого берега в сторону русской стороны, Тимофей убедился воочию в меткости стрельбы русских пушкарей. Широкая коса и мелководье рядом с ней были завалены грудами убитых татар.

Несмотря на большие потери, татары продолжали многими тысячами наступать со своего берега, спускаясь от леса к броду и оглашая воздух громким боевым кличем. Узость брода вынуждала ордынцев скучиваться, поэтому ядра и картечь русских пушек при каждом залпе скашивали степняков во множестве. Татары, подгоняемые своими военачальниками, двигались по телам своих же павших и раненых где бегом, где шагом. Этот напор огромной людской массы, орущей и завывающей, размахивающей кривыми саблями и короткими копьями, представлял собой жуткое зрелище. Ни стрелы, ни ядра, летящие с русского берега, не могли остановить татар, которые платили сотнями жертв за каждый свой шаг по речному броду и все же продолжали наступление с маниакальным упорством людей, утративших всякое чувство страха или доведенных до полнейшего отчаяния.

Сотня Рутына смешалась с другими пешими сотнями из Юрьевского и Дмитровского полков, а также с воинами из Тарусы, которые обороняли береговой откос от полчищ карабкающихся на него татар. Как быстротекущая вешняя вода преодолевает препятствия на своем пути, просачиваясь в малейшие щели и обтекая возвышенности по впадинам и оврагам, так и татарская орда начала переходить Угру сразу в нескольких местах, чтобы хоть где-то нащупать слабину в русской обороне. Татарские стрелы тучами взлетали из леса на правобережье Угры и смертоносным дождем сыпались на русское воинство, державшее оборону на левом берегу.

Это неистовое желание татар любой ценой прорваться на левый берег Угры вылилось в самое настоящее ожесточенное побоище. Русичи, используя мощь своих пушек и выгодное расположение позиций, безжалостно истребляли ордынцев, многочисленность которых до поры не давала им перевеса при наступлении на очень узких участках береговой линии.

Но вот татарам удалось закрепиться сначала в одном месте левобережья Угры, потеснив русичей, потом в другом, завалив прибрежные ольховые заросли грудами мертвых тел. Фронт наступления ордынцев стал постепенно расширяться, и их численный перевес сразу обернулся против русичей, силы которых были слишком растянуты вдоль Угры. Требовалось какое-то время, чтобы перегруппировать полки и подтянуть резервы.

Тимофей сначала помогал пушкарям перетаскивать пушки и тюфяки на другую позицию для обстрела татар, которые просачивались по лесистой кромке левого берега в обе стороны от брода, чтобы пробиться в тыл русского войска. Потом Тимофей разыскал в боевом строю русской пешей рати сотню Рутына, желая, если понадобится, своим телом заслонить Микифора, если тому будет грозить смертельная опасность. За какие-то два часа яростной сечи от сотни Рутына осталось едва ли тридцать человек. У Тимофея сломалось копье. Он взялся за меч, изо всех сил отбиваясь от наседающих ордынцев. В него вонзились две вражеские стрелы, но Тимофей только вздрогнул от боли, продолжая сражаться с татарами в поредевшем русском строю.

Прилетевшая с другого берега татарская стрела наповал сразила Микифора, который умер на месте без крика и стона.

Тимофей оттащил друга под сень столетних дубов и вязов, роняя горькие слезы и не веря в то, что молодой летописец мертв. Закрыв Микифору его безжизненные очи, Тимофей со свирепым стоном вырвал из своих ран татарские стрелы, намереваясь вновь ринуться в битву. И тут Тимофея разыскал слуга воеводы Данилы Холмского.

Тимофею пришлось вернуться в русский стан, чтобы предстать перед верховным воеводой всего русского войска.

– Ты почто в сечу влез, дурень? – сердито выговаривал Тимофею Данила Холмский. – Ты – гонец, а не воин! Перевяжи свои раны и живо скачи в Медынь, там стоят полки из Ростова и Суздаля. Передашь мой приказ тамошним воеводам, пусть они без промедления идут к нам на помощь. Затем поскачешь в Красное село с моим посланием к государю.

Воевода вручил Тимофею свиток, перетянутый тонкой веревкой и запечатанный восковой печатью.

Покидая русский стан, окруженный дремучим лесом, Тимофей слышал неумолкающую пушечную пальбу со стороны Угры. Это изнемогающие русские полки продолжали сражаться с татарами, рвущимися на левобережье Угры.

* * *

Послание Данилы Холмского Иван Васильевич вскрыл в присутствии думного боярина Федора Давыдовича Хромого, своего секретаря Василия Долматова и Якушки Шачебальцева. В этом письме верховный воевода изложил свое видение возможных тактических действий татарской орды, а также правдиво ответил на все вопросы, заданные ему в предыдущем послании государя. На главный вопрос Ивана Васильевича, удержит ли русская рать ордынцев на Угре, если враги все-таки двинутся на прорыв, Данила Холмский заявил с присущей ему прямотой. Мол, даже если и прорвутся татары сквозь русские боевые порядки, то понесут при этом столь ощутимые потери, что для захвата Москвы у хана Ахмата сил уже явно не хватит. Еще Данила Холмский упомянул в своем письме о том, что зимние холода не за горами, а татары одеты по-летнему, так как в поход выступили в августе.

«Померзнут нехристи среди снегов и на холодном ветру, коль простоят на Угре до ноября, – писал Данила Холмский государю. – От такого недруга, как стужа, татарам ни отбиться, ни ускакать. Этот враг допечет нехристей похлеще русских стрел и копий! Наши же полки к зиме всегда готовы».

Впрочем, Данила Холмский не умолчал и о том, что в день восьмого октября хан Ахмат решился-таки бросить свои спешенные тумены на форсирование Угры в нескольких местах одновременно. Где-то ордынцы были сразу отбиты русичами с большим уроном, но в двух местах на левобережье Угры татарам удалось-таки закрепиться.

«Этот успех нехристей всего лишь до поры до времени, – писал Данила Холмский. – Полки, размещенные во второй линии нашей обороны, уже пришли в движение, и вскоре татары будут отброшены обратно на правый берег Угры».

В конце своего послания Данила Холмский позволил себе позлорадствовать, сообщив государю, что им еще в сентябре был отправлен на ладьях отряд воинов вниз по Волге. Целью этого отряда численностью в пять тысяч ратников было нападение на Сарай, столицу Большой Орды. Эту судовую рать возглавили звенигородский князь Василий Ноздреватый и Нур-Довлат Городецкий, татарский царевич на русской службе.

«Пусть себе хан Ахмат ратоборствует на реке Угре, грезя взятием Москвы, не ведая того, что его собственный стольный град уже в руках русичей! – писал Данила Холмский. – За все наши тревоги и потери в этой войне мы сполна расплатимся с нехристями, разорив ненавистный Сарай! Многие русские князья мечтали об этом в прошлые времена, но свершилось это лишь теперь, в правление правнука Дмитрия Донского…»

Если боярин Федор Хромой и Якушка Шачебальцев не скрывали своей радости по поводу того, что Данила Холмский отважился на столь дерзкий и коварный шаг, отправив рать на кораблях к Сараю, то Иван Васильевич нисколько не обрадовался этому известию. Скорее наоборот, государь был рассержен тем, что Данила Холмский держал это в тайне даже от него!

– Слишком много воли себе взял воевода Холмский, шлет рать в такую даль, и мне о том ни слова! – кипятился великий князь, хмуря густые черные брови. – Татары прорвались-таки на левый берег Угры, грядет день и час решающей битвы, когда нам понадобятся все полки и дружины! А наш многомудрый Данила Холмский пять тыщ ратников сплавил вниз по Волге для разора Сарая. Ну, не дурость ли это?! Эти ратники нам нужны здесь и сейчас!

Вскочив с кресла, Иван Васильевич заметался по светлице, выходившей окнами на дремучий сосновый бор.

Федор Хромой и Якушка Шачебальцев недоумевающе переглянулись. В легкой растерянности пребывал и дьяк Василий Долматов, сворачивая в трубку письмо Данилы Холмского, только что им прочитанное.

– Право же, княже, – сказал Федор Хромой, – нету причин для беспокойства. Воевода Холмский – тертый калач! Он из любой трудности выход отыщет!

– Это верно, – вставил Якушка Шачебальцев. – Данила Холмский в военном деле большой мастер. На него можно положиться, государь.

Однако никакие успокаивающие речи приближенных не действовали на великого князя. Иван Васильевич был обеспокоен тем, что татары прорвались на левый берег Угры как раз в том месте, где была ставка его сына-наследника.

– Почто в месте татарского прорыва оказался мой сын! – раздраженно восклицал Иван Васильевич, не находя себе места. – Почто наших войск там оказалось недостаточно! Куда глядел Данила Холмский? Он что же, о безопасности моего наследника совсем не думает! А вы тут мне твердите, что воевода Холмский – тертый калач! Проглядел ваш хваленый Холмский слабину в нашей обороне на Угре, а татары этого, похоже, не проглядели!

Иван Васильевич повелел своему секретарю сесть за стол и приготовиться писать письмо.

Василий Долматов беспрекословно повиновался.

– Кому хочешь грамоту отписать, княже? – вкрадчиво поинтересовался боярин Федор Хромой. – Коль Даниле Холмскому, то лучше бы его сейчас не беспокоить попусту, государь. Даниле из его ставки виднее, велика ли опасность глубокого татарского прорыва, нежели нам отсюда, из Красного села.

– Плевать мне на Данилу Холмского! – огрызнулся Иван Васильевич. – Я отправлю письмо к хану Ахмату. Затею с ним переговоры, напущу ему словесной пыли в очи косые, пусть хан Ахмат полагает, что я устрашился его мощи и готов договариваться с ним о мире. Мне бы токмо время выгадать до первого снега. Как настанут холода, так хану Ахмату будет не до войны, ибо полчища его одеты по-летнему.

– Постыдно это, княже, – проворчал Федор Хромой, – пересылаться грамотами с ханом ордынским, в то время как рать твоя сошлась с нехристями грудь в грудь. Что православный люд о тебе скажет после этого!

– Замолчь, боярин! – Иван Васильевич грохнул по столу кулаком. – Я о благополучии Руси пекусь, а что чернь обо мне говорить станет, это уже не столь важно. Войны не токмо войсками и оружием выигрывают, но и умелой дипломатией, вводя недруга в заблуждение.

Продиктовав послание к хану Ахмату, Иван Васильевич велел позвать гонца, который уже бывал в ставке Данилы Холмского. Княжеский гридень привел в светлицу Тимофея Оплетина.

– Сей же час отправляйся в путь, младень, – приказал государь Тимофею. – Скажешь в ставке Данилы Холмского, что тебе нужно на другую сторону Угры, в становище татарской орды. Скажешь, что у тебя послание от московского князя к хану Ахмату.

Удивленный Тимофей взял из рук дьяка Василия бумажный свиток, перевязанный красной лентой и запечатанный государевой печатью.

– Ты с ним поедешь, – обратился Иван Васильевич к Якушке Шачебальцеву. – У меня к тебе, друже, устное повеление. Ты должен исхитриться и уговорить моего наследника приехать ненадолго в Красное село. Говори и лги ему что хочешь, но чтобы Иван Молодой сюда ко мне приехал в ближайшие дни! Уразумел?

– Уразумел, государь, – с поклоном ответил Якушка.

По дороге в ставку Данилы Холмского Тимофей рассказал Якушке про то, как погиб в сражении с татарами послушник Микифор, и о том, что незадолго до сечи с ордынцами он наврал Микифору, будто его возлюбленная Матрена сбежала в Литву.

– Ты поступил не по годам мудро, дружок, – сказал на это Якушка. – Вот кабы ты еще сумел бы убедить Микифора поберечь свою жизнь для летописания, то было бы и вовсе замечательно! Теперь же поздно сетовать. – Якушка тяжело вздохнул. – Хочется верить, что прекрасная душа Евы-Матрены встретится у Господних врат с благородной душой Микифора. И будут они вместе в той стране, откуда нет возврата! Уж там-то их не потревожат распри и склоки бренного мира!

Когда Тимофей выразил Якушке свое сочувствие по поводу данного ему трудного государева задания, тот небрежно усмехнулся с видом человека, который пользуется полной независимостью в своих речах и поступках.

– Я и не собираюсь завлекать Ивана-наследника в Красное село, – промолвил Якушка. – Иван Молодой знает, что для него сейчас постыдно, а что нет. Отцовская любовь для Ивана Молодого в эти тяжелые дни менее важна по сравнению с воинским долгом, которым он не может пренебречь перед лицом многих тысяч русских ратников.

– Что же ты станешь делать в становище воеводы Холмского? – спросил Тимофей. – Как объяснишь воеводе свой приезд?

– Скажу, что приехал сражаться с татарами по поручению государя, – не задумываясь, ответил Якушка. – Я ведь умею не токмо заговоры распутывать, но и любым оружием отлично владею.

– В этом я уже убедился! – не без восхищения обронил Тимофей. – Кабы все воины в нашем войске были ловки и мастеровиты с оружием, как ты, то рать наша никогда не знала бы поражений.

– Я бы на твоем месте, дружок, не ездил бы в ставку хана Ахмата, – вдруг заявил Якушка, – а письмо великого князя бросил бы в костер, ибо постыдное это послание. Государь через день-два пожалеет об этом своем поступке, тебя же, приятель, татары просто-напросто обезглавят. Подумай о своей Ульяне, дружок. Малодушная писанина великого князя на листе бумаги с печатью не стоит горьких слез Ульяны, которые она станет проливать, коль потеряет тебя навсегда.

– Тебе легко давать такие советы, ибо ты на особом счету у великого князя, – мрачно проговорил Тимофей, придерживая рвущегося в галоп коня. – Я же человек маленький и подневольный. Меня государь запросто может в темнице сгноить за ослушание, опять же замену мне найти легко.

– А ты не робей, дружок. – Якушка подмигнул Тимофею. – Из темницы я тебя вытащу, и полетишь ты к своей Ульяне белым голубем!

Якушка сбил набекрень свою соболью шапку, ударил пятками в лошадиные бока, засвистел протяжным разбойничьим свистом и пустился вскачь по избитой проселочной дороге, засыпанной пожелтевшей березовой листвой.

Глава восьмая

В ставке хана Ахмата

Этот поход ордынского войска на Москву грозил завершиться полным крахом прежде всего по причине бездействия польско-литовского короля Казимира, полки которого так и не выступили к западной границе Руси и не отвлекли на себя часть сил московского князя. Долгое бездействие татарского войска вызвало ропот среди самых воинственных татарских военачальников, многие из которых изначально не доверяли обещаниям Казимира начать войну с Московией.

Хан Ахмат, понимая, что ногайцы и степные беки не простят ему бесславного возвращения в приволжские степи, решился наконец попытать счастья в битве. Дожидаться литовцев было уже бессмысленно, к тому же дни становились все короче и холоднее. Первыми к бродам на реке Угре устремились ногайцы и отряды тех эмиров, которые еще не знали, что такое пушечный огонь. Ужасающие потери в татарских туменах при переходе через Угру под градом русских стрел и ядер кого-то из эмиров отрезвили, кого-то повергли в уныние, а кого-то привели в неистовую ярость. Атакуя беспрерывно в течение целого дня, татарам удалось отбить у русичей два узких клочка земли на левом берегу Угры.

На другой день хан Ахмат бросил на прорыв свежие войска, с которыми он уже ходил на Русь семь лет тому назад, надеясь развить первоначальный успех. Для татар было важно не просто перейти реку, но еще вывести свою конницу из лесов на равнину. Однако и русские воеводы за ночь успели подтянуть полки с других участков обороны, стремясь спихнуть ордынцев со своего берега. Сражение длилось все светлое время суток, а когда стемнело, хану Ахмату стало понятно, что тактическое превосходство русичей и умелое использование ими пушек не позволит татарским военачальникам рассечь русскую оборону. Татарам удавалось пока только теснить русские полки, теряя при этом сотни воинов. Для быстроты маневра татарам была нужна конница, однако большим конным массам было невозможно развернуться в густом лесу, по которому проходила засечная линия русского войска.

Третий день сражения за переправы на Угре и вовсе завершился для орды хана Ахмата полным разгромом. Русские полки сбросили татар со своего берега, и все последующие попытки ордынцев перейти Угру и закрепиться на левом берегу окончились ничем.

Когда уставшие и озлобленные татарские военачальники собрались в юрте хана Ахмата на совет, в этот момент ханские нукеры сообщили о прибытии гонца от московского князя.

Хан Ахмат повелел немедленно привести гонца к нему.

Татарская стража провела Тимофея по своему становищу, завязав ему глаза. Никто из татар не пояснил Тимофею, зачем нужна такая мера предосторожности. Однако Тимофей и сам догадался. Своим чутким ухом он услышал раздающиеся со всех сторон многочисленные стоны раненых, в нос Тимофею ударил тяжелый запах мертвых тел, которые, судя по всему, были свалены в кучи по всему татарскому лагерю. За три дня боев на реке Угре у татар было столько убитых, что они просто не успевали их хоронить.

Оказавшись в ханском шатре уже без повязки на глазах, Тимофей оглядел узкоглазые недоброжелательные лица ханских приближенных и мысленно попрощался с жизнью. С холодком в груди Тимофей сделал несколько шагов по цветастым коврам в сторону трона, на котором восседал с надменным видом владыка Большой Орды. Отвесив низкий поклон, Тимофей достал из подвешенной к поясу сумки бумажный свиток с печатью и передал его в руки ханского визиря.

Взяв послание московского князя, визирь жестом повелел Тимофею удалиться из шатра.

Едва Тимофей вышел из ханской юрты на свежий воздух, как ему вновь завязали глаза длинной тряпкой. Молчаливые ханские нукеры втолкнули Тимофея в какую-то темную задымленную юрту. Сдернув с глаз повязку, Тимофей огляделся. Юрта была пуста, в ней царил беспорядок, зола в очаге была чуть теплая.

«Помолись за меня, милая Ульяна, – подумал Тимофей с тоской в сердце. – Похоже, не быть мне живу, ибо дела у ордынцев хуже некуда! Да и по роже хана Ахмата видно, что это закоренелый убийца! И почто я не послушал Якушку Шачебальцева?»

Между тем в ханском шатре разгорелись нешуточные страсти. Письмо московского князя, прочитанное вслух визирем, сильно разочаровало своим содержанием хана Ахмата и рассердило самых воинственных из его эмиров.

Иван Васильевич каялся перед ханом Ахматом в том, что по его приказу был обезглавлен один из ордынских послов весной сего года, когда посольство из Сарая посетило Москву с требованием возобновить выплату дани в еще большем размере. Далее Иван Васильевич писал хану Ахмату, что он готов выплачивать дань Орде, но только в том объеме, в каком платил его отец Василий Темный. Еще Иван Васильевич просил повелителя Орды принять его щедрые дары в знак смирения и готовности начать мирные переговоры. В конце своего послания Иван Васильевич сетовал на то, что великий хан Ахмат более прислушивается к тем своим советникам, которые желают поссорить Орду с Москвой.

«Дивно и непонятно мне упрямое желание некоторых татарских эмиров идти войной на Русь, – говорил в своем письме Иван Васильевич. – Времена Тохтамыша давно миновали, ныне татарскому войску по силам дойти лишь до Оки и Угры, так зачем взваливать на себя непосильную ношу?»

Когда дело дошло до обсуждения послания московского князя, то голоса ханских вельмож разделились надвое. Самые воинственные и непримиримые татарские беки и эмиры заявляли, что князь Иван просто издевается над ханом Ахматом, его раскаяние и готовность возобновить выплату дани – это всего лишь попытка пустить пыль в глаза. За смирением и миролюбием московского князя явно проглядывает язвительная насмешка, а в концовке письма князь Иван и вовсе открыто говорит о слабости ордынского войска, которому не по силам преодолеть даже Угру и Оку!

«Если мы вступим в переговоры с князем Иваном, не перейдя Угру, то это станет подтверждением слабости нашего войска, – сказал беклербек Темир-Газа. – В таком случае, конечно же, переговоры с русичами превратятся в пустую говорильню. Ни большую, ни малую дань князь Иван нам платить не станет. И богатейший Русский улус будет потерян нами навсегда!»

Другая половина ханских вельмож выступала за то, что лучше начать договариваться с московским князем в данных условиях, чем продолжать попытки прорыва на левый берег Угры.

«За прошедшие три дня сражений мы убедились, что русские полки не уступают нам ни числом, ни храбростью, а выгодностью позиций и превосходством в вооружении даже превосходят наши тумены, – заявил визирь Карамурза. – Лучше взять у князя Ивана те дары, которые он готов дать нам добровольно, и договориться с ним о выплате хотя бы небольшой дани, чем рисковать войском на узких речных бродах под ядрами русских пушек. Князь Иван прав, времена Тохтамыша давно прошли, ныне Русь очень сильна! Нам, к сожалению, не хватит сил, чтобы поставить московского князя на колени!»

Однако здравые речи Карамурзы и согласных с ним эмиров пришлись не по душе хану Ахмату. Ему, пообещавшему своему войску и военачальникам победу и богатейшую добычу, бесславно отступать было никак нельзя. Войско станет требовать с Ахмата выплату жалованья за последние пять месяцев. Не получив обещанных денег, Ахмата могут поднять на копья его же собственные воины.

Поэтому хан Ахмат объявил своим военачальникам, что завтра на рассвете татарские тумены предпримут решающую попытку прорвать русскую оборону на реке Угре. Руководить этим прорывом хан Ахмат поручил Темир-Газе, полагаясь на его военный опыт.

На этот раз татары ринулись к бродам на Угре в ином порядке. Впереди двигалась конница, за которой бегом поспешали тысячи пеших ордынцев. Замысел Темир-Газы строился на том, что конные татарские сотни, преодолев мелководье и песчаную крутизну левого берега, стремительным броском прорвутся к русским пушкам и заставят их замолчать, перебив стрелами и изрубив саблями русских пушкарей. Без мощи пушечного огня русским полкам вряд ли удастся сдержать многотысячный напор татарских туменов на пространстве шириной более пяти верст.

Свою атаку ордынцы начали при первых проблесках утренней зари, выйдя из своих становищ без сигналов боевых труб и без боя в барабаны. Чтобы блеск копейных наконечников не выдал их приближение раньше срока, татары несли копья остриями вниз. Свои круглые блестящие щиты татары прикрыли плащами. Татарская орда почти бесшумно прихлынула к извилистому голубому руслу реки Угры. Русские дозоры заметили вражеские полчища, когда до них было не более трехсот шагов.

В русских станах только-только раздались трубные сигналы тревоги, а ордынцы уже начали переправу через Угру, пустив конницу вперед. Русские пушки слишком поздно открыли стрельбу и где-то сразу замолчали, а где-то успели произвести всего два-три залпа, накрытые атакующим валом татарской конницы. Русские пешцы и конные дружинники храбро бросились на ордынских всадников, стремясь отбросить их от пушечных позиций и защитить пушкарей. По мере вступления в сражение все новых русских полков татарская конница была вынуждена откатиться назад, понеся большой урон.

Когда в сражение вступила ордынская пехота, на этот раз почти без потерь перешедшая через Угру, то боевые порядки русского войска поколебались сразу во многих местах, а кое-где татарам удалось глубоко вклиниться в расположение русской рати, вытянутой по фронту почти на двадцать верст. Русским воеводам приходилось быстро подтягивать к наиболее угрожающим участкам обороны отряды ратников, конных и пеших, находившиеся в ближнем тылу. Многочисленность и отличная экипировка русского войска не позволили ордынцам создать угрожающий перевес сил в местах наметившихся прорывов. После трех часов яростной сечи татары наконец ослабили свой напор, а затем и вовсе покатились назад. Русские полки вновь отбросили ордынские полчища на правый берег Угры.

Все это время хан Ахмат пребывал в своем шатре, где он истово молился Аллаху о ниспослании победы своему войску.

Появление в шатре старшего сына Ахмата, Садехмат-хана, в мокрой одежде, усталого и с угрюмым лицом, дало понять властелину Большой Орды, что молитвы его были напрасны.

– Молви, сын мой, – повелел хан Ахмат, надевая на ноги сапоги с загнутыми носками, которые он снял перед молитвой, по исламскому обычаю.

– Плохие вести, отец, – тяжело дыша, сказал Садехмат-хан. Он снял с бритой головы островерхий позолоченный шлем и утер обильный пот со лба. – Русские собаки обратили в бегство наше доблестное воинство. Пало много эмиров и беков, много храбрых батыров. Весь левый берег Угры, – этой проклятой речушки! – усеян телами наших воинов.

– Как мог Темир-Газа допустить такое?! – гневно рявкнул хан Ахмат. – Позвать его сюда!

– Отец, Темир-Газа не придет, – устало ответил Садехмат-хан. – Он убит.

– Тогда я хочу видеть мурзу Тулунбека, который обещал мне победу над русичами! – сердито воскликнул хан Ахмат, затягивая пояс на своем цветастом халате. – Где он, подлый лжец?

– Мурза Тулунбек тоже мертв, отец, – сказал Садехмат-хан, бессильно опустившись на низенькую скамью. – Ему оторвало голову русским ядром.

– Значит, я привлеку к ответу эмира Тургая, – не унимался хан Ахмат. – Помнится, он громче всех кричал вчера на совете, что его конница сомнет русских собак с первого натиска!

– Эмир Тургай тоже убит, отец, – с тяжким вздохом проговорил Садехмат-хан. – Урусы закололи его копьями вместе с конем.

Хан Ахмат попятился с побледневшим лицом и открытым от горестного изумления ртом, гибель лучших ордынских военачальников потрясла его! Получалось, что спросить за тяжелое поражение татарского войска было не с кого. Кто вчера на совете яростнее всех настаивал на сражении с русичами, те сложили головы в сече. Наиболее малодушные эмиры и беки, конечно, уцелели, однако спрашивать с них за эту неудачу было бесполезно, ибо они изначально не горели желанием ввязываться в битву с русской ратью.

Оглядев потрепанные и поредевшие татарские тумены, вернувшиеся в становище с поистине кровавых берегов Угры, хан Ахмат и вовсе сник и помрачнел. Ему стало ясно, что с этим войском ему Русь не покорить. Оставалось лишь одно, дабы хоть как-то соблюсти свое величие, а именно завязать с московским князем переговоры о мире.

Придя в свой шатер, хан Ахмат вызвал к себе визиря Карамурзу и приказал ему написать письмо московскому князю. Что именно написать в ответном послании, хан Ахмат изложил визирю коротко и жестко. Хан Ахмат желал, чтобы князь Иван сам приехал к нему в стан, бил ему челом, прося милости и мира, как это делали его деды и прадеды.

– Лишь на таких условиях я соглашусь заключить мир с Москвой, – заявил визирю хан Ахмат. – Я, конечно, не стану настаивать на выплате дани в размере столетней давности, но мирное соглашение князь Иван получит от меня, только стоя на коленях.

Карамурза покачал головой с досадливой укоризной на пухлом лице с тонкими усиками и жидкой бородкой.

– Повелитель, – сказал он, – не время сейчас показывать свою гордыню после столь горестного поражения. По-моему, пришла пора тебе разговаривать с московским князем, как с равным.

– Тебя никто не спрашивает, умник! – прикрикнул на визиря хан Ахмат. – Напишешь, как я велю! Пусть наши тумены заметно поредели после сегодняшней битвы, но и русичи наверняка понесли ощутимый урон. Им стоило немалого труда отбросить мое храброе войско за Угру. Поэтому в конце письма напиши так: скоро Угра и прочие реки покроются льдом, тогда для ордынского войска откроется много дорог для набега на Русь!

Карамурза почтительно склонил голову в круглой тюбетейке, не смея и далее высказывать свое мнение.

Тимофей спал, когда пришли ханские нукеры, растолкали его и велели спешно ехать к великому князю с ответным посланием хана Ахмата. Выйдя из юрты, где он провел без малого сутки, Тимофей увидел около входа своего коня, оседланного и взнузданного. Ему вручили ханский свиток с печатью.

Засунув ханское письмо в кожаную сумку, Тимофей ловко вскочил на коня и сопровождаемый пятью конными нукерами помчался рысью туда, где был устроен проезд в сцепленных одна за другой крытых кочевнических повозках, ограждающих становище хана Ахмата со всех сторон.

* * *

Томительное ожидание изводило хана Ахмата гнетущей неизвестностью. Дни проходили за днями, а от московского князя не было ни посла, ни гонца с письмом. Так прошла неделя. Хану Ахмату стало понятно, что надменный тон, с каким он обратился к московскому князю в своем последнем послании, это его явный просчет. Властелин Московии уверен в своей военной мощи и на унизительное челобитье в татарский стан, конечно же, не поедет.

Смирив свою гордыню, хан Ахмат велел визирю Карамурзе написать другое письмо московскому князю. Тон этого послания был дружелюбно-покровительственный. Хан Ахмат ничего не требовал и ни на чем не настаивал. Он обращался к Ивану Васильевичу, как равный к равному. Даже размер дани хан Ахмат разрешил установить самому московскому князю.

Татарский гонец отвез ханское письмо на левый берег Угры, вручив его воеводе Даниле Холмскому, который уже со своим гонцом отправил послание хана Ахмата в Красное село.

И снова хан Ахмат несколько дней мучился безвестностью, с русской стороны не прибыл ни один гонец. Это молчание московского князя красноречиво говорило хану Ахмату о том, что в русском стане его нисколько не боятся и не собираются выпрашивать мир у ордынцев, более того, властелин Московии своим дерзким долгим молчанием как бы предлагает хану Ахмату: мол, одолей меня, коль сможешь!

Хан Ахмат понимал, что поднять свое войско на новый прорыв через Угру он уже не сможет. Среди татарских военачальников царило уныние, храбрейшие из них пали в сече, а все прочие эмиры и беки были настроены на отступление, нежели на битву. Лишь ногайские вожди по-прежнему настаивали на продолжении попыток прорыва на русский берег. Однако их никто не слушал, поскольку ногайцев было немного по сравнению с прочей разношерстной массой ордынского войска.

После двухнедельного ожидания хан Ахмат решился написать московскому князю третье письмо. Это уже более походило на жест отчаяния и на последнюю попытку завершить эту войну достойным образом. Хан Ахмат в третьем своем послании к великому князю не заводил речь про дань и какое-либо отступное, он желал одного – мира. Хан Ахмат был готов договариваться о мире с любым из братьев Ивана Васильевича, либо с его сыном Иваном Молодым, либо с кем-то из московских воевод. На худой конец, хан Ахмат соглашался и на то, чтобы к нему в становище приехал кто угодно из окружения московского князя, лишь бы этот посланец имел полномочия заключить мир с Ордой.

Визирь Карамурза, писавший это письмо под диктовку хана Ахмата, не стерпел и возмутился на этот раз тем, как грозный повелитель Большой Орды унижает свое достоинство, выпрашивая мир у князя Ивана, коего он еще совсем недавно хотел поставить на колени.

– Мне думается, о светлейший, нет никакой необходимости отправлять это унизительное послание к московскому князю, – сказал визирь. – Очевидно, что князь Иван оставит без ответа и это твое письмо, повелитель. Мирный договор с Большой Ордой князю Ивану просто не нужен при том военном превосходстве, какое он имеет над нашим войском. Князь Иван желает на будущее, чтобы у него были развязаны руки.

Однако хан Ахмат не прислушался к мнению визиря и отправил свое третье письмо на левый берег Угры. В нем еще теплилась слабая надежда, что если не сам князь Иван, то кто-нибудь из его думных бояр настоит на том, чтобы Русь и Орда заключили равноправный мирный договор. Но и третье послание хана Ахмата осталось без ответа.

Глава девятая

Примирение

О том, насколько силен был натиск ордынцев на русские позиции во время их последней попытки силой прорваться на левый берег Угры, Тимофей смог осознать, только когда своими глазами увидел настоящие завалы из мертвых тел возле защитных частоколов и там, где стояли русские пушки. Тимофей видел, как много полегло русских ратников в лесу, близ самого широкого брода через Угру и на тропе, ведущей к русскому стану. Раненых к тому времени уже отвезли в лагерь, а убитых только начали собирать и подсчитывать, складывая окровавленные тела на земле длинными рядами.

Среди ратников и обозных мужиков, которые перетаскивали павших русичей на широкую лесную поляну, Тимофей вдруг узнал костолома Космыню, с которым ему доводилось встречаться несколько раз в тюремном застенке, куда он приходил вместе с Якушкой Шачебальцевым.

Тимофей окликнул Космыню по имени и подошел к нему, ведя коня в поводу.

Космыня с каким-то бородатым плечистым мужиком грузили мертвецов на телегу, запряженную гнедой кобылой. Увидев Тимофея, Космыня прервал свое занятие.

– Здрав будь, боярич! – произнес Космыня, отвечая на приветствие Тимофея. – Откуда и куда путь держишь?

– Везу из татарского становища ханское письмо к великому князю, – ответил Тимофей. – Но ты-то почто здесь?

– Боярин Ртищев вступил в войско, ну и я вместе с ним, – промолвил Космыня, утирая пот с лица. – Да что я, все тюремные служки и надзиратели взялись за оружие, придя сюда на берег Угры оборонять Русь от татарской напасти.

– Кто же узников стережет? – поинтересовался Тимофей.

– Все узники тоже в войско зачислены, таков был приказ государя, – ответил Космыня.

Оказавшись на лесной прогалине, где шел подсчет павших в сражении русичей, Тимофей увидел стоящих кучкой военачальников и среди них рыжебородого сотника Рутына. Военачальники стояли над телом какого-то погибшего русского воина, который, судя по скорбному виду воевод, был весьма заметной фигурой в русской рати.

Тимофей расслышал горестную реплику одного из воевод.

– Как сказать об этом великому князю, други? – проговорил военачальник.

У Тимофея сердце замерло в груди, а по спине прокатился леденящий холод. «Неужто в сече пал Иван Молодой?» – промелькнуло у него в голове.

Тимофей подбежал к группе военачальников и протолкался в середину их тесного круга. Перед ним на мерзлой притоптанной траве лежал бездыханный Якушка Шачебальцев. Пластинчатый панцирь на убитом носил на себе множество следов от ударов вражеских стрел и копий. Стальные пластины панциря сберегли Якушку от смертельных ран, смерть его настигла после удара саблей по шее. Этот сабельный удар рассек шею Якушки почти наполовину, перерубив важные шейные артерии. Лицо, плечи и грудь мертвого Якушки были покрыты густым слоем засохшей крови.

Упав на колени, Тимофей со стоном склонился над безжизненным телом Якушки Шачебальцева. Горячие слезы потекли из его глаз.

Ладони и пальцы Тимофея чувствовали холод мертвой плоти, но разум его не желал мириться с этой ужасной действительностью. Тимофей стонал и захлебывался слезами, тиская в ладонях холодную руку Якушки, лишь теперь осознав, как ему будет не хватать этого человека и скольким он ему обязан.

– Почто Данила Холмский позволил Якушке участвовать в битве с татарами? – обронил кто-то из воевод. – Придется ему теперь ответ держать перед великим князем.

– Якушка Шачебальцев был весьма важной птицей и подчинялся токмо государю, – прозвучал другой голос, – поэтому Данила Холмский был для него не указчик.

– Сколь ловок и храбр был Якушка в сече с нехристями, просто на диво! – подал голос сотник Рутын. – Немало татар полегло от его меча! Ратники шли за ним, как за архангелом Михаилом, видя его доблесть! Вельми горестно, други, потерять такого удальца.

– Все мы под Богом ходим! – заметил другой сотник. – Сегодня Якушку смерть скосила, а завтра кого-то из нас скосит.

Пришлось Тимофею стать радостным и горестным вестником одновременно. Он обрадовал великого князя вестью о победе над татарами и тут же опечалил его, сообщив о гибели Якушки Шачебальцева.

Иван Васильевич дал волю своему гневу, желая немедленно покарать Данилу Холмского за то, что тот не доглядел за Якушкой, позволив тому оказаться в самой гуще сражения. Однако думные бояре отговорили государя от поспешного решения, резонно заметив ему, что победа над ордынцами прежде всего есть заслуга воеводы Холмского.

«Ныне Данила Холмский столь любим и превозносим в народе, что его опала вызовет бурное негодование черни и войска, – сказал боярин Федор Хромой. – Опять же не нужно забывать, что орда хана Ахмата пока еще не убралась восвояси. Татары могут еще не единожды попытаться взломать нашу оборону на Угре. Пусть уж Данила Холмский и дальше верховодит нашим войском, пусть употребит с пользой для Руси свой полководческий дар!»

Скрепя сердце Иван Васильевич был вынужден согласиться с доводами Федора Хромого. И впрямь Данила Холмский стал для татар карающим мечом! Никто из прочих воевод не сможет сравниться с Данилой Холмским в военном мастерстве.

Гибель Якушки Шачебальцева сильно ударила по великому князю, который лишился своего всевидящего ока и всеслышащих ушей. Как Данила Холмский пребывает на своем месте, руководя войсками, так и Якушка Шачебальцев был незаменим в делах тайного сыска и распутывании заговоров. Оставшись без Якушки Шачебальцева, Иван Васильевич вдруг ощутил подле себя пустоту, грозящую ему тревогами и неведением опасностей, которые со временем могут обступить его жизнь и трон. Для отражения вражеских полчищ у Ивана Васильевича имелось войско и воеводы, а для распознавания изменников среди своих бояр и князей Ивану Васильевичу был нужен кто-то другой, способный заменить Якушку Шачебальцева.

Иван Васильевич долго думал, мысленно перебирая всех своих приближенных, на кого из них можно положиться в делах тайных и не всегда законных. Кому можно доверить свои сокровенные мысли и чаяния? Никто из ближнего круга государевых вельмож и слуг не годился на такую особую должность, не обладая теми достоинствами, которые имел покойный Якушка Шачебальцев. По этой причине Иван Васильевич пребывал в мрачном настроении.

Однажды дьяк Василий Долматов указал Ивану Васильевичу на Тимофея Оплетина, сказав, что в последние три месяца тот исполнял важные поручения Якушки Шачебальцева, являясь его ближайшим помощником. И среди великокняжеских гонцов Тимофей Оплетин был самым аккуратным и исполнительным. Василий Долматов посоветовал Ивану Васильевичу поставить Тимофея Оплетина на должность, которую до него занимал Якушка Шачебальцев.

«Тимофей кое в чем поднаторел, помогая Якушке в тайных делах, – молвил дьяк Василий государю. – У Тимофея имеются все задатки для такого рода дел. Он внимателен, рассудителен, не вспыльчив, не корыстолюбив, не робкого десятка. А то, что Тимофей слишком молод, так ведь и Якушка начинал свою деятельность на этом поприще в столь же юные годы».

Поразмыслив, Иван Васильевич произвел Тимофея Оплетина в дьяки, назначив его дознавателем и порученцем по особо важным делам. Все слуги и помощники Якушки Шачебальцева перешли под начало Тимофея Оплетина, который внезапно обрел власть, позволяющую ему в государственных интересах входить без стука в любую дверь и даже преступать христианские заповеди, если это нужно для дела.

* * *

Избавив Псков от угрозы немецкого вторжения, братья великого князя, вняв совету своей матери, решили бить челом Ивану Васильевичу, дабы примириться с ним окончательно. Андрей Большой был готов сделать шаг к примирению со старшим братом еще в сентябре, но тогда этому противился Борис Волоцкий, ожидавший больших уступок от великого князя. Когда до Бориса Волоцкого дошли слухи о раскрытии заговора в окружении Ивана Васильевича, организованного на деньги Литвы, и о победе русских полков над ордой хана Ахмата у берегов Угры, то это окончательно похоронило его надежды на «чудо», под коим князь Борис подразумевал внезапную смерть великого князя от яда или татарской стрелы.

Смирившись с неизбежным, Борис Волоцкий поехал вместе с Андреем Большим в городок Кременец, куда перебрался из Красного села Иван Васильевич со своей свитой.

Великий князь принял своих мятежных братьев милостиво и радушно. В присутствии московских бояр и своего духовника владыки Вассиана Иван Васильевич подтвердил все прежние права и вольности своих младших братьев, как удельных князей, присоединив к владениям Андрея Большого города Можайск и Рузу. Борису Волоцкому великий князь уступил три деревни под Вереей.

После кратких примирительных речей младшие братья целовали крест на верность старшему брату.

Во время этой процедуры всем собравшимся было видно, с каким внутренним усилием произносит Борис Волоцкий слова клятвы перед тем, как поцеловать большой позолоченный крест в руках владыки Вассиана. Если Андрей Большой был доволен примирением со старшим братом, получив во владение два города, то Борис Волоцкий чувствовал себя оскорбленным и униженным, получив от великого князя три жалкие деревни. Однако идти на попятный было уже поздно, поэтому князю Борису приходилось волей-неволей принимать условия великого князя.

Не особо пытался скрывать свои чувства к брату Борису и Иван Васильевич, знавший, кто именно затеял этот мятеж, кто подсылал ему подметные грамоты и ссылался с польским королем Казимиром. Догадывался Иван Васильевич и о том, что его брат Борис, с детства коварный и жадный, желает ему смерти и военных неудач. Будь у князя Бориса много золота, он тогда и сам организовал бы заговор против старшего брата.

«В моей воле и бедности ты жил до мятежа, брат, так же будешь жить и впредь», – было написано на лице у великого князя, когда он обнимался и целовался с братом Борисом во время торжественной присяги.

Примирившись с младшими братьями, Иван Васильевич тем не менее не отправил их к реке Угре, где продолжалось противостояние русских полков и орды хана Ахмата. Великий князь держал младших братьев с их дружинами в Кременце, якобы для собственной безопасности, на деле же опасаясь козней мстительного Бориса Волоцкого.

Сюда же, в Кременец, гонцы доставляли письма от хана Ахмата, который начал с угроз, а закончил приниженными просьбами о мире. Иван Васильевич намеренно не отвечал на послания хана Ахмата, понимая, что военное поражение вкупе с неудачной попыткой переговоров приведут того к полному краху. От хана Ахмата отвернутся многие татарские эмиры и беки, готовые служить лишь сильному и удачливому правителю Большой Орды. Хан Ахмат, не добывший в этом походе ни победы, ни добычи, таковым уже не являлся.

Наконец 26 октября, в Дмитриев день, ударили первые морозы и река Угра покрылась льдом.

Русские воеводы изготовили полки к битве, помня недавние угрозы хана Ахмата: мол, замерзнут реки, тогда для татар откроется много путей для вторжения на Русь. В ожидании нападения ордынцев прошло два томительных дня. Татары не двигались из своих становищ.

На третий день ожидания пришел ошеломляющий приказ от великого князя: всем полкам отступить от Угры на десять верст.

Данила Холмский кое-как утихомирил воевод, возмущенных тем, что великий князь принуждает их отступить перед татарами, до того не единожды разбитых в стычках с русичами на берегах Угры.

Полки свернули свои станы и отошли на десять верст к северу, растянувшись длинной линией от Медыни до Тарусы. Теперь татары могли без помех перейти Угру.

Тридцатого октября в ставку хана Ахмата прибыл посол от московского князя – это был боярин Иван Товарков.

К удивлению и негодованию хана Ахмата, русский посол завел речь не о заключении мира, а передал устное послание московского князя.

«Коль татарский хан силен не на словах, а на деле, то пусть его конница переходит через Угру, где пожелает, – устами посла сказал великий князь. – Русская рать готова встретить татар в чистом поле к северу от Угры».

Это был открытый вызов.

Хан Ахмат не дал послу никакого ответа, велев ему возвращаться к своему государю.

Весь остаток дня и почти всю ночь хан Ахмат провел в тягостных раздумьях, не покидая своего шатра.

На следующее утро хан Ахмат собрал своих военачальников на совет. Вернее, хан Ахмат собирался объявить предводителям туменов о своем решении перейти Угру и напасть на русское войско, где бы оно ни находилось. Однако огласить свое решение хан Ахмат так и не успел, поскольку большинство татарских военачальников, страшась надвигающейся зимней стужи и русских пушек, хором заявили, что пора возвращаться домой. Самым малодушным из эмиров и беков отступление русских полков от Угры казалось некой хитро обставленной ловушкой, в которую московский князь вознамерился заманить все ордынское войско.

Немногочисленные голоса тех военачальников, кто готов был идти до конца в противостоянии с Москвой, тонули в шумной разноголосице трусливых и упавших духом ордынских вождей, которые уважали мурзу Тулунбека и трепетали перед суровым Темир-Газой, не смея оспаривать их мнение, часто совпадавшее с мнением хана Ахмата. Ныне Тулунбек и Темир-Газа были мертвы, лишенного же их поддержки хана Ахмата никто не боялся.

Глядя на своих распоясавшихся вельмож, обвиняющих его во всех неудачах ордынского войска, хан Ахмат с внутренним страхом почувствовал, что власть ускользает из его рук. Если несколько дней тому назад хан Ахмат пытался выискивать среди своих эмиров и темников виновников недавних поражений, то теперь ему самому грозила участь стать козлом отпущения, на которого татарская знать готова свалить все недавние неудачи.

Неизвестно, чем закончился бы этот совет, если бы сторону хана Ахмата не приняли ногайские беки.

Мурза Ямгурчи, шурин Ахмата, брызгая слюнями и размахивая плетью, восстановил относительный порядок в ханском шатре. Этого злобного знатного ногайца побаивались все в окружении хана Ахмата.

Хан Ахмат успокоился и властным голосом объявил, что намерен принять вызов дерзкого князя Ивана и сойтись с московской ратью на левобережье Угры. В передовых туменах должны были двигаться ногайцы, вся прочая татарская орда должна была переходить через Угру, развернувшись широким фронтом, дабы при встрече с русскими полками применить стремительные фланговые охваты.

Распустив совет, хан Ахмат сел завтракать вместе с мурзой Ямгурчи и его братом Чалмаем. Разговор за завтраком шел о том, по каким дорогам татарскому войску наступать на Москву после того, как будет разбита русская рать.

Неожиданно прибежал визирь Карамурза, бесцеремонно прервав беседу хана Ахмата с двумя его шуринами.

– О светлейший, степные беки из родов кемкем, джиргин и алтан сворачивают юрты! – сообщил Карамурза. – Они заявляют, что уходят в донские степи. Они больше не хотят сражаться с урусами.

– Это Бисултан-собака мутит воду! – рассердился мурза Ямгурчи. – Его родичи из рода кемкем никогда не отличались доблестью! Надо казнить Бисултана, светлый хан, тогда все прочие смутьяны подожмут хвосты!

Смелый на язык Бисултан давно мешал хану Ахмату, поэтому он с готовностью ухватился за подвернувшуюся возможность свести с ним счеты. Хан Ахмат повелел начальнику своих нукеров обезглавить Бисултана и насадить его голову на копье.

– Пусть все войско увидит, как я поступаю с трусами! – сказал хан Ахмат.

Ханские нукеры вскочили на коней и помчались туда, где располагались шатры и повозки рода кемкем. Однако схватить и казнить Бисултана ханским нукерам оказалось не под силу, за последнего горой встали его родичи и друзья из других родов. Сотня ханских нукеров оказалась бессильной перед тремя тысячами рассерженных татар, потрясающих саблями и копьями.

– Глядите, братья, – кричал Бисултан, гарцуя на горячем степном скакуне, – хан Ахмат ни во что не ставит наши жизни! Мало того, что нам не выплачено жалованье за прошедшие месяцы и нас посылали на убой под огонь русских пушек, хан Ахмат готов рубить нам головы за то, что кое-кто из нас не желает задаром проливать кровь!

Слова Бисултана услышали многие из татарских вождей, эти слова были подобны искрам пламени, упавшим на сухую солому. В результате к трем степным татарским родам, возымевшим намерение уйти на юг, присоединились еще пять половецких родов, численность всадников которых равнялась целому тумену.

Чтобы воспрепятствовать уходу десяти тысяч половцев, одних ханских нукеров было явно мало. Хан Ахмат хотел было прибегнуть к помощи ногайцев, но вовремя одумался, понимая, что дикие ногайцы устроят кровавую резню, дабы завладеть юртами и лошадьми пяти донских половецких родов. Если на помощь донским половцам бросятся их собратья из прочих половецких племен, тогда спасать придется уже ногайцев, а надежных войск для этого у хана Ахмата не было. Поэтому, несмотря на яростные протесты Ямгурчи, хан Ахмат решил не удерживать силой тех кочевников, которые устали от войны и настроились на возвращение домой.

– Пусть убираются! – сказал хан Ахмат своим ногайским родичам. – Трусливые и слабовольные будут только обузой для нашего войска. Тринадцать тысяч всадников – это небольшая потеря. Эти люди все равно предали бы нас не сегодня, так завтра или во время сражения с русами.

Это отступление малой части ордынского войска породило в умах всего Ахматова воинства то же самое стремление избежать чреватой большими потерями битвы с русской ратью и уйти на юг, пока еще нет сильных холодов и степь не занесло глубоким снегом. Среди татар ходил слух, будто к русскому войску присоединились отряды из далеких северных земель: из Заонежья, Кубены, Заозерья, Важской и Двинской земель… Пришедшие оттуда ратники будто бы ростом выше воина, сидящего на коне, могучи, как лоси, и свирепы, как голодные медведи. Войско из этих северных светловолосых великанов хитрый московский князь берег до поры до времени, зная, что холодное время года эти неприхотливые витязи переносят лучше, чем жару и дождь. И вот князь Иван предпринял попытку заманить татарское войско на левобережье Угры, чтобы окружить ордынцев среди заснеженных лесов своими полками, расстрелять их из пушек и раздавить страшными северными великанами, которых не берет ни стрела, ни копье.

Вечер еще не наступил, а к хану Ахмату уже потянулись эмиры и беки из оставшихся ордынских туменов с одной и той же просьбой отпустить их домой. Кто-то из военачальников ссылался на то, что у воинов нет зимней одежды; кто-то сетовал на скудное питание, становившееся все хуже день ото дня; кто-то указывал хану Ахмату на большое количество раненых, за которыми нет должного ухода; кто-то говорил про всеобщее уныние в войске после гибели Тулунбека и Темир-Газы…

Хан Ахмат бранился и кричал на своих вельмож, гнал их прочь от себя, загораживая двери юрты своими нукерами. Эмиры и темники уходили к своим отрядам, но через какое-то время они вновь возвращались к белой ханской юрте, толкаясь у входа и прося хана Ахмата выслушать их.

Наступила ночь. По всему татарскому стану загорелись костры.

У костров кучками собирались воины, обсуждая уход донских половцев и трех татарских родов. Воины нарочито разговаривали громко, чтобы их могли услышать военачальники в своих шатрах. Большинство воинов тоже высказывались за прекращение этой бессмысленной войны, которая уже унесла жизни нескольких тысяч ордынцев и не принесла никакой добычи. Степняки не привыкли воевать таким образом.

Несколько дней хан Ахмат упрямо отказывался пойти навстречу своим эмирам и бекам, не желая бесславно уходить с берегов Угры. Между тем по ночам и даже при свете дня от ордынского войска откалывались отряды всадников и спешно уходили в южные привольные степи. Маленькие отряды ордынцев, по тридцать-пятьдесят воинов, старались ускользнуть из становища ночью или в рассветных сумерках, опасаясь злобных ногайцев и ханских нукеров. Большие курени, числом до тысячи воинов, уходили открыто днем, ни от кого не таясь.

Войско рассыпалось на глазах у хана Ахмата. Волей-неволей властелину Большой Орды пришлось отдать приказ об отходе на юг. Это случилось 9 ноября.

Снявшиеся с лагеря татарские тумены двинулись не прямиком на юг, а выбрав юго-западное направление. Такова была воля хана Ахмата, решившего напоследок отыграться на своем ненадежном союзнике – польско-литовском короле Казимире, войско которого так и не подошло к татарам на помощь. К юго-западу от Угры лежали Верховские княжества, входившие во владения Казимира. Все эти княжества располагались в верховьях заворачивающей к югу Оки, отсюда и назывались Верховскими. Правившие в этих княжествах русские князья признавали над собой власть Казимира, хотя больше тяготели к Руси, с которой у них были родственные и торговые связи.

Обозленные своими неудачами на реке Угре, ордынцы предали разорению верхнеокские города: Мещевск, Козельск, Мценск и Новосиль. Здесь татары наконец-то взяли кое-какую добычу, пригнали к своим обозам толпы русских невольников.

Король Казимир никак не ответил на этот подлый выпад хана Ахмата, то ли не успев отправить войско к верховьям Оки, то ли не пожелав ввязываться в распрю с ордынцами.

Покуда основное татарское войско грабило и жгло верхнеокские города, нукеры хана Ахмата, отряды его сыновей и союзники-ногайцы еще какое-то время продолжали стоять станом на правом берегу Угры. Было непонятно, на что еще рассчитывает хан Ахмат, какими надеждами себя тешит, глядя на заснеженные берега и на покрытое льдом русло Угры, возле которого так бесславно завершилась долгая эпоха ордынского ига над Русью.

Наконец 11 ноября откочевали на юг последние отряды татар во главе с самим Ахматом.

Глава десятая

Сеча на реке Упе

Об отступлении орды хана Ахмата от Угры Иван Васильевич узнал в Боровске, куда он перебрался со своим двором из Кременца, дабы быть поближе к войску. Эта весть вызвала ликование не только в ближайшем окружении великого князя, но и повсеместно в городах и селах всей Русской земли. Поход самонадеянного хана Ахмата завершился не просто поражением, но крахом татарского владычества над Русью.

Не теряя времени даром, Иван Васильевич повелел своим братьям с их конными дружинами, а также конным полкам князей Василия Верейского и Иосифа Дорогобужского преследовать уходящих на юг ордынцев, чтобы не позволить татарам опустошать московские владения на правобережье Оки. Миновать эти земли отступающие отряды хана Ахмата никак не могли.

Вместе с полком князя Василия Верейского Иван Васильевич отправил в этот рейд и Тимофея Оплетина, дав ему тайный приказ неприметно присматривать за Андреем Большим и Борисом Волоцким, вслушиваться в их речи и подмечать за ними малейший намек на измену. Это было первое серьезное поручение Тимофею Оплетину от государя в его новой должности.

Прощаясь с Тимофеем во дворе княжеского терема, дьяк Василий Долматов сказал ему вместо напутствия:

– Помни, друже, наставления Якушки Шачебальцева. На рожон не лезь, будь всюду неприметен, как тень. Всегда будь при оружии и начеку, помня при этом, что отныне твое главное оружие – острый ум.

Тимофей покидал Боровск с сильнейшим волнением в душе. Ему очень не хотелось ударить в грязь лицом перед государем, и в то же время он понимал, что для таких дел опыта у него совсем мало.

Тимофей ехал верхом на коне по мерзлой заснеженной дороге в колонне всадников князя Верейского, а в голове у него назойливо билась одна и та же беспокойная мысль: «Эх, Якушка! Почто же ты покинул меня так не вовремя! Как же я теперь обойдусь без тебя?..»

Старший сын хана Ахмата, Садехмат-хан, и ханский племянник Кайсым особенно болезненно восприняли бесславный уход татарского войска с берегов Угры. Оба жаждали военной славы и беспощадной мести московскому князю. Когда отступающие отряды хана Ахмата достигли реки Упы, притока Оки, Садехмат-хан и Кайсым вызвались совершить нападение на Тульскую пограничную крепость, входившую во владения Москвы. Хан Ахмат не стал отговаривать горячих степных царевичей от этого набега, полагая, что тем самым он хотя бы малой сторицей отплатит дерзкому князю Ивану за крупную неудачу татар на Угре.

Когда-то на месте Тульской крепости стоял небольшой городок Дедославль, входивший в Черниговское княжество. Во время первого нашествия Батыевой орды Дедославль был разорен монголо-татарами дотла, пролежав в руинах почти сто пятьдесят лет. Лишь при сыновьях Дмитрия Донского на берега реки Упы вновь пришли русичи, построившие здесь несколько сел и небольшую деревянную крепость. Первым воеводой в этой пограничной крепости был Яромир, по прозвищу Тул. (Тулом русичи называли колчан для стрел.)

Яромира со временем сменил другой воевода, но крепость почему-то с той поры стали называть Тульской. По одному из преданий, Яромир Тул сражался здесь с разбойными татарами и скончался от ран. Ратники погребли прах Яромира в подвале одной из бревенчатых крепостных башен. Сначала эта башня называлась Тульской, а затем это название закрепилось и за всей крепостью.

Сын и племянник хана Ахмата подступили к Тульской крепости во главе трех тысяч всадников.

Еще при подходе к этому самому южному укреплению Руси татары побывали в трех деревнях на берегах Упы, обнаружив их совершенно пустыми. Смерды из этих деревень со своими семьями и домашней живностью загодя перебрались под защиту валов и стен Тульской крепости. Живя многие годы на степном порубежье, здешние смерды всегда были начеку и умели быстро покидать свои дома, спасаясь от врагов из Степи.

Садехмат-хан со своими воинами остановился под Тульской крепостью, взяв ее в плотное кольцо. Судя по размерам крепости, защитников в ней, даже с учетом сбежавшихся сюда смердов, было не более трех-четырех сотен.

Кайсым со своим отрядом ушел к верховьям Упы, где тоже находились русские деревни и выселки. Пошарив в этих деревнях и не обнаружив там ни одной живой души, Кайсым со своими конниками вернулся к Тульской крепости.

Весь остаток короткого ноябрьского дня татары рубили длинные жерди в ближайшем лесочке, мастерили из них лестницы, с которыми на следующее утро собирались пойти на штурм пограничного русского городка. Два скуластых царевича с заплетенными в косы черными жесткими волосами, сидя у костра, жадно разрывали сильными пальцами изжаренную над огнем баранину, с чавканьем жевали ее и обменивались мыслями по поводу завтрашнего приступа. Они нисколько не сомневались в успехе. Русов в крепости мало, им не выдержать долго, когда татары ринутся на штурм со всех сторон. Пленных и скот царевичи собирались поделить поровну, и только юных русских дев было решено делить по жребию. Так было принято в монгольском войске еще со времен Чингисхана.

Ложась спать на войлочных попонах возле догорающих костров, никто из татар не догадывался о нависшем над ними грозном роке в виде семитысячной конной русской рати, идущей наметом по широкому степному шляху под холодным сиянием высоких ночных светил. Грозная русская колонна двигалась по следам татарских лошадей, хорошо различимых на белом снегу даже в сумерках.

Утром начался снегопад, но это не остановило татар, жаждущих спалить огнем пограничный городок московитов. Ордынцы подступили к Тульской крепости с трех сторон. С четвертой стороны, где был обрывистый берег реки Упы, подступиться было совершенно невозможно ни конному, ни пешему.

Первый штурм, несмотря на решительный натиск татар и их многочисленность, защитники Тульской крепости сумели отбить. При этом русским ратникам вовсю помогали жены и дочери смердов, взявшие в руки топоры и копья.

Садехмат-хан и Кайсым, посовещавшись, решили предпринять следующий приступ не с трех, а с двух направлений, чтобы штурмующие отряды татар могли сменяться, изматывая таким образом защитников крепости.

По сигналу костяной дудки спешенные ордынцы бегом устремились к валам крепости, волоча по снегу длинные, грубо сколоченные лестницы. Татарские лучники забрасывали зажженные стрелы внутрь бревенчатых стен городка, стремясь вызвать там пожары.

Садехмат-хан покрикивал на своих сотников, проносясь верхом на гривастом коне взад-вперед позади идущих на штурм степняков. Ему казалось, что воины двигаются недостаточно быстро, что вокруг слишком много лишней суеты и неразберихи.

Внезапно примчался нукер из дальнего дозора, сообщив о приближении конного русского войска.

– Что ты мелешь? – рявкнул на гонца Садехмат-хан. – Откуда здесь взяться русскому войску?

– Не ведаю, повелитель, – ответил воин. – Только урусы уже близко!

Выругавшись сквозь зубы, Садехмат-хан велел трубачу дать сигнал к прекращению штурма.

Отступив от валов Тульской крепости, татары стали садиться на лошадей, выстраиваясь отрядами по сто всадников. Каждый такой отряд ордынцев имел собственный бунчук из лошадиных хвостов.

Выехав на высокий берег реки Упы, Кайсым и Садехмат-хан увидели невдалеке на заснеженном речном льду приближающуюся колонну русских конников. Над колонной реяли багряно-черные стяги Твери и пурпурно-золотистые стяги Москвы.

– Русов не меньше четырех тысяч, брат, – проговорил Кайсым, разглядывая конную русскую рать сквозь колючие снежные вихри. – Одолеем ли мы их?

– Одолеем! – уверенно сказал Садехмат-хан. – Мы нападем на русов внезапно с двух сторон сразу. Лучники пусть стреляют по князьям и воеводам. Снегопад не позволит русам разглядеть численность нашего войска. Вперед, брат!

Разделив свои силы надвое, татары бросились в атаку, не ведая о том, что еще три тысячи русских конников, совершив обходной маневр, уже зашли ордынцам в тыл. В результате двухсотлетнего противостояния Руси с Ордой русские воеводы прекрасно изучили военную тактику татар, используя при случае военные хитрости ордынцев против них самих.

Конным русским отрядом, целью которого был удар татарам в спину, командовали братья московского князя Андрей Большой и Борис Волоцкий.

Битва двух конных ратей, татарской и русской, поначалу развернулась на заснеженном льду реки Упы. Внезапная атака татар внесла некоторое смятение в голову русской колонны, на которую обрушились сотни стрел. Однако по мере вступления в сражение всех русских полков туго пришлось уже татарам, которые стали откатываться к заросшим лесом оврагам. Царевич Кайсым получил рану в бедро от русского копья, поэтому помышлял уже не о битве, а о бегстве. Садехмат-хан, как разъяренный тигр, бросался на русских дружинников с саблей в руке, стремясь вырвать победу любой ценой. Нукеры Садехмат-хана гибли один за другим, заслоняя своими телами и щитами своего повелителя, утратившего всякое чувство опасности.

Появление на поле битвы дружин Андрея Большого и Бориса Волоцкого довершило разгром татарской конницы, угодившей в окружение по всем канонам заветов Чингисхана. Русичи изрубили две тысячи татар и взяв в плен около пятисот степняков. Среди пленников оказался и раненый ордынский царевич Кайсым.

Садехмат-хану каким-то чудом удалось прорваться сквозь боевые порядки русских полков и затеряться в заснеженной степи.

* * *

Эта победа наполнила Андрея Большого и Бориса Волоцкого горделивым самодовольством. Братья похвалялись перед воеводами тем, что в отличие от великого князя они не прятались от татар за лесными далями, едва им было дозволено присоединиться к русскому войску. Особенно витийствовал в этом смысле Борис Волоцкий, говоривший всем и каждому, что истинный правитель Москвы должен быть во главе рати, по примеру Дмитрия Донского, а не переезжать с места на место вдали от главных событий, выжидая их исхода. При этом Борис Волоцкий открыто намекал воеводам на себя и Андрея Большого, как более достойных претендентов на московский трон.

Слышал эти разговоры и Тимофей Оплетин, находившийся в свите князя Верейского.

На обратном пути к Оке победоносные конные русские полки задержались в городке Воротынске. Местные дворяне и купцы устроили для братьев великого князя и прочих воевод роскошный пир. На этом застолье было выпито немало хмельного питья, которое развязало языки многим пирующим, и прежде всего Борису Волоцкому.

Приближенные князя Бориса восхваляли его сверх всякой меры, отмечая в нем и мудрость правителя, и талант полководца, и долготерпение истинного христианина…

«Сколько несправедливостей вытерпел от старшего брата наш князь, сколько хулы и гонений! – молвили подвыпившие Борисовы гридни и дворяне. – Даже родительской любовью наш князь был обделен с детства. Иван Васильевич, став великим князем, был щедр на милости к кому угодно, токмо не к своему брату Борису. Хотя на войну с ливонцами, литовцами и казанскими татарами наш князь выходил с дружиной по первому зову Ивана Васильевича. В любом походе, как и в нынешнем, наш князь от опасностей не прятался. Может, потому-то Иван Васильевич и не жалует своего брата Бориса, ибо понимает, что в нем больше смелости и мужественности, коими всегда славились потомки Дмитрия Донского!»

Андрей Большой, которого после сытного обеда сильно клонило в сон, рано удалился с застолья. Вместе с ним ушли с пиршества и его люди. Князь Иосиф Дорогобужский тоже предпочел долгому сидению за столом с яствами крепкий сон, удалившись в опочивальню вскоре после ухода с пира Андрея Большого и его свиты.

Когда за окнами трапезной сгустились вечерние сумерки, число пирующих уменьшилось больше чем на половину. Многие из них вовсю храпели, сраженные хмелем, кто лежа на скамье, кто уронив голову на стол…

Прикидывался в дым пьяным и Тимофей, прикорнув в уголке на стуле. При этом Тимофей старательно вслушивался в беседу сидящих за длинным столом неподалеку от него Бориса Волоцкого и князя Василия Верейского. Из них двоих князь Борис был в большем хмельном угаре, нежели Василий Верейский. Однако именно князь Борис избрал столь щекотливую тему для этого разговора.

– … Ну, разве я не прав? – Борис Волоцкий встряхнул князя Верейского за плечо, вперив свой мутный взор тому в очи. – Разве нет истины в моих словах, брат? Ежели все простые православные русские люди ходят под Богом, занимаясь своими повседневными делами, то мы, князья, существуем и под Богом, и под капризной волей великого князя. Сколько было княжеских уделов при моем отце Василии Темном? Более тридцати, ты сам знаешь, брат. Сколько уделов осталось при моем старшем брате Иване Васильевиче? Чуть больше десятка, так-то!

Борис Волоцкий многозначительно вскинул кверху указательный палец.

В дальнейшей беседе Борис Волоцкий стал приводить примеры того, как великий князь уничтожает удельных князей или изгоняет их в чужие края, забирая себе их земли и города. При этом голос Бориса Волоцкого из дружелюбно-доверительного превратился в гневно-недовольный. Из приведенных примеров было видно, что великий князь не очень-то разборчив в средствах, добиваясь дробления и уничтожения уделов зависимых от Москвы князей. Из всего сказанного становилась понятной окончательная цель Ивана Васильевича – полное уничтожение удельной княжеской системы.

– Мой спесивый старший брат хочет стать единственным князем на Руси, низведя всех прочих князей в боярское сословие либо просто истребив их, как паршивых овец! – злобно прошептал Борис Волоцкий, дыша тяжелым винным перегаром в лицо своему собеседнику. – Гляди, брат, доберется великий князь и до тебя, ибо твой удел совсем недалече от Москвы.

– Я верно служу Ивану Васильевичу, – промолвил Василий Верейский, – не станет он меня удела лишать. Не посмеет!

– Глупец! – скривился князь Борис. – Моему старшему брату плевать на таких, как я и ты. Вспомни моего брата Юрия, умершего бездетным, потому что Иван Васильевич запретил ему жениться. Юрий честно служил великому князю, это все знают. Но Иван Васильевич возжелал завладеть уделом Юрия и добился своего, наплевав на кровное родство и братскую любовь! Вспомни князя Михаила Стародубского, брат, которого Иван Васильевич извел ядом. А ко князю Родиону Мещерскому Иван Васильевич подослал убийц, желая прибрать к рукам его удел. И ведь прибрал, мерзавец!

Борис Волоцкий сердито ударил по столу кулаком.

– Что же делать? – в легкой растерянности пробормотал Василий Верейский.

– Выход один, брат, – понизив голос, ответил князь Борис, – убрать Ивана Васильевича! Покуда этот злыдень не прикончил всех нас одного за другим!

– И… кто же станет великим князем? – насторожился князь Василий.

– По старшинству трон должен достаться Андрею Большому, – сказал Борис Волоцкий, – а коль он не пожелает себе такой чести, тогда я стану великим князем! – Князь Борис ударил себя кулаком в грудь. – Иль полагаешь, брат, что мне сие не по плечу?

Василий Верейский тяжело вздохнул и еще хлебнул вина из чаши.

Было видно, что он во многом согласен с князем Борисом и обеспокоен своим будущим, однако безоговорочно выступить против Ивана Васильевича Василий Верейский все же не мог.

Чувствуя это, Борис Волоцкий дружески обнял князя Василия за плечи, проговорив немного заплетающимся языком:

– Поразмысли над моими словами, брат. Поразмысли! Сегодня Сутулый тебе милостиво улыбается, а завтра угостит тебя питьем с ядом.

Сутулым за глаза прозвали Ивана Васильевича его братья и приближенные, поскольку у великого князя была привычка немного горбиться при ходьбе.

* * *

Великий князь по-прежнему находился в Боровске, когда вернувшийся из похода Тимофей Оплетин предстал перед ним с отчетом обо всем, что ему удалось подслушать из сказанного государевыми братьями на трезвую голову и во хмелю.

Иван Васильевич выслушал Тимофея, сидя в кресле с подлокотниками и попивая целебный отвар из глиняной кружки. Во время конных поездок на холодном ветру государь простудил горло. Тимофей стоял перед великим князем, сняв шапку.

Они были одни в светлице. Великий князь удалил даже преданного Василия Долматова, не желая, чтобы тот услышал лишнее.

– Ничего иного я и не ожидал от своего братца Бориски? – проворчал Иван Васильевич, допив отвар и передав пустую кружку Тимофею. – Вот злыдень узколобый! Всю жизнь он нож на меня точит! Свернул бы ему шею, да матушку жалко, она ведь станет слезы лить по этому ничтожеству.

Великий князь прокашлялся, помолчал, хмуря густые черные брови, затем холодно и непреклонно промолвил:

– Этих двоих рано или поздно придется убрать, тут уж ничего не поделаешь! Подумай, Тимоша, как это можно сделать без лишнего шума. Токмо устранить их нужно не обоих враз, а одного за другим…

Тимофей невольно побледнел, переспросив:

– Не пойму я, государь, о ком ты молвишь? О Василии Верейском и своем брате Борисе, что ли?

– Я имею в виду Бориску и Андрея Большого, – строгим голосом пояснил великий князь. – Я понимаю, тебе дико это слышать, но мера эта вынужденная, поверь. Мне огромное государство блюсти нужно и от внутренних распрей уберечь! Киевская Русь стала добычей кочевников и литовцев, поскольку постоянно была раздираема распрями удельных князей. Московская Русь благодаря моим стараниям скоро избавится от этого зла, на смену удельным князьям придут верные мне мелкопоместные дворяне.

– А как же христианские заповеди, государь? – невольно вырвалось у Тимофея.

– Дай-ка мне вон ту книгу! – властно обронил Иван Васильевич, указав Тимофею на толстый фолиант в кожаном переплете, лежащий на широком подоконнике.

Тимофей безмолвно передал тяжелый том прямо в руки великому князю.

Открыв книгу, Иван Васильевич принялся уверенно перелистывать страницы, мельком пробегая взглядом текст, написанный красивыми ровными буквами; основной текст книги был написан черными чернилами, заглавные буквы абзацев были выписаны красными чернилами. Отыскав нужное место в книге, Иван Васильевич жестом подозвал к себе Тимофея.

– Читай вслух! – повелел государь, ткнув узловатым пальцем в начало нужной строки.

Тимофей взял раскрытую книгу на руки, как маленького младенца, и, отступив от великого князя на один шаг, стал читать негромким голосом.

– «Что было, то и будет; что делалось, то и будет делаться; и нет ничего нового под солнцем…» – прочитал Тимофей.

– Это сказал пророк Екклесиаст, – сделал пояснение Иван Васильевич, когда Тимофей недоумевающе взглянул на него. – Ты держишь в руках «Ветхий Завет», друг мой. Это книга книг, кладезь мудрости!

Устроившись поудобнее в кресле, великий князь пустился в разъяснения, дабы Тимофею стал понятен глубокий смысл изречения Екклесиаста.

– Поверь мне, друг мой, все злодеяния, творимые ныне людьми не токмо на Руси, но и по всей земле, творились некогда и до нас, – чуть хрипло молвил Иван Васильевич, задумчиво покачивая головой. – Все это отражено в древних книгах. Римские кесари и византийские василевсы, арабские халифы и франкские короли, хазарские каганы и персидские шахи – все токмо и делали на протяжении многих веков, что убивали близких и дальних родственников по разным причинам и разными способами. Такова уж людская природа, друг мой, испорченная властью и сребролюбием. Сюда же можно причислить неверность жен, блудливость дев, непочтение детей к родителям и, наоборот, жестокость родителей к собственным чадам… – Иван Васильевич вновь закашлялся, прикрыв рот ладонью.

Затем великий князь продолжил более тихим голосом, но с прежним пылом убежденного в своей правоте человека:

– Заниматься исправлением людских пороков столь же бессмысленное занятие, как попытки повернуть реки вспять. Это подметил мудрый Екклесиаст еще задолго до рождения Христа. Как сменяются постоянно времена года, столь же постоянно и люди будут совершать одни и те же ошибки, творить те же самые злодеяния, раскаиваться в содеянном и насмехаться над праведниками, творящими добро не ради выгоды. На том стоял и стоять будет мир до скончания времен!

В конце беседы Иван Васильевич вспомнил про князя Ивана Калиту, начавшего собирать русские земли вокруг Москвы, упомянул про его сына Симеона Гордого, а также про его внука, знаменитого Дмитрия Донского. Все эти московские князья, по словам Ивана Васильевича, упорно двигались к двум целям: к свержению татарского ига и к сокращению владений удельных князей.

– Думаешь, мне легко отдавать тайные приказы к устранению неугодных людей. – Иван Васильевич откинулся на спинку кресла, ощутив приступ сильной слабости во всем теле. – Эх, Тимоша!.. Влачу я на себе груз тяжких грехов, и ждет меня за это после Божьего суда адское пламя! Но иду я на эти прегрешения единственно ради укрепления своей державы, доставшейся мне от предков, влачивших тот же тяжкий крест. – Великий князь помолчал и негромко добавил: – Отец мой Василий Темный проявил слабину однажды и был ослеплен за это своими же братьями. Вспомни об этом, Тимоша, когда захочешь осудить меня за жестокость.

Тимофей вышел из покоев великого князя, переполняемый самыми противоречивыми мыслями. Итак, ему выпало на долю стать тайным карающим мечом Ивана Васильевича, а также его всевидящим оком и преданным слугой. Лишь теперь Тимофею стали понятны туманные фразы и полунамеки, которые он слышал из уст Якушки Шачебальцева. Отныне и ему самому придется жить с оглядкой и постоянно лгать даже самым близким людям. Тимофей вспомнил про Ульяну, на которой он собрался жениться по весне, и на душе у него стало совсем нехорошо, ибо замешивать ложь и недомолвки в отношения с любимым человеком было не в его характере.

Спускаясь по скрипучим теремным ступеням с верхнего яруса бревенчатого дворца на нижний, где находились помещения слуг, Тимофей столкнулся с Василием Долматовым, который наоборот поднимался наверх.

– Ну что, похвалил тебя государь или пожурил? – обратился к Тимофею секретарь с добродушной усмешкой. – Что-то ты, брат, невесел.

– Устал я, как собака, – ответил Тимофей. – Вот иду отсыпаться.

– Сначала зайди к казначею, приятель, – сказал дьяк Василий. – Тебе причитается жалованье и вознаграждение за выполненную работу.

Тимофей кивнул и вновь затопал вниз по ступеням, но, внезапно остановившись, он задрал голову и окликнул Василия Долматова.

– Где сейчас Ульяна? – спросил Тимофей. – Она здесь, в Боровске?

– Уехала твоя Ульяна в Москву, – ответил сверху дьяк Василий. – Велела передать, что любит и ждет тебя. И еще, что скоро ты станешь отцом!

Коротко рассмеявшись, Василий Долматов ушел наверх, в покои великого князя, писать новые письма и приказы.

У Тимофея от нахлынувшей волнительной радости подкосились колени. Он сел на широкую дубовую ступеньку лестничного пролета, обхватив ладонями свои горячие щеки. Скоро он станет отцом! У них с Ульяной родится сын или дочь. Жизнь не стоит на месте. Несмотря на любые невзгоды, люди влюбляются и производят на свет детей, плоды своей любви.

«Воистину, что было, то и будет, – подумал Тимофей, – что делалось, то и будет делаться. И нет ничего нового под солнцем!»

Глава одиннадцатая

Голова хана Ахмата

Садехмат-хан с остатками своего отряда догнал орду хана Ахмата близ верховьев Дона. Хан Ахмат разбил стан на донском берегу, будучи уверенным в том, что его старший сын и племянник вернутся из набега на Тульскую крепость обремененные добычей. При виде измученных бегством людей Садехмат-хана и узнав о пленении русичами племянника Кайсыма, хан Ахмат впал в угрюмое молчание, удалившись в свою юрту и не желая никого видеть.

Когда настало время полуденной молитвы и в ханский шатер пришел мулла с Кораном в руках, то хан Ахмат набросился на него с плетью.

– Меня все предали! И твой Аллах тоже предал меня! – гневно кричал хан Ахмат, награждая ударами плети мечущегося в испуге муллу. – Убирайся отсюда, негодяй! Молись сам своему Аллаху!

Толстый мулла в белой чалме и длинном халате выскочил из ханской юрты, как ошпаренный кипятком.

Измена и неповиновение и впрямь давали о себе знать хану Ахмату постоянно с момента его ухода от берегов Угры.

Ордынские военачальники, разорившие по приказу хана Ахмата Верховские княжества, так и не пришли к верховьям Дона, куда им было велено привести свои тумены со всей награбленной добычей. Хан Ахмат напрасно прождал своих эмиров и беков целых пять дней.

На шестой день мурза Ямгурчи объявил хану Ахмату, что ногайская конница уходит от него на юг. Ямгурчи не скрывал своей досады от того, что он не пошел с основным ордынским войском грабить верхнеокские города, оставшись вместо этого с ханом Ахматом. Степные татарские и половецкие беки, как видно, поделили захваченную добычу между собой, даже не подумав делиться с ханом Ахматом и ногайцами.

После ухода ногайцев в стане хана Ахмата осталось всего восемь тысяч всадников, из которых две тысячи были те же ногайцы, являвшиеся частью приданого Чичек-хатын. Гарем хана Ахмата находился в его обозе, охрану которого и осуществляли ногайцы, возглавляемые Чалмаем, братом Чичек-хатын.

Садехмат-хан убедил отца повернуть от Дона на юго-восток, чтобы прямиком выйти к Волге и не встречаться с куренями тех степных беков, которые владели пастбищами по притокам Дона. В нынешних условиях кочевая татарская знать была не менее опасна для хана Ахмата, лишившегося военной силы, как и русская рать.

– Отец, тебе нужно как можно быстрее добраться до Сарая! – молвил Садехмат-хан. – Сарай укреплен стенами, это хоть какая-то защита от готовых на любую подлость степных эмиров. Со временем ты соберешь новое сильное войско и сокрушишь дерзкого московского князя!

Хан Ахмат послушал своего старшего сына и повел остатки своей орды на юго-восток, с горечью сознавая, что из могучего владыки он превратился в жалкого беглеца.

Злой рок продолжал преследовать хана Ахмата. Во время стоянки у реки Хопер нукеры привели в ханскую юрту татарского торговца, пробиравшегося в Казань степным путем. Торговец, не смея взглянуть в лицо хану Ахмату, поведал ему о том, что его столица еще в конце сентября была опустошена русским войском, пришедшим с верховьев Волги на кораблях. Торговец в ту пору пребывал в Сарае, поэтому стал свидетелем разорения русичами ханского дворца, домов татарской знати и торговых кварталов ордынской столицы. Русские ратники угнали в полон несколько тысяч молодых женщин и детей.

После такого известия хану Ахмату показалось, что у него земля уходит из-под ног. Войска у него нет, союзники его покинули, столица опустошена русской ратью.

«Что делать и куда повернуть коней?» – мысленно терзался хан Ахмат.

После долгих унылых раздумий хан Ахмат собрал на совет шестерых своих сыновей, визиря Карамурзу и шурина Чалмая. Предстояло решить, продолжать ли путь в Сарай или затеряться до весны где-нибудь в приволжских степях.

Трусоватый Карамурза страшился ехать в Сарай, но и зимовать в степи он тоже боялся не меньше, говоря, что недруги хана Ахмата с одинаковой легкостью могут отыскать его повсюду. Карамурза советовал хану Ахмату искать убежище в Казани, поступив на службу к тамошнему хану Али.

Однако хан Ахмат с негодованием отверг совет визиря, посчитав унижением для себя пресмыкаться перед ханом Али, который страшится Москвы, как огня.

– Али-хан из страха перед московским князем, скорее всего, даже не впустит меня в ворота Казани, – раздраженно промолвил хан Ахмат, – а если и впустит, то лишь затем, чтобы выдать мою голову князю Ивану.

Мнения сыновей хана Ахмата разделились. Старшие, Садехмат-хан и Муртаза, заявляли отцу, что ему необходимо вернуться в Сарай, ибо он – хан Большой Орды, которому не пристало скитаться в степи и тем более просить прибежища у чужого трона.

– Не пройдет и года, как Сарай оправится от разорения, – сказал Муртаза, – ведь этот город стоит на караванных путях. Торговля вновь напитает Сарай богатством и процветанием! Пусть русы растащили утварь и сокровища из ханского дворца, но сам дворец как стоял, так и стоит. Ханский дворец в Сарае даже в опустошенном виде смотрится величественнее, нежели казанский дворец Али-хана.

Муртаза знал, что говорил, поскольку ему в прошлом довелось побывать в Казани вместе с посольством из Сарая. Он видел тамошний дворец и ханскую крепость на холме.

– Отец, тебе нужно всеми имеющимися силами отстаивать Сарай, иначе его захватит крымский хан или правитель Ас-Тархана, – вторил брату Муртазе Садехмат-хан. – Сарай не просто торговый город и ханская цитадель, это изваянный в камне символ могущества Большой Орды! Хан, владеющий Сараем, уже велик сам по себе. Отец, Сарай непременно должен остаться за нашим родом! Ханский трон можно возить за собой и по степи, но истинное величие трону придают лишь высокие дворцовые чертоги!

Младшие сыновья хана Ахмата склонялись к тому, что так уж дорожить Сараем вовсе не следует. Они полагали, что сила Большой Орды не в торговле и взимаемых данях, но в кочевом родовом укладе, от которого за последнее столетие, к сожалению, отошли ордынские ханы и окружающая их татарская знать.

– Нам ли не знать, чем это закончилось, – молвил рассудительный, несмотря на юные годы, Шейх-Ахмат, средний сын хана Ахмата. – Жизнь в богатом городе, полном рабов и наложниц, изнежила ордынских ханов и их вельмож. Военные тяготы далеких походов стали им не по плечу. Этим воспользовались походные эмиры и темники, державшие под своей рукой многие тысячи воинов-кочевников. Темники стали свергать неугодных ханов, сажая на трон совершенно ничтожных царевичей и истребляя придворную знать. Таким образом сумели возвыситься Ногай и Мамай, два безродных выскочки…

Шейх-Ахмат настаивал на том, что разумнее всего привести к покорности хотя бы часть степных беков, создать небольшое, но боеспособное войско, опираясь на которое его отец со временем сможет восстановить свое пошатнувшееся могущество среди кочевых племен.

Сказанное Шейх-Ахматом пришлось не по душе хану Ахмату прежде всего потому, что он сам, подобно Мамаю, убил хана-чингизида и занял его трон. Хан Ахмат совершил это в свое время, опираясь на конные отряды степных беков, которым он пообещал отдать Сарай на разграбление. Утвердившись в Сарае на троне чингизидов, хан Ахмат забыл про свои обещания, дав понять степным бекам, что он отныне лев, а они свора шакалов, зависимая от него. Теперь эта свора шакалов крайне опасна для хана Ахмата, не имеющего ни сильного войска, ни денег, чтобы это войско собрать.

Младшие сыновья хана Ахмата тоже советовали ему сражаться не за опустошенный Сарай, а за степные угодья в междуречье Волги и Дона. Младшие царевичи ставили отцу в пример Ногайскую Орду, где не было никаких городов, а только разбросанные по степи кочевья.

– Пусть ногайцы бедны, зато они сплоченны и неприхотливы, их боятся все соседи, – молвил самый младший из сыновей хана Ахмата, Султан-хан. – Большая Орда велика, но населяющие ее племена разобщены, городские татары недружелюбны к татарам кочевым. Пусть города остаются средоточием торговли, но ханская ставка должна располагаться в степи, ведь так завещал великий Чингисхан.

Лишь один человек в этом собрании не проронил ни слова, это был Чалмай, шурин хана Ахмата. Все собравшиеся на совет считали Чалмая простаком, поэтому от него никто и не ждал дельного совета. Чалмай ушел с совета самым первым, утомившись внимать длинным чужим речам, слушать споры и пререкания.

Выслушав мнения своих сыновей, хан Ахмат объявил свое решение.

– Идем в Сарай, где и будем зимовать, – сказал он. – Скорее всего, дети мои, нам теперь придется воевать с крымским ханом, который наверняка воспользуется нашим трудным положением и по весне бросит свою конницу на наши владения. Поэтому нам нужно находиться в Сарае, откуда удобнее всего отражать набеги крымцев.

За пятнадцать лет правления Большой Ордой хан Ахмат так привык к городской жизни в Сарае, что чувствовал себя в полной безопасности только там, за кирпичными стенами Гулистана, в каменной твердыне ханского дворца. Русы разграбили Сарай, но, по слухам, не разрушили ни дворец, ни крепостные стены.

«Я велю разрушить часть домов в Сарае, чтобы взять камни и кирпичи из их обломков на починку городских стен, – думал хан Ахмат, отпустив сыновей и визиря. – Я прикажу выкопать глубокие рвы вокруг Гулистана, заполнив их речной водой из Ахтубы. Если понадобится, я велю насыпать вокруг города валы в двадцать локтей высотой, надстрою крепостные башни, огорожу городские кварталы частоколами. Я вооружу женщин и рабов, но не отдам Сарай никому!»

С такими воинственными мыслями хан Ахмат лег спать в тот вечер.

Утром хана Ахмата разбудил взволнованный Карамурза, сообщивший ему, что незадолго до рассвета ногайцы во главе с Чалмаем снялись с лагеря и ушли на юг.

– Ну и ладно! – проворчал хан Ахмат, облачаясь в теплый чапан. – Я никогда не доверял Чалмаю и его головорезам.

– Это еще не все, повелитель, – добавил визирь. – Вместе с Чалмаем сбежала и Чичек-хатын. Ее юрта пуста.

– Так это же замечательно! – рассмеялся хан Ахмат. – Наконец-то я избавился от этой тонконогой кривозубой ведьмы! Я бы наградил тебя, друг мой, за столь приятные вести, но, к сожалению, все имеющееся у меня злато-серебро я уже роздал тем воинам, которые пока еще преданы мне.

В конце декабря поредевший отряд хана Ахмата добрался наконец до Волги и двинулся вдоль правого волжского берега на юг. До Сарая оставалось уже совсем недалеко, когда воины хана Ахмата наткнулись в прибрежных тростниковых зарослях на кучку бродяг – это были саксины, изгнанные с обжитых земель татарами и вынужденные неприкаянно скитаться между кочевьями татар и половцев, нанимаясь в пастухи.

Бродяги поведали хану Ахмату о том, что несколько дней тому назад из Сарая ушли ногайцы, бесчинствовавшие в городе почти две недели. Ногайцы расхитили в столице Большой Орды все, что там еще оставалось после осеннего грабежа русской судовой рати. Ногайцы перебили всех немощных старцев, все прочее население угнав в рабство. Спастись удалось лишь тем жителям Сарая, кто успел спрятаться в камышах на речных островах или, сев на коня, умчался по льду Ахтубы к другому берегу, заросшему лесом.

Это оглушительное известие повергло хана Ахмата в нервную оторопь. Судьба словно издевалась над ним!

Теперь уже ни Муртаза, ни Садехмат-хан не советовали хану Ахмату приближаться к Сараю. Ногайская Орда может находиться где-нибудь неподалеку, говорили ему сыновья, и мы просто угодим в ловушку, если вступим в Сарай.

Хан Ахмат со своими людьми повернул обратно к волжской излучине, намереваясь добраться до кочевий дружественных ему половецких родов, откуда двое из его сыновей выбрали себе невест.

Где-то у волжской луки в холодной продуваемой ветрами степи, по злой иронии судьбы, отряд хана Ахмата наткнулся на ногайскую конницу, возглавляемую мурзой Ямгурчи. Хан Ивак, владыка Ногайской Орды, повелел Ямгурчи отыскать и убить хана Ахмата. Рыская вдоль волжских заснеженных берегов, Ямгурчи каким-то чудом столкнулся с тем, кого искал целый месяц. В произошедшей яростной битве хан Ахмат и два его сына были убиты. Остальным Ахматовым сыновьям удалось ускользнуть от безжалостных ногайцев.

Битва, в которой пал хан Ахмат, случилась 6 января 1481 года.

* * *

Русские полки стояли на реке Угре и на Оке близ Калуги до праздника Рождества Христова – 25 декабря. Хотя отряды ратников из самых отдаленных городов и весей были распущены по домам еще в ноябре, Иван Васильевич не распускал самые боеспособные полки до конца декабря из опасения, что орда хана Ахмата может нанести неожиданный удар где-нибудь в другом месте южного порубежья Руси.

Наконец, когда дошли слухи, что татарские тумены откочевали на юг и рассеялись по степям, русская рать разошлась по городам.

Великий князь прибыл из Боровска в Москву во вторник 28 декабря.

Летописец отметил это в своем труде такими словами: «… И возрадовались и возвеселились все люди в Москве превеликою радостью! Великий князь вступил в Успенский собор, возблагодарив Бога и Пречистую Богородицу и всех Святых Чудотворцев за избавление от поганых, за укрепление христианского воинства против бесчестного хана Ахмата, за вразумление братьев его, крамолу задумавших в сию тяжкую годину, но одумавшихся и заступивших в стремя для защиты Руси от татар.

…В ту же зиму вернулась в Москву великая княгиня Софья с детьми из Белоозера. И много прочих боярских жен и детей прибыли в Москву из-за Волги, где они укрывались от безбожных татар. И радость, и ликование были повсюду; благодарственные молебны творились в храмах, и колокола возвещали повсюду о великой победе православия над бесерменством и об избавлении Русской земли от поганского ига».

В феврале 1481 года в Казань прибыл посол от московского князя, чтобы заключить новый договор с Али-ханом. Послом был боярин Иван Товарков.

В ханском дворце московскому послу был оказан высочайший прием, вся местная татарская знать собралась в тронном зале для обсуждения условий нового договора. Желая выказать посланцу властелина Московии свое расположение, Али-хан велел своим слугам преподнести Ивану Товаркову некий круглый предмет на серебряном подносе, укрытый шелковым платком.

– Что это? – удивленно спросил посол.

Сидящий на троне Али-хан с улыбкой хлопнул в ладоши.

Один из слуг легким движением сдернул платок, и оказалось, что на подносе лежит мужская отрубленная голова, провяленная над дымом костра.

Боярин внимательно оглядел мертвую голову, желая понять, в чем тут подвох. Ему показалось, что он уже где-то видел это скуластое лицо с маленькой бородкой.

«Ба! Да это же хан Ахмат! – вдруг осенило Ивана Товаркова. – Вернее, то что от него осталось».

Боярину вспомнился его приезд в ставку Ахмата на реке Угре, когда он передал хану устное послание от Ивана Васильевича. Это было в прошлом году, в октябре.

– Кто же убил хана Ахмата? – спросил по-татарски Иван Товарков.

– Ахмата убили ногайцы, – ответил Али-хан, – а его голову привез мне визирь Карамурза, просясь ко мне на службу. Я подумал, московскому князю будет приятно узнать, как окончил свои дни его злейший враг. Если хочешь, посол, можешь отвезти эту голову в Москву.

Иван Товарков поблагодарил Али-хана за доброе известие, но от такого дара вежливо отказался.

Content

Виктор Поротников
Русь против Орды. Крах монгольского Ига

Часть первая

Глава первая Раздумья хана Ахмата

Глава вторая Ногайская родня

Глава третья Заботы московского князя

Глава четвертая Узники

Глава пятая Великокняжеский гонец

Глава шестая Якушка Шачебальцев

Глава седьмая Нити заговора

Глава восьмая Ханская басма

Глава девятая Полчища хана Ахмата

Часть вторая

Глава первая Борис Волоцкий

Глава вторая Подметная грамота

Глава третья Смотр в Коломне

Глава четвертая Смятение в Москве

Глава пятая Иван Молодой

Глава шестая Красное село

Глава седьмая Пояс Пречистой Богородицы

Глава восьмая В ставке хана Ахмата

Глава девятая Примирение

Глава десятая Сеча на реке Упе

Глава одиннадцатая Голова хана Ахмата