Дмитрий Правдин

Записки из арабской тюрьмы

Глава 1

Сегодня, пятого июня 2008 года, мы должны лететь после отдыха в Республике Тунис назад, в Питер, но я почему-то здесь, а моя подруга Наталья в… морге. Что происходит? Почему я здесь, в камере этой арабо-африканской тюрьмы?

За моей спиной глухо лязгнул засов, человек, одетый в незнакомую темно-синюю форму, ловко навесил и закрыл замок, подмигнул мне сквозь решетку, что-то гортанно произнес и ушел. И я остался один в зловонной холодной комнате. Сквозь полумрак осмотрелся: камера два на полтора метра. Мебель отсутствует, на полу лежит циновка из каких-то местных растений, жесткая, заскорузлая. Сверху два грязных суконных одеяла. Одним, похоже, укрываться, другое — под голову. В углу унитаз, вмурованный вровень с полом, сбоку медный кран с холодной водой — для соблюдения гигиены. Туалетная бумага в мусульманских странах не в почете, встретишь только в отелях. Стены толстые, массивные, сложенные из какого-то желтого камня, и от них веет прохладой. До потолка метра четыре, до половины исписаны по-арабски. Похоже, традиция оставлять автографы на стенах интернациональная, в России страдалец не преминет написать: «Здесь был Вася», «Смерть поганым мусорам» и т. п. Арабы не отстают и выводят: «Здесь были Ахмед и Фаузи», «Тут сидел Мустафа с дружбанами», «Шуртый»(полицейский) — мибон (матерное тунисское слово, обозначающее пассивного педераста). Дверь снизу на метр из цельного стального листа, сверху решетка, закрытая снаружи на засов и фиксированная навесным замком. Как я потом узнал, здание тюрьмы еще турки воздвигли в XVII веке. Позже французы несколько раз перестраивали. В настоящее время используется как КПЗ. Лампы в камере нет, окна отсутствуют, свет попадает из коридора сквозь дверную решетку. Просто, но со вкусом — настоящий каменный мешок. Насколько я сумел заметить, дальше по коридору, по обе стороны, еще с десяток камер. Стоящая перед ними обувь красноречиво говорила, что забиты они людьми под завязку. Моя камера номер один — одиночка, в самом начале, сразу возле входа справа. Вход в коридор закрыт еще одной дверью, за ней дежурные дубаки (охранники). В камере довольно прохладно, но жутко несет немытым человеческим телом, мышами и туалетом.

Напротив меня через коридор — прогулочный дворик. Помещение метров десять на десять. Три стены изготовлены из того же желтого камня, четвертая, где вход, — сплошная решетка, как в зоопарке. Потолка нет, его заменяют решетка, оплетенная колючей проволокой, и прозрачно-голубое африканское небо. Вид как на ладони, но внутри пока никого не видно.

Несколько раз обошел свое новое жилище по периметру, привыкая к новой обстановке, затем сел на циновку и задумался. Голова не работает, отказывается подчиняться — сказывается насыщенно-кошмарный день, шок от ЕЕ смерти, усталость от многочасовых допросов. Сил нет, совершенно вымотался за последние сутки, надо отдохнуть и собраться с силами. Вытряхнул из одеял крысиный помет, одно подложил под голову, другим укрылся, лег на циновку ногами к «толчку» и впал в забытье…

Тринадцать лет я не был в отпуске, все никак не мог вырваться. Работа хирурга сложна и ответственна, но малооплачиваемая в нашей стране. Поэтому, когда приходила пора приступать к заслуженному отдыху, я «уезжал подымать сельское здравоохранение Дальнего Востока», а проще говоря, ехал на заработки в небольшие отдаленные больницы, где были проблемы с хирургами, но где, по договоренности с главными врачами, приезжим специалистам прилично платили.

На четырнадцатый год все-таки решился сходить в полноценный отпуск, так как понял, что всех денег не заработать, а годы проходят, и ничего, кроме больных и больницы, за последние полтора десятка лет я, по сути, не видел. Только работа — дом, дом — работа. Решено — иду в настоящий отпуск!

Турагентства предлагали различные варианты и страны, но выбор мой пал на Тунис. Во-первых, Африка — другой загадочный континент. Во-вторых, там была возможность посмотреть развалины легендарного Карфагена и узнать ближе историю ушедшего в небытие античного государства. Ну, а в-третьих, сие путешествие вполне укладывалось в мой бюджет и к тому же одна милая сослуживица с радостью согласилась разделить эту авантюру по изучению незнакомой страны таинственного континента. Итак, да здравствует Африка!

Проблем с оформлением билета не возникло, в этой стране безвизовый режим. При наличии загранпаспорта можно находиться в Тунисе до трех месяцев. Вместе со мной отправлялась замечательная девушка Наташа. Очаровательная молодая блондинка с красивой фигурой.

Ничто не предвещало беды. Все шло, как задумали. Жене и дочке я сказал, что еду с друзьями на Ладогу ловить рыбу. Мол, у них имеется свой катер, и раньше чем через 10 дней я не вернусь. Заранее выкупили билеты, за три часа, чтоб не опоздать, приехали в аэропорт.

Но, как всякий хирург, я человек суеверный и обратил внимание, что не все так гладко идет, как хотелось бы. Накануне я подвергся нападению неизвестных хулиганов, отбиться удалось, но кое-какие шишки получил. Затем утром, когда брился перед отлетом, порезался, не сильно, но неприятно. Отель, где предстояло провести 10 дней, назывался «Шамс эль хана». В переводе с арабского «шамс» — «солнце», а «хана» — «удачливое». Но вот по-русски-то «хана» не совсем бодро звучит.

По дороге в аэропорт дорогу перебежало животное, похожее на зайца. А уж всем известно, что хуже приметы нет, когда этот зверь перебегает дорогу. Непонятно, откуда он здесь, в Питере, взялся и зачем это сделал?

Вместо обещанного «Боинга» предоставили наш облезлый «Ту» с кучей пьяных пассажиров мужского пола, которые начали вливать в себя купленные в дьюти фри спиртные напитки, едва мы успели набрать высоту. Много оставалось свободных кресел, так как наш самолет по вместимости гораздо объемней своего иностранного собрата. Несмотря на замечания стюардесс, пьяные сограждане стали ходить, покачиваясь, по салону и грязно домогаться одиноких гражданок. Я усадил Наталью к окну, а сам сел рядом, закрыв ее собой, тем самым нивелировав неприятные ситуации. Хотя одна драка все же возникла впереди на три ряда, но молодчиков быстро растащили в разные углы и к концу полета все дебоширы храпели в своих креслах, пуская тягучие слюни.

В довершение всего тунисский таможенник при переходе границы шлепнул штамп не там, где положено (на первой странице), а где-то в середине паспорта. И при том при всем еще и год был високосным.

Я поделился своими соображениями со спутницей, но Наталья оптимистично отмахнулась, заявив, что это всего лишь совпадения и они не могут отравить нам отпуск.

Африка встретила нас духотой и сгущающимися сумерками. Перелет из Пулкова-2 до аэропорта Монастир, что в 15 км от г. Сусс, занял чуть больше трех часов, но какие разительные перемены. Из Питера вылетали, + 10, прохладный ветер и мелкая мерзкая изморось, а здесь + 40 в тени и ни малейшего намека на колебание воздушных масс. Было ощущение, что прямо в одежде попал в сауну, легкие буквально выжигал горячий африканский воздух. Множество финиковых пальм с маленькими незрелыми плодами, похожие на большие листья алоэ кактусы, изобилие цветов сочных расцветок, люди в белых одеждах. Вот она — Африка!

Доставка туристов от аэропорта до отелей поставлена здесь неважно. Предоставлено множество автобусов, оснащенных кондиционерами, но пока полностью не заполнятся, никто не трогается с места. Толком куда, когда и во сколько — никто не объясняет. Приходится бегать и спрашивать у работников аэропорта. А сотрудники турфирмы (встречающая сторона) стоят за пределами зала ожидания с махонькой табличкой и совсем не горят желанием выискивать «своих» туристов.

Нашли мы наконец нужный автобус, прождали «всего» часа три и тронулись в путь. Встречающую сторону представлял молодой парнишка лет 22, который всю дорогу балагурил, объясняя, как вести себя в этой стране. Отметил, что Тунис страна мусульманская, и потому женщинам надлежит поскромней одеваться и раздетыми за пределы отелей, дабы избежать приставаний со стороны мужской части населения, не выходить. Пояснил, что в стране много воров, поэтому рот не разевать, ценности и документы сдать в сейф на ресепшене. В стране принято давать чаевые горничным, носильщикам, водителям экскурсионных автобусов и прочим представителям обслуживающего туристов персонала. Добавил, что алкоголь продается только в специализированных магазинах «Женераль» и строго в определенные часы. Ну, а что он упустил, а еще интересует, то надлежит поинтересоваться у своих турпредставителей непосредственно уже в отелях.

Расстояние от аэропорта до нашего отеля незначительное, но пока развезли всех туристов, живших в разных местах, попали к месту назначения за полночь, как по закону подлости нас привезли самыми последними.

Отель «Шамс аль хана» — девятиэтажное белое здание в форме трилистника. На крыше сияющая огнями вывеска на арабском и французском. Перед входом, на стульях, дюжина пузатых организмов мужского пола и молодящихся женщин славянской внешности, курят, пьют какую-то бурду и лениво перебрасываются фразами на польском. Никто не встречает.

Провожающий парнишка довел до ресепшена, указал, где найти завтра туроператора, работающего в отеле, и откланялся. Было уже довольно поздно, так что толком ничего не рассмотрели.

Молодой араб за стойкой просмотрел наши документы, выдал ключ от номера, надел на предплечья специальные пластиковые неснимающиеся браслеты голубого цвета, которые обозначали, что мы туристы этого отеля и имеем право, по предъявлению браслетов, ходить в столовую, бары, пользоваться бассейном и т. п.

Потешный карлик в турецкой феске лихо схватил наши чемоданы, достававшие ему до ушей, и кокетливо поманил за собой. Из трех имеющихся в наличии лифтов работал почему-то только один. Но всеми правдами и неправдами мы все же добрались до долгожданного номера. Я поощрил труд убогого долларом, он широко улыбнулся резиновой улыбкой, продемонстрировав при этом ослепительно белые зубы, и с важным видом удалился.

Разместили нас на шестом этаже в номере 610 с видом на улицу. Номер метра три на три. По углам две кровати, трюмо, оно же стол. На столе цветной телевизор с 20-ю каналами, но ни одного на русском. Платяной шкаф. Туалет и ванная раздельно. Долго не могли понять, что за приспособление около унитаза — кран, а от него тянется длинный металлический шланг с соском на конце. Потом сообразили, что это, по местным обычаям, для соблюдения гигиены после отправления естественных надобностей. Имелся балкон, на нем пластиковый стол и два стула. Был кондиционер, а холодильник почему-то отсутствовал.

Наташа бегло осмотрела номер и пришла к выводу, что нас, мягко говоря, обманули. Поэтому сразу пошла разбираться с администрацией насчет холодильника. Ведь нам обещали четыре звезды по программе «все включено», в том числе и морозильник.

Уже в лифте встретили трех соотечественниц, они, судя по загару, уже не первый день в Африке. Россиянки просветили, что холодильников тут отродясь ни у кого не было, а посему скандалить бесполезно, у них это пройденный этап и надо довольствоваться тем, что есть, тем паче, что море и природа здесь изумительные, а это все компенсирует. В конце концов, мы ж не жить сюда приехали, а десять дней можно и потерпеть. Кроме того, объяснили, что в номере могут быть установлены негласные видеокамеры для подглядывания. Рассказали, что в соседнем отеле на прошлой неделе был скандал по этому поводу.

Вняв совету, мы отправились спать, предварительно бегло осмотрев номер, но ничего подозрительного не обнаружили.

Глава 2

Между Суссом и Питером расстояние в три с небольшим тысячи километров и два часа разницы во времени. Но организм не обманешь, сказалась многолетняя привычка вставать в 6-30, а по-местному получается 4-30. В это время года здесь уже довольно светло, и с улицы через открытую балконную дверь веет прохладой.

Я не стал валяться в кровати, а вышел на балкон осмотреться. Отсюда открывался чудесный вид на фрагмент улицы с располагающимися на ней зданиями. Интересно, но по европейским меркам конфигурация домов странная. Большинство строений не превышает 5–6 этажей, большей частью двух-трех-этажные. Квадратные и прямоугольные, с плоскими крышами и так тесно построены, что кажутся прилепленными друг к другу. Побелены или выкрашены в белый цвет, а окна и двери голубые. Причем окна и балконы закрыты специальными ставнями со щелями тоже голубого цвета. На первых этажах зданий многочисленные торговые лавочки и правительственные учреждения. На всех последних виднеются государственные флаги Туниса — красный стяг, в центре белый круг с красной звездой и красным полумесяцем. В Тунисе они на каждом углу, но фотографировать их запрещено. Кроме того, запрещено фотографировать военных, полицейских, президентский дворец. За нарушения можно угодить в тюрьму.

Я оделся и вышел на улицу. Наметились положительные сдвиги — из трех лифтов работали уже два. За стойкой ресепшена стоял вчерашний администратор, он дежурно улыбнулся и продолжил что-то писать.

В холле и на улице мужчины подметали мусор. Как оказалось, здесь всю «женскую» работу выполняют в основном они. Даже в столовой, как-то язык не поворачивается назвать то место, где принимали пищу, рестораном, также убирали и прислуживали мужчины. Женщин я видел только убирающих номер, и то это были довольно непривлекательные особы, закутанные в свои национальные одежды.

Я решил прогуляться по окрестностям и найти пляж. Спросил «на пальцах» арабов, мне примерно объяснили, в какую сторону идти. Выйдя за ворота, очутился на узкой пыльной улице, завернул за правый угол и пошел прямо, куда показывали местные.

Улицы довольно тесные, извитые, много одностороннего движения, машины в основном небольшие и даже, несмотря на раннее утро, их было достаточно. Пересек одну магистраль и очутился у Средиземного моря. Весь путь занял меньше пяти минут.

Утренний пляж представлял собой жалкое зрелище — бросалось в глаза обилие мусора. Песок, правда, был мелкий, хороший, без камней, светло-желтого цвета. Вода теплая, соленая и, в отличие от пляжа, чистая и прозрачная. Я выбрал место и сел на песок. Морская гладь радовала глаз, над горизонтом уже на треть приподнялось красное солнце. На небе ни облачка. Если б не мусор, который доминировал на пляже, то можно было бы сказать, что здесь красиво. Правду говорят, что на огонь и воду можно смотреть бесконечно. Не знаю, сколько просидел, но солнце уже вылезло из-за моря и стало набирать высоту.

Вернулся в отель, в холле появились сонные туристы, так как начался завтрак. Он проходил с 6 до 10, обед с 12–30 до 15 и ужин с 18–30 до 22 часов. Сходил в номер за Наташей, и мы пошли завтракать.

На завтрак обычно давали вареные яйца, каши, местный сыр, говяжью колбасу, различные салаты, фрукты — нарезанные арбузы и дыни, банан. Для неприхотливого человека сойдет.

После завтрака поднялись в номер, а к 11 спустились в холл для встречи со своим туроператором, довольно симпатичной дивчиной по имени Наталья, подданной Украины. Она была замужем за местным арабом и хорошо говорила по-русски. Она нам рассказала, что на территории Туниса имеет хождение только местная валюта — динар, по курсу 2008 года это порядка 18 рублей. Динар состоит из 1000 миллимов. В обороте монеты номиналом 1/2, 1, 2, 5, купюры достоинством 10, 20, 30 динаров. Еще существуют монеты в 5, 10, 20, 50, 100, 500 миллим. Чтоб мы были внимательны, так как все цены в Тунисе написаны в миллимах, если, к примеру, стоит цена — 4500, то значит эта вещь стоит 4 динара 500 миллим, а не четыре с половиной тысячи динаров.

Вообще представить себе, чтоб в России стали писать — десяток яиц стоит 30 000 копеек или газета — 900 копеек, нелепо, а здесь это в порядке вещей, только в миллимах. В банках и на ресепшене в отелях меняют доллары и евро, рубли не обменивают.

В Тунисе всего две компании сотовой связи «Тунисиана» и «Телеком», причем для того чтоб пополнить счет, надо покупать пластиковую карту экспресс-оплаты. Автоматов и пунктов оплаты я в этой стране не встречал. Одним словом, дала те необходимые советы по пребыванию в стране, которые могли бы пригодиться туристу. Также Наталья предложила увеселительно-познавательные программы. Выбор был невелик — поездка в Сахару с посещением берберской деревни с ночевкой в фольклорном шатре, поездка в Карфаген, поездка по морю на стилизованных под старинные каравеллы судах и купанием в Средиземном море и поездка на сферическое прожекторное шоу. Мы выбрали поездку в Карфаген через пять дней. А пока отправились в город, решили осмотреться на местности и купить сим-карту.

Была адская жара. Солнце еще не достигло зенита, но уже припекало как на гигантской сковородке. Пройти предстояло километра три до местного госунивермага, где торговали сотовыми телефонами и атрибутами к нему. Навстречу попадались местные женщины, с ног до головы закутанные в покрывала. Непонятно, как при такой жаре они умудряются не падать от теплового удара.

Бросилось в глаза то, что на улице большое количество полицейских, причем много именно женщин-полицейских. Все вооружены автоматами и пистолетами, одеты в плотные мундиры, на ногах яловые сапоги до колен. Причем женщины тоже в сапогах и брюках, и это при такой-то жаре! Я был в шлепанцах на босу ногу, майке и шортах, Наталья тоже в шортах и майке, и нам все равно было жарко, а эти славные представители МВД, похоже, и не думали расстраиваться по поводу духоты.

Я не силен в языках, но надпись на французском «авеню 7 ноября», по которому мы шли, я осилил. «Неужто в честь победы Октября в нашей стране назвали», — подумал тогда. Лишь много позже узнал, что именно в этот знаменательный для нашей Родины день местный президент сместил старого и единолично пришел к власти. Бывают же и такие совпадения.

Авеню 7 ноября, наверное, самая широкая улица Сусса, по крайней мере остальные улицы довольно узкие и тесные. Практически каждый арабский город имеет свой исторический центр — Медину. Это, как правило, остатки старинной крепости и наиболее старые средневековой, а то и более ранней постройки здания. Сусс не является исключением, он также имеет свою Медину. Но улицы больше напоминают тропы между домами, а само слово «улица» звучит как-то нелепо. Мы пока путешествовали по новой части города, где, по мнению местных жителей, улицы были «широкими и просторными».

Молодые арабы, попадавшиеся навстречу, откровенно пялились на мою спутницу, и их даже не смущало то, что она шла не одна. Один наглец осмелился подарить ей цветок. Цветок я выкинул, а решил сорвать сам, благо росли они на каждом шагу. Не знал я тогда, какую злую шутку сыграет со мной судьба, но от судьбы не уйдешь. В общем, полез я в кусты, растущие вдоль дороги, сорвал три штуки и здорово оцарапал левую руку об колючки. Практически все предплечье по внутренней поверхности оказалось глубоко повреждено. Но особо не расстроился, а вскоре и вовсе забыл об этом происшествии.

По пути попалось русло высохшей реки с переброшенным через него мостом. Как нам сказали, в сезон дождей, который приходится в этих местах на зиму, здесь накапливается много воды, которая потом стекает в Средиземное море. На всем пути попадались многочисленные отели, как действующие, так и строящиеся.

Я обратил внимание на особенность арабского строительства. Они не строят дома из кирпичей или блоков, а возводят стены путем заливки опалубки.

Мы зашли в универмаг, нашли при помощи языка жестов нужный отдел, купили за пять динаров сим-карту.

После того, как активировали симку, я позвонил жене и сообщил, что уже с друзьями добрался до Ладоги и у меня все хорошо, чтоб она не переживала, звонить, мол, часто не смогу, так как сотовая связь в этих местах не везде доступна. А почему номер не мой, так одолжил у товарища, у него безлимитный тариф. Вроде план по легализации конспиративных мер удался, ну а что находился я в тот момент отнюдь не на Ладожском озере, а на Средиземном море меня на тот момент особо не волновало.

Наталья отзвонилась своим. Звонки обошлись в 1 динар — минута разговора. Все, больше находиться на жаре не было сил, поэтому по возвращении в отель рванули на пляж.

Пляж хоть и находился недалеко от отеля, но перед ним пролегала оживленная автострада, которая в эти часы становилась просто опасной. Каких-либо признаков, регламентирующих правила дорожного движения, я не уловил. Машины и мотоциклы неслись как угорелые, даже на пешеходном переходе не сбавляли скорость. И именно на этом участке не было полицейских и светофора, очень странно!

Солнце уже достигло зенита, когда мы добрались до пляжа. Зрелище, открывшееся нашему взору, напоминало лежбище морских котиков, только вместо животных лежали люди, и была другая географическая широта.

За каждым отелем закреплена своя прибрежная полоска земли, где служащие отеля за плату в 2 динара выдают лежак и по желанию зонтик. Песок стал почище, но фантики и окурки все же присутствовали в изобилии. Выбрав место поближе к воде, расстелив покрывало, быстро разделись и бросились в море. Несмотря на конец мая, вода была теплая и чистая с бирюзовым отливом. Дно — песок, никаких ракушек, шипов, медуз и прочей твари нет. Одна вода и песок! Благодать!

Глава 3

Будильник прозвенел в 6, пора вставать. Сегодня едем в Карфаген. Пошел шестой день нашего пребывания в Республике Тунис. За это время я успел сгореть на солнце до пузырей. Никогда бы не подумал, что покроюсь настоящими пузырями от воздействия солнца, но, увы, такое оно здесь агрессивное. Вот уже два дня не могу составить Наталье компанию, ходит на пляж без меня, а я отлеживаюсь в номере. Видно, кожа у меня не создана для африканского загара.

Видел на пляже, как группа пузатых мужиков в 40-градусную жару пила на пляже водку, предварительно поставив ее «охлаждаться» в воды Средиземного моря. По ненормативной лексике, доносящейся от них, я понял, что это соотечественники, да кто еще готов повторить такой «подвиг»?

По пляжу то и дело шныряли местные подростки, продавали зонтики, платки и местные сладости под названием «Ю-ю». Это такой печеный бублик, обильно политый сахарным сиропом. Никто упорно не хотел покупать у них сладости. Тут бы воду и напитки охлажденные, а они сладости предлагают. Но наши поддатые мужички не только купили, но и закусывали ими теплую водку, извлеченную из моря. Россиян на пляже было мало, в основном доминировали поляки, чехи, словаки, немцы, но все с ужасом поглядывали на наших выпивох, закусывающих водку «Ю-ю».

Вообще по части развлечений Тунис не богат, на пляже за 20 динаров предлагали прокатиться на парашюте или на «банане», это такое плавсредство, напоминающее по форме одноименный фрукт. На него, как на коня, садятся отдыхающие, человек 5–6, «банан» привязан к катеру, возит за собой. Брызги, писк, визг — весело! Вот, пожалуй, и все. Вдалеке был виден воздушный шар, на котором катали всех желающих, но идти по такой жаре до него было бы самоубийством.

Итак, едем в легендарный Карфаген! Наскоро позавтракав, вышли на улицу ждать автобус, опоздал всего на час, вместо 6-30 приехал в 7-30. Автобус с кондиционером, места все заняты, гид — араб, но хорошо говорит по-русски. Ехать чуть больше 150 км. Едем на север, в столицу — город Тунис, на окраинах которого и находятся развалины древнего города. Гид все шутит, рассказывает о житье-бытье своего народа, об его истории. Свой рассказ пересыпает многочисленными анекдотами. Так за два часа добрались до столицы.

Дорога оказалась приличной, еще французские колонизаторы в свое время построили, на века. Ландшафт типично средиземноморский — цепочки виноградников и апельсиновых деревьев. Тунис хоть страна и мусульманская, алкоголь под запретом, но вино они производят свое, французы их когда-то научили, благо климат благоприятный для виноградарства. А вот сейчас для туристов вино делают, говенненькое, правда, зато свое. Лес, как таковой, отсутствует. Много полей с работающими тракторами. Говорят, в Тунисе по три урожая картофеля собирают. Думаю, это правда, так как мне потом в январе довелось свежую картошку есть.

Тунис город большой, гид утверждает, что два миллиона человек в нем проживают, не знаю, насколько это правда, но в справочнике читал про миллион сто тысяч. Вообще тунисцы склонны все свое хвалить и везде преувеличивать, все у них самое лучшее, да и только у них, ну прям не страна, а пуп Земли.

Городские улицы своеобразные, с восточным колоритом, узкие и извилистые, дома большей частью двух-трехэтажные с плоскими крышами. Встречаются и 8—9-этажные с современной европейской планировкой, но таких мало. При въезде в столицу с правой стороны гид указал на супермост, который возводят японцы. Мост и правда хорош, но как попали сюда представители Страны восходящего солнца — не пояснил. Одно ясно — такой мост тунисцам не по зубам. Из транспорта видели автобусы, такси, трамвай. Последний они с гордостью называют — «метро». Также непонятно почему. По мне трамвай и в Африке трамвай.

Город раскидан по берегам тунисской бухты, но место красивое. Сама бухта напоминает подкову с лазурной водой, обрамленной городскими кварталами. Как мы ехали, понять было довольно сложно, так как автобус постоянно петлял по узким туземным улочкам. Наконец мы подъехали к музею мозаики Бордо.

Музей расположен в бывшей резиденции последнего тунисского бея, которого восставшие массы скинули с престола в 1956 году. Здание построено в начале восьмидесятых годов 19-го столетия и отвечало всем запросам мусульманских правителей того периода. Это было государство в государстве, со своим гаремом, войском, кухней и т. п. Бей мог там жить безвылазно, ни в чем не нуждаясь и не боясь за свою безопасность.

Из интерьера того времени мало что сохранилось. Осталась лишь часть кухни и гарем. В качестве экспонатов здесь собраны панно из римской и карфагенской мозаики, античные скульптуры. Мозаику, я так понял, археологи отдирали от стен на различных развалинах той эпохи, а затем помещали прямо на стены музея, возвращая первозданный вид.

Скульптуры, представленные в экспозиции, заслуживали особого внимания, так как были почти все с отбитыми носами и половыми органами у мужчин и грудями у женщин. Оказывается, на протяжении чуть более ста лет (6–7 век н. э.) Тунисом владели вандалы — представители германских племен. Потом их прогнали арабы, но пока Тунис был в руках этих самых вандалов, те вот таким образом обезобразили скульптуры, оставшиеся здесь в большом количестве после римлян. Зачем они так поступили? Никто не знает ответ на этот вопрос, одно слово — вандалы!

После Бордо поехали в Карфаген. Его развалины находятся на окраине современной черты города, в принципе мало что осталось от былого величия. Самое интересное, что это не развалины того легендарного Карфагена, который основали в IX веке до нашей эры финикийцы под предводительством принцессы Эллисы.

После окончательного поражения государства Карфаген в третьей Пунической войне во II веке до нашей эры римляне в прямом смысле стерли одноименный город с лица земли, так они его ненавидели. И лишь в I веке до нашей эры, более чем через сто лет, Юлий Цезарь повелел построить здесь новый город с одноименным названием. Вот развалины Римского Карфагена и сохранились до наших дней. Для обозрения туристов огорожен небольшой участок примерно в один квадратный км. Большая часть древнего города была разграблена в результате многочисленных войн, часть погребена под землей и лишь незначительная часть представлена для экспозиции.

Дело в том, что рядом с развалинами соседствует резиденция местного президента, и в целях безопасности все подступы перекрыты и простреливаются снайперами. Под страхом смерти никому нельзя приближаться к президентскому дворцу и ни в коем случае нельзя его фотографировать. Гид пояснил, что солдаты могут выстрелить, приняв объектив фотокамеры за снайперский прицел. Я заметил, что даже в многочисленных новостях и официальной хронике всегда показывают одну и ту же заставку — два расфуфыренных гвардейца стоят возле дверей дворца. Причем всегда одни и те же и в одних позах. Так что такое соседство не очень-то помогает изучению развалин. Место и правда живописное, отсюда вся тунисская бухта как на ладони. В свое время здесь была самая большая гавань античного мира, причем одна для военных кораблей, другая — для торговых.

В свое время Тунис, наравне с соседним Алжиром, держал пальму первенства по пиратству в средиземноморском регионе. Население страны в XVI–XVIII и начале XIX века занималось морскими грабежами. Страшными алжирскими и тунисскими пиратами в свое время матери пугали своих непослушных детей. Ну а когда пиратству пришел конец, большинство населения не умело, да и не хотело работать, а строительный материал нужен был всем, поэтому они особо и не утруждали себя, добывали строительный камень, выламывая его из старых строений, в том числе римских и карфагенских. Даже, говорят, знаменитые вандалы в свое время не тронули Карфаген, а вот более поздние их последователи «поработали» на славу.

Туристам показывают огороженные забором развалины римского туалета, остатки подвалов и бань. Но даже по тем крохам, что уцелели, можно судить, какой это был большой и сильный город. Особенно меня впечатлила древнеримская кладка. Стены строили из желтого камня, нарезанного на большие кубические куски и скрепленные каким-то раствором. Я попытался отковырять кусочек раствора и… потерпел фиаско. Даже спустя две тысячи лет раствор надежно держал камень! Секрет древнего раствора утерян в веках, остается только любоваться образцами древнего зодчества в полном неведении технологий.

Оказывается, римляне не только были искусны в строительстве, но и умели создавать комфортные условия для своего существования. Что, похоже, и привело к краху Римской империи. Пока они были суровыми воинами, привыкшими к разного рода лишениям, империя была сильна и непобедима. Как только они утратили эти качества, окружили себя роскошью и комфортом, их победили более неприхотливые соседи. Кстати, вандалы, победившие гордых римлян, затем сами, познав прелести римского комфорта, погрязли в роскоши и распутстве и были вытеснены византийцами, а те арабами.

Экскурсовод показал нам фрагменты непонятного здания. Оно имело форму полукруга, с дырками в полу. Это остатки… римского общественного туалета. Богатые римляне приходили сюда по нужде. Специальные рабы сидели «на толчке» и грели своими задницами мраморные седалища. За определенную плату римский патриций садился на согретое место и отправлял естественные надобности. Здесь же он имел беседу со своими товарищами, обсуждали последние новости, а то и решали государственные дела. Вот так непринужденно, в кругу единомышленников, совершая при этом дефекацию, выносились порой судьбоносные решения. Не отсюда ли пошло выражение: «Да я с...л на вас всех!»?

После посещения уборной граждане Рима шли в термы — специальные бани. Уклад жизни был такой, что они могли целыми днями сидеть в уборной или в банях. От последних остался один лишь фундамент, но и этого было достаточно, чтобы представить, насколько внушительным был их вид в период расцвета.

Надо сказать, что особых ограждений и предупреждающих табличек на русском языке об опасности мы не видели. Поэтому травм избежать не удалось. Во время обследования развалин Наталья решила залезть на один из фрагментов стены, но, споткнулась и упала, расцарапав ноги и руки об острые края многовековых кирпичей. Но имея от природы хорошее чувство юмора, она не придала особого значения своим повреждениям. Тем более переломов не было, а синяки и царапины, по ее уверению, были пустячными. Я осмотрел травмированные конечности и тоже ничего страшного не обнаружил. О, как жестоко мы в тот момент ошибались!

После Карфагена нас повезли на шопинг в какой-то отдаленный район столицы, «квартал голубых дверей» — «минтака фетихазрак баби». Там все дома имеют белый цвет, а двери и окна исключительно голубой и в другие цвета перекрашивать категорически запрещено.

Часовое брожение по нескончаемым лавочкам и магазинам особого впечатления не прибавило. Но меня удивил тот факт, что в заведениях, где хозяин мало-мальски говорил по-русски, отводил в сторону и с заговорщицким видом предлагал купить марихуану. Ну, наркотиками мы никогда не баловались, посему отказывались участвовать в подобных сомнительных сделках. Было непонятно, что это все значило? Провокация? Ответы нашлись лишь спустя полгода.

После шопинга повезли обедать во французский ресторан. Комплексный обед входил в стоимость турне и был довольно сытным — жареный картофель с курицей, острые туземные салаты, но воду и чай приходилось покупать за свой счет. К примеру, 150-граммовый стопарик с чаем стоил порядка 50 рублей и был наполнен на две трети.

После обеда нас повезли на местный базар — «сук». Длинные узкие ряды, сквозь которые в буквальном смысле приходилось продираться, были заполнены различными товарами в восточном стиле. Ради спортивного интереса пытались пройти в глубь рынка, но назойливые продавцы не давали и шагу ступить, пришлось вернуться к автобусу. Говорят, что на рынке можно сторговаться подешевле, чем в магазинах. Не знаю — не проверял. Да и вообще я не понимаю людей, которые с красными потными лицами, брызгая слюной, требуют скидку в 5 рублей, а затем, обмывая удачную покупку, пропивают 5 тысяч. Говорят, у арабов принято торговаться, но торгуйся не торгуйся, а все равно надуют. Чтоб знать истинную цену товара, надо идти туда, где они сами отовариваются, а для этого, как минимум, надо арабский язык знать. На самом деле есть лавчонки, где и вправду смешные цены, но вот как их найти? Вот в чем вопрос.

Туриндустрия — хорошая статья дохода для местных жителей, и поэтому каждый старается нагреть нас как может. Никому нельзя доверять, цель одна — выжать как можно больше денег из путешественников. Даже гид, когда оплаченная уже поездка подошла к финалу, по возвращении в Сусс попросил оставить чаевые. Оказывается, у них принято оставлять не менее чем по два динара с человека при выходе из автобуса.

В целом экскурсия понравилась, но из окна авто или поезда жизнь страны и ее обычаи хорошо не изучишь. Это все верхушка айсберга, скоро мне предстояло изучать жизнь Туниса изнутри, оказавшись на самом что ни на есть его дне.

Глава 4

В этот день ничто не предвещало беды. После поездки в Карфаген прошло два дня, ничего интересного больше не происходило, на следующий день мы должны были покинуть Тунис. Мы уже ждали этот день, так как нам обоим здесь уже стало скучно. Пища однообразная, мероприятий практически никаких, единственно, что доставляло радость, — море и солнце. Но я еще не оправился толком от солнечных ожогов, поэтому выход на пляж был для меня проблемой. Приходилось сидеть под солнцем и купаться в море в майке.

На другой день после поездки в столицу у нас в номере отключили воду. Наталья решила пойти в бассейн на первом этаже и сполоснуться. Вернулась минут через 10, держась за левый бок, объяснив, что поскользнулась в бассейне и повредила левую половину туловища о скользкие поручни. Осмотрев ее самым тщательным образом, страшного ничего не обнаружил, но все-таки предложил вызвать местного врача. Но девушка категорически отказалась, заявив, что это очень дорого, да и боль в месте ушибов уже практически прошла. Надо заметить, что живот у Наташи уже побаливал раньше. Она чересчур налегала на местные острые салаты и виски сомнительного качества, которое предлагали в барах бесплатно по нашей путевке «все включено».

Раньше у нее уже были проблемы с поджелудочной железой, но прием но-шпы, как правило, помогал избавиться от неприятных ощущений в животе. В последние два дня боли усилились, а лекарство не помогало. В местной аптеке продать анальгетики мне отказались, пояснив, что все лекарства продаются здесь только по рецепту врача. Наталья упорно не хотела обращаться к местным эскулапам, говоря, что не доверяет им. И продолжала налегать на салаты из перца, запивая ядреным виски. Никакие мои уговоры остановиться не имели должного действа.

Накануне вечером боли в животе усилились, присоединились тошнота и многократная рвота, не приносящая облегчения. Я понимал, что обострился хронический панкреатит, серьезное заболевание поджелудочной железы, которое не терпит к себе наплевательского отношения. Но оказалось, что «скорую» здесь просто так не вызовешь, необходимо вначале поставить в известность врача отеля, тем более он говорит по-русски, и тот уже решает, вызывать или нет. Такие тут порядки.

Через туроператора узнал номер телефона врача, несколько раз звонил, но абонент был недоступен. Наташа выпила последние остатки но-шпы, боли вроде стихли, и она уснула. Около 6 часов вновь проснулась от болей в животе, несколько раз ее вырвало. Сомнений не было — панкреатит нарастал, необходима экстренная госпитализация в стационар, но Наташа была категорически против, сказав, что дотерпит до Питера, тем более что сегодня к вечеру уже будем на Родине. Я не стал больше слушать, а стал названивать доктору С третьей попытки мне это удалось.

Доктор на удивление прибыл быстро, видимо, жил недалеко от отеля. Осмотрев больную, он согласился с моим диагнозом, только спросил у нее, откуда на левом боку небольшой кровоподтек, Наташа объяснила, что это после падения в бассейне. Эскулап сделал ей два каких-то укола, о названиях которых не сообщил. Боли через десять минут отступили, и врач удалился.

Но уже около 10–00 боли возобновились.

Я повторно вызывал местного медика и стал настаивать на немедленной госпитализации в стационар! Доктор лениво ответил, что сейчас поставит капельницу и только в случае, если улучшения не будет, он имеет право направить больную в больницу. С собой он принес металлический чемоданчик, наполненный лекарствами. Поставил капельницу и всякий раз морщился, если замечал, что я чересчур внимательно наблюдал за его действиями. На мое заявление, что я тоже врач и имею право знать, что ей вводят, он с сарказмом заметил, что если я и врач, то у себя в России, а здесь я простой турист, а врач тут ОН.

Около 12–30 Наташе стало значительно легче, я осмотрел живот, он был мягкий и безболезненный. Она попросила меня сходить в столовую и принести ей чего-нибудь поесть. Я ответил, что кушать ей пока рановато, как известно при панкреатитах необходим «холод, голод и покой». Но воды ей, пожалуй, принесу, так как многократная рвота привела к приличному обезвоживанию, что на такой жаре складывалось не в ее пользу, а прокапанных растворов, на мой взгляд, маловато.

В это время пришел доктор и поставил последний флакон. Этот знаток медицины постоянно куда-то выходил из номера, по-видимому, кроме нас, у него в отеле были еще пациенты, которым поставлены капельницы.

Итак, доктор сменил последний флакон, я посмотрел на Наталью, она лежала под капельницей на кровати у балконной двери и улыбалась мне. На ее загорелом лице четко стал прослеживаться здоровый румянец, помахала мне свободной рукой и сказала, чтоб не волновался, ей уже лучше и все будет хорошо — ведь она остается под присмотром медика.

Я со спокойной душой вышел из номера, думая, что сегодня же по прилету в Питер надо насильно, несмотря на сопротивление больной, положить Наташу в клинику и хорошо пролечить. Панкреатит — серьезное заболевание и не любит шуток.

Опять из трех лифтов работал один, время было обеденное, и очередь в столовую была довольно приличная, но магазин, где можно было купить воду, был еще дальше. Очередь, состоявшая из полупьяных поляков и немцев, упорно не хотела меня пропускать вперед, хотя я им жестами и показывал, что есть не собираюсь (я в жару и в лучшие времена никогда не обедал, а тут когда меня в номере ждет больная Наташа, вообще ком в горло не лез). Как назло прилавок с напитками был в самом конце очереди…

Одним словом, переругавшись с доброй половиной отдыхающих, я получил наконец вожделенную воду и пошел в номер. Тут по закону жанра не работал уже ни один лифт. Пришлось подниматься на шестой этаж пешком.

В итоге вернулся только минут через 30, неся в руках бутылку холодной минералки без газа. Открыл дверь и вошел в номер. Наташа стояла в ванной, упершись руками о раковину, и смотрела в зеркало, лицо ее было неестественно синим. Вырванная из руки капельница валялась посреди комнаты. С инъекционного прокола в кожном покрове правой кисти тоненькой струйкой продолжала вытекать кровь, и на полу образовалась целая лужа. Я окликнул, но она не отозвалась, а продолжала стоять и смотреть в зеркало.

Подбежал к ней, взял за плечо и почувствовал, что она ХОЛОДНАЯ! Она умерла, и мертвая продолжала стоять и смотреть в зеркало, и не падала. Что она там увидела в последние мгновения своей жизни? Видимо, уже никогда не узнаем.

Быстро подхватил ее на руки, уложил на пол и начал делать искусственное дыхание и закрытый массаж сердца. Я не мог поверить, что Наташа умерла. Еще 30 минут назад она была жива и здорова, улыбалась мне, и вдруг ее больше нет!

По мобильнику вызвал доктора, тот мгновенно примчался, ввел какие-то препараты. Я продолжал реанимировать! Он говорил мне, что все кончено, что все бесполезно, но я не слушал, а продолжал оживлять! Но все, все было тщетно! Чуда не произошло! По прошествии 30 минут я понял, что все кончено! Все! Она умерла! Но почему? Что же произошло здесь за время моего отсутствия?

Я перенес ее тело на кровать, и только тут обратил внимание, что сам с ног до головы покрыт кровью. Руки, ноги, лицо — все было перепачкано ее кровью.

Обвел глазами комнату — следов борьбы или нападения не было видно. Все вещи, на первый взгляд, лежали на своих местах. Что же тогда произошло? Почему она вырвала капельницу и бросилась в ванную? Я смотрел на тело Наташи и не мог поверить, что она умерла! Мне казалось, что она спит, что ее немедленно надо в больницу! Я сказал об этом доктору, но он ответил, что это невозможно — она УМЕРЛА!

Дальнейшее я помню смутно. Помню только, как набрал номер матери Наташи и сообщил ей о смерти дочери. Больше никому позвонить не успел, так как в номер ввалилось много людей и меня вывели в коридор. Понял, что это были полицейские, одетые в гражданскую одежду, работники отеля, представители турфирмы. Роль переводчика исполнял муж нашего туроператора Рияд. Задавали вопросы, я что-то отвечал, не помню, что именно. В тот момент находился в сильнейшем шоке, вызванном ЕЕ смертью.

Я все порывался пройти в номер, посмотреть на нее! Казалось, произошла какая-то нелепая ошибка, может, еще можно что-нибудь сделать? Возможно, ее удастся спасти, и она просто спит. Но меня не пускали, крепко держали за руки. Краем глаза засек, как эти гниды вынесли ее из номера, на простыне, как мешок с картошкой. У них даже носилок не нашлось! Я закричал, рванулся к ней, но несколько дюжих полицейских преградили дорогу.

Ее понесли к грузовому лифту, а меня завели в номер. Здесь все было перерыто, все наши вещи вытащены из чемоданов и раскиданы. Я спросил, чего они ищут, но ответа не получил. Мне позволили помыть лицо и руки, затем отвели в полицейский джип, не дав переодеться.

Как показалось, ехали довольно долго, часто петляя по тесным улицам. Когда выходили из отеля, машинально взглянув на часы, отметил про себя, что было ровно 15–00.

Было такое ощущение, что все происходящее — дурной сон. Что стоит только проснуться, и Наташа будет живой и здоровой, а мы вечером улетим в Питер. Но проснуться никак не получалось, сон затягивался.

Полицейское управление города Сусса представляло собой белое двухэтажное здание с балконом на 2-м этаже и плоской, в арабском стиле, крышей. У ворот вооруженный автоматчик, на каждом этаже висит государственный флаг. Меня отвели в отдельный кабинет на первом этаже, где начался допрос. На часах было 15–30.

Усадили в центр небольшой комнаты, впереди сел переводчик Рияд, по бокам два бугая полицейских, третий сел за спиной. Получилось, что я сидел правым боком к столу, на котором стоял компьютер, и один из здоровяков начал печатать протокол допроса на арабском языке, тыкая в клавиатуру одним пальцем величиной со средний огурец. На стене в золоченой рамке висел портрет местного президента, гаранта справедливости, стоящего под тунисским флагом, с орденами на костюме и добрым лицом.

Пройдя несколько тунисских тюрем и полицейских участков, я понял, что большинство его персонала набирали вот из таких «огурцовопалых» молодцов, для которых главным был тупой фанатизм, способность выбить из любого, на кого укажут, требуемые показания и знание французского языка.

В тот момент соображал плохо, так как не мог выйти из шока, вызванного смертью Наташи, поэтому не понимал, чего конкретно от меня хотят эти люди и зачем привезли сюда. Переводчик сказал, что надо взять себя в руки и ответить на их вопросы, что это важно. Но получалось плохо, голова отказывалась работать, еще несколько часов назад она была жива, улыбалась мне, а теперь чужие и грубые люди унесли ее в простыне.

Первый допрос длился долго. Они что-то спрашивали, я что-то отвечал. Помню его смутно, так как находился в какой-то прострации. Протокол вели на арабском языке, я требовал консула, но мне ответили, что в этом нет необходимости. Мол, мой допрос — простая формальность, и после вскрытия тела Наташи меня отпустят.

Я попросил сделать акцент на том факте, что смерть наступила внезапно, что это наверняка как-то связано с капельницей, возможно, воздух попал в систему и произошла воздушная эмболия. А так как местный доктор все время бегал взад-перед и все делал на скорую руку, мог и перепутать лекарства. Я обратил внимание, что он что-то вводил в последнюю капельницу.

Меня заверили, что все учтено, что лекарства взяли на экспертизу, что эксперты в Тунисе — профессионалы своего дела. Около часа ночи допрос прекратился, и попросили подписать бумаги на чужом языке. Я посмотрел в глаза здоровяку, печатающему протокол, и произнес:

— Ничего подписывать не собираюсь, я требую российского консула!

— В этом нет необходимости, это простая формальность, вы подписываете и свободны, — через переводчика передал полицейский.

— Но я хочу знать, что тут хотя бы написано!

— Да подпиши ты, ничего в этом криминального нет, — посоветовал переводчик. — Уже позвонили из морга и сказали, что она умерла от сердечного приступа, подписывай и свободен!

— Да, но как-то странно подписывать то, чего не читал?

— Да не переживай, то, что говорил, то они и написали, подписывай!

Но, честно говоря, я сам не помню, что говорил: голова гудела, перед глазами все плыло, только широкая спинка стула не давала упасть на пол!

— Да все нормально, — улыбнувшись, сказал переводчик и протянул мне ручку.

— А как подписывать, я ж не знаю арабского? И почему она умерла от сердечной недостаточности, ведь она никогда не жаловалась на сердце?

— Да подписывай на русском. — Рияд указал, где поставить подписи. — Ну, а от сердца много людей умирает, особенно в жарком климате. Ты же врач — должен понимать.

Я подмахнул кипу бумажек и вернул их вместе с ручкой.

— Не хочу уезжать без Наташи! — заявил я. — Я хочу увезти ее на родину! Сам! Буду требовать, чтоб у нас в России сделали повторное вскрытие! Я не верю в историю с сердцем!

Переводчик перевел мои последние слова, полицейские как-то недобро переглянулись.

— Ну, утром видно будет! — задумчиво произнес самый здоровый из них. — А пока до утра побудешь в соседней комнате, там есть диван.

Глава 5

В комнате, куда меня поместили, имелись стол, стул и диван, на окнах решетки. От предложенного ужина отказался, кусок в горло не лез. Заснуть не мог — не спалось. Надо было собраться с мыслями и все снова хорошо обдумать. Отчего умерла Наташа? Что за сердечный приступ такой? Я опытный клиницист и не мог ошибиться, у нее была четкая картина панкреатита, воспаления поджелудочной железы. Сердце здорово, по крайней мере ни разу не слышал, чтоб она на него жаловалась, что-то здесь не так. Отчего соскочила с кровати и бросилась в ванную? Почему лицо и верхняя половина туловища в момент смерти стали фиолетово-синими? Возможно, произошла воздушная эмболия? Воздух из капельницы проскочил в вену, а через нее в правое предсердие, в результате «завоздушивания» органа наступила остановка сердца.

Я обратил внимание, как доктор торопливо менял флаконы, и если предыдущее лекарство в полном объеме успело уйти в вену, то выше, в системе, остался столбик воздуха, который, если не стравить, непременно попадет в сосуд, увлекаемый новой порцией раствора. Но на вскрытии воздух в сердце можно определить, только проведя специальные пробы и обязательно нацелив на это эксперта.

Силился вспомнить, как врач менял флаконы, но тщетно, я как раз в тот момент стоял на балконе и через занавески плохо видел его. Он также мог перепутать лекарства и ввести не тот препарат, при его поспешных действиях это не мудрено. Нет! Здесь определенно что-то не так!

Потом, почему меня не отпускают? Почему забрали паспорт и не вернули меня в отель? Почему отказались сообщить консулу? Или все же сообщили? Тогда почему он не приехал ко мне? Ведь с момента задержания прошло практически 12 часов, а хорошей езды от консульства, расположенного в городе Тунисе, до Сусса максимум 2 часа. Много вопросов, а четких ответов пока нет.

Хотя телефон пока и не забрали, но денег на нем — крохи, позвонить не смогу. Отправил эсэмэску Наташиной маме, сообщил о причине смерти дочери. С консулом связаться не мог — не знал его номера, номер жены был отключен.

Скверно, что не отложился в памяти целиком весь допрос. Длился он почти 10 часов, а вышло, что мог вспомнить только начало и конец, остальное как в тумане. Самую суть и упустил, хотя можно понять — думал я на допросе о Наташе, а не о том, что творилось вокруг.

Промаявшись до утра, уснуть так и не удалось, решил потребовать объяснений у властей по поводу происходящего. Продумал слова, с которыми обращусь. Но все пошло по другому сценарию.

Около 8 меня вывели из кабинета, посадили во вчерашний джип и повезли в неизвестном направлении. Куда едем, мне никто не мог объяснить, так как переводчика не было рядом, а по-русски попутчики не говорили. По дороге к нам подсел Рияд.

— Куда меня везут? В аэропорт? Но я желаю сделать заявление! И без тела Наташи не покину Тунис! — скороговоркой выпалил я переводчику.

— Боюсь, ты и так никуда не поедешь, а сделать заявление сможешь позже — усмехнулся Рияд.

— Куда меня везут? Что это за цирк? — повторил свой вопрос.

— Спокойно, сейчас узнаешь, помолчи пока.

Минут через двадцать въехали на территорию больницы. Меня вывели из машины и в сопровождении двух полицаев и переводчика препроводили внутрь здания. Шедшие по бокам стражи порядка выросли под два метра ростом и под центнер с гаком весом. «Где они таких бугаев набрали, — пришло мне на ум в тот момент. — Клонируют их, что ли?»

Завели в большой кабинет, где находилось много стеллажей с книгами на французском языке. В центре стоял огромный стол, заваленный бумагами, за последним восседал плюгавый мужичонка в белоснежном халате.

«Халат» попросил раздеться до трусов и стал внимательно осматривать мое тело. Нашел царапину на левом предплечье и поинтересовался:

— Откуда это у вас?

— Поцарапал колючками, когда срывал цветок, — пояснил я. — Местные цветы красивы, но многие имеют большие колючки, о которые можно легко пораниться.

— А это что? — указал плюгавый на мои стопы.

На тыле стоп у меня имелись старые ссадины.

— Это я натер шлепанцами, так как по причине жары ходил без носков. Вот и натер. А в чем, собственно, дело?

— А это что за кровоподтеки на кожном покрове? — не унимался он, разглядывая старые следы от нападения хулиганов, мелкими сливами разбросанными по всем частям тела.

Я пояснил, рассказав про стычку с хулиганами в России. Добавил, что даже доставлялся в больницу, где на меня заводили историю болезни, где все эти повреждения отражены. При желании мои слова можно проверить, послав соответствующий запрос в Петербург.

— Да не переживай, доктор посмотрит тебя, освидетельствует и все, — сказал Рияд.

— Освидетельствует? — переспросил я. — Но почему? Зачем?

— Ну, тут такие порядки, — замялся толмач.

Меня тщательно «изучили», промерили линейкой все царапины и ссадины, затем эксперт написал бумагу на французском языке и отдал сопровождающим.

— Да что, черт подери, происходит! — вспылил я. — Мне может кто-нибудь объяснить, в чем дело? Я хочу видеть консула! Хочу поговорить с доктором, который делал вскрытие, у меня к нему есть вопросы!

— Это стандартная процедура в таких случаях, — заверил переводчик. — Консула уже поставили в известность, а с доктором, делавшим вскрытие, по закону встречаться нельзя. Он все изложит в своем рапорте.

Меня отвели обратно в машину, сопровождающие лица куда-то вышли, со мной остался один лишь амбал, не понимавший по-русски. Зазвонил мой телефон, высветившийся номер был не знаком.

— Слушаю.

— Здравствуйте, говорит заведующий консульским отделом посольства России в Тунисе Анатолий Пупкин, — официально представился кто-то на том конце. — Примите соболезнования по поводу смерти Натальи.

— Спасибо, а как вы узнали мой номер?

— Сообщили родственники покойной, они дозвонились до посольства. У вас есть проблемы?

— Да, есть! Меня задержала полиция, забрали паспорт и билет, никуда не выпускают! Никто не говорит, в чем дело, и не выдвигают никаких обвинений, по глупости подписал кучу бумаг на арабском языке. Сказали вначале, что это процессуальная формальность и меня сразу отпустят, но, похоже, они что-то затеяли, сейчас вот на какое-то освидетельствование привезли.

— А вам сказали причину смерти?

— Да, говорят, умерла от сердечного приступа, но я в это не верю! Здесь что-то не так! Думаю, доктор, который ее лечил, причастен к смерти Наташи. Я бы хотел, что б вы подъехали сюда! Мне срочно нужна ваша помощь! Выезжайте немедленно!

— Не беспокойтесь ни о чем и не перечьте полиции, делайте, как они говорят. Мы все уладим, — заверила трубка и отключилась.

«Да, обнадеживающий разговор, но хоть в посольстве в курсе моих проблем», — подумалось тогда.

Откуда-то материализовались остальные персонажи — справа сел здоровяк-полицейский, слева — толмач, водитель плюхнулся на свое место и рванул по пыльным тропам-улочкам к отелю «Шамс аль Хана».

В сопровождении всей честной компании я поднялся в свой номер, часы показывали 11–30, меньше чем через два часа улетал последний на этой неделе чартерный самолет до Питера.

— Рияд, а что, меня на родину отправлять не собираются? — спросил я у переводчика.

— Думаю, что не сегодня, — ледяным голосом прошипел Рияд и как-то не по-доброму посмотрел на меня.

— Что значит «не сегодня»?

— Значит, пока побудешь в Тунисе до выяснения всех обстоятельств.

— Каких обстоятельств? Что за балаган?

— Не знаю. Сейчас соберешь вещи, и тебя отвезут в одно место, побудешь там. Временно.

Услужливый халдей открыл дверь, и мы попали в номер. По всей комнате валялись мои и Наташины вещи, царил откровенный разгром. Все было вверх тормашками.

— Вы что тут прокламации с призывом свергнуть вашего президента искали? Оружие? Наркотики? Что за срач? Почему все перерыто? — в сердцах бросил я.

Но мне никто не ответил.

В ванной, на полу засохшей лужей блестела кровь. В розетку воткнута выключенная плойка, со следами ЕЕ волос. Казалось, она только что вышла из номера, вот-вот вернется и начнет укладывать волосы. На столе стояли флаконы с остатками лекарств, на полу валялась окровавленная капельница. Мне стало плохо, снова подумал о Наташе, ноги подкосились, и я сел на кровать.

— Господин Фарах, — переводчик кивнул на колоритного араба, горой возвышавшегося возле стола, — говорит, чтоб вы собрали все вещи, нужно сейчас освободить номер.

— А спроси у господина Фараха, почему флаконы и капельницу на экспертизу не отправили, — я махнул в сторону бутылочек из-под лекарств, пылящихся на столе. — Мне же сказали, что их еще вчера якобы отправили на экспертизу, тогда как это понимать?

Рияд перевел слова, Фарах как-то недобро посмотрел на меня и что-то бросил на арабском. Второй полицай, видимо младший по званию, подобрал с пола целлофановый пакет, сложил туда флаконы из-под лекарств, систему для переливания. После, немного подумав, следом отправил и какую-то тряпку, лежащую рядом.

— Господин Фарах просит вас переодеться и собрать вещи, — напомнил Рияд.

Тут только вспомнил, что штаны и футболка у меня перепачканы кровью. Я подобрал с пола чистые штаны и майку, переоделся. Мой взгляд снова скользнул по плойке с Наташиными волосами, и я снова присел на кровать.

— Не могу стоять, ноги не держат, как ватные, — произнес я.

Господин Фарах смерил меня холодным взглядом и спросил, все ли ценные вещи на месте. Я ответил, что не вижу цифрового фотоаппарата, золотых изделий и денег. Здоровяк пояснил, что все перечисленное у них — в полиции, нет ли еще чего? Я отрицательно мотнул головой.

За три минуты два полицая и переводчик собрали мои и Натальины вещи и грубо запихнули все в один чемодан. Он сразу принял форму шара.

Через полчаса меня доставили в незнакомый полицейский участок. Рияд шепнул, что пока буду здесь.

— Как это? — попытался выяснить я.

— Ну, — он замялся и отвел взгляд, — пока побудешь здесь.

— Да что это? Меня арестовали? За что? Это что, тюрьма? — вопросы так и сыпали из меня как горох.

— Ладно, мне пора идти, давай! — Рияд, не отвечая, наскоро попрощался и, не глядя мне в глаза, ушел.

Перед уходом я продиктовал ему номер своей жены и попросил позвонить ей и все объяснить. Переводчик пообещал исполнить мою просьбу. «Лучше б я все же правда был сейчас на Ладоге», — мелькнуло в тот момент у меня в голове.

Завели в комнату без окон, за длинным казенным столом с инвентарным номером сидел узкоплечий усатый араб в голубой форменной рубашке с темно-синими погонами. Знаками показал, что надо вывернуть карманы и снять футболку. Обыскали, забрали мобильник, часы, носовой платок. Переписали изъятое, положили в специальный деревянный ящичек, туда же доложили мой паспорт и засунули в стоящий здесь же шкаф. Чемодан пристроили сбоку. Дали опись на арабском, объяснили, чтоб приложил к штемпельной подушке первый палец и сделал оттиск на листе, типа подпись.

Обвел взглядом присутствующих — их количество прибывало, вскоре негде было развернуться от набившихся в комнату стражей порядка. Видимо, хотели посмотреть на русского туриста, оказавшегося в щекотливом положении. По очереди пытались со мной заговорить: на арабском, французском, английском, оказались даже знатоки итальянского и немецкого, но я разочаровал полиглотов — ни одного из этих языков я не знал.

У меня складывалось такое ощущение, что попал не к арабам, а к папуасам, которые белого человека в глаза не видели. Каждый норовил меня потрогать, пощупать — уж не оптический ли обман зрения, только на зуб не попробовали. Все улыбались, чего-то говорили, похлопывали по плечу, предлагали сигарет.

Наконец, минут через 20 старший полицай выдворил всех за пределы комнаты и повел меня в коридор, ведущий в бездну. С соседних камер к решеткам прильнули десятки арестантов, те уже прослышали, что я русский, и пытались заговорить. Оказалось и среди них имелись полиглоты — звучала французская, английская, немецкая, итальянская речь. По-моему, кто-то еще и на греческом пытался объясниться со мной. Но я мотал головой и по-русски отвечал, что не понимаю их, и требовал представителя российского консульства. Но они лишь посмеивались и цокали языками. Наконец самый веселый надзиратель взял меня за плечо, подвел к первой свободной камере, открыл дверь и толкнул в «пропасть».

Глава 6

Спал ли — не знаю, только все события последних дней вихрем пронеслись в голове, как в ускоренном кинофильме. Пришел в себя от того, что почувствовал, как кто-то не очень большой проворно взобрался мне на грудь. Открыл глаза — КРЫСА! Огромная черная крыса села на грудь и нагло уставилась на меня. Одним рывком сбросил эту тварь, она шустро кинулась к унитазу и юркнула прямо в… очко, под воду. Я подбежал к ватерклозету и замер возле него с зажатым в руках тапочком. Простоял минут десять, но животное не подавало признаков жизни. Неужто утонула? Подождал еще минут пять и вернулся на лежак.

Не знаю, сколько прошло времени, в Тунисе летом ночь наступает рано, и в восемь часов уже темно. В камере полумрак. Прошло с полчаса, из недр туалетных послышались какие-то чавкающие звуки, и через мгновенье одна за другой на свет вылезли три здоровенные мокрые черные твари. Сели в ряд и уставились на меня своими глазами-бусинками. Я заорал, подпрыгнул и с тапочком наперевес кинулся на них. Гадкие животные молниеносно, с хлюпаньем ретировались в черное чрево. Господи, да что тут у них за водоплавающие крысы, прям амфибии какие-то!

Ha мой крик прибежал надзиратель, я на пальцах объяснил ему, что видел крыс и что они бегают по камере, по мне. Дубак рассмеялся, сказал: «Фаар, хаиб!» — и ушел. Много позже выяснил, что «фаар» по-тунисски — «крыса», а «хаиб» — «плохо». Успокоил!

До утра не сомкнул глаз — караулил этих «фаар». Почувствовав, что я им ничего не смогу сделать, они снова вылезли из своего убежища и просочились под дверью в коридор. Всю ночь эти черные бестии шныряли из коридора в камеру и обратно, но ко мне больше не приближались — видели, что не сплю.

Около полуночи с шумом и грохотом привезли новую партию задержанных. Через открытую дверь в дежурке с моей стороны было хорошо видно, что там происходит. Так же как и несколько часов назад меня, вновь прибывших парней заставили вывернуть карманы, снять шнурки, ремни, кепки. Содержимое карманов переписали и убрали в специальные ячейки в знакомый мне шкаф под ключ. Их было много, человек десять. Видно, что находились они под кайфом, так как стали пререкаться с полицейскими. Тем это не понравилось, и они, взяв белые пластиковые палки, стали их избивать, причем всех подряд, без разбору. Досталось и тем, кто просто стоял в стороне и молчал, не вступая с ними в дебаты. Веселье мигом улетучилось. Надзиратели били основательно, со знанием дела. Двумя-тремя ударами не ограничились, а лупцевали минут двадцать, пока не устали. На избитых пацанов было страшно смотреть, их лица распухли, а тела покрылись многочисленными кровоподтеками. Уж не знаю, что там они натворили, но самому старшему, наверно, еще не было и 20.

Много позже узнал, что тунисским силовикам официально разрешено избивать и пытать задержанных и осужденных. А в тюрьме довелось повидать и настоящую пыточную камеру с набором спецприспособлений.

Камеры в КПЗ были переполнены под завязку. Я сквозь решетку краем глаза засек, как новеньких пинками утрамбовали в переполненные камеры. Ко мне никого не подсадили, как-никак иностранец. Спички и зажигалки в камерах запрещены, а как ни странно — сигареты можно. То тут, то там слышались истошные голоса:

— Асисяй, асисяй (начальник, начальник)!!!

Вот так поорут минут 15–20, затем дежурный дубак выйдет из дежурки, подойдет с зажигалкой и сквозь решетку даст прикурить одному, а после от его сигареты остальные подкуривают. Подошел ко мне, предложил закурить. Я объяснил, что не страдаю пагубной привычкой, он весьма удивился. Что-то пытался мне сказать, но, поняв, что бесполезно — сказывался языковой барьер — ушел.

Крики «асисяй!» продолжались до утра с интервалами в полчаса, ни о каком сне не могло быть и речи.

Как, думаете, развлекаются тунисские полицейские? Играют в шахматы? В карты? Пьют водку? Не угадаете все равно. Они… играют на барабане и поют песни. Да, да! Что есть силы лупят в барабаны, чем сильнее, тем лучше, и горланят разухабистые песни. Барабанов должно быть много, ну не меньше двух-трех, на одном не играют — не тот эффект. Вообще выглядело, по меньшей мере, странным, когда под сводами старинной тюрьмы услышал фольклорное пение, да еще в исполнении стражей порядка. Весь этот грохот прерывался только криками «Асисяй!». Под утро привезли новую партию арестованных, и концерт прекратился.

Новеньких было человек пять, их быстренько обыскали, оформили, дали по паре затрещин и развели по камерам.

Лежать на жесткой тонкой подстилке было крайне неудобно, ворочался с боку на бок, но это не помогало — тело продолжало страдать от ужасного дискомфорта. Я был уверен, что утром приедет наш консул и мои мучения прекратятся. Все разъяснится, мне принесут извинения и выпустят из КПЗ.

Представлял, как расскажу неведомому Пупкину о своих сомнениях насчет смерти Наташи, предложу обязательно привлечь к ответу тунисцев за творимый ими беспредел. Мы с Наташей граждане России, а не какого-нибудь там Габона или Зимбабве, с нами не имеют права так поступать! «Вы у нас попляшете, будьте покойны! Вы еще, сволочи, узнаете, как россиян унижать!» — наивно стучало у меня в висках.

В камере не было искусственного освещения, но становилось заметно светлее. Наступал новый день!

Не знаю, сколько было на часах, но когда рассвело, заключенных мужского пола из камер стали переводить во внутренний дворик напротив моей двери. За каких-то полчаса на пространстве менее в 100 квадратных метров сосредоточилось около 70 человек.

Увидев меня, арестанты припали к решетке, стали что-то спрашивать на разных языках, тыкали в меня пальцами и белозубо улыбались. Было ощущение, что я нахожусь в зоопарке в качестве экспоната, а меня, как невиданного зверя, изучает оголтелая толпа.

Так оно и было на самом деле — меня изучали, эти дикие люди никогда не видели русского в своей арабской тюрьме. Но по природе я был оптимист и решил не обращать на этих безмозглых ублюдков особого внимания.

«А что значит, они меня изучают? — подумал я. — Это я их изучаю, только пальцем в них не тыкаю, а рожи-то, рожи — самые что ни на есть премерзкие».

Вдруг мне на минуту сделалось страшно:

«А вдруг вырвутся они из своего заточения да доберутся до меня! И что тогда?»

Но сразу отогнал эту мысль — решетки толстые, засовы надежные, да и вроде как защищен от них в своей камере.

Массовое кривляние отвратных рож продолжалось еще минут тридцать. Наконец, за ними пришли, попарно сковали наручниками и увели.

После мужиков во дворик привели представительниц прекрасного пола, которые до сего томились по соседству. Их было не больше дюжины, но зрелище, скажу вам, не для слабонервных. Жирные потные тетки неопределенного возраста, со свалявшимися на голове волосами, густо покрыты грязью и синяками. Всех разглядеть не удалось, так как лица были прикрыты платками. Женщин в них выдавали арбузные груди да следы чудом сохранившейся косметики. Да, вряд ли б эти дамочки вдохновили поэта. Девицы не избежали участи сильной половины человечества. Их хрупкие запястья поместили в наручники и гуськом, попарно увели в небытие.

Похоже, на все КПЗ я остался один. За мной никто не шел, я начал нервничать. Позвал охранника, пытался на пальцах объяснить, что хочу позвонить консулу, но, видимо, он не понял меня или сделал вид, что не понял. Что-то ответил на трех языках, но ни в одном я не был силен. Да, учить надо было языки в свое время, авось сейчас бы пригодилось.

Дабы избежать пролежней и переохлаждения от лежания на каменном полу, я начал ходить по камере — три шага вперед, три назад. Принесли пищу — длинную булку, в Тунисе именуемую «багет», разрезанную вдоль и напичканную перцем, жареным картофелем и оливками с косточками. Такой вот арабский бутерброд. От еды я категорически отказался.

— Я требую консула и объяснений, за что меня задержали! — заявил я на русском языке. — Пока не выполнят мои требования, к еде не притронусь! Так и передайте вашему начальству!

Свою речь дополнил активной жестикуляцией. Дежурный с интересом посмотрел на меня, положил багет в пластиковый пакет и повесил на решетку моей камеры. Развернулся и ушел. Я весь дрожал от негодования, картины страшной мести одна за другой, сменяя друг друга, вихрем проносились в голове. Но время шло, а ничего не менялось. КПЗ работало в своем прежнем режиме. Вчерашние дубаки сменились, новые, узнав, что сидит россиянин, пытались поговорить со мной. Но наткнувшись на непреодолимый языковой барьер, теряли интерес.

В ожидании прошел день, стало смеркаться. Еще теплилась слабая надежда, что все разъяснится, но шли часы, минуты, уже и день подходил к концу, а за мной все не приходили. Вечером снова принесли булку-багет, я знаками показал, что есть не буду, хочу позвонить. Дубак белозубо улыбнулся, положил булку в пакет и повесил на решетку, предыдущую забрал.

Я отказывался понимать, что происходит. Почему никто не приходит за мной? Почему не реагируют на мою голодовку? Полный информационный вакуум! Где консул?

Сбежать отсюда невозможно! А главное — куда бежать? Языка не знаю, документов и денег нет. Я даже не знаю, где нахожусь. Остается одно — ждать! Когда-нибудь да вспомнят про меня!

«Чтоб не сойти с ума, надо чем-то занять себя, — подумал я. — Какое сегодня число? Пятое? Нет, пятое было вчера. Значит, сегодня шестое июня 2008 года — второй день моего ареста». Я нащупал в маленьком боковом кармашке штанов чудом сохранившуюся во время обыска монету в 50 миллимов. Выбрал свободное от надписей место на стене и прочертил вертикальную черточку — обозначил прошедший день. На Робинзона Крузо я явно не тянул, да и на необитаемый остров камера не походила, но, чтоб не запутаться в днях, решил вести свой календарь, по примеру любимого героя.

С наступлением сумерек доставили новую партию арестованных. Обыск, затрещины, распределение по камерам — КПЗ продолжало жить своей жизнью. Я лежал на циновке и, глядя в высокий потолок, думал о своем.

Процесс мышления нарушили крысы. Бесшумно вылезли из унитаза, все три! Уставились на меня, я не шевелился. Немного подождали, затем, обнаглев, подошли к одеялу, обнюхали его, после самая толстая полезла в мою сторону. Я вскочил на ноги, но коренные обитатели тюрьмы оказались проворнее — юркнули под дверь и убежали в коридор. Мне это надоело, начал по примеру арабов кричать:

— Асисяй! Асисяй!

— Шпик (в чем дело)? — спросил подошедший дубак.

Я знаками показал, что хочу пластиковую бутылку. Когда меня обыскивали в первый день, видел в дежурке много бутылок из-под минеральной воды. Охранник проявил великодушие и принес парочку, причем одну с минеральной водой.

По диаметру 1,5-литровая пластиковая бутылка аккурат соответствовала диаметру очка. Налил в нее воды из-под крана и заткнул ею дырку. Через полчаса из коридора хвостатая троица просочилась в камеру, потыкалась в бутылку и ни с чем ушла обратно. Больше они не приходили — умны, хоть и мерзкие. Несколько раз со стороны унитаза раздавались скребущие ухо звуки, кто-то пытался изнутри вытолкнуть бутылку, но сил явно не хватало. Я где-то читал, что крысы способны пережить ядерную войну, по-видимому, это заключение соответствует истине.

Это была моя маленькая, но первая победа за выживание в непривычных тюремных условиях. Для начала победил «фаар», теперь унитаз был постоянно заблокирован бутылью, и крысы меня более не беспокоили. Убирал «блокировку», извиняюсь за подробности, лишь когда приходилось выполнять естественные надобности.

Заключенных обоего пола привозили всю ночь. Всю ночь шло их оформление и распределение по камерам. Всю ночь слышался топот и крики, поспать не получилось. Утром все повторилось — задержанных вывели во двор, попарно сковали и увели. Нового — ничего! Прошел день, приносили еду — отказался. Ночь — прочертил вторую черту! А я уже третьи сутки не ем и не сплю, сказывалось нервное потрясение. Пил только воду, благо в кране ее было достаточно.

Сегодня народу привезли немного, работы у надзирателей было мало, поэтому среди ночи они снова стали лупить в барабаны и петь. Вот тогда я впервые услышал зокру! Зокра — такая арабская дудка.

Вы слышали когда-нибудь, как куском пенопласта трут по оконному стеклу? Вот примерно так звучит зокра. Примерно! На самом деле она звучит во сто крат гнусавее и изощренней. Когда слышишь зокру, то кажется, что издаваемые ею звуки входят в уши и разрушают мозг до самого мозжечка! Нормальному человеку (европейцу) больше пяти минут не выдержать! А зокра вкупе с тремя барабанами — это и раскаленный железный штырь в голову, и расплавленный свинец в мозг — одномоментно! Два в одном! А если это исполнение сдобрено полдюжиной гнусавых голосов, которые нараспев невпопад повторяют два-три слова на протяжении двух-трех часов, тогда не исключается и полное разрушение серого вещества. Куда там терпеливым кришнаитам, распевающим «Харе Кришна, харе Рама», — дети!

Я затыкал уши руками, засовывал голову под два свернутых одеяла, но все было тщетно! Зокра, беспощадная зокра, как ультразвук, проникала во все отделы моего головного и спинного мозга, разрушая нервную ткань! О, зокра, нет от тебя покоя! Какой изощренный ум тебя изобрел? Какой злой гений вдохновил твоего создателя?

Люди веками изобретали различные пытки и способы развязать людям язык. Усовершенствовали громоздкие механизмы и приспособления — испанский сапог, дыба, кресло костоломов и т. п. Все это блекнет перед маленькой зокрой, способной проникать до самых костей! «Пытка» зокрой длилась до утра, лишь привод очередной партии заключенных спас меня от неминуемого помешательства.

Глава 7

Наступило 12 июня, вчера я сделал седьмую «зарубку». У нас в России сегодня так называемый День независимости! Интересно, а от кого мы зависели? Тунис, например, зависел от Франции, Ангола от Португалии, у них и праздник, а у нас? Ну, может, для меня это знак судьбы? Может, сегодня я обрету долгожданную свободу, стану независимым?

Неделя, проведенная здесь в одиночке, показалась вечностью! Пять дней я не ел и не спал, зокра, правда, больше не звучала, но в барабаны пару раз еще долбили. Лишь к шестому дню я понял, что голодать бесполезно, так как никто не понимает, чего же я, собственно, хочу! Для того чтобы выдвигать требования, надо их для начала разъяснить! Можно тут так и умереть с голода, а никто этого и не заметит. Спишут на какую-нибудь африканскую болезнь и поминай как звали!

На шестой день я поел, после чего погрузился в сон и проспал почти сутки. При малоподвижном образе жизни теряется мало калорий, вода есть, а под сенью старинных стен всегда прохладно, несмотря на дикую жару снаружи. Особого вреда здоровью вынужденное голодание мне не нанесло, но самочувствие все равно было неважным.

Постоянно думал о Наташе, ее и своих близких. И чем больше становилось зарубок на стене, тем я чаще возвращался к суровой действительности и понимал, что это не страшный сон, а явь.

Дело в том, что ее нелепая смерть так потрясла меня, что я был на грани помешательства. Хотя не знаю, бывает ли смерть «лепой»?

Я находился в какой-то жуткой прострации! Казалось, что я вижу себя со стороны, что я одновременно и зритель в зрительном зале, и актер на сцене страшного театра, где играют эту трагедию.

Иногда мне чудилось, что Наташа жива и находится в больнице, меня держат здесь в качестве заложника, а когда она поправится и турфирма оплатит лечение, то меня освободят.

Приходили мысли, что кто-то влиятельный все это подстроил, что ей что-то подсыпали, усыпили и увезли, чтоб продать в соседний Алжир или Ливию богатому бедуину или туарегу. А меня, чтоб не забил тревогу, «нейтрализовали», посадив сюда.

Мысли лезли всякие, вплоть до самых диких и абсурдных, причем атаковывали круглосуточно, а окружавший меня каменный «мешок» и вопли соседей, раздававшиеся со всех сторон с завидным постоянством, потихоньку подталкивали к помешательству.

Понял, что еще день-другой и мое место будет в «психушке». Я решил одержать вторую победу в войне за выживание в этой клоаке. Нужно было постараться не сойти с ума! А это посложней, чем победа над мерзкими крысами. Для этого надо отвлечься от мрачных дум и попытаться не замечать окружающей среды. А как это сделать в одиночной камере, где нет ни телевизора, ни газет, ни книг, ни собеседника? И я решил учить арабский язык!

Скучающие надзиратели с охотой помогли мне в этом. Начал с освоения счета. Мы сгибаем пальцы, когда произносим цифры, а в Тунисе, наоборот, разгибают. Их очень забавляло, когда я, считая, загибал пальцы. Они чуть ли не по полу от смеха катались, бедняги, может, кто из них даже и описался.

Язык поначалу давался тяжело, я пыхтел, по многу раз повторял одни и те же слова, заучивая их до автоматизма. Но это давало свои плоды, я более или менее отвлекся от мрачных мыслей, выучил счет до 10 и с десяток простых слов и фраз.

Наконец и меня вывели во двор. С полсотни пар глаз с интересом прожигали меня. Честно говоря, несмотря на присутствие рядом полицейских, от такого соседства мне было не по себе. Похоже, мой час пробил!

Появился дубак с сержантскими нашивками и начал читать список. Озвученные граждане выходили в коридор, где их попарно — правая рука к левой руке соседа, сковывали и выводили на улицу. Толкнули в спину, произнеся мое имя.

Я вышел в коридор, предъявили мой мобильный телефон, часы, платок и уложили в специальный холщовый мешок. Сковали с лысым парнем моего возраста и вывели во двор, следом вынесли чемодан. Лысый услужливо подхватил чемодан и сказал: «Нормаль! Ноу проблем!» Я в ответ согласно кивнул. Нас построили в колонну по двое и задом подали микроавтобус.

Малюсенький автобус, рассчитанный на 10 пассажиров, местные умельцы переделали в автозак. Кабина на двоих, туда сели водитель и один полицейский с ворохом мешочков и бумаг. Дверь для пассажиров была одна и располагалась сзади. Окна заварены стальными листами, воздух проникает через работающий вентилятор, установленный на крыше. В салон впихнули 25 человек. Всем мест на имеющихся боковых лавочках не хватило, поэтому пришлось стоять, держась за воздух и друг за друга.

Очень тяжело было удержать равновесие, когда тронулись. Машину бросало на многочисленных поворотах, наручники врезались в запястья, а тут еще все эти уроды скопом закурили.

Кузов был нагрет беспощадным африканским солнцем, и легкие с трудом справлялись с раскаленным воздухом. И когда 24 рта начали выбрасывать клубы ядовитого дыма в замкнутое пространство автобуса, я просто начал задыхаться! Только чудом не потерял сознание. Унюхав табачный дым в салоне, дубак… отключил вентилятор.

Слава богу, ехали минут пятнадцать, а то помер бы по дороге! Когда открыли дверь, на улицу вывалили клубы сизого дыма, а следом попрыгали мы. Со стороны казалось, что в машине сожгли дымовую шашку.

Куда привезли, я не понял, машину опять задом подогнали к самой двери и всех быстро препроводили вовнутрь. Краем глаза успел заметить множество женщин в традиционных хиджабах. Они громко выкрикивали имена — искали своих родственников. Несколько человек отозвались, но поговорить им не дали, сильными ударами увлекли вглубь здания.

Спустились в подвал, подвели к какой-то комнате, перед ней сняли наручники и брючные ремни, сложили последние в общую кучу, к ней присоединили и мой шарообразный чемодан, а нас самих отправили за дверь.

Помещение, куда попал, состояло из двух комнат 4x3 и 3x3 метра. Между ними туалет на два толчка без дверей. Два окна зарешечены стальными листами с пробитыми дырками. Полумрак, запах параши вперемешку с табачным дымом и чудовищная духота. Я насчитал 90 человек. Но точно определить невозможно, так как каждые две-три минуты дверь открывалась, кого-то приводили, кого-то выводили. Количество постоянно менялось. Все сидеть не могли, поэтому большинство стояло как в метро в час пик.

И снова все закурили. Откуда взялись сигареты и спички — непонятно. И какая необходимость в курении? Помещение не проветривается, народу — яблоку негде упасть, дышать нечем, а им — один черт, курят. Пока думал, как быть, меня вызвали наружу, снова надели наручники и повели.

Из подвала попал на первый этаж, там по коридору направо подвели к последней от конца двери. Успел разглядеть, что здание похоже на какое-то учреждение. Повсюду деловито сновали люди с папочками, на стульях вдоль стен людская масса в колоритных восточных одеяниях. Женщины в хиджабах, мужчины в белом с платками в клеточку или красных шапочках на голове. Охранник открыл дверь и пригласил меня в кабинет.

У окна стол, за ним лицом к входу сидит вальяжный, толстый господин с черными усиками и равнодушным взглядом, за спиной — традиционный портрет президента в парадном мундире с орденами на фоне национального флага. Сбоку еще один стол, за ним секретарша в хиджабе, лица из-за компьютера не видать. Возле стены справа на стуле сидел уже знакомый мне переводчик Рияд. Руки мне никто не подал, кофе и сигарет не предложил, впрочем, как и присесть.

Переводчик и незнакомый араб пили маленькими глоточками кофе из одного стакана. Толмач отхлебнет, поставит на стол, затем толстый пригубит, после Рияд, и так по кругу. Не спрашивая разрешения, я уселся на свободный стул.

— Это господин Салах, — начал Рияд. — Он ведет ваше дело.

— Мое дело? — удивился я. — Какое дело? Меня в чем-то обвиняют? В чем?

— Нет, вас ни в чем не обвиняют, просто возникли новые обстоятельства.

— Что за обстоятельства? — начал выходить я из себя. — Какого черта меня держат неделю в тюрьме?! Где консул? Что происходит? Где тело Наташи? Почему мне не дают позвонить?

— Ничего страшного, здесь такая практика. Вам была предоставлена отдельная камера, вас никто не бил. Между прочим, с тунисцами, попавшими в КПЗ, здесь не церемонятся! — отметил Рияд.

— Заметил, огромное человеческое спасибо! — съязвил я. — Так кто мне ответит на все вопросы?

— Господин Салах говорит, что у Наташи на теле нашли синяки, вы можете объяснить их происхождение?

— Могу! Она упала на развалинах Карфагена, там было полно людей, это при желании можно выяснить. Также она поскользнулась и упала на поручни в бассейне. А к чему эти вопросы?

Рияд перевел мой ответ.

— А почему вы никому не сообщили о травме? — пропуская мимо ушей мои вопросы, продолжил господин Салах. — Не сказали экскурсоводу в Карфагене, не поставили в известность служащих отеля после падения в бассейне? Почему?

— Что значит «почему»? Во-первых, травмы не серьезные, особого вреда не могли принести, я сам врач, осмотрел Наташу и ничего серьезного не увидел. Во-вторых, мы просто не знали, что кому-то вообще надо было сообщать о таких пустяках. Знали бы, конечно, сообщили. И в-третьих, какое это имеет значение, если она умерла от сердечного приступа? Кстати, я хочу сделать заявление.

— Подождите, — перебил следователь, — по заключению эксперта она умерла от разрыва печени и внутреннего кровоизлияния. В животе у покойной нашли кровь.

— Что?!

— Умерла от разрыва печени, — повторил Рияд, так как господин Салах отвернулся от меня и стал со скучающим видом смотреть в окно.

— От какого разрыва печени? Вы ж сказали от сердечного приступа!

— Не знаю, — переводчик замолчал, ожидая, пока господин Салах насмотрится в окно.

Наконец, следак удовлетворил свое любопытство и вновь обратился ко мне.

— Ну, что скажете? — задал он вопрос.

— Не знаю, что за разрыв печени? Может, неправильный перевод диагноза? Не разрыв печени, а геморрагический панкреонекроз? То есть воспаление поджелудочной железы, связанное с появлением геморрагического выпота? Это такая красного цвета жидкость, похожая на кровь, которая сопровождает воспаление? — высказал я предположение. — Могу ознакомиться с протоколом вскрытия?

— Нет, протокол мне еще не передали, — зевнул господин Салах, — но я разговаривал с доктором, делавшим вскрытие, по телефону, и он утверждает, что разрыв печени. Но мы еще подождем анализов. А пока вам придется побыть у нас.

— Ничего не понимаю, была клиника воспаления поджелудочной железы. Был доктор, который ей капал непонятно что! И смерть-то наступила после капельницы! От кровотечения так быстро не умирают и причем стоя! Вы сделали акцент, что она умерла стоя? Я требую следственного эксперимента, чтоб показать, в каком положении ее застал. — Моему возмущению не было предела, протокола вскрытия еще нет, все на уровне сарафанного радио, а я неделю сижу в одиночке! На каком основании? Несут ахинею о каком-то разрыве печени, уходя в сторону от очевидного.

— Вы проверяли, какие лекарства ей вводились? Провели пробу насчет воздушной эмболии? — не унимался я. — Вы отработали версию с доктором? Проверили возможность попадания воздуха в вену?

— Все необходимые анализы будут сделаны, — заверил господин толстяк.

— Да, но на предмет воздушной эмболии можно определиться только непосредственно при вскрытии, мне неизвестны анализы, которые бы диагностировали воздушную эмболию, — засомневался я. — Я же вам объясняю, что она умерла внезапно, вскочила и побежала в ванную, это не характерно для кровотечения. И видел, как делают ваши анализы, если бутылки из-под растворов и капельницу забрали только на следующий день после смерти и то, только когда я сказал об этом. Они сутки в номере простояли, их 20 раз можно было подменить. А вот золото, деньги и фотоаппарат не забыли изъять.

— У нас очень хорошие специалисты, они сделают все нужные анализы, — «не слыша» мои доводы, прошипел следователь и принялся рассматривать ноготь правого мизинца. — Лучше скажите: вы не ссорились, не били ее?

— Что?! Я бил Наташу? Вы в своем уме?

— А почему у вас на руке ссадины? И на ногах тоже? — не унимался следак.

— Я же говорил уже, что поцарапал руку, когда срывал цветы, а ноги натер тапочками, а остальные синяки еще в России получены. Да спросите у соседей, там стены тонкие, любой скрип слышен, не то что ссору или драку. Сделайте запрос в Питер, в больницу, куда я обращался, жене, наконец, они подтвердят.

— Спросим, обязательно спросим и запрос сделаем!

— А что, вам недели не хватило? Там же и жильцы могут уехать, они ж не живут там, а отдыхать приехали. И почта наверняка долго работает, пока запрос этот придет!

— Вы не учите нас вести следствие, — вспылил господин Салах. — Все проверим и перепроверим! Мы знаем, что и как делать!

— Вы меня в чем-то обвиняете? Подозреваете? Почему я в КПЗ?

— Нет! Вас никто пока ни в чем не обвиняет и не подозревает! Просто вы были единственным спутником погибшей. А по нашему законодательству, пока ведется следствие, вы приравниваетесь к гражданам Туниса, и, соответственно, попадаете под нашу юрисдикцию. Поэтому на все время проведения следственных действий вы будете изолированы, — зевая, пояснил следователь.

— Что значит «изолирован»? Я что, снова в КПЗ буду сидеть? А почему не в отеле?

— Ну, у нашего департамента нет денег на отели, подписку о невыезде мы вам тоже не можем оформить, так как у вас нет здесь постоянного жилья, поэтому мы вас и изолируем своими средствами, но не переживайте, до конца месяца, думаю, мы с вашим делом закончим.

— До конца месяца? Но сегодня только 12 июня, я что, еще 18 дней буду в этом крысятнике сидеть? — возмутился я.

— Ну, учитывая, что вы иностранец, постараемся побыстрее, — заверил толстяк. — Ждем результатов анализов.

— А консулу и моей жене позвонили? — не унимался я. — И где тело Наташи?

— Консулу позвонили сразу же, как вас задержали, жене сообщили, а тело Наташи уже отправили в Россию, — сообщил следователь через переводчика.

— Какого числа отправили тело?

— Не помню, кажется, позавчера.

— Рияд, так ты сам звонил моей жене?

— Сам.

— И что конкретно она сказала? Что-то ты недоговариваешь.

— Хочешь правду? Она сказала, что я его туда не посылала и пусть дальше там рыбу ловит и помогать тебе не собирается. Ты для нее умер.

— Спасибо. Ну ладно, это уже проблема второго плана.

— На здоровье, но мне кажется, она и правда тебе помогать не будет, очень уж не по-доброму разговаривала.

— Ладно, поживем — увидим! — с тоской в голосе произнес я и напомнил. — А вот мне завтра на работе надо быть, и билет у меня пропал.

— Ничего страшного, мы вам купим билет, а в посольстве вам выдадут оправдательный документ. Они уже позвонили вашему работодателю, — еще больше зевая, сказал господин Салах и, откинувшись на спинку стула, стал с интересом рассматривать свои ногти на левой кисти. Всем видом давая понять, что разговор подошел к концу.

Секретарша, маленькая, похожая на колобка арабка, с ног до головы закутанная в голубую ткань, вышла из-за своего стола и подала отпечатанный материал следователю. Тот пробежал документ глазами и предложил мне его подписать.

— А что там написано? — через переводчика поинтересовался я.

— Ну, что ведется следствие, что… — начал Рияд. — В общем, все, о чем говорили, то и написали, — не стал себя утруждать переводом толмач. — Подписывай!

— Ага, дудки! Я уже подписал один раз не читая! А потом неделю в КПЗ вашем гребаном провел! Пока не будет перевода на русский язык и представителя консульства, ничего не подпишу! — твердо заявил я.

Рияд с господином Салахом о чем-то пошептались, и переводчик примирительно произнес:

— Можете не подписывать! По закону это допускается, сейчас вас отвезут назад.

Я силился вспомнить, что мне надо им еще сказать, что упустил? Но мысли путались и никак не хотели выстраиваться в стройную линию. Когда озвучили новую версию смерти Наташи, эта линия сломалась.

— А почему ж мне вначале сказали, что смерть наступила от сердечного приступа? — обратился я к следователю напоследок.

— Ну, — замялся тот, — нам так сказали вначале. На первый взгляд, все выглядело как сердечный приступ.

— Что за чушь? — с недоверием я покосился на господина Салаха. — Как это? Что, не могут разрыв печени сразу отличить от инфаркта миокарда? Что у вас за эксперты такие?

— Я протокол вскрытия еще не читал, — прошипел следователь. — Говорю то, что слышал по телефону.

— Вот так, на основании одного телефонного разговора вы засадили невиновного человека в тюрьму! — почти выкрикнул я. — Я хочу прочитать копию протокола вскрытия на русском языке! Слышите? Дайте мне протокол!

— Никто вас не засадил, вам негде жить в Тунисе, а мы можем предоставить только такой вариант до окончания следствия, — устало произнес господин Салах. — Таков закон, и я ничего не могу с этим поделать! А протокол мы передадим в ваше консульство.

Лишь только спустя год я узнал, что вскрытие тела Натальи было выполнено на пятые сутки со дня ее смерти, и поэтому у так называемых правоохранительных органов Республики Тунис не то, что в КПЗ сажать, они даже задерживать меня не имели права.

У них просто не было никаких официальных оснований для помещения меня в КПЗ! Они все мне врали с первого дня! Но оказывается, бывают и неофициальные основания.

Так почему ж они так поступили, о мой терпеливый читатель? Если хочешь узнать, то «пройди» вместе со мной путь тунисского арестанта на страницах этой повести и все поймешь сам.

Зашедший полицай взял меня за плечо и грубо вывел из кабинета следователя. Видимо, этот зажравшийся толстый мерзавец уже нажал потайную кнопку. Я ушел не прощаясь.

Глава 8

Вернулся в тот же пробздетый подвал, в каморке людей убавилось, а дыма стало больше. Сквозь сизую мглу табачной пелены едва угадывались человеческие фигуры. Возле стены нашел свободное место и присел на корточки. На пол, как остальные, садиться побрезговал, уж очень он был заплеван и к тому же обильно покрыт толстым слоем «бычков» и грязи.

Хотел сосредоточиться и собраться с мыслями, но не получалось, от спертого воздуха заболела голова. На меня никто не обращал внимания, да и в таком кумаре вообще сложно было кого-то разглядеть. Ждать пришлось около часа, многие не выдерживали, ложились прямо на пол и засыпали. Я держался, когда ноги затекли, встал и продолжал ждать стоя. Происходила постоянная миграция, приводили-уводили. Наконец пришел и мой черед:

— Руси, йохурудж (русский, выходи)!

На этот раз мы залезли в автозак одними из первых, так что стоять не пришлось. По иронии судьбы сковали с тем парнем, с которым везли сюда. Он, как верный оруженосец, снова тащил мой чемодан. На этот раз никто не курил — опростали все, пока сидели в подвале.

Везли долго, не меньше часа, но, удрученный своими безрадостными мыслями, не придал этому факту особого значения. Наконец, машина остановилась, и нас вывели на залитый солнцем двор, покрытый плиткой из мраморной крошки. Пока строили в колонну по двое — огляделся. По периметру высокая, метров десять, белая стена, по верху клубки колючей проволоки, по бокам — две вышки с автоматчиками. Сзади огромные закрытые ворота — спереди длинное белое двухэтажное здание с решетками на окнах и входной зарешеченной дверью. «Что за дела? Куда нас привезли?» — пронеслось у меня в голове. Я толкнул напарника, мол, где это мы? Тот обреченно выдохнул:

— Гади хабс!

Много позже узнал значение этих слов — «Это тюрьма!».

Да, да, нас доставили в самую настоящую арабскую тюрьму! Известную в определенных кругах как «Месадин вахед». «Месадин» — это название местечка, где расположена тюрьма, а «вахед» — «один» по-арабски, и означает старую ее часть. Существует еще «Месадин-2». Это новое здание, построенное метрах в трехстах от старого.

«Месадин-1» представляет собой двухэтажное здание Г-образной формы. Построена целиком из бетона, по традиционно арабскому методу — путем заливания опалубки.

Наш этап в 20 человек завели вовнутрь. Я, когда первый раз зашел в здание тюрьмы, по неопытности подумал, что нахожусь в каком-то закрытом санатории. Правда, думал так недолго, пока не зашел в камеру.

Напротив входа на стене красовалась средней паршивости мозаика из жизни древних финикийцев — основателей будущего Карфагена, на территории которого сейчас расположен Тунис. Изображала она плывущих на корабле воинов со щитами и была стилизована под старину. Размеры впечатляли — метров десять на десять. Стены снизу на метр выкрашены синие, выше до потолка — голубой краской.

Мы стояли в коридоре метров 40 длиной и 10 шириной. По бокам бетонные лестницы, ведущие на второй этаж. Пол, как и во дворе, покрыт серой плиткой из мраморной крошки, только более гладкой и без щелей и зазоров.

Двое тощих зэков с остервенением драили пол, на лестнице сидел толстый рыжий кот и внимательно следил за вновь прибывшими. Справа на лестнице прилепился кабинет дежурного офицера со стеклянной стенкой, похожий на наш пост ГАИ. Но оттуда весь вход и коридор были как на ладони.

Нас расковали, только тут заметил, что наручники сделаны в Англии. «Во, уроды! Даже наручников своих не имеют, а сажать — сажают», — со злостью подумал я.

Признав во мне иностранца, отвели в сторону и обыскали. Затем завели в отдельную комнату, набитую разными сумками и чемоданами, — камеру хранения.

Сурового вида могучий араб с большими седыми усами, в потешном синем мундире с маленькими погончиками и гнутой фуражке ловко подхватил мой чемодан и вытряхнул его содержимое на стоящий стол.

Глядя на него, мне вспомнился фильм-сказка «Три Толстяка», его отрицательные герои — полицаи, ловили мужественных революционеров Проспера и Тибула в форме, списанной, похоже, с тунисской. Тут я не выдержал и, несмотря на весь трагизм ситуации, позволил себе улыбнуться. Усатый дядька сурово взглянул на меня, поправил свой шутовской головной убор и что-то грозно произнес. Я не понял, но на всякий случай подошел к столу.

Страж порядка брал вещь, делал пометку в журнале, после бросал в чемодан. «Описывает!» — догадался я. Зашел дубак, сопровождавший нас в дороге, принес холщовый мешок с моими вещами. Амбал вынул из телефона батарею и переписал номер. Знаками попросил позволить позвонить, но он сделал такое лицо, что я тут же передумал. Переписав вещи, «сказочный персонаж» закрыл чемодан, на специальном бланке написал расписку на своем родном языке и отдал мне.

Из камеры хранения отвели на второй этаж, на «пост ГАИ». Как и в КПЗ, вокруг сидели офицеры, что-то говорили, хлопали по плечу, с неподдельным интересом откровенно пялились на меня. Я не понимал слов и не знал, как вести себя в данной ситуации, к тому же был сильно растерян. Вскоре поняв, что толку от меня мало, отвели в кабинет. На столе увидел свой паспорт. Последний пошел по рукам, чувствовалось, что эти обезьяны первый раз держали документ гражданина России.

— Ну что, во всей вашей гребаной тюрьме никто не говорит по-русски? — спросил я на родном языке.

Но мой вопрос повис в воздухе и остался без внимания.

В кабинет зашел офицер с двумя алюминиевыми звездами на погоне, как у нашего прапорщика, только покрупнее. Все расступились, с важным видом «прапорщик» сел за стол и начал изучать мой паспорт. На четырех языках задал вопрос, обращаясь ко мне. Я силился что-то вспомнить из школьного английского, но все слова вылетели из головы. Осталось только мотать головой. Промучившись со мной минут десять, «прапор» начал говорить с остальными, по-видимому, решалась моя дальнейшая судьба.

«Сейчас, наверное, на склад поведут. Выдадут постельное белье, подушку, одеяло и арестантскую робу», — пришло мне на ум. Именно так начинались первые шаги главного героя западных боевиков, попавших в места не столь отдаленные. Его первым делом вели в душ, затем выдавали то, что положено зэку, и он с гордым и независимым видом, выпятив могучую грудь, шествовал к своей камере под многочисленные взгляды обитателей. Затем, как правило, бил физиономию своему соседу, ну а после, как водится, становились корешами неразлейвода. Избитый сюжет, он кочевал из фильма в фильм, поэтому в душе я готовился к встрече с предполагаемым соседом. Но что-то не ведут меня в душ и не торопятся выдавать белье.

Закончив обсуждение, «прапор» снова обратился ко мне. Но из всего сказанного я понял только слово «цивиль». И то, как оказалось позднее, неправильно. Он мне, собака такая, оказывается, объяснил тогда, на-французском, что попал я в гражданскую тюрьму — «приссон цивиль». А мне послышалось, что обеспечат цивильное место пребывания. Да, языки учить надо!

В кабинет заглянул крепкий низкорослый араб с отдуловатым бабьим лицом, одетый в черный комбинезон, берцы, черный берет. На погонах красовалось по одной алюминиевой звездочке. «Младший лейтенант» кивнул головой и сделал знак, чтоб следовал за ним. Из кабинета «прапора», минуя широкий коридор, через двойную стальную дверь на втором этаже попали в жилое помещение.

Я потихоньку входил в ступор. Всепроникающий страх начал пропитывать все клеточки моего организма, сердцебиение участилось, холодный липкий пот струился меж лопаток, кончики пальцев мелко вибрировали. Захотелось превратиться в птичку и улететь подальше от этого места.

В жилом секторе «Месадин-1» три спальных помещения. Два мужских, по пять камер, и одно женское, расположенное возле «поста ГАИ». Существовала еще одна, особая камера. Камера номер одиннадцать, в ней находились особи мужского пола с нетрадиционной сексуальной ориентацией или кому в силу разных причин эту ориентацию поменяли уже в местах лишения свободы.

Структура женского филиала осталась за семью печатями и огромной бронированной дверью. Ну, а в мужском — длинный коридор, все та же плитка из серой мраморной крошки, покрывающая пол. Подогнана и отшлифована идеально — лезвие ножа не пролезет. Стены, как и в коридоре, на метр от пола выкрашены в синий цвет, выше, до потолка, — в голубой. Украшены изречениями из Корана и рисунками из жизни современного Туниса — тракторист пашет поле, рыбаки ловят рыбу, сбор апельсинов, поля и леса.

Первое впечатление — не тюрьма, а детский сад для взрослых. Но когда подошли к камере номер пять, в которую меня определили, иллюзии приказали долго жить.

Комната площадью 72 квадратных метра, пол — близнец коридорному, только весь захаркан и покрыт слоем окурков. Стены и потолок белоснежны, без надписей. На высоте 3,5 метра девять зарешеченных окон 90x50 см расположены по периметру, три на одной стороне, три на другой и по одному с боков. Решетки диаметром в 3 см, по семь прутьев на окно, стекла нет, батареи отопления также отсутствуют. Чуть ниже окон приделаны специальные полочки из бетона в полметра шириной и 20 см высотой для хранения имущества тянутся вдоль стен и заканчиваются возле двери. Над дверью, на специальной бетонной площадке цветной телевизор китайского производства. Двадцать двухъярусных кроватей расставлены в три ряда. В двух по семь кроватей, в третьем ряду — шесть. Стульев и столов нет, один туалет, он же душ, два крана-умывальника и 89 (!) заключенных. Да, на 40 кроватей приходилось 89 ЗК, но это не предел! В последующем доходило до 100 человек, а под Новый год умудрились впихнуть 113!

В Тунисе нет колоний, как их называют в России — «зоны». Здесь все бедолаги томятся в тюрьмах. И подследственные, которые в день суда могут обрести свободу, и получившие две недели за нецензурные выражения обыватели, и убийцы с насильниками, имеющие двадцатку или пожизненное заключение — «медаль хает»! И все они сидят в одних камерах, а люди, отбывающие пожизненное заключение, вынуждены до конца своих дней существовать в этом аду! Невероятно!

Когда переступил порог камеры, то впал в настоящий ступор — от страха потерял дар речи. Сквозь сизый табачный дым на меня уставилось восемь десятков пар глаз. Два вентилятора пытались развеять табачный дым и смягчить адскую жару, но беспрерывное курение обитателей и местные погодные условия сводили на нет их работу.

Таких отвратительных и гнусных рож в одном флаконе мне в своей жизни еще не доводилось встречать, даже в фильмах ужасов. Все киношные маньяки и злодеи блекнут перед живыми физиономиями арабских рецидивистов. Мало того, что большинство из них по природе своей далеко не Алены Делоны, так они еще… и изрезаны бритвой. Кожный покров буквально каждого нашинкован линейными рубцами характерного для этого вида повреждения и покрыт аляповатыми татуировками.

В этом вопросе наши уголовники дали бы фору арабским. В российских тюрьмах умеют с любовью создать на коже произведение искусства. А у этих больше похоже на картинки шестилетних детей. Накалывают иголкой вручную, макая ее в стержень от шариковой ручки, да неумело, видно дорожку из крупных разнокалиберных точек. Сюжеты незатейливые: осьминоги, голые девки, пистолеты, мечи, ножи, выдержки из Корана и т. д. Но настолько безвкусно и бездарно исполнено, с полным пренебрежением к художественному мастерству, что, глядя на них, хочется смеяться. Хотя их владельцы считают себя ну очень крутыми парнями. Как же, изрезан весь бритвой, да еще тату! Хотя единицы и имеют приличные работы, выполненные в профессиональных салонах на гражданке в перерывах между отсидками, но таких очень мало.

Большинство физиономий сидельцев сильно смахивают на старую разделочную доску, встречаются и без одного глаза. Пересекающий пустую глазницу рубец не оставлял сомнений, при каких обстоятельствах ее хозяин окривел.

Почти все из-за сильной жары одеты в одни шорты, поэтому заработанные повреждения и рисунки можно хорошо рассмотреть. Но мне на первых порах было не до смеха.

«Младшой» зашел следом, подозвал высокого мускулистого парня и что-то произнес, указывая на меня. Его звали Тамил. Он был тут главным, пахан камеры, по-тунисски — капран. Двадцати восьмилетний ублюдок, отбывающий срок за вооруженный грабеж. Скоро должен выйти на свободу.

Вообще капран-пахан назначается администрацией из числа наиболее влиятельных и сообразительных заключенных, которые имеют авторитет в своей среде и могут подчинять себе разношерстную толпу. Помимо прочего, он должен еще уметь читать и писать по-арабски и по-французски. Знание французского языка — обязательно! Он, наряду с арабским, является в этой стране государственным, большинство документов ведется на обоих языках. Как правило, капран имеет «тяжелую» статью (убийство, рэкет, грабеж, нанесение тяжких увечий в драке) и большой срок.

В обязанности арабского пахана входит ведение внутрикамерной документации. Он заполняет специальную тетрадь со списком всех подшефных обитателей, кто прибыл, убыл, статья, срок и т. п. Строчит ежедневные отчеты о внутренней ситуации, составляет для видимости графики дежурств уборщиков помещения и мойщиков посуды, хотя всем известно, что этим вечно занимаются специальные шестерки. Распределяет еду и определяет место для ночлега, решает все конфликтные ситуации, пишет разного рода прошения за тех, кто не умеет писать, и наказывает провинившихся. Одним словом, является «мэром» этого маленького микромира, где он полновластный хозяин. Его слово — закон для большинства. У него есть помощники из числа крепких парней, которых назначает уже он сам, так называемые «капраны корфий». Это обычно дружбаны или подельники пахана либо просто земляки. Они следят за чистотой в камере, отвечают за покупку припасов в магазине, стучат капрану обо всем, что происходит.

По местным понятиям, сотрудничать с полицаями, стучать им по мелочам на других заключенных во благо своей команды не является большим грехом. Вообще в тюрьмах Туниса стукачество подняли на небывалую высоту. Дело в том, что местное законодательство весьма оригинально, оно суммирует все статьи. То есть за каждое преступление предусмотрено определенное наказание, если совершено их несколько (разные статьи), то тогда весь срок плюсуется по всем статьям, причем за каждый эпизод в отдельности.

В Тунисе четыре раза в год происходит амнистия. Первая 26 февраля — у местного президента сын родился, наследник! До этого он три раза был женат, куча детей, и все девки, а тут сын! Но это небольшая амнистия, только за незначительные преступления и тем, кто отсидел 2/3 срока. Вторая амнистия — 20 марта, в этот день в 1956 году Франция отказалась от колонии в Африке под названием «Тунис», страна стала независимой. Третья амнистия приходится на 25 июля, в этот день была принята тунисская Конституция. И наконец, самая значимая, любимая всеми зэками амнистия приходится на 7 ноября.

В этот день в 1987 году местный генерал Зин Абедин Бен Али путем бескровного переворота сместил старого президента, кстати, самого первого в Тунисе, Хабиба Бургибу, и уселся на престол, именуемый по старинке президентским правлением.

Но местная амнистия не означает, что заключенного сразу обязательно выпускают на свободу. Могут, конечно, и сразу, если имеет место срок до трех лет, и он уже был осужден судом и отсидел не менее шести месяцев. Это, как правило, мелкие воры, драчуны, торговцы спиртным, алиментщики и прочие.

Но чаще не выпускают на свободу, а снижают срок, то бишь имеется у хлопца 300 лет срока, а ему на каждую амнистию по червонцу уменьшили, за год уже 40 лет скостилось. Пять лет — и двухсот лет как не бывало! Еще парочка — и 280 лет нет. Получается, что дали ему 300 лет, а он реально отсидит 7–8, а то и того меньше. И на свободу с чистой совестью! Да, но ходатайство в комиссию о помиловании посылает администрация тюрьмы за подписью начальника учреждения четыре раза в год! Как правило, все списки утверждаются, за очень редким исключением.

Не попадают под амнистию только убийцы, торговцы наркотиками, получившие пожизненное заключение, и сторонники мусульманской организации «Аль-Каида». Последних здесь именуют «политика», и на сегодняшний день здесь их довольно много. Хотя говорят, что пожизненники через 25 лет срока заключения могут подать прошение на имя президента и тот может особым указом помиловать. Но, как правило, никто не успевает дожить до этого.

Вот и вся арифметика — сотрудничаешь с администрацией, не бузишь — и попадешь в списки на помилование. Поэтому большинство зэков идут на этот шаг. Оппозицию составляют политические да наиболее конфликтные отморозки.

Вообще по местному законодательству еще подлежат амнистии первоходки, если срок до трех лет, если шесть месяцев отработал в тюрьме парикмахером, если срок не больше восьми месяцев, a 2/3 уже отсижено.

Смертная казнь есть, но ее применяют лишь по личному распоряжению президента, обычно за измену Родине. За мой срок пребывания казнили только одного преступника — 24-летнего негодяя, изнасиловавшего и убившего пятерых малолетних детей. Об этом написали все местные газеты.

До этого последний смертный приговор был приведен в 2006 году двум лидерам, как у нас говорят, «незаконных вооруженных формирований». Тогда с отрядом около трехсот человек они перешли алжиро-тунисскую границу и пытались поднять восстание против существующего строя. По-видимому, рассчитывали на поддержку населения. Но запуганный народ Туниса не поддержал повстанцев, против них применили авиацию, бронетехнику. Последний очаг сопротивления был сломлен через несколько дней.

В итоге около сотни убитых, около сорока попали в плен, остальные рассеялись, скрылись в горах на территории сопредельного Алжира. Всех пленных приговорили к большим срокам заключения, а руководителей расстреляли. Я позже встречался с одним из участников этих событий, и он мне поведал об этих боях, так как в СМИ практически ничего не просочилось. По крайней мере, я об этом слышал впервые, да и то из уст очевидца, кстати, имеющего срок 15 лет без права помилования. Ну, разумеется, пока Бен Али у руля.

Бен Али в своей политике старается держаться Запада, где большинство стран отменили или ввели мораторий на смертную казнь. Но все же прозападная политика имеет восточный колорит, а посему расстрел до сих пор имеет место быть.

Глава 9

Капрану Тамилу меня из рук в руки передал дежурный офицер. Тамил подобострастно выслушал его наставления. Мол, это иностранец и ни один волос не должен упасть с его головы, а не то забудь об амнистии.

Капран и сам хорошо понимал, что я не простой зэк. Такого еще не было, чтоб дежурный офицер лично приводил в камеру заключенных. Обычно их приводили дневальные из числа зэков, постоянно дежуривших у входа в жилой сектор. В их обязанности входило разводить вновь прибывших по камерам, приглашать тех, к кому пришли родственники на свидания, разносить продуктовые передачи. А также они были ходячими источниками информации и негласными почтальонами — передавали записки из камеры в камеру.

«Младшой» похлопал меня по плечу и пошел по своим делам, а я остался один на один с арабскими уголовниками. Ноги отказывались идти, было ощущение, что из них вынули кости и мышцы, а взамен набили ватой. Страх пронзил меня до мозга костей и стал накапливаться в остальных клетках организма.

Пахан Тамил с нескрываемым интересом рассматривал меня:

— Русский? — довольно сносно спросил он.

— Да! — ответил я. — А ты знаешь русский язык?

— Немного. У меня мать полька, а отец араб, сейчас живет в Италии. Еще был в Украине. — Тамил показал рукой на второй ярус кровати, стоящей напротив телевизора. — Иди, садись туда.

Ноги не слушались, не хотели идти и сгибаться в суставах — страх парализовал их. Собрав всю свою волю в кулак, я с трудом доковылял до кровати. Сильные руки помогли мне взобраться, Тамил сел рядом.

— Я тут шеф, — громко произнес он. — Можешь называть меня Тони или Тамил. А тебя как зовут?

— Евгений.

— Еф-фхе? Ефехен? — попытался произнести мое имя Тони-Тамил, но не смог.

— Ев-ге-ний, — по слогам произнес я.

Капран промучился минут пять, но имя мое оказалось ему не по зубам.

— Ладно, будем звать тебя Руси или Иван, — подытожил пахан. — Хорошо?

— А Руси это русский? — поинтересовался я.признан помешанным

— Да, по-арабски русский — «руси».

— Возьми! Это тебе. — Тамил протянул целую пачку сигарет «Марс» и коробок спичек.

Я хоть и не страдал табачной зависимостью, однако, дабы не обидеть хозяина, взял подарок. Одну сигарету закурил сам, другую предложил новому «другу».

Со всех сторон ко мне потянулись грязные руки с давно нестриженными грязными ногтями:

— Атынь духан! (Дай закурить!)

Пахан так грозно посмотрел на просивших, что мне стало не по себе.

— Барра!!! (Пошли вон!!!) — крикнул он им, а повернувшись ко мне, добавил: — Не надо им давать, это тебе.

Я в знак согласия кивнул головой.

Начав искать глазами пепельницу, я вдруг заметил, что все стряхивают пепел прямо на пол и туда же посылают окурки. Чтоб не выглядеть белой вороной в лице новых «друзей», присоединил свой бычок к уже валявшимся их собратьям на полу.

В тюрьме разрешалось курить только сигареты двух сортов — «Марс» и «Кристалл». И тот, и другой — «чудо» местной табачной промышленности.

«Марс» упакован в красную с белым картонную пачку по 20 сигарет с желтым фильтром и имел две разновидности — легкие и простые. Стоили 1,5 динара (порядка 30 рублей по курсу 2008 года). При курении были похожи на «Приму» с фильтром. «Кристалл» был в мягкой бумажной пачке белого цвета с синими буквами на арабском и французском. Емкость пачки — 20 сигарет с белым фильтром. При курении с закрытыми глазами догадаться, что это табачное изделие, было невозможно. Сено, чай — все что угодно, но отнюдь не табак! Хотя стоила одна пачка динар (приблизительно 20 рублей по курсу 2008 года), что для тюремного бытия довольно дорого. Одним словом, такое г…о!

И «Кристалл», и «Марс» можно было купить только в местном тюремном магазине. И только на местные тюремные «деньги». В качестве последних использовались квадратные кусочки цветной бумаги с отпечатанным типографским способом номиналом и оттиснутой красными чернилами круглой гербовой печатью. Имели хождение квадратики в 10, 20, 50, 100, 500 миллимов и 1 динар, и все были разного цвета. Причем цвета менялись каждый квартал, и неизрасходованные «деньги» надлежало обменять на новые в течение двух дней по истечении срока. В противном случае к оплате не принимались.

Запас денежных средств пополнялся по-разному. У одних при водворении в тюрьму были с собой деньги, их изымали, а взамен давали «фантики». Ко вторым приходили родственники и пополняли их лицевой счет. Третьи работали в тюрьме и получали грошовую зарплату. Но больше 25 динаров в одни руки за один раз не давали в целях профилактики грабежей и воровства.

Для того чтоб получить «фантики», необходимо написать заявление на имя кассира и на следующий день выдавали запрашиваемую сумму. Кто не умел писать, обращались к Тамилу, за один динар он охотно «помогал».

Во время ареста у меня оставалось 3 динара, 560 миллимов. При водворении в тюрьму мне выдали расписку, что от меня получено 3560, но чего не указали. Миллимов? Динаров? Долларов? Непонятно.

«Друг» Тамил, помимо арабского и французского, прекрасно владел итальянским и польским, но вот русским неважно. Видно, что когда-то говорил по-русски, но, как он признавался, за семь лет тюрьмы многое подзабыл. Потому зачастую мешал русские слова с польскими и итальянскими.

Общение нам давалось тяжело, где на пальцах, где путем рисования на бумаге, но мало-мальски друг друга понимали. Привожу уже «обработанную» в ходе мытарств информацию.

В первую очередь стали выпытывать, за что я попал сюда. Во время нашего разговора десятки пар глаз с нескрываемым интересом изучали меня. Словарный запас капрана был весьма ограничен, поэтому из всего моего рассказа он сделал вывод, что упекли меня в тюрягу за убийство жены. О чем он и поведал остальным сокамерникам. Я хоть и пытался его разубедить в неправильном истолковании моих слов, но не хватило словарного запаса. Теперь все в камере считали, что я — убийца, многие стали смотреть на меня с уважением, а некоторые и с откровенным страхом. Убийц во всех тюрьмах мира уважают и побаиваются.

Тони-Тамил попросил показать расписки, выданные в камере хранения. Я не мог отказать «другу», тем более что и самому было интересно узнать, что там написано. Оказалось, что в опись имущества не вписали и 1/3 имевшихся в наличии вещей. Не были также вписаны и золотые изделия, оставшиеся от Наташи.

То золото, что в момент смерти было на ней, цифровой фотоаппарат и наличные деньги, находились якобы в полиции, в сейфе. Следователь заверил, что вернут, когда освободят, хотя никакой расписки не оставили и никакого акта изъятия не составляли.

Как потом оказалось, все те вещи, включая золото, не были внесены в протокол осмотра, а после и вовсе бесследно исчезли. Канули и те, что якобы хранились в полицейском участке. Я понимаю, что у Наташи было много дорогих, добротных вещей, но за каким они стырили ее кредитные карточки, пластиковую карточку банка «Санкт-Петербург», карточки для скидок магазинов «Дикси» и «Пятерочка»? Заводит в тупик и пропажа моего читательского билета в публичную библиотеку Санкт-Петербурга? Ну он-то им зачем? Там же моя фотография! Неужто собрались посетить Публичку на халяву?

Прочитав в описи о двух дорогих телефонах, капран уважительно посмотрел на меня. Но когда он прочитал, что мною сдано на хранение 3560 денежных средств, то вообще пришел в неописуемый восторг и заявил, что я его самый близкий друг на Земле.

Этот дурик решил, что я владею 3560 евро, и ему даже не пришла мысль в голову, что это может быть 3560 миллимов (порядка двух евро по курсу 2008 года). Все-таки давала о себе знать длительная тюремная изоляция.

Настроение новоиспеченного «друга» было превосходным, он излучал саму добродетель. Позже я узнал, что этот тип решил наложить свою гнусную лапу на мои деньги, а так как добровольно я их не отдам да к тому же еще являюсь подданным другой державы, он решил записаться ко мне в «хое», так в Тунисе называют друзей.

Новоиспеченный друг выключил телевизор, встал в полный рост и заявил во всеуслышание, что отныне я его друг, и кто вздумает меня обидеть, будет иметь дело с ним.

— А зачем ты телевизор выключил, — спросил я.

— А я тут бос, — выпятив могучую грудь, пробасил новоявленный «дружбан». — Захочу — вообще никто смотреть не будет!

Тут подошло время очередной серии арабского «мыла», который Тамил любил смотреть. Взглянув на часы, показывавшие полшестого, время начала сериала, пахан включил «ящик» и вперился в экран.

Часы в камере — не роскошь, а предмет первой необходимости. Среди заключенных были правоверные мусульмане, которым необходимо пять раз в день молиться. В газетах, которые распространялись по тюрьме, на каждый день давалось точное время начала молитвы. И чтоб намаз совершался без опозданий, требовалось знание точного времени.

А надо сказать, что в тюрьме были запрещены любые колющие и режущие предметы. Отсутствовали металлические ножи, ложки и вилки, имелись только полиэтиленовые одноразовые. Тарелки и кружки из пластика. Продуктовые передачи приносили в пластиковых коробках, как правило из-под мороженого, в пластиковых опять же корзинах. Запрещены зеркала, бритвы, ножницы, на окнах отсутствуют стекла, а вот часы разрешили. Года три назад был бунт, поднятый ваххабитами, требовавшими предоставить им часы. Просьбу выполнили. Хотя в часах тоже есть стекло, администрации пришлось закрыть на это глаза. Все равно, по статистике, чаще всего вскрывают вены с целью суицида и режут недругов именно бритвами и длинными отращенными ногтями.

Видел я, правда, как одному пытались перерезать горло пластиковым ножом, но, естественно, ничего не получилось. Но напугать — напугали! Зэк, если захочет вскрыть вены или кого-то порезать, всегда найдет, чем это сделать. Почти у каждого на мизинце был ноготь в 1,5–2 см в длину, которым можно было и в носу, и зубах ковырять, а при желании пустить в ход как оружие.

До своей поездки в Африку я думал, что все фильмы делятся на три категории — хорошие, плохие и индийские. Сейчас я добавлю, что после индийских следует ставить арабские, в частности египетские.

До того момента, пока я не понимал арабского языка, я к этим фильмам относился равнодушно. Но по мере пополнения своего словарного запаса арабскими словами, я стал присматриваться и к арабским фильмам.

Зрелище не для слабонервных! Шестидесятилетние толстые тетки, смуглые от природы, густо намазывали кожу лица белилами и на этом фоне рисовали при помощи косметики новое лицо. Причем кожа и руки оставались смуглыми и сморщенными от времени. Они много говорили, как сказали бы в России, «трещали», пели и пытались трясти своими жирными телесами, исполняя подобие танца живота. Все это было сдобрено бабаханьем по многочисленным барабанам и мерзким звуком зокры — музмаром. Сюжет, как правило, был незатейлив, сценаристы не утруждали себя изысками. Все ставки делались на игру актеров, которая, мягко говоря, оставляла желать лучшего.

В каждой сцене безобразно кривили рожи, что, по замыслу режиссера, обозначало гамму чувств и переживаний, отражающихся на лицах героев. А по мне, это выглядело, по меньшей мере, кривлянием и клоунадой. Даже старые комедии с окунанием лица в торт и паданьем на ровном месте казались шедеврами на фоне данных, пардон, фильмов.

Причем арабские киноленты в большинстве и не были комедиями, некоторые как раз именовались трагедиями. Но как увидишь на экране размалеванную тетку, решающую вопросы жизни и смерти с плюгавым лысым мужичонкой, ежеминутно шевелящим своими усами и сдвигающим брови к переносице, то хочется откровенно ржать, а не сострадать. Ибо играют они юных влюбленных. Коим злые силы не дают быть вместе. А у самих актеров уже правнуки в пятом классе учатся, и этот факт никакой грим не скроет.

Удивительно, но у этих «фильмов» масса поклонников, хотя в разговоре многие соглашаются, что на свободе подобную чепуху не смотрели бы. Но годы, проведенные в неволе, дают о себе знать, чувства к прекрасному атрофируются, сказывается длительное пребывание в мужском коллективе, поэтому любая женщина, увиденная на экране, кажется воплощением красоты и желания. И ничего, что она страшная и старая, главное — она ЖЕНЩИНА! Так что подобные «шедевры» в местах лишения свободы всегда идут на ура.

В тюрьме дополнительно налажена трансляция видеофильмов по кабельному телевидению. По вечерам показывают либо египетские, либо американские фильмы. Первые идут на египетском диалекте арабского языка, а вторые дублированы на французском, который большинство сидельцев не понимают. Но все равно смотрят, так как показывают вожделенную западную жизнь, у которых она ассоциируется со свободой. Просто сидят и тупо смотрят, не понимая слов.

В принципе все голливудские стрелялки настолько стары, что многие видели их еще на воле. Очень часто крутили «Рембо». Выбор фильмов невелик, тем более что их повторяли с завидной периодичностью, через месяц-другой, и многие знали их содержание наизусть.

Телевизионных каналов в тюрьме всего четыре: 7-й канал — правительственный, 21-й — проправительственный, «Ганнибал» числится как коммерческий, но, по сути, правительственный, есть еще итальянский канал — «Районо». Остальные «глушатся», непонятно только, отчего позволяют смотреть «Районо», ведь там в избытке показывают обнаженных итальянских красавиц, что негативно сказывается на психике заключенного.

Очень многие после просмотра бегают в туалет онанировать. Как шутят сами зэки, «Йохнук сардук». В переводе на русский — «Душить петуха». Вот они своего «петуха» в туалете и «душат».

Надо сказать, что туалет в камере отличается от толчка в КПЗ. Это отгороженный двухметровой стеной угол, размерами 1,5 на 1 метр, имеет входную дверь, но без засова. Унитаз близнец кэпэзэшного — вровень с полом, сбоку кран и литровая пластиковая кружка для гигиены. Прежде чем зайти в туалет, необходимо постучаться и узнать, нет ли там кого. Считается западло не постучаться в дверь и зайти, когда там занято.

Кроме своего прямого назначения, туалет используют и как душ. Набирают в тазик воды и, поливая ковшиком, моются. Таз и ковшик передают родственники.

Новоиспеченный друган предложил мне такой «душ», я с радостью согласился, так как больше недели не мылся и не брился. Мне выдали полиэтиленовый тазик, ковшик, шампунь, туалетное мыло, чистое полотенце и чистые «гавайские» шорты. Я поинтересовался, а когда ж мне выдадут белье, одежду, полотенце — ну в общем все то, что полагается заключенному.

Мой вопрос изрядно развеселил сокамерников, оказывается, здесь ничего никому никто не выдает. Одежда, постельное белье, одеяла и прочая утварь обеспечивается родственниками. В камере есть кровать с поролоновым матрасом и все. Если родственники не принесут, будешь спать на голом матрасе и то, если повезет, а то многие и на полу спят, и на полках из-под вещей.

Кран для воды был один — холодный, но вода вполне пригодна для мытья, так как нагревалась градусов до сорока. Зашел в кабинку, повесил штаны на дверь, из них выпала чудом сохранившаяся у меня после многочисленных обысков монета в 50 миллимов. Я слышал, как она упала на пол и покатилась, через секунду выглянул из-за двери, ее уже нигде не было видно. Моментально сперли! Я не стал устраивать разборки и наживать врагов, просто сделал вывод — «что упало, то пропало!» работает в данных условиях хорошо.

Я с удивлением отметил, что вода, смываемая с моего тела, была до неприличия черной, сказывалась неделя, проведенная в КПЗ. Я тщательно вымылся, вымыл голову шампунем, постирал свою одежду и надел подаренные шорты. Вода освежила и прибавила сил. Страх потихоньку проходил, но я еще с опаской оглядывался на своих сокамерников.

Народ окружал разношерстный, и молодежь от восемнадцати годиков, и старики с трясущимися руками, перед законом все были равны.

Я больше недели не видел себя в зеркало, но ощущал, что на лице выросла неуемная поросль. Я спросил у своего «друга» насчет побриться, но он объяснил, что сегодня не получится.

Как оказалось, сам тут не бреешься. Парикмахеры — хажими, каждый день, кроме воскресенья и праздничных дней, с 10 утра бреют и стригут заключенных. У них имеются специальные станки, по форме — опасная бритва, где имеется специальный пазик, куда они вставляют половинку безопасной бритвы типа нашей «Невы» или «Рапиры». По пять человек от камеры выстраиваются вдоль стены и ждут брадобреев.

Намыливаешь лицо, у кого есть — кремом для бритья и помазком, у кого нет — намыленной мылом рукой натирают щеки, затем тебя бреют. Лезвие тупое, бреют не гладко, но думаешь не об этом, а о том, как бы не порезали. Та как в момент бритья хажими умудряется разговаривать со знакомыми, курить, пить кофе и в промежутке брить твои щеки. Как это у них получается — не знаю, но надо отдать должное — ни разу не порезали!

Но вот ждать их — целая проблема! Намылишься, стоишь — ждешь, а он по дороге встретит знакомого и беседует, а мыло сохнет, пока подойдет — уже корка на лице, идешь по новой намыливаться, а у него либо лезвия заканчиваются, либо ушел куда-то.

Но это не самое противное. Больше всего меня злило, что они никогда не мыли станки. Поскребет чью-нибудь прыщавую рожу, посрезает гнойные прыщи, а затем, не промывая станок, меняет лезвие и ну другого обхаживать.

Я пытался возмущаться, но куда там! Гогочут, показывают белые зубы и говорят: «Хорошо!» Я, между прочим, научил их этому слову.

В общем, гигиены никакой! Долго небритым тоже не походишь, начинают насекомые заводиться, коих здесь бесчисленное множество, да и начальство может в карцер определить с небритой-то харей. Но все равно всех побрить не успевают. Хажими 30 человек, а заключенных на два корпуса больше трех тысяч. Вот и ходишь в окружении небритых физий.

Я теперь по телеку как вижу какого-нибудь мачо небритого, много их за последнее время в сериалах да рекламах снимается — стоит потный с небритой мордой, и красотки ему улыбаются, у меня ассоциация сразу возникает — зэк! Причем зэк зачмыренный, забитый!

В тюрьме особым шиком считалось ходить гладко выбритым, а тех, кто был забит, не мог себе этого позволить, выгоняли из очереди назад. Я, правда, брился через день, у меня среди хажими даже друзья появились. Они за честь считали русского побрить. Бывало даже, подойдешь к нему, а у него последнее лезвие осталось, так он ко мне подойдет, а своих пошлет. Хоть я и не курил, но пачку сигарет всегда держал при себе, чтоб нужных людей угостить. В тюрьме за хорошую сигарету много чего сделать можно. Но, правда, это уже потом было, когда освоился да язык подучил.

Вышел я, значит, из душа, в руках мокрая одежонка, тут же услужливые руки подхватили ее, развесили на решетки, к утру высохла. Духота неимоверная, снова покрылся потом, будто и не мылся. А Тамил и говорит, чего, мол, сам-то стирал, есть же специальные люди — сказал бы — мигом организовали. Да ладно, говорю, руки, чай, не отсохли, и сам себе постираю. Дяде чужому — увольте, а себе чего ж не постирать. Пахан скалится белозубо, ну ладно, поди проголодался, сейчас есть будем. Есть сильно не хотел, но чтоб влиться в коллектив, решил принять предложение.

Глава 10

Арабы едят руками: что в тюрьме, что на воле — ложки и вилки используют крайне редко. Видел, как вилкой ели спагетти, а ложкой иногда суп — шербу. Обычно берут кусочек хлеба, собирают им пищу и отправляют в рот. В качестве хлеба используют так называемые багеты, французские булки, либо местные лепешки — табона, которые выпекают здесь же, в тюрьме, в специальных круглых печах, на внутреннюю поверхность которых нашлепывают лепешки из теста. Как пропекутся — хлеб-табона готов!

Для человека несведущего — принимать пищу при помощи хлеба целое мучение. Все сыплется, валится мимо рта, весь обляпываешься, а толком-то и не поел. «В большой семье е…м не щелкай!» Едят человек шесть — девять, сев в круг, на пол, с одной большой бадейки, поставив ее в центр. И в течение 3–5 минут ведро жратвы (другой термин трудно подобрать) исчезает в бездонных глотках. Едят практически не прожевывая, как хищники, при этом громко чавкая и урча.

Любимое блюдо — кус-кус, каша из дробленого пшена с бараниной или рыбой, сдобренная перцем, картофелем, луком, морковью. Овощи и мясо практически никогда не режутся на мелкие кусочки, а лежат сверху крупными шматками. Для начала съедается каша, затем овощи и мясо (рыба).

В хорошей компании сотрапезников всегда есть старший, который следит, чтоб всем досталось поровну и никого не обидели. В обществе небритиков заботятся только о себе. Ежедневно наблюдал картину, как физически сильные зэки забирали себе лучшие куски мяса, а зачастую просто вырывали изо рта соседа.

Мне повезло, я попал в сотрапезники к пахану, тот уважал законы гостеприимства и строго следил, чтоб меня никто не обижал. Понятно, поначалу делал он это из меркантильных интересов, думая, что я этакий денежный мешок, который в недалеком будущем можно будет неплохо подоить, но даже после того, как все прояснилось и стало понятно, что я нищий, отношение ко мне особо не изменилось.

Местные тузы тюремную пищу не ели. Их было восемь человек, со мной девять. Всем им из дома еженедельно передавали домашнюю снедь. Одному в понедельник, другому во вторник, третьему в четверг и так далее. Передачи не принимали только по воскресеньям, но еды всегда хватало.

Все продукты приносились в пластиковых корзинах — «кофе». Тунисская пища своеобразна, в каждое блюдо добавляют много перца и оливкового масла. Арабы вообще помешаны на перце и масле, могут есть его просто так с хлебом — макают в масло хлеб и заедают острым перцем.

Чтоб продукты не испортились, так как холодильники в камере не предусмотрены, их заливали оливковым маслом. По крайней мере на следующий день можно употреблять в пищу, ну а больше и не надо — съедалось.

Обычно передавали кус-кус, жареный картофель фри, вермишель, фасоль, чечевицу, горох, рис, вареное мясо, яйца, рыбу, осьминогов, салаты из помидоров, капусты, моркови. Все сдобрено острым перцем, соли нет. Не знаю почему, но тунисцы практически не едят соль. Передавали и фрукты — абрикосы, персики, бананы, арбузы, яблоки, груши, сливы, дыни и хинди. Хинди — местный фрукт растет на кактусах, коих в Тунисе имеется большое количество. Мне лично не понравился — кислая терпкая гадость с большим количеством мелких косточек.

Вся еда раскладывалась в пластиковые коробочки. К передаче принимались яйца без скорлупы, бананы без кожуры, арбузы и дыни без корок, только в виде мякоти, порезанной на мелкие кусочки.

Существовал целый штат посыльных из числа зэков, разносивших кофе по камерам, по дороге часть пищи тырили. Если уличали, били нещадно и лишали права на амнистию. Но все равно кражи продолжались, так как не каждому из дома передавали еду, а кушать хочется каждый день.

Потом я сам отказался есть домашнюю пищу со своими благодетелями, так как было неудобно постоянно «садиться на хвоста». Мне не передавали кофе с воли, а жрать на халяву я не привык. Поэтому перешел на тюремную пишу, пожалел, конечно, но гордость не позволила изменить решение.

Правда, после Рамадана мой авторитет значительно вырос, и уже многие считали за честь поделиться со мной пищей, но не буду забегать вперед.

И так меня пригласили на ужин, это был первый прием пищи в тюрьме. Восемь человек поставили бадью с вермишелью на пол, разломали багеты и вопросительно посмотрели на меня. Я сомневался. Поняв мое настроение, один из бандюгов — хозяин сегодняшней корзины, извлек из своих загашников пластиковые тарелку и вилку. Объяснили, что есть и пить левой рукой нельзя, она грязная, ею задницу моют. Если будешь есть левой рукой или дашь что-нибудь ею арабу, могут расценить как оскорбление.

Наложили с горой картофель фри, кусок куриного мяса и острый перец, сваренный в оливковом масле. Угостили большой грушей. Груша-арабика — гигантский плод грушевидной формы, бугрист, но очень сочен и сладок.

Отдав мне тарелку, полуголые люди обступили кастрюлю на полу и принялись метать макароны в рот. Работая вилками, словно вилами, напоминая людей, мечущих сено в стог.

Молодому бандиту не хватило места в круге, он стал сзади и почти на ощупь насаживал спагетти на прибор. В какой-то момент его рука дрогнула и часть макарон соскользнула на обнаженную спину татуированного уголовника, сидевшего ближе к кастрюле. Шлеп! Пучок ужина прилип к выколотому на коже осьминогу, «авторитет», словно ошпаренный, подпрыгнул и начал осыпать неудачника проклятиями. Я, грешным делом, подумал, что парня сейчас побьют, но нет — разрешилось.

Покончив с ужином, стал искать глазами, где бы помыть тарелку, но Тамил перехватил меня:

— Хали! Оставь!

— Да ладно, — пытался возразить я, — сам ел, сам и помою.

— Нет, ты мыть не будешь! Дай ему, он помоет! — кивнул пахан в сторону какого-то человека, стоящего неподалеку.

Человек — хлипкий субъект лет 30, с костистой спиной, впалой грудью и затравленными глазами собрал всю посуду авторитетов и пошел мыть.

— Кофе хочешь? — протянул Тамил-Тони пластиковый стакан.

— Хочу, — сказал я и выпил в два глотка стакан теплого, сладкого напитка.

Араб удивленно посмотрел и заметил:

— В Тунисе так кофе не пьют!

— Почему?

— Мы пьем кофе с друзьями. — Он взял другой стакан, отпил малюсенький глоточек и передал мне. Я повторил и передал стоящему рядом уголовнику.

— Хорошо! — похвалил Тони. — Теперь ты знаешь, как правильно пить кофе!

Употребление кофе или, как говорят арабы, «кава» — целый ритуал, и пьют его не для того, чтобы утолить жажду. Его наливают в маленькие, миллилитров на 150, стаканчики, добавляют молоко, сахар и пьют маленькими глоточками, смакуя каждую каплю драгоценной жидкости, передавая по кругу. Пить каву одному считается дурным тоном. Приготовив напиток, араб обязательно предложит рядом находящимся пригубить и оценить качество.

В камере нет кипятильника и чайника, но есть «фитиль». Так называют самодельный масляный обогреватель. Изготавливается он из пустого металлического тюбика. Противогрибковые мази, прописываемые тюремным доктором многочисленным страдальцам, закатаны в алюминиевые тубы. Израсходовав лекарство, оболочка не выбрасывается, а идет на изготовления «фитиля».

Пустой алюминиевый тюбик выравнивают, отмывают от остатков мази, оборачивают им бумажный носовой платок и опускают в пластиковую коробочку с оливковым маслом. Принцип работы как у керосиновой лампы. Оливковое масло — «зит», хорошо поддерживает горение, но при этом выделяет много копоти. Все просто и незатейливо.

Воду греют… в бумажных пакетиках из-под сока или молока. Литровый пакет тщательно отмывают снаружи при помощи мыла, наклеивают фольгу, извлеченную из сигаретных пачек, наливают воду и ставят на огонь. Честно говоря, увидев первый раз сие действо, я думал, что коробка сгорит, но не тут-то было. За 30–40 минут вода нагревается до температуры 70–80 градусов. До кипения не доводят, так как используется минеральная вода без газов, покупаемая в 1,5-литровых бутылках. Если есть молоко, то нагревают молоко.

Почему не горит коробка? Ну, наверно, потому, что обклеена фольгой, да и пламя «фитиля» маленькое, больше коптит, чем горит. Но тару используют по два-три раза.

В качестве кавы используют растворимый «Нескафе», его вместе с минералкой и сахаром-рафинадом покупают в тюремном магазине. Стандартного пакетика в два грамма хватает на одну порцию.

Пакетик кофе и четыре кусочка сахара заливают горячей водой или горячим молоком, тщательно перемешивают и цедят с друзьями в течение часа. Кофе пьют очень сладкий.

Но «фитиль» есть только у тюремной элиты, у остальных же — небритиков, все по-другому. Каву они любят, но «фитиля» и минералки у них нет. Поэтому разводят сухой «Нескафе» небольшим количеством водопроводной воды, долго мешают палочкой, пока не образуется студенистая масса коричневого цвета. После доливают воды и добавляют сахар. Процесс занимает минут 20–30.

Сидит такой небритик и яростно шурует палкой в кружке — растворяет в холодной воде каву. Упорство и труд — все перетрут. Вот, оказывается, и в холодной воде при желании возможно кофе растворить.

«Фитиль» запрещен, при его обнаружении владельцу полагается до пяти суток карцера. Но администрация закрывает глаза на использование «фитилей» капранами и разного рода тузами.

В камере своя иерархия. На верхушке пирамиды стоит пахан-капран со своими подручными. Как правило, это жители одного населенного пункта, но так как тюрьма относится к юрисдикции округа Сусс, то верховодят уроженцы этого города. Выходцы из деревень и мелких городков им подчиняются.

В самом Суссе существует множество кварталов, и если в камере много суссцев, то сплочение рядов идет вокруг своих земляков поквартально. Многие знакомы еще по воле. При назначении капраном Тони-Тамила, уроженца портового квартала Сусса, тот стал поддерживать своих портовых, которые и держат власть. Портовых здесь человек 10.

Уроженцы других кварталов Сусса с ними в конфликт не вступают, подчиняются и при случае оказывают поддержку во внутренних разборках, их количество тогда увеличивается с 15 до 30 бойцов. Остальные выходцы из окрестных деревень и мелких городов тоже объединяются в свои группировки, но подчиняются местным и терпят все притеснения.

Хуже всех живут жители других областей-вилаятов, которых судьба-злодейка забросила в тюрьму далеко от дома. Есть иностранцы. Кроме меня, были поданные Ливии, Алжира, Камеруна, Мали. Этим совсем плохо приходилось. Относятся к ним как к людям второго сорта, особенно не любят высокомерных ливийцев. Правда, у них нет языкового барьера, ливийцы, алжирцы говорят на арабском, выходцы из Камеруна и Мали говорят на французском.

Отдельной кастой стоят ваххабиты-моджахеды — люди, отбывающие срок за участие в войнах на территориях других государств на стороне «Аль Каиды». Со мной сидели люди, воевавшие в Афганистане на стороне талибов, в Ираке — на стороне антинатовских сил, в Чечне — на стороне НВФ, в частности в отряде небезызвестного Хаттаба. Их количество постоянно менялось, так как они вечно конфликтовали с сокамерниками и администрацией, за словом в карман не лезли, чуть что — давали сразу в глаз. После этого их отправляли в карцер или переводили в другие камеры. Но ненадолго. Был один милый юноша, лично отрезавший ножом голову английскому солдату в Басре (Ирак), так он прошел все камеры и «Месадин-1», и «Месадин-2», нигде не уживался. Сейчас пошел по второму кругу.

Этих воинов Аллаха не любили и откровенно боялись остальные зэки и администрация. Полицаи дубасили всех, кроме меня и ваххабитов. Меня не били, так как считали человеком с другой планеты, а моджахедов — из-за боязни мести.

Дело в том, что пресловутая «Аль Каида», кажущаяся российским обывателям чем-то далеким и экзотическим, на самом деле является мощной, широкоразветвленной организацией, хорошо законспирированной, подобно паутине окутавшей мусульманские страны, и не только. И здесь, в Тунисе, у нее полно своих агентов. Были случаи, когда сотрудников тюрьмы, издевавшихся над бойцами «Аль Каиды», в период их заключения потом находили в канаве с перерезанным горлом. В карцер посадить — пожалуйста, а бить — увольте!

Ваххабиты держатся особняком, не курят, не сквернословят, молятся пять раз в день, читают Коран и поддерживают отношения только друг с другом и с теми, кто молится. С остальными не общаются и не вмешиваются в мирские дела, но если слышат, что кто-то сказал плохо про Аллаха, то без разговора лезут в драку, а это случается почти каждый день. Самое удивительное, что мне удалось завоевать уважение этих людей и даже подружиться!

В детстве я читал книгу о русском путешественнике Миклухо-Маклае, он изучал жизнь аборигенов побережья Папуа — Новой Гвинеи. До него там побывало много исследователей, но все они окончили жизнь в желудках папуасов. А Миклухо-Маклай умудрился не только выжить среди них, но и прожил несколько лет, отучил их от людоедства и стал для них другом. Он потом еще приезжал к папуасам и считался у них божеством, даже местность назвали в его честь — Берег Маклая. Дикие папуасы считали его человеком с Луны. А такой авторитет и уважение он завоевал отнюдь не силой, а нормальным отношением к ним. Уважал их обычаи, верования, выучил язык. Другие до него приезжали — мускулами играли, силу свою показывали, всячески обижали диких людей, считая их полуобезьянами. Папуасы их ночью дубинкой по черепу — и в котел! А нашего Маклая до сих пор чтят и верят, что когда-нибудь он вернется.

На меня арабы тоже смотрели как на человека, прибывшего к ним с естественного спутника Земли. Толпами ходили по пятам, открыв рот, каждый норовил потрогать меня. Уж не мираж ли?

Поняв, что спасение утопающих дело рук самих утопающих, я решил по примеру Маклая выжить среди арабов, завоевать их уважение и благосклонность. Для этого необходимо уважать их обычаи, религию, а главное — выучить язык. Я знал, что в Тунисе два государственных языка — французский и арабский. Первый, конечно, попроще, но арабам куда более приятно иметь дело с человеком, говорящим на их родном языке. А не на том, который они понимают, но считают языком завоевателей. Я принял решение продолжить учить арабский, с первыми словами которого познакомился еще сидя в КПЗ.

После ужина все обитатели камеры залезли на кровати. Помните мультик про Маугли, когда питон Каа танцевал свой ужасный танец, а мартышки-бандерлоги расселись по периметру развалин и взирали с ужасом на него? Вспомнили? Как гроздьями они висели на старинных камнях? Вот этих бандерлогов мне напомнили сокамерники, рассевшиеся по кроватям и полкам, подоконникам. Гроздья полуголых человеческих тел облепили все то, где можно было сидеть. Они прыгали с кровати на кровать, были в постоянном движении, многие часами не спускались на пол, ну чем не бандерлоги?

Пришло время мыть пол. Методика довольно оригинальна. Сначала специальной щеткой сметают все бычки-харчки в одну кучу, к входу. Потом выливают на мрамор несколько ведер воды. Добавляют специальное жидкое пенящееся средство, после щетками растирают по полу, смешивая с водой.

Странное дело, но в арабских тюрьмах мытье полов поставлено очень даже неплохо. Если и у кого-то из народов и считается западло мыть, только не для арабов. Посмотрите в отелях, ресторанах, барах — везде прислуживают только мужчины, они же моют полы и посуду.

Кроме того, мытье полов дает и весомую прибавку в бюджет. Каждый сокамерник, кроме капрана и лиц, приближенных к императору, обязан уплатить поломою один динар в неделю. Умножим на 80, получим 80 динаров в неделю. А если еще на четыре? Триста двадцать динаров в месяц, почти 250 долларов США, правда, больше половины забирает пахан. Неплохо?

Так называемые капраны корфий, подручные Тамила, два угрюмого вида уголовника со стажем. Один, Махмуд, получил семь лет за торговлю гашишем, второй, Ахмед, — восемь лет за грабеж. У обоих это не первая ходка, но они отбыли уже половину срока и рассчитывают в ноябре выйти по амнистии. Кстати, тут чуть ли не каждого второго зовут либо Ахмед, либо Мухаммед.

Эти уголовнички, драя полы, сразу двух зайцев убивают — зарабатывают себе амнистию и деньги. Кроме этого, они могут взять себе в помощники кого-то из заключенных, это, как правило, забитые люди из провинции. Деньгами с ними не делятся, а черную работу выполняют они, но, разумеется, негласно.

В обязанность капрана корфий входит выносить утром мусор, который собирают в большой одноразовый пакет (перекладывают на небритиков), стоять возле дверей в течение дня и следить за порядком. Честно говоря, я и сам толком не понял, для чего они должны днем выходить из камеры и стоять перед дверью. Им сказали — они и стоят.

После мытья полов никто не имеет права ступить на пол, пока он не высохнет — это закон. Наконец пол высох, и снова на него полетели бычки и пепел, и через час уже трудно признать, что пол недавно мылся.

Я обратился к Тони с просьбой дать мне ручку и бумагу, решил записывать арабские слова, чтобы начать изучать язык. Просьбу мою удовлетворили — дали двойной тетрадный лист и шариковую ручку, почему-то зеленого цвета. Я показывал на предметы и писал их значение по-арабски. Стол — таула, тюрьма — хабс, сыжень, заключенный — марбут, кружка — кэс, ложка — марфа, вентилятор — маруха, перец — фильдфель и т. п. Кстати, слово «марбут» переводится как «привязанный».

Многие пытались заговорить, но пока я не знал языка — это было невозможно, да и Тони разговоры со мной определил как свою монополию и поэтому общаться всем желающим можно было только через него. Наступала ночь, близился отход ко сну. Первая моя ночь в настоящих тюремных условиях, среди свирепых арабов.

Глава 11

Выспаться, когда на сорок кроватей приходится восемьдесят с лишним желающих, очень непросто. Полицейские только распределяют людей по камерам, размещением внутри занимается капран. Без его ведома здесь и «муха не пролетит».

Количество обитателей в камере постоянно варьируется, обычно их около 80, но может быть и больше, меньше не бывает, постоянным остается только количество кроватей.

В казенный дом каждый день доставляют большое число узников, а обретают свободу единицы. Такое ощущение, что стены в кутузке резиновые. В соседних камерах стоят трехъярусные кровати, где на 90 кроватей приходится 200–250 страдальцев. Для того и существуют амнистии, чтоб хоть как-то разгрузить переполненные тюрьмы.

Иногда не само наказание, а страх перед ним заставляет преступника отказаться от своих намерений. Многие, прошедшие через тюрьму, в дальнейшем действительно исправлялись. Я не знаю, как бы повели себя герои боевиков, которые отбывали свой срок в двухместной камере со всеми удобствами, если б они оказались здесь, но, думаю, крутизны бы поубавилось.

Позже я встретил человека, который приехал с острова Мальта. Хоть Мальта и относится к Европе, но говорят там на арабском языке, близком к тунисскому диалекту. Он сидел в мальтийской тюрьме за драку. Два человека в камере, есть кухня, душ, туалет, холодильник, телевизор, можно заниматься спортом и звонить по телефону, еженедельные свидания с родственниками. Приехав в Тунис, лишился свободы за аналогичное преступление — за мордобой. Попав к нам, стал требовать, чтоб его перевели на родину, правда, безрезультатно. Он мне клялся, что больше руку на человека не поднимет! И вы знаете, я ему поверил. По крайней мере, здесь, в Тунисе, он больше пальцем никого не тронет.

Знавал я одного воина Аллаха по имени Лофтий, тот воевал в Ираке против америкосов, а потом обосновался в Италии, там кто-то его «сдал», получил свои пять лет. Отсидел от звонка до звонка. Условия близки к мальтийским — два человека в камере, каждый спит на своей кровати, выдают простыню, наволочку, одеяло, полотенце, спецодежду. В камере душ, телевизор, книги, можно заниматься спортом. Отсидел Лофтий, вернулся в Тунис, тут ему от местного президента еще семь лет, мол, тот итальянский срок не в счет. Попал в нашу камеру, говорит, лучше б в Италии остался.

Человек, говорят, ко всему может привыкнуть. Не знаю кому как, только я думаю, что человек временно соглашается находиться в тех скотских условиях, в какие его ставят, зная, что это наверняка когда-нибудь прекратится. Даже получившие пожизненное заключение надеются обрести свободу.

Большинство двухъярусных кроватей стоят попарно, получается четыре спальных места, на них укладывается шесть человек. Трое наверху, трое — внизу. Тот, кто оказался посередине, разворачивается «вальтом». Нюхаешь ноги соседа, а тот, стало быть — твои.

Интересно, но у них считается не зазорным пускать в камере «газы». А учитывая, что в пищу входит много бобовых, особенно гороха, то надо полагать, с каким завидным постоянством портится воздух в помещении. Но вот если ты начал у всех на глазах добычу «козюль» из носа, то не только сделают замечание, но еще и могут дать по голове, причем крепко. Ковыряние носа — харам! Возьми платок или тряпку — высморкайся, отвернувшись, но боже тебя упаси засунуть в нос палец на глазах у всей честной компании и начать добывать содержимое!

Спальные места на кроватях закреплены за определенным человеком, он стелет свою простыню для себя и того парня, которого ему прикрепили в соседи. Зимой, когда становится холодно, предоставляет и одеяло.

Те, кому не хватило места на кроватях, укладываются на полочках для вещей, ну а остальные на пол. Стелются шерстяные солдатско-тюремные серые полосатые одеяла, и на них спят, подложив под голову что придется.

Капран уступил мне свою койку, а сам ушел спать на пол, возле двери. Его кровать не была спаренной, сверху сосед, он сам на первом ярусе. Летом местные тузы из-за жары спят возле двери.

Дверь двойная, одна цельнометаллическая — стальная, с небольшим зарешеченным окошечком, закрывается только зимой, летом всегда открыта. Вторая сделана из стальных прутьев — решетчатая. Возле нее летом спят местные «авторитеты». Дверь выходит во дворик и оттуда тянет свежим воздухом.

Очередь в туалет и к умывальнику, но время ограничено, Тони все время кричит и подгоняет. Бедолаги, которые не входят в сообщество дружбанов пахана, все делают на бегу. Я со своего места наблюдаю, как беспрерывный людской поток направляется к месту общего пользования, а после расползается по кроватям и полкам, последними ложатся, те, кому выпало спать на полу.

Тела заключенных заполонили все пространство, куда ни взгляни — везде полуобнаженные люди пускают газы, курят, стоит невероятный гул от множества голосов. Выключили свет — по телевизору начался арабский фильм, шум стих, я погрузился в сон.

Проснулся, когда рассвело, часы показывали пять. Перешагивая через тела на полу, сходил в туалет, заметил, что в проходах между кроватями есть свободное пространство два на один метр, решил сделать зарядку. Отжался сто раз от пола, перед глазами все время маячили чьи-то грязные ноги, поприседал, больше ничего на таком клочке «спортзала» сделать не удалось, сходил в «душ».

Утро — единственное время суток, когда возможно сделать зарядку и спокойно принять водные процедуры. Вода в кране теплая, помылся без проблем. Вышел из «душа» — проснулись моджахеды. Под краном омыли по очереди ноги-руки, лицо, совершили омовение и, расстелив коврики, где я только что отжимался, принялись молиться. Всем места не хватило, совершали обряд по очереди.

Кроме моджахедов, были еще зэки, выполнявшие салет (намаз по-арабски), но не все вставали рано, чтоб прочесть утреннюю молитву. Не теснота, а обыкновенная человеческая лень мешала им по часам, как предписано, общаться с Аллахом.

Одни моджахеды неукоснительно, строго по часам, пять раз в день исполняли салет. И никто в мире не решился бы им помешать или воспрепятствовать. Ради Всевышнего они шли на войну, ради него сидели в тюрьме, ради него они готовы были принять смерть. Те, кто не мог стоять, молились сидя или лежа. Видел я их со сломанными ногами и без ног (пострадали во время джихада) — молились в кровати, предварительно пошаркав ладонями по стене, очистив таким образом руки от скверны.

Тунисская пенитенциарная система почему-то не предусматривает тюремной поликлиники и больницы. В каждой тюрьме есть свои врачи, фельдшера, помощники из числа заключенных. Есть кабинет, где ведется прием, но это скорее формальность, чем оказание помощи. Если что-то серьезное, то больного везут в городскую поликлинику или гражданскую больницу, где оказывают квалифицированную и специализированную врачебную помощь. Но так как этих пациентов необходимо охранять и за их госпитализацию необходимо платить, а у министерства юстиции денег в обрез, то большинство больных, получив консультацию, направляются назад в камеры. Тут им ставят назначенные уколы, капельницы, дают таблетки, меняют повязки, даже прооперированных, с неснятыми швами отправляют в кутузку. Швы, кстати, снимают в поликлинике, куда их везут в общих автозаках, в тесноте и в табачном дыму.

Раненные в боях моджахеды, прибывшие на долечивание домой и схваченные властями, не являются исключением. Они содержатся вместе со всеми, на общих основаниях.

Моджахед Хусем был ранен взрывом гранаты в обе стопы в горах Чечни, когда уходил от преследования российского спецназа. Ходить сам не мог, только ползал. Товарищи его с трудом доставили через две границы в Турцию, а оттуда на родину, но здесь удача отвернулась, и вместо больницы он попал в хабс. По-видимому, у него обострился хронический остеомиелит (гнили кости) стоп, от его повязок постоянно исходил тошнотворный запах. Но Хусем не унывал, регулярно молился Аллаху и мечтал, как, освободившись, продолжит борьбу с неверными с оружием в руках. Он умер от сепсиса (заражение крови) за два дня до освобождения, проведя в тюрьме восемь лет.

Многие умирают здесь или становятся инвалидами, так и не получив должной медицинской помощи. По моему разумению, 90 % тяжелобольных заключенных, умерших в неволе, можно было спасти, если лечить не в условиях тюремной камеры, а в условиях специализированного стационара. Но, похоже, эта подробность местные власти особенно не волнует.

Ваххабиты молились долго и основательно, отбивали поклоны, прославляли Аллаха, отрешась от всего сущего, устремив мысли к Богу. Глядя на них, я начал понимать, что вот они, настоящие фанатики! Таких никакая тюрьма не исправит и не остановит, только пуля…

Лег на кровать, заснуть не удалось. Во сколько подъем — неизвестно. Стояла непривычная тишина, слышно, как на улице беззаботно чирикали птички и где-то невидимо гудел пролетавший самолет. Со всех сторон доносилось похрапывание и попердывание, разбавляемое монотонным бормотанием молящихся, а я лежал и думал, что же готовит судьба мне дальше?

Вот проснулся и проследовал в туалет заспанный зэк, в тишине раздались звуки опорожняемого кишечника. Другой проснулся и стал жадно глотать хлеб, окуная в золото оливкового масла. Жизнь в камере потихоньку начинала налаживаться. Странное дело — кто-то утоляет голод, кто-то тут же опорожняет кишечник, а кто-то, призрев остальных, молится, и все это в замкнутом пространстве небольшого помещения. Все как на ладони, никуда не скроешься и никуда не уйдешь.

Около 8-00 прозвучала команда подъем, все это время я ворочался на кровати и пытался заснуть, но сон не шел. Дверь камеры открыл дежурный дубак и страшным голосом начал выгонять на проверку. Пахан и подручные дублировали команду и пинками выпроваживали зазевавшихся зэков на улицу. Тех, кто не успел еще отойти от сна и спал на кровати, сбрасывали на пол. Тех, кто был на полу, выбрасывали в коридор.

Я ничего не понимал и продолжал оставаться на кровати. Вскоре камера опустела, остался Тамил с прихлебаями и я. Мне объяснили, чтоб не волновался, это, мол, у них тут каждый день, ничего страшного не происходит. Самое любопытное, что на проверку все должны выйти одетые, в шортах и с голым торсом запрещено. Заключенные на ходу одевают рубашки, штаны и выбегают во дворик строиться. Многие не успели сходить в единственный туалет, поэтому стоят переминаясь с ноги на ногу.

Я не спеша оделся и вышел в сопровождении «корешей» на залитый солнцем двор. Марбут выстраивались в шеренгу по пять человек, встал сзади, чтоб не привлекать внимание, в последнюю шеренгу. Прождали минут тридцать, пока дубак соизволит произвести проверку. Капран скомандовал: «Тирам!», зэки отдали честь и замерли.

Сопливый 20-летний надзиратель, упиваясь безграничной властью и мнимым величием, не спеша прошелся вдоль рядов и проверил наличие личного состава. В тюрьмах Туниса заключенные приветствуют представителей власти отданием чести.

Десятки бедолаг, с переполненными мочевыми пузырями, маялись на плацу. «Отливать» разрешается только в камере, но туда сейчас нельзя, пришло время мыть пол. Еще около часа приходится «гулять» по тюремному дворику, ожидая окончания уборки.

Прогулка — «Идор Лярия» («Хождение по двору») заключается в перемещении по кругу толпы почти в 90 человек. Двор 9 на 10 метров, вымощен знакомой уже плиткой и окружен восьмиметровыми стенами. С трех сторон зарешеченные окна камер, с четвертой — глухая стена. По периметру идет колючая проволока, прожектора, вышка с пулеметчиком. На каждого приходится чуть больше квадратного метра на брата, скамеек нет. Приходится или тупо ходить по кругу или сидеть на грязном полу.

Особым шиком считается белая одежда — штаны, носки, футболка. Ее носят в основном тузы, бравируют друг перед другом, выпендриваясь, у кого белее. Статус не позволяет им сидеть на полу, поэтому белизна сохраняется относительно долго.

Утром не так жарко, потому «гулять» не тяжело, после обеда, когда раскаленное солнце лишает двор тени — становится грустно.

Грусти добавляет постиранное накануне белье, которое развешивают на протянутых через весь дворик веревки. Изготавливают их, распуская мешки из-под хлеба, скручивают на манер сапожной дратвы, только потолще. Дворик по всем направлениям перегорожен мокрым, капающим за шиворот бельем.

Часть заключенных отдает белье в стирку родственникам, те, которых не навещают, стирают сами. Если этого не делать, то быстро заводятся насекомые. В тюрьме есть целая камера, где сидят больные, зараженные кожными болезнями. Много больных с чесоткой и грибком. Из лечения — мажут пораженные места зловонной малиновой краской, иногда помогает.

Гуляют по 30–40 минут до и после обеда, все зависит от настроения дежурного полицейского.

Замкнутое пространство на многих оказывает удручающее действие. Это можно сравнить с переполненным общим вагоном, забитым под завязку. Только конца этой «поездки» не видно и неизвестно, доедешь ли?

Глава 12

Не успела закончиться моя первая тюремная прогулка, как дежурный офицер подал знак следовать за ним. Сердце забилось сильней: «Неужто отпустят? Принесут извинения и отпустят!» По наивности я решил, что все недоразумения позади и наши «доблестные» дипломаты вырвали меня из лап коварных арабов, а сейчас сидят и поджидают, когда покину это заведение, чтобы отправить на Родину. Но как жестоко я ошибался!

Привели в небольшую зарешеченную комнату, набитую прибывшими вчера со мной в тюрьму парнями. Двое толсторожих усачей в гражданских костюмах принялись заполнять какие-то бумаги и ловко «откатывать» пальчики.

На заданные на пяти языках вопросы я не ответил. На пальцах объяснили, что надо заполнить карточки арестанта. Фамилия, имя, отчество, имя матери, братья-сестры, дети, где работаешь-живешь и что-то еще. С горем пополам выудили из меня нужные сведения и зафиксировали на картонных бланках, вместо подписи сделал оттиск своего первого пальца, намазанного красной краской.

Валиком нанесли на каждый палец в отдельности черную краску и оттиснули на специальных бланках, где для каждого пальца был определен свой квадрат, затем «откатали» обе кисти целиком.

Долго отмывал руки холодной водой и местным самодельным мылом зеленого цвета. Когда-то по телевизору «В поисках приключений» показывали, как изготавливают это мыло. Вручную, дедовским способом. Мне, помню, очень тогда захотелось заполучить образец этого древнего арабского промысла. Похоже, моя мечта начинала «сбываться».

В тюрьме каждому зэку выдавали по куску мыла на месяц, весом граммов на 400–450. Встречалось темно-зеленое, хорошего качества — отлично мылилось и не очень воняло, зеленое — так себе и светло-зеленое, которое отвратно пахло и плохо мылилось. Мне сейчас попался обмылок светло-зеленого, поэтому пришлось постараться, чтоб отмыть руки от спецкраски.

Отвели к фотографу, дали в руки табличку с номером «5546» и сфотографировали в анфас и два профиля (левый, правый).

Процедура занесения в тюремные ряды заняла часа три. Все делалось добротно и основательно. Так, наверное, в древности клеймили рабов, чтоб в случае чего их можно было опознать. Времена и методы изменились, но суть осталась — «клеймили» при помощи новых технологий. Теперь, где бы ты ни был на территории Туниса, тебя всегда могли идентифицировать.

Тунис хоть страна и африканская, но большинство технологий — европейские. Французы помогли им находить нужного человека при помощи компьютера. Англичане снабдили наручниками, австрийцы оружием, полицейские, например, используют автоматы «Штайер». Свои у них только тюрьмы с этакой арабско-восточной изощренностью.

Во время всей процедуры на меня смотрели как на зверя невиданного, как на чудо заморское. Как и вчера, многие полицаи приходили и таращились на меня. Угощали сигаретами, похлопывали по плечу, пытались заговорить.

Похоже, никто освобождать меня не торопился. Чувствуя к себе пока хорошее расположение, надумал поговорить с каким-нибудь местным начальником, решил узнать, что все это значит. После долгого объяснения «на пальцах» меня отвели к дежурному офицеру.

Разговор с ним тоже не прибавил информации. Даже приведенный из камеры Тони-Тамил не особо помог, его скудный словарный запас русских слов оставлял желать лучшего. Понял одно — сидеть здесь, пока не состоится суд-трибунал. А когда он будет — никто не знает. Консулу обо мне известно, а когда объявится — непонятно.

Новый «друг» объяснил, что написал от моего имени прошение о покупке вещей, необходимых в местах заключения: сигарет, хорошего мыла, шампуня, стирального порошка, кофе, минеральной воды, сахара и т. п. Он хочет, чтоб я с ним поделился.

— Тони, но у меня практически нет денег! — удивился я. — На какие шиши-то куплю?

— Я все улажу! — возразил капран.

— Ну, валяй! — согласился я.

Тони быстро о чем-то заговорил с офицером, сунул под нос ему написанную бумагу. Тот внимательно прочитал, раскрыл какой-то журнал и сунул его под нос Тамилу. После чего капран подошел ко мне и разочарованно произнес:

— Так у тебя нет денег! Ты нищий!

— Да, я и не отрицал этого!

— А я думал, это у тебя столько евро, а это миллимы, копейки, по-вашему. Ладно, придешь в камеру, поговорим.

«Друга» отвели в камеру, а меня вместе с остальными к доктору для осмотра.

Доктор — молодой человек лет тридцати, отлично говорил на четырех языках. Он с интересом разглядывал меня, пытался поговорить, но поняв тщетность своих попыток, знаками показал, что необходимо раздеться для медосмотра.

Медосмотр был формальным — вскользь кинул взгляд на мой кожный покров, в Африке масса кожных заболеваний, и марбут с болеющей кожей содержатся отдельно от остальных. Не найдя ничего подозрительного, попросил открыть рот и одноразовым шпателем осмотрел мою ротоглотку. Записал что-то в карточку и, потеряв ко мне интерес, пригласил следующего.

Зашедший следом за мной зэк начал жаловаться на здоровье, хотя до этого выглядел абсолютно здоровым. С пулеметной скоростью он произносил слова, указывая на живот, и тряс головой. Доктор уложил его на кушетку, помял живот и… залепил звонкую пощечину — за обман.

Да, местный эскулап умел ловко разоблачать симулянта, а затем избивать. Единственно, к кому он проявлял снисхождение, — это к истинно больным и своим землякам. Лепила жил в Мсекане, имел там большую родню и кучу знакомых, которым по возможности помогал при попадании последних за решетку, ходили слухи, что небезвозмездно.

В тюрьме каждый как мог старался облегчить свою участь, если не был фанатиком — ваххабитом или полным простофилей. Самый действенный способ «закосить» под больного — это, нанеся себе какое-нибудь увечье, попасть на время в больницу, а если повезет — уменьшат срок или подведут под амнистию. На последнее не всякий решался, но встречались и такие.

Тюремные врачи ловко «раскалывали» обманщиков, и те получали физическое «замечание», но желающих попытать счастье на этом поприще не уменьшалось. Некоторые выпивали какую-нибудь химическую «гадость», которой дезинфицировали пол. Но после такого эксперимента можно было остаться инвалидом или умереть в страшных мучениях. Ни тот ни другой варианты, как правило, не устраивали, но с десяток таких экстремалов я наблюдал. Двое умерли, остальным успели промыть желудки и мозги путем помещения в карцер.

Чаще всего что-нибудь глотали: гвозди, куски проволоки, иглы, лезвия бритвы. Бритву закатывали в кусок хлеба и после проглатывали. В тюрьме была своя небольшая рентгенустановка, по-видимому, число глотателей с каждым годом увеличивалось, что заставило администрацию приобрести аппарат, так как туберкулеза легких в Тунисе практически не бывает. Но после обнаружения инородного тела в желудке страдальца увозили в больницу. Там ему давали слабительное и оставляли под наблюдением. Как правило, все предметы выходили естественным путем и марбут возвращался в камеру.

Я знаю только два случая, когда пришлось оперировать. Один проглотил несколько звеньев довольно толстой цепи, другой связку ключей, предварительно стырив их у зэка-буфетчика. После этого случая отобрали все ключи у банщиков, буфетчиков, хлебопеков и других. Не знаю только, как же им удалось все это проглотить. Я понимаю, что ради глотка свободы люди шли на многое, но метровую цепь и неразъединенную связку ключей? Это круто! Я бы сам не поверил, но позже, когда выучил язык и подружился с доктором, он мне показывал рентгенснимки желудков этих уникумов.

Все методы по членовредительству обычно использовали люди недалекого ума и невысокого в преступном мире полета — обычные громилы, наркоманы, воры, насильники и прочая шваль.

Интеллектуалы — мошенники, разного рода аферисты и компьютерные хакеры обычно косили под психически больных.

Я видел одного парня, которому дали десять лет за подделку банковского обязательства, но он был признан помешанным и отпущен на свободу. Правда, косил он два года и несколько раз обследовался в психбольнице.

Для этого он надевал вещи задом наперед, сидел где-нибудь в углу камеры и, тихо напевая песенку, раскачивался в такт мелодии и пускал тягучие слюни. Ему вечно давали затрещины и поджопники, а он всем улыбался и никому не давал сдачи. Все передачи, которые ему приносила мать, у него отбирали, отдавая крохи, а он улыбался и говорил: «Спасибо!» Я несколько раз заступался за него, когда видел, что у него в очередной раз отобрали его еду. За это, в ночь перед выходом на свободу, он признался мне во всем.

В свои 25 он прекрасно владел пятью европейскими языками, имел два высших образования и французское гражданство. Уж не знаю, как ему это удалось, но он ухитрился «обуть» ряд банков в разных странах, но на родине в Тунисе не повезло. Его из зависти сдал в полицию кузен на стадии подготовки к очередному делу.

Во время задержания он оказал сопротивление и был бит по голове палками, это обстоятельство и сыграло ему на руку. О том, что он нормальный, не знала даже его мать. Я первый, кому он сказал об этом за пять часов до выхода на свободу.

Сняв маску безумца, он поведал мне свою историю. Игра стоила свеч! Сумев войти в образ умалишенного, он избавил себя от восьмилетнего срока. Но как он умудрился два года водить всех за нос? Я задал ему этот вопрос, он упомянул систему Станиславского и сильное желание обрести свободу, причем без увечий.

Обычно остальные разыгрывали из себя эпилептиков, падали на пол, сучили ножками, пускали слюни, бились головой об пол, потом затихали, закатив глазные яблоки кверху. Таких было много, и чем дольше срок, тем чаще припадки. Но массовый «эпилептизм» не имел должного эффекта. Я не раз видел, как на прогулке или во время бритья какой-нибудь очередной «эпилептик» падал навзничь в грязь и начинал свой моноспекталь. Но пять минут «работы» дубинкой по его телу обычно оживляли страдальца, и он поправлялся. Ну, если хватало силы воли перенести первый «припадок», то через пару-другую «припадков» его отправляли в больницу на обследование, а после возвращения все симптомы эпилепсии обычно прекращались.

Основная функция местных докторов — разоблачать симулянтов. Оказывали они и медпомощь, но на уровне фельдшеров. Работа не пыльная, понос — «на таблетку от поноса!», запор — «на слабительное!» Вскрыл вены — повязка — и к хирургу в больницу. Там зашьют, назначат антибиотики в инъекциях. Делают уколы сами, но как-то странно, не снимая штанов, через ткань.

Видел, как лечили панариций (гнойное воспаление пальца) у одного бедняги уколами! Я как хирург давно бы прооперировал, но нечем! У того палец распух, болит, он не ест, не пьет, не спит. А те ему антибиотики в жопу колют! Самое интересное — вылечили! Две недели кололи, гнойник прорвало, воспаление ушло. Палец, конечно, остался функционально непригодным, но зато сам живой! А то в такой антисанитарии и сепсис (заражение крови) можно было получить.

Я, кстати, через пару недель своего заключения спас одному местному «авторитету» жизнь, применив свои медицинские знания. Его звали Титти, смешное имя для «авторитета», но он мотал двадцатку за убийство, был здоровым мускулистым негром под два метра ростом с пудовыми кулаками и свирепым взглядом, не терпящим насмешек.

Так вот этот Титти чего-то не поделил с двумя сутенерами и начал с ними драться. Во время драки у него выскочила трахеотомическая трубка, и он стал задыхаться. Лет десять назад ему перерезали ножом горло, врачи толком ничего не сделали, а только вставили специальную трубочку в трахею для дыхания. Так вот эта самая трубочка у него во время драки и выскочила.

Вы видели, как синеют негры? На полу камеры лежал иссиня-черный негр и приобретал дополнительный фиолетовый оттенок. Драчуны растерянно смотрели на него и не знали, что предпринять. Черный гигант умирал от удушья. Его смерть среди бела дня на глазах у множества свидетелей не сулила ничего хорошего от правосудия и от мести корешей бандита.

Большой и сильный, он цеплялся за жизнь всеми силами, но человек не может долго жить без воздуха, костлявая уже занесла над ним свою косу. В камеру вбежали полицаи, но и они не знали, чем ему помочь. Я отыскал глазами трубочку, которая закатилась под дальнюю кровать. Быстро поднял ее и вставил в горло Титти. По опыту я знал, что за долгое стояние в горле там сформировался свищ, по нему легко можно провести трубочку на место. Он и сам, наверное, мог бы это проделать, если б сумел увидеть и дотянуться до нее.

Дальше произошло то, что надолго врезалось мне в память. Лиловый громила, уже одной ногой стоявший в могиле, вдруг открыл глаза и задышал, вернувшись к жизни. В камере наступила гробовая тишина. С тихим ужасом сотня пар глаз с благоговением уставилась на меня. Наверно, так же папуасы Новой Гвинеи смотрели на Миклуху-Маклая, когда он зажег первую в их жизни спичку. Еще бы — я на их глазах оживил человека. Хотя на самом деле это было не сложнее, чем зажечь эту самую спичку.

До самого моего перевода в другую камеру (через полгода) чернокожий гигант был предан мне как собака. Правда, с ним нелегко было общаться, он не мог говорить в силу своего увечья, а лишь шипел и шевелил губами. А я не настолько хорошо знал язык, чтобы читать арабский по губам.

Этот случай поднял планку моего авторитета на небывалую высоту, ко мне стали обращаться за помощью и зэки из других камер, и полицаи, и даже доктора, когда я заговорил по-арабски. Но это было потом, a сегодня заканчивался мой второй день заключения, и все еще было впереди.

Медосмотр закончился, и нас стали разводить по камерам. Я шел в свою и думал, о чем же хотел поговорить мой «друг» Тамил? Что он задумал? Я был весь напряжен как сжатая пружина, чувство страха сменилось какой-то злостью. Хотелось взять в руки пулемет и перестрелять всю эту сволочь! За что они так со мной?

Глава 13

Я вошел в камеру, в жарком воздухе по-прежнему витал табачный дым и запах потных, давно немытых тел. Принимать «душ» — исключительно привилегия тузов. Простым зэкам-марбут это благо возбранялось.

Люди грязными горстями роились по кроватям — курили, ругались, спали, ели, пускали газы и над всем этим царил Тамил. Он, как кукловод, сидел в центре и, дергая за невидимые нити, управлял людьми-марионетками. Царящий на первый взгляд хаос и неразбериха имели свою четкую структуру и иерархию. Это нельзя было назвать стройной системой подчинения в понятии европейца, имел место арабо-африканский менталитет и свои законы.

Тамил, как паук, ткал паутину, пытаясь опутать ею всех обитателей камеры. Он был коварен, хитер, жесток и далеко не трус, то есть обладал всеми качествами лидера. Его власть не распространялась лишь на фанатичных ваххабитов, которые были подвластны одному всевышнему и одиночкам, подобным Титти.

Убедившись, что я «увяз» в тюрьме надолго, решил и на меня набросить свою сеть. Но так как я был гражданином другого государства и пускай формально был под защитой своей страны, то применить обычные методы воздействия, которые применял к своим соотечественникам, побаивался.

— О, Руси! — увидев меня, воскликнул капран. — Иди к нам, есть разговор.

— Ну? — спросил я.

— Хочешь быстрее домой? Могу помочь.

— Как ты мне поможешь? — с недоверием я посмотрел на вожака.

— За деньги здесь можно многое, — заговорщицки подмигнул новый «друг». — Ты пишешь домой, твои родные высылают десять тысяч долларов на адрес, который я укажу, и на следующий день ты на свободе. У меня есть блат в полиции, так что сделаем все в лучшем виде.

— А что ж ты сам тогда в темнице сидишь, если у тебя там блат имеется? — недоверчиво я покосился на пахана.

— Ну, мне и так десять лет скосили, я ж двадцатку получил.

Разговор велся на ломанной польско-русской тарабарщине с обильной жестикуляцией руками, подкрепляемой рисунками карандашом на бумаге. Но основное я понял — меня хотят облапошить. Ну что ж, денег у меня и моих родных все равно нет, а воспользоваться покровительством местного «авторитета» не мешало бы, а там, бог даст, разберутся и отпустят.

— Ну, если ты и вправду можешь помочь, то, конечно, давай! — согласился я. — Только у меня нет конверта и бумаги.

Капран повеселел, мои слова ему пришлись по душе:

— Все, что надо, есть, ты только пиши, чтоб сразу выслали, не затягивали.

— Конечно, напишу, только пока найдут деньги, да сколько еще письмо и перевод будет идти — неизвестно.

— О'кей, — сказал Тони и протянул мне конверт с марками, бумагу и ручку. — Будем ждать, пиши.

Он заранее был готов к моему «сотрудничеству». Чтоб выжить в тюрьме, все средства хороши. Идти против системы в лоб — самоубийство. Необходимо выжить и доказать свою невиновность, а для достижения цели все средства хороши. Здесь цивилизованные законы и приличия неприемлемы, с волками жить — по-волчьи выть.

Выдержка и самообладание — вот главные мои союзники в создавшейся ситуации. А еще необходимо учить язык. Без знания языка, я — ноль. «Разговоры» на тарабарском диалекте с Тони не выход из положения, нужно самому понимать незнакомый язык, знать местные обычаи и понимать происходящее.

Я написал родителям о своих злоключениях, но о деньгах не упоминал. Во-первых, у моих родителей, живущих на одну пенсию, таких денег отродясь не было. Во-вторых, я понимал, что это чистой воды разводка, и вышли они требуемую сумму, то вряд ли она мне поможет. В-третьих, я думал, что все-таки правда восторжествует и меня скоро освободят.

Капран дал адрес на французском языке, куда следовало перевести деньги, я вписал его в письмо, но пометил, что если с этого адреса придет письмо, чтобы проигнорировали, а подробности — при освобождении.

Мало-мало говорящий по-русски пахан был не силен в нашем письме. Он пробежал глазами написанное, удовлетворительно отметил вписанный мною его адрес:

— Ну, вот сахби (друг), теперь, как деньги придут, ты будешь свободен.

— Надеюсь, что ты меня не обманешь! — как можно спокойней ответил я.

— О! Ты не знаешь, в этой стране деньги значат многое, я думаю, ты скоро обретешь свободу, — заверил меня новоявленный «друг».

— Да, я понимаю!

Разводка лохов на бабки в условиях неволи, как показывала практика, было делом обыденным. Как только становилось достоянием гласности, что у новенького водились денежки, а прикрытие в лице криминальных авторитетов и влиятельных земляков отсутствовало, то находились хищники, пытающиеся тем или иным способ «подоить» его в свою пользу.

Обычно сообщали родственникам, что есть возможность помочь своему близкому путем «рашвы» (взятки). Немногие верили и соглашались, но иногда срабатывало, и бандитам получалось за чей-нибудь счет поживиться. Передавали своим дружкам на волю, и те приступали к «обработке» близких выявленной жертвы.

Со мной был случай особый, я являлся иностранцем, причем носителем редкого для этого региона языка. Поэтому против правил решили воздействовать не на моих родичей, а непосредственно на меня. Лучше прикинуться дураком, чем оказаться им и потерять лицо. Я подыграл этим скотам, как показала практика — это было правильное решение. Кто ж будет резать курицу, которая может принести золотые яйца.

На самом деле, как оказалось, это было мудрое решение. Дело в том, что по закону я имел право всего на два письма в месяц. Причем должен оплачивать марки сам. По Тунису имели хождение марки ценой в 150 миллимов, во Францию — 500 миллимов, а в Россию — 750 миллимов. Для нищего Туниса это приличная сумма.

Забегая вперед, скажу: из отправленных мною за год 24 официальных писем, ни одно не дошло до адресата. Их просто выкидывали. То же касалось и писем, отправленных мне из России, их тоже выкинули. Дошло всего два письма до мамы, отправленных окольным путем через освобождающихся знакомых.

Оказывается, лишить человека свободы и поместить его в скотские, не пригодные для жизни условия — не самое ужасное. Если еще присовокупить к этому и полное отсутствие информации о своих близких, тогда человек, если он не бесчувственное бревно, действительно испытывает мучения, которые ни с чем не сравнимы. К физическим страданиям добавляются еще и муки душевные!

Год, целый год я ничего не знал, что с моими родными и близкими Наташи! Целый год я ежедневно думал о них. Когда приходило время писать письмо (раз в две недели), я, экономя бумагу, так как было положено писать на одном листе формата А-4, мелким почерком, экономя отведенное пространство, писал о себе. Я хотел объяснить родным Наташи, что произошло на самом деле, чтобы знали, что нет моей вины в смерти их дочери!

Я писал своим, что то, в чем меня обвиняют, — чудовищная ошибка! Я хотел, чтобы мои слова были услышаны в России, чтоб не держали на меня зла. Больше всего я боялся, что умру в этих стенах, и никто так и не узнает правды. Я должен был выжить! Выжить и рассказать, как произошло все на самом деле! Я решил для себя, что выживу, несмотря ни на что!

Я где-то читал, что человек привыкает ко всему, способен выжить в самых сложных условиях. Но вот останется ли он человеком и сохранит человеческий облик при этом? Вот в чем вопрос!

Замкнутое пространство, ужасные условия содержания, ежедневные драки и ужасающий шум, отвратительное питание и малоподвижный образ жизни, жара летом, холод зимой, каждодневные мысли о том, что в любой момент могут унизить, покалечить или убить — вот далеко не полный перечень того, что предстояло преодолеть. Смириться с этим не смог, но запереть на время в себя получилось.

Кроме того, я был русским, единственным представителем своей страны в этом гадюшнике, и по мне судили о моей Родине. Я не мог дать себе слабину, предаться отчаянию и позволить этим ублюдкам думать, что мы — нация, сломавшая хребет фашистскому зверю и запустившая первого человека в космос, можем прогнуться перед какими-то арабами-уголовниками!

Видимо, обрадовавшись совершенной сделке, Тамил устроил праздничный ужин. Меня угостили жареной бараниной, картофелем фри, салатом из помидоров и кока-колой, купленной в тюремном магазине. После пригласили на десерт.

Мускулистый, с ног до головы покрытый татуировками и шрамами от многочисленных порезов, уголовник Хасан принялся готовить напиток — смесь-балдейку. Для этого он налил в пластиковую полуторалитровую бутыль из-под минералки водопроводную воду. Кстати, в Тунисе хорошая вода, и если в нее не добавлять хлорку, то по вкусу не отличишь от той, которая продается в магазине под маркой минеральной. А может, так и поступают, кто его знает. Так вот, заполнил водой бутыль, насыпал жменю сухой хлорки, а дальше стал крошить в нее различные таблетки, имевшиеся у него в наличии. Там были и сердечные, и обезболивающие, одним словом, все, что нашлось в камере. Закрыл пробкой и принялся с силой трясти, корча при этом ужасные рожи и подмигивая, играя татуированными веками. Зрелище, конечно, еще то!

Пока готовился этот коктейль «Аля Торчок», капран предложил сыграть в шашки на интерес. Надо сказать, что в тюрьмах Туниса играют в шашки (дама), нарды (шишбиш), шахматы (шатрандж). В карты играть боятся, так как начальство запрещает, хотя на воле в кофейнях довольно часто можно встретить играющих в карты местных мужиков. Я пытался изготовить самопальные карты и научить их играть в «тысячу», но желающих не нашлось, поэтому отказался от этой затей.

Проиграв пару партий, так как давно не держал шашек в руках, да и обстановка не очень располагала к игре, очень развеселил народ в камере. Все с интересом следили за игрой, и мой проигрыш обрадовал арабское население темницы. Ну, а если учесть, что я был единственным неарабом, то понятно, за кого все болели.

К этому времени гремучий коктейль созрел, и я удостоился чести отведать его с новоявленными «братанами». Хасан первым сделал глоток, выпучил глаза, отрыгнул хлоркой и произнес: «Беги! (Хорошо!)» Затем передал бутыль мне.

Я не стал отказываться, боясь нарушить законы гостеприимства, и сделал малюсенький глоточек. О, боже! Ничего отвратней и мерзопакостней я никогда в своей жизни до этого не пробовал. Голимая хлорка, вперемешку с горьковато-сладковатым вкусом таблеток, острой бритвой прошлась по моей ротоглотке! Хорошо этот придурок добавил несколько кусочков сахара, видно, чтоб не так противно было усугублять, а иначе выплеснул бы содержимое своего желудка ему в татуировано-изрезанную харю.

— О, беги! — вторил ему я. — Но больше не хочу!

— Беги! Беги! — похвалил меня Тони и сам сделал приличный глоток.

По логике вещей, после приема этого пойла у них должно было произойти растворение желудка или, по крайней мере, хоть мало-мальское отравление. Какое там! Эти скоты вылакали всю бутыль, пуская по кругу. Пили только особы, приближенные к императору. И… хоть бы хны!

Опорожнив бутыль, повеселевшие и раскрасневшиеся арабы принялись барабанить по пустым ведрам, коробкам, горланить песни, а в довершение ко всему пустились в пляс. Происходящее завораживало, я чувствовал себя исследователем диких африканских племен, который изучает их язык и обычаи. Так, наверное, оно и было б на самом деле, если бы не место действия и не цепь тех трагических обстоятельств, приведших меня сюда.

Не знаю, но выпитое действовало самым чудесным способом. Арабы распалялись все больше и больше. Ритмичные постукивания, гортанное пение и ужимистые пляски, все сплелось воедино и напоминало вакханалию. Рев стоял такой, что будь в камере стекла, то они б непременно рассыпались.

Не участвовавшие в оргии расселись по кроватями и, хлопая в ладоши, нестройно подпевали. Безумство продолжалось около двух часов, до самого отбоя. Все звуки для меня слились в один гул, и только чудо, что я не оглох и не сошел с ума. Мне, европейцу, не дано понять этих радостей, хоть я и пытался.

Один раз я был очевидцем, как они пять (!) часов кряду отбивали свои ритмы, выли и дергали телесами. И это далеко не предел!

Угомонившись, стали укладываться спать! Так как мой статус богатея пошатнулся и стал призрачным, то на отдельную койку в такой тесноте я уже рассчитывать не мог. Но, оставаясь другом капрана, меня уложили на другое, но не менее почетное место. Третьим на спаренную кровать, на первом ярусе. Так и проспал следующие полгода, видя перед собой чьи-то вонючие ноги. Одно утешало, что тот, напротив, нюхал мои. Выбирать не приходилось, тем более что половина страдальцев, обитающих со мной под одной крышей, вообще была лишена права спать на кроватях.

Лежа на своем новом месте, с любопытством стал наблюдать, как происходит влажная уборка камеры. Вчера я упустил многие моменты, например, что уборщики были босиком и занимались своим делом с большой охотой. Я бы сказал, драили полы с огоньком!

Уборка удачно финишировала, выключили свет и стали смотреть нескончаемый египетский сериал из сельской жизни. Любые сцены на тему вольной жизни, пускай и в рамках бездарного фильма, в тюрьме воспринимаются по-особому. В душе любого зэка зреет мысль о том дне, когда он покинет это заведение. Поэтому любая весточка, даже в виде телефильма, заставляет ностальгировать даже самых закоренелых уголовников. Многие из них с напускным пренебрежением говорят о свободе, но на самом деле, наблюдая за ними исподволь, вижу, как они жадно смотрят на экран, ловя каждое слово. А многие из них провели по 10–15 лет, встречаются и с пожизненными сроками.

На этот период в камере устанавливается тишина, я, обремененный невеселыми мыслями, начинаю засыпать. Только во сне ты ощущаешь себя свободным. Снится воля и жизнь вне решетки, подходил к концу мой второй тюремный день. Много впечатлений, но ясности он не внес.

Я мысленно повторил про себя выученные за день арабские слова, решил учить каждый день по десять слов, завтра начну учить алфавит. Не надо опускать руки и плыть по течению, раз уж попал сюда — надо выживать. Выжить — и доказать свою невиновность.

«Где же этот консул? Почему не едет?» — с этими мыслями я и заснул.

Глава 14

Прошло пять недель моего тюремного заточения. Дни были на удивление однообразны. В 8 подъем, выход во двор и построение для проверки, получасовая прогулка, затем водворение в камеру. С 12 до 13 приносили обед — здоровый алюминиевый бак со жратвой.

В понедельник чечевица, во вторник макароны, в среду суп из овощей, в четверг снова макароны, но уже длинные типа спагетти, в пятницу суп из бобов, в субботу снова чечевица, в воскресенье кус-кус. Едал и домашний кус-кус, довольно вкусно, но тюремный можно есть только с большой голодухи — картофель, морковь и лук не очищены от кожуры и не разрезаны, так целиком и навалены сверху вареного пшена вперемешку с кусками жилистого, «резинового» мяса, которое практически невозможно разжевать. Такое ощущение, что корова, чье мясо пустили на кус-кус, умерла от старости в довольно преклонном возрасте, лет этак в пятьдесят.

Меню ни разу не поменялось. Лишь по воскресеньям иногда вместо кус-куса приносили млюхию. Млюхия — черная жидкая гадость типа супа с говядиной. Черный цвет обусловлен добавлением каких-то местных растений, придающих блюду черный дегтеобразный вид и необычайно горький вкус. Я, честно говоря, так эту млюхию и не смог съесть — слишком горько. А арабы ничего, едят, еще добавки требуют.

Все блюда, будь то макароны или чечевица, обильно сдобрены красным перцем. Есть можно, но обжигает ужасно. И, извините за подробность, когда совершаешь дефекацию, то ощущение, что в задницу вставляют раскаленный прут.

Повторно кормят вечером, около 17 часов. Обычно это вареный картофель в «мундире» или все те же макароны с перцем. Кроме того, каждому зэку выдают на сутки два багета, граммов по триста. Чай, компот или кисель не дают. Или пей водопроводную воду, или покупай минералку. Варево несоленое, хочешь соль — покупай! С голоду не помрешь, но постоянно думаешь о еде.

Я сначала принимал приглашение тузов — трапезничал с ними, но вскоре взыграло самолюбие и я стал отказываться. Они постоянно приглашали разделить с ними пишу, но я не хотел быть им чем-то обязанным, поэтому довольствовался общепитом.

Ведя малоподвижный образ жизни в тюремных застенках, расход калорий минимизирован. Утром двадцатиминутная зарядка — отжимания, приседания между кроватей, днем — часовая прогулка — две по тридцать минут в переполненном людьми дворике, и все! Остальное время вынужден сидеть или лежать на кровати. Каждый день драки, скандалы, шум, гам, табачный дым и нестерпимая духота. Вот такое ассорти жизни в неволе.

Мои хлипкие позиции в камере после спасения Титти значительно укрепились, а случай с Абдуразаком даже придал некий вес в уголовной иерархии. Абдуразак — двадцатичетырехлетний уголовник крепкого телосложения с удивительно кривыми зубами. Когда он улыбался, то становился похож на акулу.

Вообще у большинства арабов белоснежные зубы. Сидя в тюрьме, большинство никогда не чистило их и постоянно курило, но на белизне этих костных образований никоим образом не отражалось. Если что и наносило урон, так это драки, зубы просто выбивали или крошили.

Абдуразаку никто зубы пока не выбивал, они у него от природы были кривыми и росли в два ряда. В тюремном табеле о рангах он занимал одну из низших ступеней, но он был земляком Тони, поэтому с ним старались не связываться.

Он был вор, и это был его третий срок за кражу мобильного телефона. Он и еще четыре балбеса стянули мобилу на дискотеке, продали за сто динаров. Поделили деньги, по двадцать динаров каждому. Купили сигарет и мороженого, а потом им дали по два года каждому.

Я играл с Абдуразаком в шашки на втором ярусе и три раза подряд продул. Об игре не думал, все мысли крутились вокруг своего пребывания здесь и обретения свободы, поэтому за игрой не следил и мухлеж заметил в самый последний момент. К тому времени я уже знал пару сотен слов и мог высказать свое недовольство.

— Абдуразак, ты нечестно играешь, — заметил я. — Перепрыгнул на три клетки, но это не дамка.

— Нет! — возразил араб. — Ты просто забыл, она стала уже дамкой.

Я не стал спорить, а погрузился в свои невеселые мысли, фигурами двигал автоматически и проиграл в четвертый раз.

— Гы-гы-гы! — заржал вор и стал тыкать в меня грязным пальцем. — Русский проиграл! Русский проиграл!

Открыл рот и стал демонстрировать свои акульи зубы в гримасе смеха. Он выдавливал из себя смех, как выдавливают остатки пасты из тюбика. Он потешался надо мной, хотел показать свое превосходство и унизить меня.

— На, сука! — я выкинул вперед сжатый заранее кулак и попал ему в лоб. То ли от неожиданности, то ли удар действительно получился сильным, но этот крысеныш слетел с кровати, треснулся затылком об пол и затих.

— По-моему, ты его убил, — сказал Тони, осмотрев Абдуразака. — Ну, теперь тебе точно пожизненное дадут, у нас за убийство сурово наказывают.

Я сверху заметил, как бились сонные артерии пострадавшего. Спрыгнул с кровати и склонился над телом. Зрачки сужены, пульс есть, дышит сам — жив!

— Да нет! Он жив! — неуверенно произнес я. — Только без сознания, думаю, сейчас оклемается, главное — чтоб череп не сломал.

— Да не переживай! У него череп крепкий, не первый раз по голове получает! — сказал подошедший Титти. — Он плохой человек, сердце у него черное, правильно, что врезал, я уж и сам хотел.

Тут незадачливый воришка открыл глаза и мутным взглядом обвел камеру:

— Что произошло?

— Да русский тебе по морде дал, ты и отключился, — объяснил черный гигант. — Если ты еще будешь его доводить, то я тебе лично башку откручу, понял?

— Да, — тихо произнес человек с акульим ртом. — Понял.

Сахби-друзья подхватили с пола еще не пришедшего в себя любителя мухлежа и отнесли к себе на кровать.

— Кто русского будет обижать, тот будет иметь дело со мной! — прошипел негр и показал свои огромные кулаки.

— И со мной тоже! — вторил ему пахан. — Да, не переживай ты, все обошлось! Только осторожней надо, хочешь убить, сделай так, чтоб никто не видел, и без следов! А на глазах у всех — это пожизненное! Медаль хаэт!

— Да не хотел я его убивать! — стал я оправдываться. — Не знаю, как получилось. Хотел просто по роже треснуть, а он с кровати свалился.

— Ладно, я все видел. Проехали! Впредь будь осмотрительней, — посоветовал капран. — Этот говнюк сам напросился. Но смотри, он может мстить или его дружбаны.

— Я понял!

Но Абдуразак был трусом, тем более на моей стороне был Тони со своими прихлебаями и Титти со своими кулаками. Больше он ко мне не приставал и делал вид, что ничего не произошло. Я тоже вынес урок. И когда приходилось кого-то бить, старался сделать так, чтоб было без особого криминала.

В тюрьме выживают и верховодят сильнейшие, слабых бьют и над ними издеваются. Отсидеться в стороне не удастся, ну если ты, конечно, не заключен в одиночную камеру. Приходит время, когда ты должен показать, на что способен. Мне повезло в этом отношении — первая стычка — и противник потерял сознание. Это по местным меркам очень круто!

В тот же день пришлось еще раз доказать, что русские ребята не пальцем деланные и могут за себя постоять. Во время вечерней прогулки один из дружбанов моего визави грубо толкнул меня. Я видел, что он сделал это специально. Боковым зрением уловил, как десятки глаз стали смотреть за моей реакцией. Я догнал наглеца:

— Зачем ты меня толкнул? Чего ты хочешь?

— Ты — русская свинья! — прошипел обидчик и принял боксерскую стойку, поигрывая буграми мышц под смуглой кожей.

Дело принимало нешуточный оборот, мои покровители находились в другом конце дворика и не успевали прийти на помощь. Драться с ним было подобно самоубийству, он был силен и свиреп, но я не стал боксировать, а без размаха, от земли впечатал ему ногой в пах. Ойкнув, боксер согнулся пополам, схватившись руками за причинное место. Не давая ему опомниться, добавил локтем в голову. Больше не дали, четверо повисли на мне и оттащили в сторону, я делал страшное лицо и кричал по-русски, что он труп.

Неделю назад я наблюдал, как вальяжно развалившийся на кровати уголовник с двенадцатилетним стажем обучал тюремным премудростям молодого восемнадцатилетнего вора, впервые переступившего порог камеры. Не бойся, мол, никого, если наезжают — бей! Не давай никому спуску, а то весь срок будешь чмырем. Через три дня «ученик» надел на голову «учителю» ящик с молоком. Старый вор начал ругать молодого, тот вспомнил науку и шарахнул «учителя» по голове. А молоко там, кстати, — страшный дефицит, его покупают, нагревают на «фитиле» и разводят кофе, так что еще и в убыток ввел. Но и меня тот случай многому научил.

Не знаю, может, я и жестоко обошелся с забиякой, только почти месяц меня никто не доставал, что на фоне ежедневных побоищ было значительной победой. В дальнейшем, если не удавалось избежать выяснений отношений и дело доходило до кулаков, я старался напасть первым и бил на поражение.

Все драки, как правило, быстро разнимали и растаскивали ссорившихся по разным углам. Была вероятность исподтишка получить лезвием бритвы по лицу, но меня всегда сахби предупреждали о нападении на стадии подготовки. Предупрежден — значит, вооружен, но в открытое единоборство кидаются только тупые и недалекие.

У арабов свой восточный менталитет, они хитры и коварны. Опасны не те дебилы, которые открыто идут на тебя с кулаками, а те, которым ты перешел дорогу, но они не высказывают при этом видимого беспокойства. Эти жалят, как скорпионы, — незаметно, но смертельно. Слава всевышнему, находились люди, которые отводили от меня смертельную опасность. Как ни странно, но этими людьми были ваххабиты, воины Аллаха.

В свое время СССР очень много помогал арабским странам, в том числе и оружием. Наши военнослужащие принимали участие в многочисленных вооруженных конфликтах против евреев на стороне арабов в Египте, Ливане, Сирии. Помогали арабам Йемена и Палестины, выступали против американской агрессии в Ираке. А по большому счету, где только наши спецы не засветились, как военные, так и гражданские. Кому только не оказывали помощь наши соотечественники, кому только не помогали в свое время построить государство с прокоммунистическим строем, и это в данной ситуации сыграло мне на руку.

Сидящие в неволе ваххабиты не отличались особыми познаниями в политической истории всех арабских стран, но о том, что русские много сделали и продолжают делать для стран Ближнего Востока и Магриба в плане помощи, особенно военной, они знали не понаслышке.

В свое время ливийский лидер Муаммар Каддафи, поддерживаемый Советским Союзом, построил в своей стране подобие коммунизма. По крайней мере, те ливийские граждане, что попадались мне на жизненном пути, довольно лестно отзывались о своем лидере.

В Ливии есть много нефти, и все доходы от ее реализации он кладет не только в свой карман, но и распределяет часть доходов между всеми гражданами государства. Старается, чтоб Ливия процветала. Бензин там очень дешев, по-нашему порядка четырех рублей за литр.

Есть магазины, где цены на товары занижены. Телевизор, например, стоит порядка 250 долларов, а там продается за сто, недостающие 150 долларов компенсирует государство. Но это касается только граждан Ливии, иностранцы платят полную стоимость.

Одно время Каддафи разрешил на своей территории строить лагеря, где готовили боевиков-арабов для борьбы с Израилем и Америкой. Я разговаривал с человеком, который прошел подготовку в этих лагерях. В них можно было встретить представителей практически всех арабских стран, объединяло их одно — желание убивать неверных, немусульман, кяфиров, к которым они в первую очередь причисляли евреев и американцев.

Я как-то спросил одного фанатика, за что он так ненавидит евреев и вообще видел ли он когда-нибудь живого представителя народа Израилевого. Тот поначалу растерялся, так как истинному мусульманину негоже говорить неправду, но, немного подумав, ответил, что видеть их не видел, но все равно ненавидит, так как евреи враги арабов.

Араб любой страны относится с состраданием к представителям своей нации, хотя бы на словах, где бы те ни находились. Я наблюдал слезы на глазах матерого уголовника, отбывшего 12 лет за разбой, увидавшего по телевизору убитых арабских детей Газы, когда там произошло очередное столкновение между арабами и евреями в этой части Израиля. Мне рассказывали, как тунисские парни выходили на улицу и били туристов возле отелей в знак солидарности с арабами униженной Палестины. Я слышал, как насылали кару небесную в адрес евреев и американцев, когда по телевизору показывали растерзанную англо-американской бронетехникой землю Ирака.

Везде, где страдают арабы, будь то Судан или Йемен, Кувейт или Мавритания, тунисцы выражают свои проклятия их обидчикам. И в то же время жители Ливии, Алжира, Марокко, Мавритании, Судана, которых я встречал за решеткой, не могли похвастаться радушным приемом — поколачивали их тунисские «коллеги» почем зря.

Меня же, по странному стечению обстоятельств, минула чаша сия. Не сказать, что местные уголовники настроены пророссийски, но и сказать, что испытывают чувство ненависти или вражды, тоже нельзя. Просто, видно, никогда с русскими не сталкивались и с интересом присматривались и изучали меня, я, впрочем, проделывал то же самое.

Но мир уголовников жесток, поэтому приходилось подстраиваться под их законы, где уважают силу и бесстрашие, ну и не последнюю роль играют земляки.

Все паханы из других камер, прослышав про меня, приходили знакомиться. Я становился своего рода легендой. За полгода своего пребывания в этой камере я принял участие больше чем в сотне драк и ни разу серьезно не пострадал, мне фантастически везло. Несколько раз был на волоске от смерти, но всегда оставался невредим.

В основном драки провоцировали вновь прибывшие зэки, которые, видя во мне неараба, пытались самоутвердиться, набив мне лицо. Текучесть «кадров» была большая — каждый день, кроме воскресенья, камеру покидало 2–3 человека и столько же, если не больше, поступало. Осмотревшись, новичок начинал вести себя со мной непочтительно. Получал по роже, затем мои друзья нас разнимали и приступали к переговорам, которые, как правило, заканчивались принесением мне извинений и заверений в вечной дружбе. Такой ход вещей мне подходил — я бил по лицу злодея, а потом он еще и извинения приносил.

Были иногда и осечки, когда битый оказывался земляком какого-нибудь «авторитета», а еще хуже родственником, тогда было гораздо сложней примирить стороны. Троих даже пришлось перевести в другие камеры, до того сильно я их обидел. Хотя я первым никогда не нарывался, а лишь защищался. Я не силен в арабском, поэтому приходилось предъявлять другие аргументы.

Лучший метод защиты — нападение. Именно этому и научился в первую очередь. И учился у ваххабитов. Были среди них те, кто воевал в Чечне, но я объяснил, что являюсь всего лишь доктором и политикой, a уж тем более войной не интересуюсь и никогда не был в Чечне и не стрелял в братьев-мусульман.

Ваххабиты тоже много дрались, но они это делали по политическим мотивам. Многие уголовники пренебрежительно отзывались о религии и Аллахе, а это являлось показанием для начала «боевых действий» в условиях отдельно взятой камеры.

Иногда мне казалось, что ими движут не разум, а инстинкты, но если как следует разобраться, то здесь выживал как раз тот, у кого сильнее развиты инстинкты. Инстинкты выживать! Так наши далекие предки, по-видимому, выживали в пещерах, орудуя каменным топором и дубиной, отстаивая свое право на самоопределение среди себе подобных, — выживали сильнейшие.

Противно, конечно, что из доктора мне пришлось переквалифицироваться в башибузука и общаться с теми, кого раньше за километр обходил, но в создавшейся ситуации это было разумное решение. Самое странное, что я стал привыкать к такому образу жизни и потихоньку занимать свою тюремную нишу.

Глава 15

Я хорошо запомнил этот день, в мельчайших подробностях, именно тогда, 21 июля 2008 года, меня первый раз навестил наш российский консул. Начался он без особенностей — ранний подъем, зарядка, «душ», ваххабиты угостили кофе, попил и лег на кровать. К этому дню я довел количество отжиманий до 200, чем вызвал еще большее уважение среди сокамерников. Многие пытались потягаться со мной, но самый выносливый «ломался» на пятом десятке.

После подъема проверка, прогулка, обед, занятие языком под руководством молодого моджахеда Рафика. Мы сидели на втором ярусе, и я пытался понять спряжение арабских глаголов, тот, как мог, объяснял. Писал слова, выделял приставки и окончания. Но дело шло туго, способностей к языкам не обнаруживал никогда, но я силой заставлял себя учить слова и составлять из них предложения и правильно произносить, используя спряжения и склонения.

Особенно тяжело давались гортанные звуки, не имеющие аналогов в русском языке. Но путем длительных тренировок произношение улучшалось. Не скажу, что добился идеальных результатов, но по крайней мере меня стали понимать, а это главное.

В 13–00 неожиданно в камеру зашел офицер и что-то сказал пахану, тот согласно кивнул и подошел ко мне:

— Иванов, приехал консул России, он хочет с тобой поговорить.

— Консул? — переспросил я, боясь, что ослышался.

— Консул, консул, — кивнул капран. — Я дам тебе хорошую одежду, и ты выйдешь к нему. Только не говори ничего плохого про тюрьму, он вряд ли тебе сразу чем-то поможет, а тебе еще здесь долго сидеть. Понял?

— Да, понял! А зачем мне твоя одежда, если у меня своя есть?

— Нет! Твоя плохая, ты должен показаться в хорошей одежде и сказать, что к тебе здесь нормально относятся. Офицеры попросили тебе это передать. Не осложняй себе жизнь!

— Да, я все понимаю, Тони. Скажи офицерам, все будет беги (хорошо)!

Скинул свои лохмотья и облачился в белую футболку и новые синие джинсы, на ноги надел белые носки и новые кожаные тапочки, любезно предоставленные Тамилом.

Везде показуха, даже здесь! Держат в ужасных условиях, но к представителю России должен выйти прилично одетым и сказать, что сидеть здесь — одно удовольствие. А может, еще попросить, чтоб благодарственное письмо написали в адрес тунисских властей? Или вообще тут остаться? Ну, придурки полные!

Дежурный офицер доставил меня в комнату для свиданий, от обычных она отличалась тем, что одна стена стеклянная, чтобы можно было наблюдать со стороны, чем занимаются посетители. Внутри два стула и стол, за последним сидел невысокий безликий брюнет лет тридцати, в костюме, белой рубашке и сочном галстуке. В такую жару костюм смотрелся нелепо, но что делать? Он служил дипломатом и по роду службы обязан одеваться комильфо.

— Добрый день, я Пупкин Анатолий Романович, — представился посетитель. — Я заведующий консульским отделом посольства России в Тунисе. Приехал поговорить с вами.

Руки он не подал. Я не придал этому факту значения, однако поймал себя на мысли, что это недобрый знак.

— Ну, для кого добрый, а для меня не совсем, — ответил я. — Когда вам сообщили о моем заключении под стражу?

— Ну, — замялся Пупкин, — сразу в день ареста, я же с вами по телефону разговаривал, вы не забыли?

— Я-то не забыл, но вот вы почему сразу не приехали ко мне?

— Были сложности с пропуском в тюрьму, больше месяца ушло на это, — сказал он, отводя глаза в сторону.

— А вот к другим иностранцам, которые в нашей тюрьме сидят, я имею в виду европейцев, сразу примчались! Например, знаю, к французу консул через два дня приехал, к англичанину на следующий день, а ко мне через пять недель! — возмущенно произнес я.

— Ну, не знаю, — возразил дипломат, — может, они им родственники — знакомые какие или преследовали меркантильные интересы. А мы, например, не обязаны выезжать по таким поводам.

— О как! А сколько россиян на сегодняшний день находится в тюрьмах государства Тунис? — поинтересовался я.

— Насколько я знаю, кроме вас, ни одного. Поэтому для вас мы и сделали исключение. (Лишь год спустя я узнал, что А. Р. Пупкин через пять дней после моего ареста убыл на родину в отпуск. Не до меня ему было тогда, не до меня.)

— Хорошо, а почему я здесь?

— А вы разве не знаете? — удивился Анатолий Романович. — Вы обвиняетесь в убийстве! И, насколько я знаю, вам «светит» приличный срок.

— Что за бред! — возмутился я. — Мне никто не предъявлял никаких обвинений, здесь чудовищная ошибка!

Я сбивчиво начал рассказывать о своих злоключениях представителю своей страны, настойчиво говоря о воздушной эмболии. Но он мягко перебил меня на полуслове:

— Мне это не интересно! Расскажите все своему адвокату. Кстати, вы намерены нанимать адвоката?

— Адвоката? А зачем? Меня, что будут судить?

— Да, будут судить.

— Ничего не понимаю, мне сказали, что задержали на время следственных действий и в конце июня обещали отпустить.

— Нет, у меня другая информация, вас будут судить по статье «Убийство», а хорошие адвокаты стоят денег.

— Да, но у меня нет денег!

— И что вы предлагаете, чтоб я вам свои дал? — ощетинился консул.

— Ну нет у меня денег! — повторил я. — И что делать?

— Вам тогда предоставят бесплатного адвоката, но от них толку бывает мало, лучше искать платного.

А как его искать, когда я сижу в тюрьме и у меня нулевой баланс, не пояснил. Создавалось впечатление, что этот человек был уверен в моей виновности, так как всем своим видом давал понять, что не намерен помогать убийце.

— У вас есть протокол вскрытия Наташи, что в нем конкретно написано о причине смерти?

— Нет, протокола у меня нет, сказали, он еще не готов, там ждут какие-то анализы. Я разговаривал со следователем, он сказал, что как будет готово — нам передадут.

— Да почему так долго? — удивился я. — Мне сказали, что в конце июня все решится! Почему затягивают? Я там подписал кучу бумаг на арабском языке, может, из-за этого?

— Ну, не знаю, почему долго делают анализы, а вот протоколы допроса вам подписывать не следовало.

— Я вообще требовал вашего присутствия на допросах, но мне не позволили. А вы, если знали, то почему не приехали?

— Было много дел, — уклонился от ответа представитель МИДа.

Рушились мои последние мечты о скорой свободе, ускользали из рук при помощи этого равнодушного человека, который являлся представителем моей державы.

— Анатолий Романович, я вот думаю, что если б американский гражданин попал в тюрьму Туниса, то, наверное, в столичную бухту зашли бы части американского флота, навели свои пушки на президентский дворец, и через пять минут тот человек на свободе бы оказался. А значит, если наш попадает, то пускай сидит, так, что ли?

— Ну, не надо утрировать! Мы все делаем для вашего освобождения, поверьте. Лучше скажите, как к вам относятся, как кормят? Не обижают? — дипломатично перевел он тему.

— Да нет! Что вы, всем доволен и кормят «хорошо», и люди тут «замечательные», я даже «поправился» на 10 кг!

— Правда? — не поняв моего сарказма, удивился консул. — Я рад за вас.

Дальнейший разговор терял всякий смысл. Мы еще немного поговорили. Он сообщил, что жена и слышать обо мне не хочет, Натальины родственники тоже, мягко говоря, очень не довольны мной. Единственный человек, кто постоянно звонит и интересуется, — это моя мама.

Я сообщил консулу, что написал уже три письма, а ответа так и не получил. Он посетовал, что почта между нашими странами ходит не ахти как, и посоветовал еще подождать.

Разговор подходил к концу, и Пупкин напоследок спросил мои пожелания.

— Привезите мне протокол вскрытия и попросите, чтоб не переводили в другую камеру, уж больно люди там «душевные», а маме скажите, что питаюсь хорошо, даже поправился.

— Ну, раз это все, то позвольте откланяться, — сказал Пупкин, вставая со стула.

— Анатолий Романович, ОБЯЗАТЕЛЬНО передайте мне протокол вскрытия и с переводом на родной язык, это очень важно, думаю, в нем ключ к решению моей проблемы. Уверен, что здесь чудовищное недоразумение, и только вы можете мне помочь. Привезите копию поскорее! — с мольбой в голосе я обратился к этому человеку.

— Хорошо, хорошо, я прямо сейчас поеду к следователю и поговорю с ним лично, — без особого энтузиазма в голосе заверил он меня и снова, не подав руки, вышел из комнаты.

Разговор, конечно, мне пришелся не по душе, оказывается, и правда вешают убийство, которое я не совершал, это добавляло головной боли. Но был и положительный момент, который я отметил про себя, — это то, что удалось около получаса поговорить на нормальном русском языке за последние полтора месяца.

Комната для свиданий находилась во дворе, и для того, чтобы попасть в здание тюрьмы, мне нужно было пересечь дворик, а это порядка 20–25 метров. И когда меня вели, то навстречу попалась группа лиц, человек пять, с ног до головы покрытых серой тканью, не было видно ни лиц, ни фигур.

«Неужто смертники? На казнь повели?» — мелькнуло в голове и меж лопаток заструился холодный пот. В каком-то кинофильме я видел, что вот так одевали приговоренных к смерти, когда их выводили на казнь. Я не выдержал и поделился своими опасениями с сопровождающим дубаком. Тот громко рассмеялся и сказал, что это всего лишь женщины — зэчки и их повели для свидания с близкими.

Уже позже, в камере, мне объяснили, что здесь так принято. Женщины сидят в одном корпусе с нами, и у них хоть и свой закуток, но иногда их выводят на медосмотры, свидания с родственниками и т. п., и чтоб не возбуждать горячих арабских парней, которые годами женщин не видели, их во время перехода закрывают такими неприступными балахонами, и к смертной казни это не имеет никакого отношения. В общем, в очередной раз позабавил «дружбанов».

По прибытии в камеру я застал жуткий скандал. На кровати сидел сморщенный старикашка в национальной красной шапочке — «кабуз», арабской рубашке «сурия» — длинной до пят и надеваемой через голову. Кстати, в ней в любую жару прохладно и комфортно. И этот сморчок о чем-то горячо спорил с двумя ваххабитами. Вокруг собралась толпа, которая сдерживала спорщиков. Поорав еще с полчаса, компания, немного подостыв, разошлась по разным углам.

— Тони, что тут происходит? — спросил я у пахана. — За что они напали на этого старика?

— Видишь ли, этот гад изнасиловал 15-летнюю родственницу одного из ваххаби, а она была девственница.

— А сколько же ему лет? — изумился я, глядя на старого пердуна.

— 85, — ответил капран. — Он уже пятый раз за это самое сидит, первый раз еще при французах сел, когда колония была.

— Но как же он мог в 85 лет кого-то изнасиловать? — изумился я.

— Как-как, он же АРАБ! — не понял вопроса Тони. — Самое плохое, что ваххаби его стыдить стали, Аллахом попрекали, а он послал их вместе с Аллахом куда подальше, теперь быть беде.

За изнасилования в Тунисе дают большие сроки начиная от 10 лет, и они редко попадают под амнистию. Как я узнал позже, этот человек первый раз сел за изнасилование еще в середине сороковых годов прошлого столетия и полжизни провел по одной статье, хотя между отсидками умудрился жениться и произвести на свет пятерых нормальных детей.

Насильников нигде не жалуют, но здесь, почитай, каждый пятый — насильник. Говорят, до 1956 года, когда первый президент Хабиб Бургиба отменил многоженство (до этого года можно было иметь четыре жены), изнасилований практически не было. Может, он поторопился с этим вопросом, шел на сближение с Западом и не учел восточного менталитета?

Я не защищаю насильников, ни в коей мере, но решение вопроса открыто. Либо яйца им отрезать, либо верните многоженство, если он в 85 лет еще насилует, хотя полжизни в тюряге провел из-за этого, то что, его очередное заключение исправит? А здесь таких много, то тут, то там видишь, как кто-то «душит петуха» или из 11-й «педиковской» камеры пытается «прищучить» в общей душевой или под лестницей.

Полицаи на это дело глаза закрывают, более того, «голубых» часто отправляют на различные черные работы, где их и вылавливают голодные зэки… Да и сами полицаи не брезгуют порой вызвать кого-нибудь на ночном дежурстве из «11».

У женщин своя бабская охрана, и они сидят в своем «аппендиците», так что не подберешься. А вот с «11-й» проблем нет, у одного надзирателя с «лошадью» (в тюрьмах Туниса геев называют либо «мибон», либо «хиисан», что значит лошадь), «роман» приключился, но кто-то донес, и дубака перевели в другой корпус. Так гей этот повесился с горя и предсмертную записку оставил, мол, вы лишили меня любимого, а я себя жизни за это лишаю.

Насильников и гомосеков очень ваххабиты ненавидят, при любом удобном случае пытаются их побить или даже убить. Поэтому в обычных камерах, где есть ваххабиты, никакое «опущение» или добровольное соитие между сокамерниками невозможно, они за этим очень следят и пресекают, онанистам тоже достается, если застанут на месте «преступления».

День подходил к концу, пытались обсудить визит консула, но я был не в настроении, и ко мне с расспросами особо лезть не стали.

Легли спать, я лежал в этот раз с краю кровати, но уснуть не мог, все не выходили слова консула, что на меня вешают убийство Наташи. Я натянул на голову простыню и стал думать об этом, может, неправильный перевод? О, как мне был нужен точный протокол вскрытия! Все мои мысли крутились вокруг этого.

Все уже спали, со всех сторон разносился пердеж и храп. Вдруг мое ухо уловило какие-то посторонние звуки. Я чуть-чуть приподнял простыню и пригляделся. Две плотные фигуры, аккуратно переступая через лежащие на полу тела, приблизились к старому насильнику-богохульнику. Его, как человека пожилого и проведшего много времени в заключении, капран распорядился положить на кровать, причем на первый ярус и еще напротив меня, через проход.

Один из нападавших навалился всем телом на его ноги и своими ручищами зафиксировал сухопарые конечности старика. Другой накрыл лицо старого зэка чем-то вроде подушки и вжал его голову в матрац. Я видел, как старое тело пыталось вывернуться, сучило ступнями, шевелило пальцами кистей, при желании я смог бы спокойно дотянуться до них рукой, не вставая с кровати, но ужас сковал все мои члены и не позволил даже пошевелиться, первый раз вот так близко на моих глазах убивали человека!

Не знаю, сколько прошло, может, минута, а может, и полчаса, но все это время я смотрел на противоположную кровать. Наконец тело обмякло, члены расслабились, и убийцы отпустили жертву. Они взглядом обвели камеру, я вжался в матрац, но на меня они не обратили внимания и так же тихо вернулись на свои места. При слабом свете луны, несмотря на то что их лица были замотаны платками, я все ж узнал их — это были вчерашние спорщики-ваххабиты.

Не очень приятно лежать рядом с трупом, который находится в полуметре от тебя, но все же лучше быть живым и лежать с трупом, чем наоборот.

Вот так кончил свою никчемную жизнь этот старый похотливый рецидивист, легенда, можно сказать, воровского мира. Он помнил еще колониальные времена, много пережил в этих стенах, а ради чего? Чтоб его ночью придавили как старого пса, да он и есть пес, собаке и собачья смерть!

Утром я, как ни в чем не бывало, рано встал, отжался свои 200 раз, принял «душ» и разбудил ваххабитов на молитву, после лег в кровать, дожидаясь подъема. Краем глаза посмотрел на убитого мухомора, казалось, что он спит, только грудь не вздымалась в такт дыханию.

Подъем, построение во дворе на проверку, начали считать, одного нет. Пошли искать в расположение и нашли. Вызвали врача, тот осмотрел покойного и приказал унести, Тони пошел с ними.

Вернулся он на удивление быстро и веселый:

— Сказали сердечный приступ, даже вскрывать не будут. Доктор напишет документы, и тело отдадут родственникам.

— Тони, а там никакого криминала не заподозрили? — аккуратно спросил я пахана.

Капран отвел меня в сторону и тихо, чтоб никто не слышал, прошипел:

— Руси, у тебя своих проблем мало? Он умер от СЕРДЕЧНОГО ПРИСТУПА! Понял?

— Понял! Я в принципе так и думал, я же врач.

— Ну, вот и молодец! И все, забудь об этом!

— Уже забыл!

Жизнь в камере быстро потекла по прежнему руслу, а к вечеру уже никто и не вспоминал про внезапную смерть старого насильника. Пахан был картинно весел, много шутил, но со мной ни в этот, ни в следующие дни не разговаривал.

Мне было ни капельки не жаль старого мерзавца, и уж тем более я не собирался сообщать «куда следует» об истинной его кончине, но просто было интересно, почему это дело так сразу спустили на тормозах?

Лишь через пару месяцев после происшедшего мне все же удалось «раскрутить» пахана на откровенный разговор. Не помню, как он начался, дело было на прогулке, и нас никто не подслушивал, да это было бы и бесполезно, так как мы общались на гремучей смеси арабско-русских слов и различных жестов. Даю уже в нормальном переводе:

— Тони, а ты же знаешь, кто тогда убил старого пердуна?

— Конечно, знаю. Я знаю все, что творится в этой тюрьме. А к чему ты клонишь?

— Ну, ты же капран, ты обязан был сообщить властям, я знаю, ты иногда постукиваешь по мелочам. Заложил бы их, авось досрочно б освободили?

— Одно дело сказать, кто набил морду Али или сломал дверь в туалете, а другое указать на ваххаби как на убийц. Ты знаешь, кто они?

— Религиозные фанатики!

— Вот именно, фанатики, и их целая организация, круче любой мафии! У нас в Тунисе кто доносит на ваххабита — своей смертью не умирает, они тебя и под землей достанут. Ты видишь, их даже полицаи боятся?

— Да мне побоку этот старый козел, грохнули и правильно сделали. Мне интересно, почему все на тормозах спустили? Не стали расследовать?

— Руси, ты знаешь, сколько в год в тюрьме людей умирает? — спросил Тамил и сам же ответил: — Много! Даже я не знаю.

— И что, не расследуют?

— Да практически нет, кому охота возиться, кучу бумаг писать, свидетелей опрашивать, экспертиз всяких. Проще написать сердечный приступ или солнечный удар — и все. Очень редко, если крутые родственники попадаются, то тогда что-то делают. Ты не знаешь местных порядков.

— Похоже, и со мной так же поступили, что никто ничего не расследовал? — предположил я.

— Может, и так, — согласился пахан. — Если взятку вовремя не дал, связей нет — то все!

— Ну и порядочки у вас!

— А у вас по-другому, что ли?

— Ну, не знаю, я в России не сидел пока. От тюрьмы и сумы, правда, говорят, не зарекайся.

— Да, я не про тюрьму, про жизнь вообще. Что, у вас нет коррупции? Я и в Италии был, в Польше, в Украине — везде то же самое, только где больше, где меньше.

— Да, наверное, везде одно и то же, только с национальным колоритом, — философски заметил я.

Больше мы с ним на эту тему бесед не имели. Не знаю, почему он тогда доверился мне. То ли чувствовал, что не предам его, то ли — что мой плохой арабский не даст этого сделать, то ли просто надо было выговориться, но человеку не из своего круга. Для всех же он — суровый пахан!

Глава 16

Через три дня после визита консула началась интенсивная, по тюремным меркам, подготовка к крупному национальному празднику День Республики. Он приходился на 25 июля. Именно в этот день, в 1957 году местный парламент низложил номинальную власть бея Мухаммеда, который оставался юридически главой государства, после того как 20 марта 1956 года Франция официально признала независимость Туниса в виде суверенной конституционной монархии. Бей был низложен и провозглашен первый пожизненный президент Республики Тунис Хабиб Бургиба.

Кстати, хоть Франция и признала независимость Туниса 20 марта 1956 года, но ее военная база в Бизерте осталась. 19 июля 1961 года в ответ на отказ французов эвакуироваться тунисские войска начали осаду базы. Однако через сутки французы прорвали осаду и окружили уже весь город, перебив более тысячи ее жителей. «Доблестная» тунисская армия была вынуждена капитулировать. Лишь под мощным и длительным нажимом генеральной ассамблеи ООН база была эвакуирована в октябре 1963 года. Тунисцы очень не любят вспоминать об этом факте в их истории.

Итак, завтра праздник, а сегодня своеобразная подготовка к нему. Для начала с утра вынесли все имущество, кроме кроватей, из камер во двор, и десяток зеков принялись белить помещение и травить тараканов.

Надо сказать, что тараканов в тюрьме несметное количество, и некоторые экземпляры порой достигают гигантских размеров. Первый раз, когда увидел, подумал, что это галлюцинации. По полу ползали спичечные коробки! Когда мне удалось прихлопнуть тапочком такой «коробок», то на поверку он оказался тараканом, каких и у нас в России полно, только длиной сантиметров 7–9.

— Таракан-жадди! — радуясь, кричали арабы, увидев мое замешательство. — Таракан-дедушка! Видно, теплый климат на них так благоприятно влияет, что растут эти насекомые в течение всей жизни.

Помимо нашей камеры, во дворик согнали и остальных. Весь двор был завален матрацами, ведрами, узлами, на которых возлежали зэки. То тут, то там вспыхивали незначительные стычки, «бои местного значения», но когда в обед принесли баки с похлебкой, то произошло целое побоище между зэками соседних камер.

В нашей пятой камере, хоть и не была уж такая железная дисциплина, но в основном были люди, кому за тридцать, так сказать, солидные, и Тамилу удавалось держать большинство их в узде. Во дворе, с нами по соседству, находились представители второй и третьей камер, состоящих сплошь из малолеток 18–20 лет. Многих из них перевели недавно из детской тюрьмы, а там, как говорят, — «полный беспредел», который они и принесли за собой во взрослую тюрьму.

Пришедшие «малолетки» рассказывали, что там нет никаких понятий, друг у друга отбирают еду, одежду, деньги, даже насилуют при полном попустительстве администрации. В общем, кто сильнее, тот и на коне, пока не придет кто-то более сильный.

У нас Тони дал команду, и еду поровну поделили между всеми, не забыв оставить тем, кто в это время белил камеру. А у этих сразу началась драка. Говорят, что из-за еды дерутся только звери, а тут я убедился, что не только.

Прибежали на помощь бойцы спецподразделения, которые находятся при тюрьме для таких случаев. Быстро и ловко они всех выгнали в коридор, поставили вдоль стен на колени, руки за голову и ну дубасить уже знакомыми палками, а народу было сотни полторы. Раненых, не меньше 20 человек, куда-то увезли. Вот и пообедали!

У меня от увиденного пропал аппетит. Мы сидели в своем углу на матрацах и вещах и со стороны взирали на происходящее. Похоже, кроме меня, это сражение ни у кого аппетита не отбило. Все работали челюстями так, как будто ничего из ряда вон выходящего не произошло.

Титти мне потом сказал, что это еще вялая драка, он помнит времена, когда обязательно кого-нибудь убивали. А тут, подумаешь, глаз вырезали, разрезали несколько рож, да пару-тройку носов сломали. Тьфу! Мелочь пузатая!

Избивание продолжалось часа полтора, столько времени были слышны из коридора стоны и удары дубинок. В Тунисе официально разрешены пытки, мне потом позже один полицейский чин сдуру показал пыточную камеру, когда я начал отстаивать свои права и объявил голодовку. Видимо, бить побоялись, все ж иностранец, а оказать психологическое воздействие таким способом пытались.

Небольшая комната сплошь из бетона, метра три на три, высота около пяти, под потолком маленькое зарешеченное окошечко. Посередине деревянная колода с двумя дырками. Ее открывают, укладывают ноги страдальца, закрывают, фиксируют и после лупят по пяткам палкой. Просто, но со вкусом. Тут же два кольца, одно в полу, другое в потолке, через последнее пропущен брезентовый длинный пояс. В общем типа дыбы, за руки привязывают и тянут вверх, а чтоб ногами не дрыгал и не ударил палачей, их фиксируют к нижнему кольцу. На полу бурые пятна, похожие на кровь, видимо, столько ее натекает, что и не отмывается уже.

Ну, впечатлить — впечатлил, я подобное раньше только в кино видел, но все равно после первой я еще две голодовки объявлял. Правда, пыточную больше не показывали, видать, поняли, что перегнули палку, все больше уговаривали. Но об этом ниже.

«Дружбаны» говорили, что они еще током пытают, есть у них, мол, машинка специальная. Провода на член накидывают и ток подключают — во всем что угодно сознаешься!

К вечеру камеру побелили, тараканов потравили, а мы все это время на матрацах во дворе сидели, я даже сгорел от свирепого африканского солнца, начали заносить вещи обратно в свежее побеленное помещение с легким запахом дуста.

Все участники драки продолжали сидеть на корточках лицом к стене, руки за головой. Их уже почти не били, если кто-то опускал руки или поворачивался, тогда получал удар палкой по спине. Не знаю, сколько их так держали, но когда мы ложились спать, они все еще сидели вдоль стен.

Утром 25 июля, как обычно, встал раньше всех, прокачался, принял «душ», разбудил воинов Аллаха и стал ждать подъема. С шести утра заиграли марш, я понял, что праздник начался. Весь двор и коридор за ночь украсили гирляндами из национальных флажков, двор оттерли от крови, а в коридоре было пусто. Ничто о вчерашней драке уже не напоминало.

Во время проверки пришел директор тюрьмы («мудир» по-арабски). Он был в черной как у эсэсовцев форме, белой рубашке с черным галстуком, в потешной фуражке, на погонах по две звезды как у прапора, только еще с гербом его родины.

Мудир толкнул речь. Поздравил всех с праздником, призвал всех встать на путь исправления и обязательно сегодня посмотреть всем парад, который будет проходить в столице городе Тунисе, а также пообещал праздничный обед в виде кус-куса, а вечером состоится праздничный концерт, приедет какая-то крутая группа местных барабанщиков с зокрой. Все вяло зааплодировали.

Директор уже собрался уходить поздравлять следующих зэков, как вдруг увидел меня. По-видимому, несмотря на загар, я отличался от темных кучерявых арабов и негров, окружавших меня со всех сторон. Хотя, знаете, мне доводилось видеть и рыжих арабов с голубыми глазами, видно, французы в свое время сумели разбавить кровь аборигенов. Мудир поинтересовался, как у меня дела, не обижают ли меня сокамерники.

— Никак нет! Ваше высокородие! Премного благодарен! — по-русски громко отрапортовал я.

— Беги, беги (хорошо, хорошо), — сказал он с задумчивым лицом, хотя видно, что ни черта не понял.

Тамил по-своему перевел мои слова, мол, никто его не обижает, дисциплину не нарушает, рад празднику! Мудир расцвел, пожал мне руку и пошел со своей свитой дальше.

— Ты что ему сказал? — спросил капран. — Я ничего не понял.

— Да так, ничего особенного, поздравил с праздником.

После проверки и уборки камеры всех загнали смотреть парад. Всем, кроме меня, этот парад был глубоко по барабану. Им бы футбол посмотреть или фольклор послушать, а тут парад.

Кстати, до Туниса я к футболу был равнодушен, но после стал просто НЕНАВИДЕТЬ его! Арабы вообще помешаны на этой игре, а в тюрьме его демонстрируют каждый день. Ладно бы еще игра была, а то так, какие-то полудворовые команды толкают впереди себя мяч, а все орут, свистят, топают ногами! Ор стоит такой, что сам себя не слышишь. Да еще все болеют за разные команды… В общем, все заканчивается банальными драками. Правда, их быстро усмиряют, и горячие болельщики мирятся, но до следующего матча, то есть до завтра.

— Ты, — спрашивают меня, — знаешь, кто такой Омар Жмаль?

Это первая величина местного футбола, кстати, его фамилия переводится как «верблюд», и все тунисцы считают, что весь мир обязан его знать.

— А ты знаешь Андрея Аршавина? Слыхал про команду «Зенит»? — парирую я в ответ. Арабы не знают, на том и расходимся.

Вообще, когда куча разных мужиков сидит долго в одной комнате, то конфликт неизбежен. Иногда просто хочется в морду дать, потому что лицо его не нравится. Поэтому любое неосторожное слово или взгляд легко заканчивается потасовкой. Это типа разрядки — подрался и легче на душе стало, пар выпустил. А футбол — хороший повод для драки. Ну, сегодня праздник, может, один день и без мордобоя пройдет?

Меня, как впервые наблюдавшего местный парад, усадили на почетное место, напротив телевизора, рядом уселась рота комментаторов. Ты, говорят, такого еще не видел, и они оказались правы. ТАКОГО парада я точно не видел.

В свое время, при советской власти, я не только видел массу различных парадов, но и во многих участвовал, всех же в обязаловку заставляли и в школе, и в армии, и в институте. Это сейчас молодежь, может, не знает, а мы-то в свое время померзли на этих маршах трудящихся.

Не помню, во сколько начался, только показывают, как через многокилометровый людской поток, который стоит вдоль дороги с обеих сторон, едет кортеж президента Бен Али. Все ликуют, машут национальными флажками, тянут к нему руки и скандируют хором: «Бен Али! Бен Али! Бен Али!» А парад проходит на улице, идущей вдоль Средиземного моря, там и трибуна установлена.

Немного не доезжая до нее, президент вышел из машины — низкорослый типок с носом картошкой, крашен под жгучего брюнета, одет, несмотря на 40-градусную жару, в пиджак и галстук. В плотном окружении внушительных телохранителей пешком двинулся к трибуне. Идет, правую руку к сердцу ежеминутно прикладывает, улыбается, а толпа еще больше реветь стала и неистовствовать.

— Ну неужели тунисцы так любят своего президента? — спросил я у комментаторов.

— Да ты что! Его в стране никто терпеть не может, ждут, когда помрет! Ему вон восьмой десяток, а выглядит на пятьдесят, и никакая хворь его не берет. Показуха это все! — получил я в ответ.

Действительно, по телевизору Бен Али больше 50–55 лет и не дашь, а это прямой эфир. Но я никогда не видел, чтоб люди с таким остервенением, да еще на жаре приветствовали своего лидера. Это было больше похоже на массовый психоз, чем на любовь.

— В толпе много специальных людей из спецслужб, которые фиксируют, как ты машешь флажком, если вяло, то будут неприятности, — разъяснили комментаторы.

Шел он к трибуне часа полтора, и все время толпа скандировала его имя и махала флажками. Бен Али был очень доволен.

Дойдя до трибуны, толкнул речь часа на два насчет того, что сегодня очередной день торжества демократии и он как отец нации дальше поведет свой народ к светлому будущему! А кто, мол, не пойдет, того заставим.

Все это время стояла гробовая тишина, народ стоял не шелохнувшись, обливаясь потом, с умными лицами внимал своему лидеру. После выступления и начался собственно парад.

Первыми прошли полицейские отряды с автоматами и пистолетами, опоясанные белыми портупеями с белыми кобурами, среди них было много женщин. Потом кучка каких-то военных, далее пошла техника: мотоциклы, мопеды, мокики, велосипеды, причем много ржавых. Все они были заполнены людьми, которые держали национальные флаги. Причем на одном мопеде ехало по трое-четверо человек. Один рулит, а остальные на плечах у него сидят, такая пирамида, знаете ли. Запомнился мотоцикл с коляской, на нем пирамиду из 15 (!) человек соорудили. И никто не упал, по крайней мере мимо трибуны хорошо продержались.

За техникой двинул остальной народ в национальных костюмах с детьми на плечах, держащих портреты вождя. И все это на берегу синего моря, под палящими лучами солнца, причем закончили только к вечеру, когда уже темнеть стало.

Мне этот парад так напомнил наш праздник Нептуна, что мы в пионерлагере в свое время устраивали, что я ждал, что вот-вот покажется бородатый царь с русалками и пиратами, но не дождался.

Посмотрел я парад и взгрустнулось: «Чего ожидать от государства, которое на главном параде года демонстрирует в виде боевой мощи ржавые мопеды, облепленные суровыми гимнастами, а народ, падая от теплового удара, механически, из-за панического страха славит своего президента?»

Оказывается, тунисские детишки до сих пор говорят: «Спасибо раису (президенту) Бен Али за наше счастливое детство!» Кажется, мы это у себя когда-то проходили?

Парад просмотрел почти весь, прерывался только на обед, как раз раис речь толкал, был кус-кус. И действительно праздничный, мясо было чуть-чуть помягче, а картофель и морковь даже местами почищенные, лук, правда, не разрезали, так целыми головками и лежал на поверхности.

Когда совсем стемнело, дружными рядами пошли в соседний корпус, «Месадин-2», смотреть концерт. Между нашим и соседним корпусами он считался новым, построен в 2000 году, а наш еще при французах, длинный трехсотметровый переход, огороженный стенами метров восемь в высоту, сверху колючка и три вышки с пулеметчиками, а еще по стене автоматчики ходят.

В том корпусе имеется огромный, размером с три футбольных поля двор, на нем установлена сцена, множество лавочек и стульев. Я сидел в третьем ряду от сцены, а всего тысячи две желающих приобщиться к искусству собрал импровизированный зал.

Мудир опять поздравил всех собравшихся с праздником и открыл концерт.

На сцену вышли 10 барабанщиков, половина из них негры, двое с зокрой и три страшные бабы с длинными волосами. Барабанщики расположились полукругом, люди с зокрой стали по краям, а бабы сели в центр на колени и началось!

Три с лишним часа без устали барабанщики лупили в свои барабаны, люди с зокрой бесперебойно издавали «пенопластный» звук, а бабы все это время мотали из стороны в сторону головой, подметая волосами пол.

С ужасом думал, что у меня лопнет голова и я своими мозгами забрызгаю соседей, которые, кстати, улюлюкали и веселились, многие даже пытались в проходах танцевать в виде столбнячных телодвижений.

Концерт завершился глубокой ночью, зэки долго не отпускали полюбившихся артистов, и много раз, на бис, просили подудеть в зокру и побить в барабаны, а также поподметать пол волосами.

Видимо, такое искусство не для ушей европейца, даже не помню, как все закончилось и я добрался до своей камеры и очутился в кровати. У меня всю ночь стоял в голове грохот 10 барабанов и пиликанье зокры. Для одного дня это было чересчур!

Глава 17

Праздник закончился, и начались серые суровые будни, потянулись дни ожиданий. Камера жила по своим неписаным законам: подъем, проверка, прогулка, уборка жилого помещения, кого-то уводили на работы, остальные в это время ссорились, ругались, дрались, плели мелкие интриги и ждали обеда, так как в графе завтрак всегда стоял прочерк. Это напоминало растревоженный муравейник. Особенно угнетало замкнутое пространство, его малые размеры и большое количество людей на квадратный метр.

Чтоб не сойти с ума и как-то отвлечься от грустных мыслей и окружающей действительности, я продолжал изучать арабский язык и по мере его усвоения знакомиться с остальными обитателями.

Язык давался тяжело, вокруг постоянно стоял гул, поэтому сосредоточиться было нелегко, но я не сдавался и шаг за шагом продвигался вперед. Помогало то, что на другом языке никто и не говорил, исключая пахана. Но последнее время ему было не до меня, он устроился помощником фельдшера, в камере бывал редко, все время проводил в медпункте, где мерил рост и вес вновь прибывших заключенных, раздавал таблетки и вел документацию. Одним словом, зарабатывал себе амнистию.

На 25 июля была амнистия, но не очень большая, в основном «скостили» срок, а на свободу вышло не так уж и много зэков. Тони рассчитывал на грандиозную амнистию 7 ноября, мудир уже подписал на него документы и послал в центр. Две трети срока он отбыл, сотрудничал с администрацией, камера его была на хорошем счету, поэтому была большая вероятность, что и амнистируют. Только крупный «залет» или масштабное ЧП в камере могло помешать этому. Вот он и «рвал» себя, по утрам орал громче прежнего, всех значительных драчунов и дебоширов вносил в ежедневный рапорт и сурово наказывал, заставляя драить пол и унитаз до зеркального блеска и вечером запрещал смотреть телевизор, выключая после отбоя, хотя раньше смотрели ночи напролет.

Лишь ко мне по-прежнему относился хорошо, выделяя несколько минут поболтать за жизнь. Тони отличался от остальных повышенным интеллектом. Оказывается, он в свое время закончил университет, прекрасно говорил на нескольких европейских языках, когда-то был неплохим боксером, часто бывал в Европе, но по молодости и по глупости связался с плохой компанией и, вооружившись ножом, пошел грабить магазины. В 21 год сел, но отбыл уже семь лет, поэтому рассчитывал выйти досрочно.

Он мечтал скорее освободиться и уехать к отцу в Италию, где у того была своя автомастерская.

Я стал ловить себя на мысли, что начал привыкать к жизни в неволе, стал жестче и циничней. Теперь, не задумываясь, мог дать в морду человеку и без страха кинуться в драку. Обзавелся половинкой бритвы, которую прятал у себя на животе, под майкой, приклеив к коже куском лейкопластыря. Я точно знал, что, случись применить это оружие, то, не колеблясь, перережу противнику горло. Слава богу, что до этого не дошло, но пару раз приходилось его демонстрировать особо зарвавшимся оппонентам.

Из мягкого и домашнего я начал превращаться в дикого зверя, который каждый день сжимался в стальную пружину, готовую в любой момент распрямиться. Злости добавлял тот факт, что я был лишен всякой информации с родины.

Заканчивался август и подходил к концу третий месяц моей изоляции, а я до сих пор ничего не знал о том, как продвигается мое дело. Меня не вызывали на допрос, не выносили никаких обвинений, просто посадили в клетку и… видать, забыли.

Удручало и то, что на шесть написанных домой писем не получил ни одного ответа, правда, мне объясняли, что почта тут идет очень долго, порой до полугода.

В этом была какая-то доля правды, например, один заключенный, чей дом стоял практически напротив тюрьмы, получал свои письма через две недели. Их сначала отправляли на проверку цензору в столицу, так как он был особо злобным моджахедом, лишь потом передавали ему.

Угнетало и то обстоятельство, что три месяца ничего не знал, что происходит с моей семьей и близкими Наташи. Как ее доставили в Россию, как прошли похороны? Да тут еще консул куда-то запропастился, а я так надеялся, что он скоро приедет и привезет протокол вскрытия и хоть какую-то информацию, а он как в воду канул.

Худо-бедно начал свыкаться с окружающей обстановкой, главное — у меня прибавилось сахби, которые при каких-то эксцессах принимали мою сторону.

Образованных людей в этой среде было мало, в большей своей массе меня окружали неграмотные крестьяне, профессиональные воры, промышлявшие с измальства, похотливые насильники, разного рода драчуны и дебоширы, наркоманы, встречались убийцы, грабители и иного рода преступники, но не так густо. Но все они были грубы и неотесанны и понимали только закон кулака! Дашь ему отпор, он уже в другой раз и не полезет.

По большому счету народу сидит с избытком, а из 90 человек пообщаться-то и не с кем. Все как на подбор тупы и ограниченны, лишь расхваливают, как у них в Тунисе хорошо да как тут распрекрасно, ну прям пуп земли, а не государство с населением меньшим, чем Москва, и по площади вполовину нашей Амурской области. Однако попадались и довольно оригинальные экземпляры. К одним из них принадлежал некто Кемара.

Кемара, уроженец Камеруна, среднего роста мускулистый широкоплечий негр с толстыми мясистыми губами и удивительно приплюснутым носом. Он со товарищи изобрел оригинальную машинку. Насколько я понял из его слов, они изготовили деревянную коробочку размером 30 на 30 см и высотой 20 см, густо покрыли ее национальным камерунским орнаментом и непонятными символами, настолько непонятными, что и сами авторы «волшебной» машинки не могли объяснить их значение. А не понимали оттого, что сами от «балды» нанесли те знаки, какие только пришли в их кучерявые черные головы, так сказать, для солидности.

Тайну механизма он не раскрыл, но суть озвучил: вставляешь в чудо-машинку с одной стороны в дырочку доллар, крутишь ручку, говоришь специальное камерунское заклинание, и с обратной стороны уже сто долларов выходит. Вставляешь доллар, крутишь ручку, говоришь заклинание и получай сто долларов. Все очень просто!

Бригада Кемары, изготовив с десяток чудо-машинок, отправилась в турне для их реализации. Сначала посетили Алжир, где впарили доверчивым гражданам, желающим быстро обогатиться, свое ноу-хау по 10 тысяч долларов за экземпляр, после перебрались в Тунис. Языковой барьер для предприимчивых камерунцев не был проблемой, все хорошо знали французский, и свой вояж совершали исключительно по франкоговорящим странам.

Но как только Кемара получал деньги и исчезал из поля зрения доверчивых покупателей, машинка ломалась и переставала работать. Обманутые граждане бросались вслед за мошенниками, тех уже и след простыл.

В Тунисе Кемара успел продать только три замечательных аппарата по размножению денег, при реализации четвертого был схвачен вместе с двумя подельниками и препровожден в тюрьму. Сколько он на самом деле успел продать и какова истинная численность его группировки, не сообщал.

Вообще Кемара был парень веселый, не унывал, видно, что о подобных местах знает не понаслышке, но вот общение с ним было затруднено. Он не знал арабского, а я не знал французского, приходилось общаться через третье лицо, которое знало французский.

Кемара был очень осторожен, лишнего не болтал, говорил только то, что было известно следствию. Но и той информации мне хватило, чтобы сделать вывод, что лохов везде хватает. Не знаю, как люди отдавали такие деньжищи за «волшебную» камерунскую машинку. У того же Кемары на лице написано, что он первостатейный жулик.

Я поначалу удивлялся, что Кемара говорил на любые темы, кроме своего бизнеса, лишь после узнал, что в каждой камере есть внештатные агенты администрации, помогающие следственным органам. Вычислить их практически невозможно, так как они хорошо законспирированы. Их функция собирать информацию и доносить потом в следственный отдел.

В тюрьме есть такие «моршеды», ходят они по гражданке, в пиджаках и галстуках, имеют внутри тюрьмы свой кабинет и занимаются бумажной работой. Как обозвать их по-русски — не знаю. У них свой начальник — Самир, щеголеватый араб в дорогом костюме, всегда одет комильфо, и каждый день новая рубашка и галстук.

До конца функция моршедов мне не ясна, по-видимому, это следователи, которые ведут внутритюремные дела и оказывают помощь следователям городской прокуратуры. Знаю лишь, что большинство всех тюремных стукачей работают на них. Лично я ходил к ним брать конверты и марки и требовал ускорить свое дело.

Когда освоил сносно язык, я заметил, что со мной стали чаще разговаривать о смерти Наташи, порой даже незнакомые люди. Они подходили и после традиционного приветствия интересовались, правда ли, что я убил свою подружку? И некоторые сокамерники тоже подсаживались и интересовались, мол, скажи, как было на самом деле, мы ж тут все друзья! Друзьям надо правду говорить, ведь убил, да?

— Да идите вы все к шайтану! Не убивал никого! — кипятился я.

— Да не нервничай так, тут все свои, все сахби, мы же никому никогда не расскажем! — подначивали меня подозрительные типы.

Но так как душа была чиста, крови на мне нет, то никакие ухищрения не могли вытянуть то, что они хотели услышать.

Потом уже Титти меня просвятил, что по местным законам, если я в присутствии трех свидетелей сознаюсь в преступлении, а они дадут показания, этого вполне хватает, чтоб осудить человека. Ну, а тех, кто дал такие показания, как правило, ожидает амнистия, и если срок небольшой, то в ближайшее время сексот оказывается на свободе.

На суде даже фамилии стукачей не озвучат, один лишь судья в деле прочитает их фамилии, и этого будет достаточно. Сексотов не сдают, их берегут, и если им угрожает какая опасность, то либо переводят в другие камеры или тюрьмы, либо даже амнистируют.

Я думаю, ко мне таким макаром подбирались, все «правду» хотели узнать, да не вышло за мой счет на свободу пораньше выйти. А как его, стукача-то, расколешь? Сидит, ест с тобой из одной тарелки, спит под одним одеялом, другом называет, преданно в глаза смотрит при разговоре, а сам, может, думает, как показания на тебя дать да на амнистию заработать. Единственное, в ком можно было быть уверенным, что не продадут, — это ваххабиты, им религия не позволяет доносить на ближнего. Ему проще убить тебя, чем пойти к моршеду и дать показания.

Был у нас еще один мужичок по имени Али, вокруг которого всегда народ вился и все расспрашивали о ремесле его. А Али этот был профессиональным кладоискателем.

Земля Туниса буквально нашпигована разного рода историческими артефактами. Исторически Карфаген был основан финикийской принцессой Элиссой в 814 году до нашей эры, затем владели римляне, вандалы, византийцы, арабы, турки-османы, французы, и каждая цивилизация оставила свой след. До сих пор в некоторых тунисских городах стоят отлично сохранившиеся римские арены, на которых когда-то проходили гладиаторские бои.

Кроме того, с XVII по XIX век население Туниса массово промышляло пиратством и имело с этого приличные доходы. Алжирские и тунисские пираты довольно долго наводили ужас на жителей Средиземноморья. Как известно, банков у пиратов отродясь не водилось, и свои награбленные сокровища они просто зарывали в землю в укромном месте. Практика показывала, что, как правило, век пирата был недолгим: либо лихие людишки в бою убьют, либо на плаху отправят, а сокровища, так никому и не доставшись, хранятся в земле сырой.

Али был человеком образованным, много читал, годами не вылезал из библиотек и составил свою примерную карту, где искать исторические артефакты и пиратское наследие. Видимо, он в этом деле преуспел, так как имел трехэтажный дом с бассейном, хорошую машину, грузовик, катер.

По местным законам, что находится в земле, то полностью принадлежит государству. У нас хоть 25 процентов отдают за найденный клад, а у них — нет. Нашел — сдай все, утаил — получи срок. Если уж вещь очень дорогая и имеет большую историческую ценность, то могут дать почетную грамоту и небольшую премию рублей в сто. Но это скорее исключение, чем правило.

Но тем не менее народ, поправ закон, ищет артефакты и продает иностранцам. Благо богатых толстосумов на яхтах, желающих приобрести предметы старины, особенно в золоте, вдоль береговой линии Туниса достаточно.

Жил Али замечательно, удача несколько лет была на его стороне, сокровищ много добыл, были и постоянные покупатели из числа обеспеченных европейцев и американцев. Но донесли на него завистливые соседи и упекли кладоискателя в клетку. Говорят, во время ареста только одних золотых изделий времен Римской империи 18 килограммов конфисковали.

Десять дней Али провел в пыточной камере, ему сломали половину ребер и нижнюю челюсть, но он больше ничего не отдал. По тем же слухам, у него еще килограммов тридцать должно быть припрятано. Он выдержал все пытки, получил свои восемь лет, но про оставшуюся часть не сказал. Вот вокруг него стукачи роем и роятся, а вдруг да проболтается? А он только посмеивается да отмахивается от них, нету, мол, ничего, все отобрали.

Героический парень, хоть и дурак, сокровищ себе при желании еще можно добыть, а так могли убить или еще хуже — покалечить, да так, что калекой бы на всю жизнь остался. Тогда уж никакое золото не нужно.

Официально золото иметь гражданам разрешено, но только то, что можно купить в ювелирном магазине.

В августе проходила Олимпиада в Пекине. По всем каналам транслировали только тунисскую сборную, а у нее, как назло, результаты были плачевные. Постоянно «первые от конца». Сокамерники на меня уже недобро стали поглядывать, так как российские атлеты были на порядок выше. У наших золото-серебро, тунисцы вечно в ж…пе. Я уж, грешным делом, думал, что побьют они меня, но тут на мое счастье Усама Мелули 17 августа 2008 года принес долгожданную золотую медаль своей стране на дистанции 1500 метров (плаванье).

Радости не было предела, вся тюрьма ревела полдня от счастья, да что тюрьма, похоже, весь Тунис ликовал без остановки неделю. Еще бы, ведь у них не было золотой медали аж с 1968 года! Вот умеют все-таки радоваться арабы, всю ночь дубасили в барабаны и пиликали на зокре. Я хоть и не спал, но тоже радовался, теперь точно яду из зависти не подсыпят, молодец Усама!

Его встречали как национального героя, Бен Али подарил дом, машину и местный орден в виде серебряной цепи, такой толстой, что когда ее на шею надеваешь, нужно сильно выпрямляться, а то к земле пригнет.

Потом чемпиона еще с пол года по всем каналам показывали, как он ежедневные интервью дает, про рекорд свой рассказывает, я уж и не знаю на спорт-то ему время оставалось? Для Туниса он вроде нашего Юрия Гагарина стал, вот не сообщили только, памятник ему отлили или нет?

Тунис жил своей жизнью, чествовал национального героя-пловца, подходил к концу август, а про меня так никто и не вспоминал. Как сидел в 5-й камере, так и продолжал там сидеть, неужто слава героя спортсмена настолько затмила умы граждан, что они забыли про невиновного россиянина, томящегося в их гадких застенках?

Приближался священный месяц Рамадан, а с ним и новая надежда на освобождение. Считается, что в Рамадан правоверные мусульмане должны совершить как можно больше хороших дел. Вот, может, одним из таких дел и будет мое освобождение?

Глава 18

Рамадан (Рамазан) — девятый месяц лунного календаря, буквально переводится как «быть раскаленным», в это время в Аравии стояла такая жара, что солнце буквально выжигало все живое.

Мусульманским календарем (календарем «хиджры») является лунный, и он, в отличие от нашего солнечного, короче на 11 дней и длится 354 дня, а в високосный — 355 дней. И летоисчисление идет с 15 июля 622 года, когда пророк Мухаммед бежал из Мекки в Медину. А так как лунный год короче солнечного, то у мусульман сейчас, к примеру, идет не 2011, а 1432 год. Новый год у них не совпадает с нашим, 7 декабря 2010 года начался месяц мухаррам (благословенный месяц), а с ним и новый 1432 год.

Конечно, сейчас в Тунисе живут по христианскому календарю, однако и лунный не сбрасывают со счетов, по нему отмечают религиозные праздники. Во всех газетах пишут оба года, я видел, как с одной стороны было написано «2008», а с другой «1430».

По большому счету основная концепция — это месячный пост. С восходом солнца и до захода, «пока нельзя будет отличить белую нитку от черной», нельзя ни есть, ни пить, ни курить, чистить зубы, сквернословить. В ночное время можно пить и есть, остальное не разрешено. Имеют право нарушить пост только маленькие дети, больные, глубокие старики, кормящие матери и воины во время боевых действий, если они пришлись на этот период. И то с оговоркой, что как только позволит обстановка и состояние здоровья, надо отмолиться за это.

Рамадан длится 29 дней, но самые почитаемые — три последние ночи. Мусульмане верят, что именно 27 числа месяца Рамадан небесный подлинник Корана из-под престола Аллаха ангелом Джебраилом (Гавриилом) был перенесен на ближайшее к земле небо, а затем в течение 23 лет постепенно передавался пророку Мухаммеду.

Считается, что в эту ночь Аллах через ангелов ниспосылает на людей свои решения о судьбе каждого правоверного на год, которые никто не в силах отменить. Поэтому все стараются соблюдать пост, усиленно молиться, не ссориться и прощать друг другу грехи. Однако в тюремных условиях паиньками становятся далеко не все.

В 2008 году Рамадан длился с 1 по 29 сентября. Уж не знаю, кто решил устроить пост именно в Рамадан, когда самое пекло и на улице за сорок градусов жары плюс ни ветра, ни облачка, но поверьте, это очень тяжело — не есть и не пить.

Да бог с ним есть, мне лично, когда жара, пищу принимать и не хочется, а вот пить! Литрами воду гложешь, а она даже до мочевого пузыря не успевает «добраться», тут же с потом выходит. За день по 6–7 литров выдуешь, благо вода в кране подходящая, а «по маленькому» за день так ни разу и не сходишь. Все через потовые железы выходит, майка моментально мокрой становится, ее на край кровати повесишь, она через полчаса уже сухая.

Накануне Рамадана мне «дружбаны» объяснили, что, мол, на меня как на иностранца и немусульманина все их правила не распространяются. Хочешь — постись, не хочешь — ешь, пей, никто в обиде не будет.

Я решил поститься, думаю, буду как все, не выделяясь из общей массы, а там погляжу, раз арабы этот пост переносят, то мне тоже надлежит сдюжить.

Утром, до рассвета, 1 сентября внезапно включили свет и в камеру вошел мудир, поздравил всех с началом Рамадана, следом зэки, работники пищеблока, втащили бадью, полную белого кус-куса. Пахан распорядился, чтоб досталось всем. Мне тоже выдали плошку с этим белым блюдом. По виду дробленая пшеница, только белая и сладкая, в сгущенном молоке сваренная. Есть не хотелось, но раз решил «как все», то через силу слопал.

После все начали друг друга обнимать, поздравлять, целоваться, а как забрезжило солнышко, то дружно кинулись молиться (совершать утренний намаз). Молились даже те, кто никогда этого не делал, по крайней мере при мне.

Для намаза (по-арабски «салет») существуют специальные маленькие ритуальные коврики, на которые, после того как совершат омовения, становятся лицом к Мекке и начинают читать молитву. Обычно это первая сура Корана — «Фатах» (открывающая). В ней мусульманин славит Всевышнего и просит вести его путем прямым, праведным и уберечь от различных соблазнов.

У меня вот из-за такого коврика один раз неприятная история приключилась. Я еще и двух месяцев не отсидел, не знал всех здешних нравов. Шел как-то мимо молящегося ваххабита, а тот разложил свой коврик прямо на центральном проходе, не объехать, не пройти. Я и так, и сяк пытался протиснуться и краем тапочка наступил на коврик. Тот поначалу и ухом не повел, продолжал бормотать обращение к Богу. Я уж и думать забыл об этом, сижу на кровати с «дружбанами» общаюсь. Ваххабит помолился, коврик свой аккуратно сложил, повесил на край кровати и резко шасть ко мне. Бритву к горлу поднес и грозно так говорит, все, мол, кяфир (неверный, немусульманин), вот и смертушка твоя пришла. Я с Богом разговаривал, а ты мне помешал, нет большего оскорбления для воина Аллаха, чем на его коврик наступить, когда он молится. Перережу тебе, говорит, сейчас горло, чтоб кровью позор смыл. Я и пошевелиться не могу, лезвие аккурат на сонную артерию давит, одно движение — и привет семье. Я тогда по-арабски не очень изъяснялся, хорошо пахан рядом сидел, помог с переводом. Объяснил ему, что не со зла на коврик его ногу свою поставил, а по незнанию, ты мне, мил человек, для начала объясни по-нормальному, чего можно делать, а чего нет. Я ж человек понятливый, зачем сразу за бритву хвататься. Еле-еле этого упыря уговорили кровь мне не пускать.

Минут 10 переговоры велись, у меня шея вся затекла, меж лопаток пот холодный струится, и даже по башке его треснуть нечем, ничего поблизости подходящего не наблюдалось, да и вряд ли успел бы чего сделать. Как говорится: «Бритвой по горлу — и в колодец». Но, слава богу, простил он меня, как иностранца, объяснил, что нельзя отвлекать человека, когда он молится, а то Аллах его не услышит, а наступая на коврик, прерываешь связь со Всевышним. Убрал он оружие, мы познакомились, его Керим звали, в Ираке воевал, американцам головы отрезал.

Ух, и страху натерпелся, пока он бритву свою возле моего горла держал! Шут его знает, что у них, фанатиков, на уме!

Вообще ваххабиты, я так понял, любят противнику голову отрезать, так как они считают, что без нее тот в рай не попадет, только в ад примут. Причем нравится им это делать, когда враг еще живой. Ну, а с Керимом мы потом даже приятельствовать стали, я его на салет по утрам будил, а он меня кофе угощал. Они ж этот кофе в тюрьме хлещут, как наши зэки чифир. Ну, а на коврик больше никому не наступал, если вижу, что не обойти, лучше подожду от греха подальше, пока закончит и уберет его с пола.

На многих ковриках есть специальные компасы, где стрелочка всегда показывает на Мекку. Многие коврики настолько вышарканы от многолетних поклонов, что там, где головной конец, зачастую отсутствует ворс. Особенно усердствуют при битье поклонов ваххабиты, у них на лбу аж мозоли образуются, у некоторых их и по три бывает. Одна по центру и две по бокам. Если видишь, идет араб с мозолью на лбу, то непременно ваххабит, и чем больше мозоль, тем уважаемей в определенных кругах человек.

Я встал к двери и стал наблюдать интересную картину — молилась вся камера, даже пахан! Кому не хватило места на полу, тот молился на кровати. В соседней камере один бедняга при этом свалился с третьего яруса и сломал бедро.

От Рамадана до ноябрьской макроамнистии отделяет два месяца, и тут все срочно вспоминают про Аллаха и начинают ему неистово молиться, прося о скорейшем освобождении. И самое интересное, что любовь к Богу массово начинает просыпаться именно в Рамадан. А до этого и матерились, и курили, и дрались, и черте чем занимались, только про Бога и не вспоминали. Как только на горизонте замаячила амнистия, то тут же религиозные чувства пробудились и матерые уголовники стали кроткими самаритянами. А по мне это выглядит, как шакалы на себя овечьи шкуры надевают, агнцами прикидываются.

Смотрел я на бьющих поклоны уголовничков и думал, что сегодня же Наталье 35 лет исполнилось, и эта поездка в Тунис вроде ей как подарок на день рождения был. Не зря ж говорят, что заранее нельзя поздравлять, примета плохая. А еще я думал, что сегодня у нас в России дети в школу пошли, что моя дочь и Натальина в 8-й класс перешли, они у нас ровесницы. А у одной девочки папа в тюрьме, а у другой мама в могиле. И до того тошно мне стало, что в очередной раз захотелось взять в руки пулемет и перестрелять здесь всех к чертям собачьим.

У арабов праздник, ликуют, радуются, надеются, что Всевышний смилуется над ними, а я их восторгов не разделяю, думаю о своем и помощи мне, видно, ждать неоткуда. Придется своими силами добывать свободу.

Сегодняшний день был жарче предыдущих, хотя температура и была как обычно — 40 градусов, но дефицит воды давал о себе знать. Арабы легче переносят высокую температуру и не особо страдают от нехватки воды. Их предки были жителями пустынь, и на генетическом уровне передали «жаростойкость».

Сколько раз я наблюдал, как коренные жители этой страны, одетые в кучи одежд, как капуста, нормально переносят жару и даже не потеют. Вон полицаи, одеты в рубашку с галстуком, костюм, сапоги, причем как мужчины, так и женщины, и ничего, хоть бы хны. Я в шортах и майке по стенке ползаю, каждые 20 минут к бутылке с водой прикладываюсь, а они кофе ГОРЯЧИЙ цедят.

Конечно, пост в Рамадан, в условиях жаркого климата, явно не для европейцев. К обеду мой язык стал напоминать наждачную бумагу, а все мысли сводились к воде. Я все чаще и чаще поглядывал в сторону крана, где была такая вкусная и прохладная вода. Надо было сделать всего пять шагов, открыть кран и… И тогда бы мой авторитет в глазах арабов резко упал.

Надо отметить, что не все арабы соблюдали пост. Были, конечно, и истинно больные, несколько человек страдало сахарным диабетом, к ним приходили и по часам кололи инсулин. Но были и откровенные пофигисты, из числа особо отмороженных бандитов, которые считали, что раз утром он помолился, то ему на весь Рамадан хватит.

В обед, как обычно, принесли бачок с баландой, отморозки и больные стали кушать, я отказался, гордо отвернувшись к стене. Рамадан Рамаданом, а обед и ужин приносили регулярно, ведь пост — дело добровольное. Есть-то и правда не хотелось, а вот пить! Но, раз решил, значит, буду держаться до конца! Я тогда еще не знал, что Рамадан для меня окажется хорошей тренировкой для предстоящих голодовок.

Многочисленные родственники заключенных несли им продовольственные передачи. В этот день их было необычайно много, посыльные ежеминутно забегали в камеру, выкрикивали фамилию и отдавали корзину с едой. Там, на воле считали своим долгом поддержать близких в такой день. Приезжали даже из глухих деревень, несмотря на удаленность и адскую жару. На КПП выстроилась большая очередь.

День тянулся очень медленно, говорить не хотелось, язык уже распух и не помещался во рту, мне казалось, что не выдержу, подбегу к крану, но всякий раз отгонял от себя эти мысли.

Наконец стало темнеть, вскоре солнце полностью скрылось за горизонт, арабы помолились предпоследний, четвертый раз (еще была пятая молитва перед полуночью), и пахан официально разрешил пить и есть.

Все с уважением посмотрели на меня, и ваххабиты подарили целую полуторалитровую бутылку местной минеральной воды Sabrin. Жадными глотками я осушил сразу пол бутылки.

— А я думал, ты не выдержишь, — восхищенно произнес пахан. — Не все арабы выдерживают, нарушают пост, а ты смотри, продержался!

— Ну, попробовал и получилось, — скромно ответил я.

— А я видел, как он весь день на кран поглядывал, думал, попьет, — влез в разговор небезызвестный ваххабит Керим. — Нет, сдержался! Молодец! Хорошо, что я тебя тогда не прирезал!

Все вокруг дружно заржали и стали по очереди подходить и похлопывать по плечу, так сказать, поздравляли с «боевым» крещением.

— Ну, давай к нам, разговеемся! — широким жестом пригласил к своему кружку ваххабит Омар, с молчаливого согласия остальных моджахедов. Грех было отказываться, и я подсел к ним.

Не скажу, что мне было приятно общество этих любителей отрезания человеческих голов, но раз зовут, надо принять предложение. Вообще они редко кого зовут к своему столу, если только это хороший земляк и одновременно добрый мусульманин.

Пища была насыщенной и добротной, домашний кус-кус из баранины, который разительно отличался от тюремного, жареная курица с макаронами, картофель фри, свежие помидоры, огурцы, яблоки, груши, арбуз, оливковое масло и много-много перца, да такого острого, что аж слезу вышибало. А ваххабиты едят да посмеиваются: «Кушай, кушай, Руси! Ты себя сегодня хорошо показал, статься из тебя со временем может хороший мусульманин получиться, тоже ваххабитом станешь».

При этих словах я чуть не поперхнулся, но промолчал, кисло улыбаясь и кивая в ответ головой. Съели все по-тюремному быстро, не прошло и пяти минут, как вся еда переместилась в пустые желудки. Сегодня, да и в последующие дни, до конца Рамадана в камере не курили, несколько ухарей пытались потравить себя и окружающих табачным дымом, но, получив по лбу, оставили эту затею, курили теперь только на прогулке или в оконную решетку. Хоть вони на месяц поменьше стало.

В дальнейшем я перед рассветом выпивал через силу воды, столько, сколько вмещал мой желудок и мужественно весь день переносил жару и пост. «Заправка» водой по утрам, надо сказать, особо не помогала, ведь я ж не верблюд, но на какое-то время пить не хотелось.

Драк почти не было, в камере не курили, не матерились и не орали, но… усиленно молились и читали Коран.

Коран читают вслух, нараспев, и чем громче, тем лучше, молились тоже далеко не молча. Одно радовало, что не дубасили в барабаны и не играли на зокре.

Я продолжал изучать язык и ждать хоть каких-нибудь известий с воли. Тамил мне сказал «по секрету», что суд, по-тунисски «трибунал», в настоящее время не работает и оказывается, с первого июля и по середину сентября на каникулах. Работает только суд по мелким правонарушениям, который дает небольшие сроки до шести месяцев. Под его юрисдикцию попадают драчуны, пьяницы, сквернословы и прочая «мелочь». Из самых «тяжелостатейников» мне известен некий гражданин, который в пьяном виде громко матерился на улице. Реально он мог получить приличный срок, но начался Рамадан, судья сжалился и «впаял» ему три месяца.

Люди, попавшие за мелкие правонарушения, дожидаются суда недолго, максимум дней пять. Напился, подрался, обматерил кого, схватили, привезли в тюрьму, смотришь — его уже дня через два в трибунал отвозят, где отмеривают от двух недель до шести месяцев.

То, что я четвертый месяц дожидался суда, косвенно подтверждало, что не все так просто в моем деле, но то, что от меня скрыли каникулы уголовного суда, повергло в легкий шок. Ни следователь, ни переводчик, ни даже наш консул не соизволили поставить меня в известность, что пресловутый суд затягивается, и надолго! Сколько лицемерия, фальши и неоправданной жестокости в одном флаконе.

Я четвертый месяц сижу в безобразных, антисанитарных условиях, изнемогаю от жуткой жары и постоянного шума, каждый день ожидаю, что какой-нибудь придурок отправит меня на тот свет одним взмахом бритвы, ем из одной чашки с убийцами и фанатиками, и все оказывается зря! Трибунал на каникулах!

Видно было, как пахан уже пожалел о том, что поделился со мной этой информацией, так я распалился!

— Не переживай так, скоро они начнут работать, глядишь, и тебя вызовут, — стал успокаивать капран.

— Ну, почему ты мне раньше об этом не сказал? — спросил я, глядя Тамилу прямо в глаза.

— А что бы это изменило? — услышал я в ответ. — Ты пойми, тебя обвиняют в убийстве, это статья от 20 лет до пожизненного, твое дело может разбирать только уголовный суд, а он с июля по сентябрь не работает!

— Но как меня обвиняют, если мне официально никто ничего не предъявлял? Разве так можно?

— Можно! — твердо произнес Тамил. — В Тунисе все можно, можешь год просидеть, два под следствием, а обвинение только на суде и услышишь.

— Невероятно! Но это же бесчеловечно! Против всех международных правил! А как же права человека?

— Какие права? Это Тунис! — устало произнес уголовник.

— И что же мне делать? Какой выход, как обратить на себя внимание, чтоб вспомнили обо мне?

— Тебе надо начать голодовку и выдвинуть свои требования, администрация испугается, ты же иностранец, и тогда дело может и сдвинется с мертвой точки. Я сам лично 1,5 года суда ждал.

— Голодовка? А что, это хорошая мысль! Пожалуй, завтра же и начну.

— Нет, — возразил Тамил, — не завтра! Сейчас Рамадан, очень жарко, ты не выдержишь, надо когда холодней станет, где-нибудь в декабре.

— В декабре? Но сейчас сентябрь, мне что, еще два с лишним месяца ждать? — переспросил я.

— В декабре, — подтвердил пахан, — самое время. Если, конечно, к тому времени все само собой не образуется.

Всю ночь размышлял над его словами и понял, что он прав. Бессмысленно начинать голодовку в жаркий период, надо дождаться холодов. Была и еще одна причина, по которой Тони хотел, чтоб я начал голодовку в декабре, но об этом догадался гораздо позднее.

Все очень просто, он в ноябре планировал выйти на свободу, а каждая голодовка — это ЧП, поэтому ему это как капрану грозило большими неприятностями. Ладно, в декабре, значит, в декабре, решил я и стал ждать.

Незаметно Рамадан финишировал, я стал местной достопримечательностью. Еще бы, европеец, а держал пост не хуже правоверного мусульманина. Мой рейтинг в глазах окружающих взлетел на небывалую высоту. Даже уголовники из других камер специально приходили и интересовались, правда ли, что русский держит пост наравне со всеми, или брехня? Получив утвердительный ответ, они с большим уважением смотрели на меня и цокали языком. Даже дубаки зауважали, при встрече стали здороваться за руку. Но знали бы, чего мне это стоило! Каждый день сидеть возле крана с водой и умирать от жажды, мне потом с полгода вода снилась.

Но нет худа без добра, даже мои заклятые враги, с которыми я когда-либо конфликтовал и бил по мордасам, и те, похоже, зауважали. В общем, стали считать, что я один из них.

Я слышал, что в других камерах сидят европейцы, французы и англичане, но о них молва шла недобрая, так как пост они не держали. А жрали и пили в свое удовольствие, за что их всячески унижали и третировали.

За три дня до окончания Рамадана молиться стали интенсивней, ваххабиты, по-моему, и вообще круглые сутки в позе одного известного членистоногого проводили, отбивая бесчисленные поклоны и распевая Коран. Мозоли на лбах значительно увеличились, но это их ничуть не смущало, а, наоборот, было предметом особой гордости.

Рамадан закончился так же, как и начался, в последнюю ночь мудир обошел камеры, поздравил с окончанием священного месяца и раздал белый кус-кус. Опять помолились всей камерой и по новой начали сквернословить, драться, пить разную бурду, курить в камере и притеснять слабых. Жизнь вернулась в свое русло. Правда, мне сообщили, что через 70 дней после окончания Рамадана будет еще один большой религиозный праздник.

В том, 2008 году он выпадал на 8 декабря. В Тунисе имя ему Аид Мабрук, на классическом арабском звучит как Аид Альдаха, у нас в стране больше известен как Куйрам-Байрам, праздник жертвоприношения.

По словам арабов, предыстория его такова. Аллах решил испытать пророка Ибрахима на верность себе и велел принести в жертву собственного сына Ицхака. Ибрахим не смел отказать господу, наточил нож и повел сына на заклание. Всевышний оценил это и через ангела Джабраила заменил сына Ибрахима бараном, которого тот и принес в жертву. Сын в итоге остался жив, ну а на свет родился новый праздник, который сводится к массовому закланию животных, в большинстве своем баранов.

«Ну что ж, — подумал тогда я, — если не освобожусь к этому времени, то хоть посмотрю, как баранов в жертву приносят, да еще в тюремных условиях, а там и голодовку, поди, объявлять надо будет». С такими мыслями я встретил октябрь, пошел пятый месяц моего пребывания в «гостеприимной» Республике Тунис.

Глава 19

В середине октября по ночам стало заметно прохладней, ночью уже выключали вентиляторы под потолком, правда, днем солнце по-прежнему обжигало своими лучами. К этому времени я уже мало-мальски объяснялся на чужом языке и весомо прибавил в словарном запасе. Я решил действовать. Голодовка, конечно, отличный метод, но для нее еще не сезон, по-прежнему литрами хлебаю воду и днем страдаю от жажды, правда, заметил, что по ночам почти перестал пить из-за понижения температуры воздуха.

В том же месяце стал очевидцем расправы уголовников над педофилом. В соседнюю камеру доставили рыхлого, невзрачного мужичонку с большой залысиной на лобастом черепе. По виду напоминал испуганную крысу, его маленькие глазки постоянно бегали, и при разговоре он никогда не смотрел в глаза собеседнику. В тюрьме ничего нельзя утаить, и все тайное когда-нибудь да всплывает на поверхность. Этот тип, когда зашел в камеру, заявил, что его схватили за драку. Ему отвели угол, дали пайку, даже приглашали к столу.

Видел его, когда брился. Я стоял возле своей стены, а он у противоположной. Пока хажими скоблил мою щетину, я от нечего делать разглядывал эту мразь. Я еще не знал его истинного преступления, а просто из любопытства смотрел на новый тюремный персонаж. Этот крыс буквально горел под моим взглядом, хотел вжаться в стенку и раствориться в ней. Прямо скажу, очень он мне не понравился.

Через день пришла информация, что он педофил, работал педагогом в каком-то учреждении для умственно отсталых детей и там с ними развлекался. Кто-то его застукал за этим занятием, сдал в полицию, в итоге попал в хабс. В ту же ночь его избили и загнали под кровать, а на следующий день изнасиловали.

Я давно не стригся, оброс, а в тюрьме прекрасные парикмахеры, одними ножницами творят чудеса (машинки почему-то не выдают). Стригся я аля Котовский, чтоб избежать заселения своей шевелюры нежелательными насекомыми. Импровизированная парикмахерская располагалась прямо в боковом коридоре. Кстати, очень удобно.

Народу в день человек 50 стрижется, волос по колено, чтоб не растаскивать их потом по всей тюрьме всех стригут в одном месте и тут же заметают. Это удобней, чем в камере.

После того как последние волосы упали с моей головы на цементный пол, решил зайти за угол в душ и ополоснуться. Но тут заметил, как четверо дюжих уголовников тащат, зажимая рот, педофила прямиком в душ. Я подошел поближе и прислушался: характерные пыхтящие звуки не оставляли сомнения в том, что там внутри происходит.

Бандюги не стали дожидаться трибунала, а сами приговорили его к тому, чего он заслуживал. В тот же вечер его перевели в 11-ю камеру, к «лошадям». Это был тот случай, когда ваххабиты промолчали и не возникали, они категорически против изнасилований в тюрьме, но у них, как и у многих зэков, есть дети.

Моршед тоже не особо старался докопаться до истины, Тони потом рассказал, что крыс сам попросился в 11-ю. Ну, и как обычно, спустили все на тормозах. Больше этого негодяя я не видел, но, по слухам, ему там понравилось, видно, нашел свою нишу.

Заканчивался октябрь, нервы были на пределе. Пять месяцев не имел никакой информации, и я решил напомнить о себе. Для начала решил записаться на прием к начальнику тюрьмы.

На утреннем разводе говоришь дежурному дубаку свои пожелания, тот записывает в специальный журнал, и в нужное время тебя вызывают.

Процедура сложная, не вдаваясь в подробности, скажу, что попал с четвертой попытки. Но мудир в тот период был в отпуске, попал к его заму «прапору». Я заявил, что хочу видеть следователя, что не виновен, что пять месяцев не получаю писем (написал 10 и ни одного ответа), что хочу, чтоб кто-нибудь мне объяснил, почему здесь сижу. «Прапор» выслушал и сказал, что это не в его компетенции, он поставлен меня охранять, чтоб не сбежал, а за что и почему — это его не колышет, и отправил к моршеду.

С пятой попытки попал на прием к моршеду, продублировал требования, тот объяснил, что все это надо изложить в письменном виде и на каждый вопрос по заявлению. Нет писем — одна бумага, не вызывают на допрос — еще одна, консул забыл ко мне дорогу — это уже третья. И ласково улыбаясь, протянул три листа формата А-4.

— На каком языке писать? — поинтересовался я.

— На арабском либо на французском, — последовал ответ.

— А на русском можно? — «включил» я дурака.

— Нет, нельзя, — понял мой сарказм моршед и широко улыбнулся, обнажив все 32 зуба.

Пришлось просить пахана, чтоб написал за меня заявление, тому, конечно, было неохота, но за два дня все же осилил. Опять записался на прием, на четвертый день попал, отдал бумаги. Моршед прочитал, открыл коробочку, где хранилась специальная красная краска, сунул в нее мой первый палец и оттиснул на каждом экземпляре. Так тут расписываются.

— Ну, теперь отправим в столицу и в течение месяца жди ответ, — радостно сообщил моршед и снова широко улыбнулся.

Заканчивался октябрь, сегодня 30-е, значит где-то в первых числах декабря ответа ждать, мелькнуло в моей голове.

По дороге в камеру меня перехватил дежурный дубак и пригласил в канцелярию. Сердце участило удары, неужто отпустить решились? Но судьба готовила мне новое испытание.

В канцелярии сидел тот самый громила в потешной фуражке, что принимал у меня вещи в самом начале моего заключения, Потрошитель Чемоданов. В руках у него было две бандероли в пластиковых пакетах из России, по почерку определил, что от мамы. Этот гад не спеша вскрыл их и выложил на стол содержимое — майки, трусы, носки, зубная щетка и паста, кроссворды, ручки, тетрадки, конверты без марок, носовые платки, но главное, главное там лежали два толстых ПИСЬМА, исписанных маминым почерком.

Я думал, сердце выпрыгнет из груди, пять месяцев, пять месяцев я ждал этих писем, и наконец они пришли! Потрошитель Чемоданов деловито переписал все содержимое в тетрадь и отдал мне все, кроме зубной пасты, кроссвордов и писем.

— Как же так? — чуть не плача спросил я этого мудака. — А письма почему не отдал?

— Мемнуа (нельзя, не положено)!

— Какой на хрен «мемнуа»! — по-русски заорал я.

— Мемнуа! Отправим в столицу письмо цензору, а пасту на экспертизу, вдруг там наркотики?

— Да засунь ты себе пасту в одно место, ты письма отдай! — снова перешел я на родной язык.

— Менарафишь (не понимаю).

— Письма, говорю, дай прочту! Здесь прочту, я ж их пять месяцев жду! — попросил я полицая. — Пять месяцев не знаю, что дома творится! Будь человеком! Дай прочту, а потом отправляй к своему цензору!

— Мемнуа!

Тут я не выдержал и вырвал письма из его лап. Но не успел прочитать и строчки, как вдруг голова раскололась на тысячу маленьких солнц, все куда-то поплыло, и я очнулся на полу. Успел меня все же шандарахнуть по голове белой пластиковой палкой.

«Вот и я испытал ее действие, а то все больше со стороны видел, — пронеслось в голове. — А ничего, эффектно работает».

— Мушбеги (нехорошо)! — сердито сказал араб и спрятал письма в стол. — Эмчи барра (давай отсюда)!

— Ну, ты и козел! — снова перейдя на русский, произнес я, подымаясь с пола и потирая шишку на голове. — Козел, говорю, ты!

Потрошитель Чемоданов вывел меня из канцелярии и подтолкнул в сторону жилого помещения: «Эмчи гади (давай туда)!»

— Хадеш стана варка (сколько ждать писем)? — спросил напоследок по-арабски.

— Жоматин, момкунь тляса жомат (две, может, три недели), — зевнул громила, закрыл канцелярию и пошел по своим делам.

Я вернулся в камеру и рассказал обо всем пахану.

— Тони, давай вскроем канцелярию! — стал я уговаривать Тамила. — Ты ж говорил, у тебя знакомые дубаки есть, я только письмо прочитаю и назад положим, брать с собой не будем.

— Нет! — решительно отказал капран.

— Ты что, испугался? Если что, вали все на меня!

— Нет! Нет! И нет! — повторил Тони.

— Послушай, я 5 месяцев ждал этих писем, а эти мудаки мне не отдают, какому-то цензору собрались отправлять, я чувствую, что с концами.

— Ты пять месяцев, а я семь лет ждал, — хмыкнул капран. — Ты забыл, что завтра первое ноября, я вот-вот должен на свободу выйти. А ты со своими письмами все можешь испортить. Я не хочу рисковать!

— Ладно, может, ты и прав. Подожду, пока цензору свозят. И больше ждал.

Забегая вперед, скажу, что ни через две, ни через три недели, ни через месяц, ни через шесть я писем так и не увидел.

Наступило первое ноября, до «Дня новой эры», так официально называется день 7 ноября, день пришествия на престол Бен Али, оставалось шесть суток.

Я все думал, он специально подгадал по аналогии с нами или само так вышло, что именно 7-го ноября власть к рукам прибрал? Но никто мне на этот вопрос так и не ответил. Хотя символично: мы временное правительство скинули, а он Бургибу, учителя и благодетеля своего задвинул. Вот ведь превратности истории.

В этот день второй пожизненный президент Туниса Зин Абедин Бен Али был особенно щедрым на амнистию. Тысячам снижали срок, сотни отпускали на свободу.

Процедура амнистии весьма своеобразная. В течение недели, начиная с первого числа, он подписывает предоставленные списки. После подписания их факсом передают по тюрьмам и вечером, после восьми часов наиболее горластые зэки ходят вдоль камер и выкрикивают фамилии амнистированных. К примеру: Вася Петров — уменьшение срока на пять лет, Петя Васин — уменьшение срока на три года, Миша Бармалеев — конец срока, и далее в таком духе. Ходят долго, часа два, в это время в тюрьме гробовая тишина, все сидят не шелохнувшись, боясь пропустить свою фамилию. Прошли, зачитали, потом начинаются крики радости, кричат в основном те, кого вчистую отпускают, но кому сроки поснижали, тоже улыбаются, амнистий-то впереди еще много.

Те, кому свобода выпала, начинают раздавать свое имущество сокамерникам, себе ничего не оставляют, только одежду. Традиция такая, мол, заберешь чего с собой домой, снова в хабс вернешься. Некоторые записочки пытаются передать, но это опасно, так как обыскивают при выходе и накостылять на дорожку могут. Но некоторые соглашаются и пытаются пронести. Кому как повезет.

Первого, второго и третьего кричали часто, четвертого ноября уже меньше, пятого вообще человек десять назвали. На пахана было страшно смотреть, ходил сам не свой, ни с кем не разговаривал, лежал на кровати и курил одну сигарету за другой, отрешенный от всего. Оставалось всего два дня, когда амнистируют. Следующая микроамнистия только в феврале, на день рождения Бен Али-младшего.

Но утром шестого ноября, около десяти утра Тамил внезапно оживился. Подошел ко мне и шепотом сказал:

— Руси, пиши быстро письмо домой, только чтоб никто не видел, я переправлю.

— Как ты переправишь? Бежать, что ли, собрался? Возьми и меня тогда с собой!

— Нет, не бежать, факс пришел, мне только сказали! Все, Руси, через девять-десять часов буду на свободе!

— Поздравляю, — с нескрываемой завистью произнес я.

— Да ладно, не расстраивайся, и тебя скоро отпустят. Я тебе правду скажу напоследок: ни в каких разбойных нападениях я не участвовал.

— Как это? — я посмотрел на него с удивлением. — Ни за что семь лет отсидел?

— За брата сидел. Брат у меня есть, близнец, он и грабил, а я в институте учился, боксом занимался. А брат, хоть и похож на меня как две капли воды, но балбес и слабак, да к тому же у него семья — жена и двое детей. Ему в тюрьму нельзя было, погиб бы он здесь. А я драться могу хорошо, поэтому и пошел за брата, никто и не заметил подмены. Правда, не ожидал, что такой срок получу, думал, год-два.

— А как же следствие, как ты им все показывал, если ты даже не был в этих магазинах.

— Да какое тут следствие? Ты что, на себе еще не понял? Когда банду брата повязали, ему удалось сбежать, потом пришел ко мне, мол, выручай брат. Пошел, типа явка с повинной, сказал, что я грабил, меня сюда, полтора года просидел — потом суд, все. Сначала 20 лет дали, я на пересуд подал, два года убрали, а дальше по амнистиям еще поубирали, эта последняя, окончательная.

— А отпечатки пальцев, — не унимался я. — У вас с братом тоже одинаковые?

— Какие отпечатки? Кто их тут проверял, в Тунисе? Я тоже детективы в свое время французские и итальянские читал. Здесь тебе не Европа. Хватит болтать, иди, пиши!

— А как ты его пронесешь?

— Это уже моя забота, не переживай.

— А может, ты меня обмануть хочешь? Помнишь, когда я сюда пришел?

— Да забудь об этом, пиши, все нормально будет.

Выбора у меня не было, я залез на подоконник, повыше, чтоб снизу не видно было, чем занимаюсь, и на стандартном листе мелким почерком написал письмо маме, на отдельном листе адрес, передал оба листа Тони. Они моментально исчезли в его руках.

— Не бойся, меня обыскивать не будут, сегодня мои земляки дежурят, они и сказали, что факс на меня пришел.

— Ну хорошо, коли так.

В общей сложности, через освобождающихся «дружбанов» я передал пять писем, дошло до адресата только два, одно из них отправил именно Тони.

Пахан заслал в магазин «шестерок», накупил пирожных, кофе, кока-колы, в общем, поставил отходную. Все в камере уже знали, что капран сегодня освобождается.

Затем он стал раздавать свои вещи. За семь лет накопил два мешка разного барахла. Мне отдал шерстяное одеяло, бери, здесь зимой холодно, кружку, ложку, тарелку, пару теплых свитеров и штанов, простыни, наволочки, полотенца и много еще того, что пригодится человеку в заключении.

— Бери, не стесняйся, мне это уже ни к чему! Будешь освобождаться — отдашь другому.

— Спасибо, но зачем столько теплых вещей, на улице жара под сорок?

— Доживешь до зимы — узнаешь.

Сколько раз потом я мысленно благодарил Тамила за его подарки. В тюрьме нет батарей, нет стекла на окнах, а в январе-феврале температура в камере опускалась до + 4–5 градусов. А я приехал в Тунис в тапочках, майке и шортах. Хоть и Африка, но все же Северная, тут зимой очень холодно бывает. В горах на границе с Алжиром в ту зиму даже снег выпадал.

Раздав вещи, Тамил отвел меня в сторону:

— Руси, не передумал еще голодовку объявлять?

— Нет, если мои требования не выполнят, то начну.

— Хорошо, послушай несколько советов. В первый день отказывайся от пищи, но не объявляй, просто лежи и говори, мол, есть не хочу. На второй день тоже не объявляй. В камере всегда есть стукачи, они сами скажут кому надо, что ты не ешь. Жди, когда надзиратели придут. С ними тоже не общайся, говори, что только лично с мудиром будешь дела иметь. Могут еще день-два тебя проверять, мудир в курсе будет. Обычно больше трех дней никто не выдерживает. Они тоже будут думать, что ты быстро сдашься. Чтоб легче было голодать, меньше двигайся, не трать энергию, запасись кусковым сахаром, незаметно по одному кусочку соси, но чтоб никто не видел. Намочи полотенце и положи на лоб, незаметно с него воду тоже можно высасывать, тут стукачей много, я покажу, кого знаю, но есть много новых. Главное, чтоб стукачи видели, что ты, правда голодаешь, тогда только мудир и доктор придут. Будут уговаривать. Но ты стой на своем, пока не выполнят, чего ты хочешь, голодай. Все понял?

— Да, понял, только откуда ты знаешь, что так все будет развиваться? Может, по другому сценарию пойдет?

— Да вряд ли! Я за семь лет здесь всякого насмотрелся, будет так, как я говорю, возможны отклонения, но небольшие.

— Понятно. Ты куда потом, в Италию?

— Да, паспорт получу, вызов оформлю и к отцу поеду!

Мы еще поговорили с бывшим паханом, он, как и обещал, показал тайных агентов моршедов, причем среди них оказались и те, на кого бы никогда не подумал. Потом пошли глашатаи, выкрикнули его фамилию. Тони со всеми обнялся, пожал руки, последним подошел ко мне:

— Ну, Руси, давай! Держись! Я знаю, что ты не виновен, просто правосудие у нас такое, в тюрьму быстро попасть можно, а вот выйти проблема!

Мы обнялись, Тони помахал всем рукой и вышел из камеры, больше я его никогда в своей жизни не видел.

Глава 20

После освобождения Тони все бразды правления в камере взял некто Куккий. Новый пахан имел облик низкорослого 45-летнего здоровяка с мощными руками и бычьей шеей. Профессиональный сутенер, имел пятую ходку за страсть к гашишу. В Тунисе очень суровые законы, и те, кто курит «травку», очень рискуют. За простое курение минимальный срок заключения год, за хранение и продажу — до 20 лет.

Куккий как сутенер ни разу не привлекался, зато за гашиш в общей сложности провел в местах заключения 12 лет. Полгода назад он получил «пятерку» за курение и хранение «травки-балдейки».

Не знаю, как его назначили капраном, так как он был патологически ленив, большую часть суток любил проводить в горизонтальном положении и был большой мастак пожрать. Правда, за плечами «висел» приличный тюремный срок, имел определенный вес среди братвы, был не глуп и отличался большой физической силой — в молодые годы занимался тяжелой атлетикой и борьбой. Также Куккий неплохо знал французский и английский языки — профессия обязывала.

До знакомства с новоявленным паханом считал проституцию в мусульманских странах казуистикой. Но после общения с ним за весь мусульманский мир не скажу, но авторитетно заявляю, что в Тунисе проституция поставлена на широкую ногу. Вербуют кадры в основном из разведенок и вдов, есть и иностранки, приезжающие на «заработки» из соседних Ливии и Алжира, вовлекают и деревенских дурочек, приехавших в город на учебу или на заработки. Спектр услуг не отличается от европейских.

У тунисских сутенеров своя мафия, все друг друга знают и давно поделили зоны влияния. У них даже особая наколка имеется. На верхних веках глаза вытатуированы. «Работают» по отелям, барам, дискотекам. «Отдыхают» клиенты в специально снятых домах и квартирах. «Крышуют» их полицаи, так что проблем обычно не возникает. В тюрьму попадают исключительно индивидуалки, которые торгуют своим телом, игнорируя профессионалов. Последние, как правило, чаще всего их и «сдают», убирая таким образом нежелательных конкурентов.

Проституция в Тунисе уголовно наказуема, но максимальный срок — год, в Египте, к примеру, — вплоть до смертной казни. Здесь же к этому относятся довольно лояльно. Сутенер в тюрьме не частый гость, обычно такие, как Куккий, привлекаются по другим статьям. А посему количество крепких парней, подмигивающих наколотыми глазами, барражирующих возле отелей и дискотек, не уменьшается.

— Куккий, ты уже пятую ходку делаешь и все из-за гашиша, что, не можешь «завязать»? — спросил я у «авторитета».

— А зачем? — вопросом на вопрос ответил пахан.

— Ну как зачем, все же пятый раз в тюрягу и все из-за этой гадости. Вот освободишься — будешь снова курить?

— Конечно, буду! — последовал ответ. — В первый же день, как освобожусь, так и накурюсь до чертиков.

Как говорится, горбатого могила исправит! Если б отменили статью за курение гашиша, то тюрьмы наполовину опустели, так как львиная доля зэков отбывает наказание именно за курение конопли. Я разговаривал с парнями из Ливии и Мавритании, в этих странах давно сняли запрет и решили проблему с перенаселенностью тюрем.

Куккий стал паханом аккурат 7 ноября, а в этот день нация чествовала своего лидера. Снова был дурацкий парад на берегу моря с показом ржавых мопедов и серьезных акробатов. Только на сей раз речь на трибуне была короче минут на 20, а основной доклад часа на три он произнес в президентском дворце.

Наступали холода, и камерные тузы перебрались на кровати. Теперь возле двери спать было холодно, и они сделали рокировку. Сами спали на кроватях, где было относительно тепло, а возле двери стали спать бывшие хозяева кроватей. Меня это нововведение, правда, не коснулось, как спал на кровати, так и остался, и тем же составом — втроем на двух кроватях.

С середины ноября полицаи перешли на зимнюю форму одежды, вместо х/б надели полушерстяное обмундирование и стали закрывать вторую дверь. Она была цельнометаллической, с малюсеньким зарешеченным окошечком. Когда ее закрывали, то создавалась впечатление, что ты находишься в каменном мешке.

Когда была одна решетка и просматривался коридор, таких впечатлений не возникало. Правда, днем вторую дверь оставляли открытой, закрывали только на ночь.

Опять начались трения с сокамерниками, чего греха таить, многие меня ненавидели, и лишь только поддержка Тони не давала им со мной расправиться. С его уходом многое изменилось, бывшее окружение Тони было смещено сахби Кукки. Новый капран организовал новую правящую «верхушку», и теперь его команда стояла у руля. Большинство корешей Тони перешли в его лагерь.

На меня они «не наезжали», но и особо не вмешивались, если я начинал выяснять с кем-нибудь отношения. Была пара-тройка гнусов, которые хотели со мной рассчитаться. К счастью, оставался немой гигант Титти, которому я когда-то спас жизнь, и он при любых обстоятельствах принимал мою сторону.

Как-то в конце ноября мне пришлось драться сразу с тремя мерзавцами. Я уж не помню из-за чего все началось, столько было этих драк, что просто невозможно физически запомнить все поводы. Если хотят подраться, то повод всегда найдут.

В тот злополучный для меня день вечерняя прогулка подходила к концу, и Титти внезапно вызвали на свидание с родственниками. Я не заметил, но на это обратили внимание три шакала, которые давно охотились за мной. Раньше я каждому из них разбивал физиономии, теперь они объединились и выжидали подходящий момент для мести, но мешал Титти.

Когда прогулка закончилась и все направились в камеру, они оттеснили меня в дальний угол двора и стали избивать. Держаться против троих тяжело, они быстро сбили меня с ног и стали пинать. Я ужом извивался по цементному полу, прикрывая руками лицо и пах. Мне не давали подняться и продолжали наносить удары. Силы быстро покидали, сказывался малоподвижный образ жизни и плохая пища.

Внезапно удары прекратились и переместились в другом направлении. Я увидел, как черный гигант Титти словно щенят раскидал этих говнюков и в три удара уложил всех на пол.

Оказывается, по неизвестной причине он разругался с навестившей его сестрой и раньше времени вернулся в камеру. Увидев, что меня и этих придурков нет на месте, выскочил во двор и как раз вовремя.

Негр помог мне подняться, я подошел и отвесил по паре хороших пинков каждому обидчику, те лежали и изображали нечеловеческие страдания, корчась на полу. А может, и правда им было больно? У Титти-то кулаки почти с мою голову.

По приходу в камеру Титти устроил разнос пахану за то, что допустил мое избиение. Тот оправдывался как мог, и чтоб как-то смягчить гнев силача, повторно избил напавших на меня недоносков, когда те появились в камере.

Оказалось, что они сломали мне три ребра, но без повреждения органов грудной клетки. Многочисленные кровоподтеки покрывали мое тело, все ныло и болело. Но когда я ловил взглядом своих оппонентов, то боль уходила, и меня начинал разбирать смех. На них было жалко смотреть, разогнуться не могут, лица распухли, вместо глаз узкие щелки.

Стукачи, конечно, донесли все моршеду, тот вызвал нас в кабинет, где мы дружно заявили, что упали с верхнего яруса, причем все четверо одновременно. Моршед сделал вид, что поверил, и отпустил с миром. Хотя эти трое спали на полу, а я на первом ярусе.

После этого случая открытых нападок на меня не было, но исподтишка мелкие пакости чинились, то тапочек намылят, чтоб поскользнулся, то полотенце на грязный пол сбросят, то одежду сухую подмочат и т. п. Но это уже были мелочи, неприятно, конечно, но жизни такие проделки не угрожали.

Происходили еще незначительные стычки со вновь прибывшими парнями, которым не нравилась моя физия, но пара затрещин с моей стороны и маячивший за спиной Титти делали свое дело. Наверняка и они затаивали злобу, но поделать ничего не могли.

Я понимал, что если его уберут из камеры, то моя жизнь не станет стоить и ломаного гроша, так как Куккий и компания держали нейтралитет, но пока судьба по-своему благоволила ко мне.

Не успели толком зажить «боевые» раны и срастись сломанные ребра, как на дворе показался декабрь, а вместе с ним и обещанный праздник жертвоприношения Аид Мабрук (Куйрам-Байрам).

Восьмого декабря с утра по тюремному радио заиграла зокра и забили многочисленные барабаны, которые без устали пищали и гремели весь день. На утренней проверке мудир традиционно поздравил всех с праздником и от каждой камеры пригласил несколько человек посмотреть на жертвоприношение.

От нашей камеры делегировались Куккий со своими шестерками, пошел и я. Мне было любопытно взглянуть на древний обряд. Во двор на веревке втащили трех баранов, те упирались, блеяли и не хотели идти. Первого вывели на середину двора, где начинался желоб, назначение которого мне было до сих пор не понятно.

Два дюжих зэка ловко повалили барана на бок и крепко прижали к полу. Подошел мудир, в руках у него сверкал огромный изогнутый старинный кинжал, я такие раньше только в кино и в музеях видел. Левой рукой он схватил барана за рога, запрокинул бедному животному голову, обнажив при этом переднюю поверхность шеи, и ловким молниеносным ударом пересек горло до позвоночника. При этом из шейных сосудов зафонтанировала кровь.

Мудир отскочил в сторону, а помощники расположили тело так, чтоб вся кровь стекала в желоб. Из перерезанной трахеи с шумом выходил воздух, баран открывал рот, пучил глаза, пытался встать на ноги. Напор крови быстро уменьшался, и через несколько минут все было кончено. Когда вся кровь вытекла, тело оттащили в сторону, из перерезанного горла шел пар.

Чтоб ускорить процесс, на второй заход решили прикончить сразу двух оставшихся баранов. Помощники подтащили испуганных животных, завалили их на бок. Дважды блеснула холодная сталь и из двух перерезанных шей заструилась по желобу теплая кровь. Мудир вытер об тряпку нож и вложил в ножны.

Невероятно, но один баран вдруг вырвался из рук своих палачей, встал на ноги и потухающим взглядом уставился на директора. Из горла обреченного хлестала кровь. Его быстро свалили и подтащили к желобу. Но, несмотря на смертельное ранение, жизнь не торопилась покинуть тело лохматого страдальца. В то время как его два собрата были мертвы, третий еще минут десять дергал ногами, выгибал спину, раскрывал рот и выкатывал осоловелые глаза. Картина мучения, пускай и животного, была ужасной.

После увиденного я понял выражение: «Зарезать как барана». Наверно, лет сто назад на этом месте таким способом не баранов, а людей резали.

Арабов агония животных ничуть не смутила, они возбужденно обсуждали происходящее, многие даже смеялись.

Когда вытекла кровь из последнего тела, мудир дал команду отнести туши на кухню, а сам пошел дальше. Похоже, он тут был главный по убийству баранов.

Арабы считают, что кровь есть нельзя, отсюда и обычай перерезать горло, чтоб через сонные артерии она вытекла. Убитые таким способом животные считаются «халяльными», то есть разрешенными. «Халяль» — означает «разрешено», «харам» — запрещено. Убитых другим способом принимать в пищу — харам!

Сокамерники спрашивали, понравилось ли мне, как резали баранов. Я отмолчался, так как увиденная картина довольно ужасна, дика и омерзительна, что же тут может нравиться?

Пока на кухне снимали с туш шкуру и разделывали мясо, во двор внесли несколько длинных металлических ящиков шириной 50–60 см, похожих на наши мангалы. Из них соорудили один метров пять в длину. Дно засыпали древесным углем и разожгли. Когда огонь достиг нужной температуры, ящики накрыли металлической решеткой и сверху побросали мясо только что убитых баранов. Они это гордо именуют — «барбекю». На углях через решетку изжарили халяльное мясо, отмечая Аид Мабрук. Не скажу, что особо вкусно получилось, больше попригорело, но для тюрьмы сойдет.

Я поначалу отказывался, не хотел есть, памятуя о том, какой ценой это мясо было добыто. Но Титти объяснил, что так нельзя, положено в этот день кушать мясо жертвенных животных, а то Аллах обидится. Пришлось съесть кусочек, чтоб не обидеть не столько Всевышнего, сколько Титти.

Мясо было недожаренным и обгоревшим, но я заявил, что очень вкусно и растянул рот в подобие улыбки, по-моему, Титти остался доволен.

Мяса в этот день ели много, родственники заключенных непрерывным потоком несли своим близким продуктовые передачи, заполненные жареным и вареным мясом. По всей стране лишали жизни баранов, о чем, даже не стесняясь, транслировали по телевидению. Все это сопровождалось громким битьем в барабаны и пищанием зокры. Вся нация резала животных и радовалась по этому поводу.

В молодости я видел, как лишают жизни коров и свиней. Либо из ружья выстрелят, либо ткнут ножом в сердце, так, по крайней мере, животное меньше мучается. А здесь перережут горло и, наблюдая затянувшуюся агонию, радуются и при этом поздравляют друг друга. Мне этого не понять!

Вечером обжираловка продолжилась, почти у каждого, даже самого нищего и забитого зэка в этот день было мясо. Домашнее мясо оказалось гораздо вкуснее, чем то, что я ел во дворе тюрьмы.

Праздник продолжался три дня, и три дня по всей стране официально был нерабочий день. В тюрьме тоже не работал буфет, не ходили хажими и не работала школа.

Оказывается, я только случайно узнал, что при тюрьме существует медресе (школа по-арабски). Большинство заключенных до сих пор не умеет ни читать, ни писать, отсюда эта дурацкая традиция приставлять отпечаток первого пальца вместо подписи.

В Тунисе за уши никто в школу не тянет, не хочешь ходить — не ходи, есть обязательное четырехклассное образование, школа первой ступени, где, собственно, и изучают родной язык и дают азы французского. Дальше, в школу второй ступени, где многие предметы преподают уже на французском, идут уже наиболее подготовленные. Образование бесплатное, но многие и его не хотят получать.

Большинство обитателей тюрем, как у нас говорят, из «неблагополучных семей». Нет, в Тунисе отсутствует пьянство, оно просто запрещено, когда идешь по улицам, то даже необычно — ни одной пьяной хари не встретишь, мне по крайней мере не попадались.

Многие простые тунисцы живут за чертой бедности, и у большинства родителей просто нет лишних денег, чтоб купить детям хорошую одежду и учебники. Они считают, что и так, неучами проживут, пусть лучше по хозяйству помогают. Отсюда и приличный процент неграмотных.

Администрация тюрьмы организовала подобное медресе, что-то наподобие нашего ликбеза в период коллективизации. Занятия идут циклами с первого июля по 30 декабря и со второго января по 30 июня, три раза в неделю (понедельник, среда, пятница) с 10 до 13, исключая дни, на которые выпадали праздники. Преподаватели — профессора местного университета, и им удавалось за полгода научить читать и писать даже самых закоренелых тупиц. Хотя медресе — дело сугубо добровольное, но если «ученик» понимал, что не осилит программу, то просто переставал ходить.

Я загорелся желанием ходить в школу, разговорная речь уже звучала сносно, а вот чтение и письмо были практически на нуле. Среди моих «учителей» не было профессионалов, поэтому смогли научить меня алфавиту, но дальше этого дело не пошло.

Арабская письменность своеобразна, мало того, что многие буквы в зависимости от расположения в слове (начало, середина, конец) имеют разное, иногда довольно различное написание, но и отсутствуют привычные в нашем понимании гласные. В учебных пособиях и словарях их роль выполняют так называемые «харакяты» (огласовки), но в обычных печатных изданиях они отсутствуют. И никто не мог мне толком объяснить, как нужно правильно читать.

Я не знал, сколько Господь отмерил мне тюремной жизни, но раз появилась возможность изучить арабский, то не хотелось ее упускать. После окончания праздника я добился встречи с моршедом, тот удивился моей просьбе, но обещал посодействовать. Сообщил, что сейчас, в декабре, нет смысла идти в медресе, так как предыдущий набор уже заканчивает обучение, а вот с января будет новый и можно попробовать.

По моим заявлениям пояснил, что ответы еще не получены.

— Но прошло уже больше месяца! — возмутился я.

— Ну, везде бюрократизм! — ухмыльнулся чиновник. — Что, в России его нет? Наверняка есть! Я свою часть дела сделал, твои заявления послал сразу в вышестоящие инстанции, а что там, одному Аллаху известно.

— Ну, скажи хоть примерно, сколько еще ждать?

— Ну, правда, не знаю. Со школой помогу, а с остальным… Жди!

Я понял, что по-хорошему они не хотят, пора готовиться к голодовке!

Глава 21

Мысль о голодовке давно и прочно засела в моей голове, я определил для себя срок, 20 декабря. Если к этому дню не выполнят мои требования, то пойду на крайние меры!

Потихоньку стал «стрелять» у сокамерников кусковой сахар, памятуя о наставлениях Тони, но делать это надо было незаметно, не привлекая внимания.

В середине декабря мне пришлось стать свидетелем борьбы за свои права по-тюремному. Моджахед Хусем очень громко молился по утрам и не давал спать остальным, на него поступало много жалоб. С ним беседовали надзиратели, моршед, офицеры, но все было без толку. Как орал он по утрам, выходя на связь с Аллахом, так и продолжал, в прежнем духе.

В общем, засунули Хусема, в конце концов, в карцер, по слухам, эта камера представляла собой помещение размерами 1,5 на 1,5 метра, лишенное окон, из всех удобств только унитаз и кран с водой. Рассказывали, что порой туда загоняли по 5–6 человек и приходилось беднягам по очереди сидеть, пока остальные стояли. Из пищи только хлеб — дешево, но сердито.

Дали ему сутки, а так как карцер территориально недалеко от нас, то все 24 часа было слышно, как он орал молитвы. Ему еще добавили сутки, орать прекратил, но сказал, что объявит голодовку, пока не разрешат ему общаться с Богом, как ему хочется. Ну, сказал и сказал! Дубаки посмеялись, а зря!

Утром, 15 декабря, когда Хусем вышел на утреннюю проверку, я взглянул на него и обомлел от увиденного. Рот упрямого моджахеда был зашит наглухо нитками!

Не секрет, что в каждой камере при желании можно найти и иглу, и нитки. Хусем в знак протеста САМ СЕБЕ зашил рот! Причем зашил не абы как, а по-взрослому, проколол губы насквозь, протянул через них нить и завязал. Наложил с десяток полноценных хирургических швов! Он был похож на монстра из фильмов ужасов!

Какая, однако, сила воли у этих фанатиков! Надзиратель, который проводил проверку, доложил по команде и вызвал мудира, тот прибыл на удивление быстро. Ваххабита отвели в сторону и начали о чем-то оживленно беседовать. Мудир говорил, а Хусем упрямо мотал головой.

Не знаю, чем там закончилось дело, только Хусему велели собрать вещи и куда-то увели. Перед уходом он повернулся лицом к камере и сквозь зашитый рот промычал: «Аллаху Акбар!» (Аллах велик). Больше мы его не видели, поговаривали, что его перевели в другую тюрьму, чтоб не разлагал других заключенных.

Его поступок, хоть и привел меня в легкий ужас, только последние колебания на счет голодовки в то утро рассеялись. Раз человек для достижения своей цели смог зашить себе рот, неужто не смогу неделю не пить и не есть?

До намеченного срока оставался день, как 19 декабря, после обеда, мне сообщили, что приехал российский консул.

На этот раз мы были не одни, в комнате, помимо консула, за столом сидел моршед Самир.

— Добрый день, Анатолий Романович! — сказал я, входя в комнату. — Я уж думал, вы забыли про меня?

— Здравствуйте! — сухо произнес Пупкин и снова не подал мне руки. — Забудешь тут про вас! Ваша маменька весь телефон в консульстве оборвала, до министра нашего добралась! Всех на уши поставила!

— Ну, а что тут криминального? — спросил я, без спроса присаживаясь на стоявший в углу диван. — Мать пытается спасти сына, раз вы, представители нашей страны в этом говенном Тунисе, не шевелитесь.

При слове «Тунисе» Самир, до этого делавший вид, что читает газету, напрягся и прислушался. Непонятно, для чего он тут находился, так как русским не владел.

— Неправда, мы все делаем, чтоб помочь вам! — возразил Анатолий Романович. — Но маменька ваша перегибает палку. Поймите, вас обвиняют в убийстве, здесь за это…

— Послушайте, вы привезли протокол вскрытия? — перебил я консула. — Вы ездили к следователю, что он говорит?

— Нет, протокола у меня пока нет, нам его должны были по официальным каналам выслать, но что-то пока не передали, — промямлил Пупкин, разглядывая пол.

— А со следователем вы встречались?

— Я в тот раз ездил, но его не застал на месте, разговаривал с ним по телефону, — не отрывая взгляда от пола, сообщил представитель российского МИДа.

— То есть за полгода, что я здесь сижу, вы ни хрена не сделали? — подвел я итог. — Палец о палец не ударили! Я попросил вас о простой вещи — привезти протокол вскрытия, жду вас с ним четыре месяца! Каждый день жду! А вы, оказывается, по телефону разговаривали со следователем.

— Ну, не надо в таком тоне со мной разговаривать! — неожиданно вспылил дипломат. — Не все так просто, как вам кажется.

— Ну, куда уж проще! На каком основании здесь нахожусь, следователь вам сказал?

— Вас подозревают в убийстве Натальи, у нее обнаружили разрыв печени. Вы были ее единственным спутником.

— Анатолий Романович, против меня нет прямых улик! Нет свидетелей, которые видели или хотя бы слышали, как мы ссорились! Нет орудия убийства, вы представляете, какой должен быть удар, чтоб повредить печень? Минимум дубинка какая-нибудь! А ее у них нет и не может быть, потому что я ее не бил! Там был панкреатит! Наверняка с переводом напутали! Поэтому и прошу вас протокол вскрытия достать, он расставит точки над «і»! Если там написано панкреатит, то нет оснований для моего заключения! Панкреатит — это болезнь! А за болезнь уголовно не преследуют! Единственное, что у них на меня есть, только то, что я был ее спутником, а это косвенная улика и причем весьма слабая. А по большому счету считаю, что Наташа погибла от воздушной эмболии, и сейчас они делают из меня козла отпущения, чтоб своего доктора выгородить. Представляете, какой скандал может возникнуть? Тунисский доктор убил русскую туристку! Это ж скандал мирового уровня!

— Я дипломат и вмешиваться в действие следственных органов, а уж тем более давить на них не имею права, — твердо сказал Пупкин. — Еще следователь сказал, что в момент ареста у вас вся одежда в крови была. Это тоже улика.

— Да, действительно, и шорты и футболка были в крови, но я испачкался в ней, когда реанимировал Наташу, а кровь натекла из прокола от капельницы. И что за улика, если они мою одежду даже на экспертизу не взяли, она вон уже полгода у меня в чемодане так и лежит. Может, это не ее кровь?

— Не знаю! — отмахнулся консул. — Я в этих делах ничего не понимаю. Я тут по другой части. И еще они говорят, что вы последние два дня не давали убирать номер и не пускали уборщицу в помещение.

— Что за бред? — возмутился я. — Дверь вообще никогда не запирали, а эти ленивые бабы видели, что в номере кто-то есть, поэтому и не заходили. Они всегда убирались, когда мы шли на пляж, а тогда я сильно обгорел на солнце и поэтому к морю больше не ходил. Что это за улика? Больше докопаться им не до чего, что ли, больше?

— Ну, так следователь сказал по телефону, — промямлил Пупкин. — Что-то им тут странным показалось.

— Странно то, как они следствие проводят. Я, кстати, требовал проведения следственного эксперимента, хотел показать, в каком положении ее застал. Эта поза как раз характерна для воздушной эмболии, а они проигнорировали. Что за следственные действия такие? Одежду мою кровавую на экспертизу не послали, кровь на алкоголь и наличие в ней наркотиков у меня не взяли, хотя обязаны были, флаконы из-под лекарства сутки в номере простояли, и пока им не указал, они их и не трогали, протокол вскрытия скрывают, заставили подписать кучу бумажек на неизвестном языке, а это равносильно, что я чистые листы подписал, потом вписывай в них, что хочешь. А главное — она в течение двух часов разговаривала с русскоязычным доктором, неужели бы не сказала ему, что я ее бил, если это было действительно, вы не находите это подозрительным?

— Я вам еще раз объясняю, это превышает мои полномочия, расскажите это все своему адвокату. Я только осуществляю контроль, чтоб к вам хорошо относились.

— Анатолий Романович, ну, можно, в конце концов, прессу подключить! Пусть журналисты помогут! Дайте информацию в газеты, например в «Комсомолку»! «Невиновный российский турист томится в африканской тюрьме!», или «Загадочная смерть русской туристки в Тунисе!», или…

— Хватит! — с дрожью в голосе произнес Анатолий Романович. — Какие журналисты, вы в своем уме?

— В своем! Я знаю примеры, когда журналисты помогали вытащить наших сограждан из тюрьмы, думаю, они вам тоже известны.

— Мы этим не занимаемся! Если вам надо, то привлекайте сами!

— А как же я их привлеку, если нахожусь в полной изоляции?

— Это ваши проблемы!

Все это время моршед Самир усиленно делал вид, что читает газету, но краем глаза было видно, как он тщательно вслушивается в разговор, ловя каждую фразу.

— Скажите, с вами хорошо обращаются? — неожиданным вопросом дипломат сменил тему. — Не унижают, не бьют, не пытают?

— Спасибо, все хорошо, уже полюбил тунисскую кухню! И ребята в камере замечательные попались. А скажите, вы сами приехали или мое заявление получили? — неожиданно вспомнил про свои требования, где одним из условий стояло приезд консула.

— Нет, сам. Никаких заявлений от вас я не получал. Да, тут вам мама переслала письмо и деньги, сто долларов, я разменял их на местные «тугрики», где-то порядка 400 динаров вышло. Я вам сейчас их передам.

Он отдал деньги и полез за письмом.

— Анатолий Романович, передайте незаметно, чтоб моршед не видел.

— Вы что! Я не имею право, я должен сначала показать представителю администрации!

— Да они не отдадут мне его, полтора месяца назад пришло два письма, они их в столицу к цензору отправили и с концами! Отдайте мне!

— Нет, не могу! — с этими словами Пупкин подошел к моршеду и отдал мамино письмо в его лапы.

— Что вы наделали, теперь и это письмо пропадет! Я полгода уже ничего не знаю, что там дома творится! 12 писем написал, ни одного ответа! Может, вы знаете?

— Ну, я только с мамой вашей разговаривал, она говорит, чтоб держался, не унывал!

— А жена? А родственники Натальи, они звонили?

— Жене мы вашей звонили, она отказалась с нами общаться. А родственники покойной на вас большой зуб имеют, думаю, они желают, чтоб вы здесь как можно дольше пробыли.

— Они считают, что я ее и правда убил?

— Ну, точно судить не берусь, но похоже на то.

Страшная мысль пронзила мой мозг, еще, ко всему прочему, и родственники Натальи считают меня убийцей, о как все закрутилось! Я написал матери Наташи два письма, где все обстоятельно изложил, что произошло на самом деле, но ответа не получил.

Консул лукавил, потом уже узнал, что он сам дал информацию родственникам Наташи, что я якобы убил их дочь и за это посажен в тюрьму, где грозит мне приличный срок.

— Ладно, мне пора уже ехать, — засобирался Анатолий Романович. — У вас есть какие-то пожелания?

— Да, все те же. Хочу протокол вскрытия, хочу получать письма и встречи со следователем. Как видите, не много.

— Ну, хорошо, постараюсь помочь в ваших требованиях, — в очередной раз заверил консул. — Да, я вам тут книги принес на русском языке, пособирал там у нас в посольстве и русско-французский словарь.

— Спасибо!

Книги он тоже передал моршеду. К слову сказать, их отправили на просмотр к цензору, но через месяц вернули. Запрещенного ничего не нашли, это были дешевые детективы и любовные романы.

Мы еще немного поговорили, консул сообщил, что в августе была война с Грузией, мы, как всегда, победили (а я и не знал), что в России готовятся к встрече нового, 2009 года. Так прошла очередная наша встреча, сказал пару слов моршеду и ушел, снова не подав руки.

Я остался один на один с моршедом. Попросил его взглянуть на письмо, но тот ласково ответил, что это невозможно, он де на службе, а службой дорожит. Деньги предложил положить в сейф, что я и сделал, взамен дал расписку и объяснил, что как мне потребуются, то выдадут в виде талонов (тюрьмо-деньги) по первому требованию.

Предложил для начала взять несколько динаров, памятуя о том, что я собрался завтра начинать голодовку, то взял всего пять динаров. Надо было купить зубную пасту, а то щетка есть (мама выслала), а паста отсутствует, а я уже полгода не чистил зубы.

Придя в камеру, стал думать о разговоре с консулом. Картина складывалась удручающая. Четыре месяца ждал его, а ответа на вопросы так и не получил. Складывалось впечатление, что никакого следствия никто не вел, консул по каким-то своим соображениям помочь не стремится, до сих пор не взял даже протокол вскрытия.

Не может быть, чтоб его за полгода не передали в наше посольство. От Сусса до города Туниса 155 километров, можно было гонца послать, и тот бы уже давно пешком принес, тем более что сейчас существует такая штука, как факс. Можно копию по факсу передать, а официальный экземпляр по почте послать. Когда Наталья умерла, весть о ее гибели по факсу передали на следующий день.

Почему не вызывают на допрос и отказали в следственном эксперименте, тоже не понятно. Я сколько смотрел фильмов детективных, там всегда подследственных мурыжат частыми допросами, они еще ломаются, сегодня, мол, устал, спать хочу, отведите меня в камеру. Следователь его упрашивает, а он ни в какую, спать хочу и все тут. А здесь и хочешь на допрос, а не вызывают, уже почти пол года!

Потом я знаю, что все материалы следствия должны перевести на родной язык и дать мне ознакомиться. У нас вон чеченских террористов поймали, полгода их допрашивали, а потом бац — и они дружно «забыли» русский язык, пришлось все многочисленные тома дела на чеченский переводить, чтоб они смогли прочитать. А меня, по всему видно, никто с моим делом знакомить не желал, ни на русском, ни на арабском. По идее, могли же пригласить переводчика, который мне дело мог прочитать на русском. Если не могут на бумагу перенести, то прочитать-то можно? Существует презумпция невиновности или она в Тунисе не работает?

Так же не понятна катавасия с письмами, куда они пропадают? Сколько ни пишу, два письма в месяц стабильно, а ответа нет. Допускаю, почта плохо работает между странами, и из России, возможно, долго идет, но я же своими глазами видел два письма, вместе с сегодняшним три. И раз бандероли дошли, то и письма должны дойти. А те, которые уже получили, почему мне не отдают? Такое ощущение, что кто-то искусственно создает вокруг меня информационный вакуум. Но зачем? Кому это нужно?

Отчего они уцепились за смерть Наташи от разрыва печени. Ну не было там никакой клиники повреждения печени! Я 13 лет в экстренной хирургии проработал, этих повреждений, слава богу, насмотрелся. Не было, и все тут! Либо ошибки в переводе, либо факты специально подтасовывают.

Голова и так распухала от всех этих мыслей, а еще консул «обрадовал», что Натальины родственники уверены в том, что это я ее убил. Глупо, конечно, но как их переубедить в обратном? Чем дольше здесь сижу, тем больше они уверены, что это моих рук дело. Логично, черт побери, был бы не виновен, давно бы отпустили! Пойди им докажи, как тут следствие ведется. Хотя я слышал, у нас в России тоже могут на несколько месяцев затянуть, так там хоть на допросы вызывают, дают высказаться.

Жену также понять можно, но не ожидал, что так круто изменит свое отношение, что даже и знать меня не хочет, а ведь 15 лет вместе прожили.

Все эти мысли бурлили в голове, я силился найти выход, но решение приходило только одно — голодовка. Взяло такое зло, что решил больше не тянуть, а начать прямо завтра.

Надеяться, что консул выполнит свои обещания, по-моему, глупо, он уже показал себя. Ждать пока дадут ход моим заявлениям — тоже пустая трата времени. Пупкин четко сегодня объяснил, что приехал лишь потому, что моя мама его «достала», а не по заявлению, написанному пять недель назад. На журналистов тоже, по-видимому, рассчитывать не приходится, они просто не знают про меня.

В местном климате голодовка опасна, быстро наступает обезвоживание и истощение организма. Стремительно развивается сбой в обмене веществ, нарушается ионный и электролитный обмен. Начинают страдать все внутренние органы, в первую очередь сердце и почки, поджелудочная железа. Я как врач это хорошо понимал. Можно было запросто умереть, в лучшем случае. В худшем — остаться глубоким инвалидом.

По секрету скажу, что эти «игры» для меня бесследно не прошли. Я остался жив, но заработал хронический панкреатит, которым маюсь и по сей день.

Можно, конечно, вскрыть вены или зашить себе рот, силы воли бы у меня на это хватило, но я собирался вернуться в профессию. Как бы я выглядел с безобразными шрамами на лице и руках? Каждому не объяснишь природу их происхождения. Или как булгаковскому Шарикову заявлять: «Я на колчаковских фронтах ранен!»

Страшно, конечно, а что делать? Ладно, как говорится: «Бог не выдаст, свинья не съест». С такими мыслями я незаметно погрузился в сон.

Глава 22

Забрезжил рассвет, начиналось 20 декабря 2008 года, я, как обычно, проснулся рано, отжался 200 раз, принял душ. Кроме меня, за последний месяц никто душ в камере принимать не отваживался, вода стала холодной, практически ледяной, зима вносила свои коррективы. Ежедневные обливания водой из-под крана в течение полугода закалили мое тело, не скажу, чтоб стал матерым «моржом», но постепенное понижение градуса воды сделали меня закаленней.

В помещении температура в конце декабря доходила по ночам до 5–6 градусов тепла, вода в кране, наверное, была идентичной. От тела шел пар, но особого вреда здоровью сия процедура не наносила. Главное, утром вылезти из кровати и заставить себя раздеться до пояса. Приходилось спать в двух кофтах, в теплых штанах, носках и шапочке, укрывшись толстым одеялом. Утром покинуть нагретое место и скинуть с себя одежду было почти подвигом, но так закалял свою волю и не пропускал утренних зарядок, исключая дни голодовок.

Разбудил моджахедов на молитву и лег в кровать, выпив незаметно с литр минеральной воды, про запас. Все, голодовка началась!

Никому о своих намерениях официально не говорил, вышел, как обычно, на утреннюю проверку, побродил по дворику на прогулке, поучил новые слова, но когда принесли обед, то есть отказался. Ужин, как и обед, проигнорировал и голодным лег спать.

Кушать особо не хотелось, пить тоже, так что первый день вроде прошел без потерь. Неудивительно, двигался мало, калории практически не расходовал. На второй день зарядку делать не стал, да и что это за голодовка, если спортом занимаюсь? Пришлось пропустить, но надо же было чем-то жертвовать. Моджахедов, правда, разбудил.

Когда повторно отказался от обеда, подошел пахан Куккий.

— А ты что второй день не ешь? — поинтересовался наблюдательный капран. — Ты что, голодовку затеял?

— Да! — буднично ответил я. — Затеял! Пока мои требования не удовлетворят, к еде не притронусь.

— И какие у тебя требования?

— Об этом скажу только лично мудиру!

Пахан пошел и доложил дежурному надзирателю. В камеру уже вернулся вместе с дубаком.

— Руси, а ты никак голодовку объявил? — с ходу поинтересовался полицай.

— Да!

— А зачем?

— Скажу только лично мудиру!

— Ну, ну! Давай, успехов! — с ухмылкой произнес человек в форме и удалился.

К вечеру захотелось есть, как специально, группа зэков села возле кровати и стали пожирать лобио (фасоль) с жареным мясом. Исходящие от блюда запахи щекотали нос и горло, я лежал на кровати и сглатывал слюну, стараясь не смотреть в ту сторону. Словно читая мои мысли, мне предложили присоединиться, я вежливо отказался.

Уснул с трудом, хотелось есть. Утром, на третий день, голод усилился, незаметно съел кусочек заготовленного сахара, вроде слегка полегчало. Захотелось пить, сделал вид, что пошел в туалет, и после, когда мыл руки, сделал несколько глотков.

Весь день думал о еде, десятки пар глаз внимательно следили за мной, поэтому не удалось отправить в рот ни кусочка сахара, ни сделать ни глотка воды. Ближе к вечеру впал в какую-то прострацию и уснул. Проспал около 16 часов, по-видимому, это своеобразная защитная реакция организма на прекращение ввода в организм воды и пищи.

Шли четвертые сутки голодовки. Ужасно хотелось жрать, слово «есть» в данном случае было уже неуместным. Съел кусок сахара и хотел встать в туалет, но ноги стали ватными и плохо держали мое тело, но все же удалось незаметно сделать пару глотков.

На утренней проверке стоял, пошатываясь, дежурный надзиратель отвел в сторону и приказал прекратить голодовку, я послал его куда подальше, правда, по-русски. Дубак пригласил меня на экскурсию в пыточную камеру, где еще раз попросил прекратить голодовку, я в ответ мотнул головой.

На вечернюю проверку не вышел, ноги подкашивались и не слушались, голова кружилась, язык сделался шершавым и натирал небо. Опять впал в прострацию, «отключился» и заснул.

Когда пришел в себя, шли пятые сутки, явился дежурный офицер и потребовал пройти с ним, попытался встать, но повело куда-то в сторону, сел на кровать и тихим голосом произнес, что идти не могу. Полицай попросил меня открыть рот, увидел мой язык и велел вызвать врача.

Врач, веселый парень по имени Ибрагим, пощупал пульс, смерил давление, осмотрел мой сухой, больше напоминающий щетку, чем человеческий орган, язык.

— Сколько уже голодаешь? — спросил он.

— Пятые сутки, — через силу дал я ответ.

— У тебя очень плохое состояние, ты сильно обезвожен, можешь умереть, давай прекращай, зачем тебе это надо?

— Зачем, я скажу только лично директору тюрьмы, а то, что помереть могу, знаю, я сам доктор.

— Вот как? Ты доктор? Из России?

— Да в России был хирургом.

— Ну дела, коллега, значит! Но тогда должен понимать, что у тебя уже почечная недостаточность начинается. Ты сколько уже не мочился?

— Два дня.

Доктор приказал шестеркам «небритикам», те взяли меня за руки, за ноги и понесли в медпункт. Уложили на кушетку и притянули к ней широкими ремнями. Сопротивляться не было никаких сил, тело плохо слушалось, было как не мое.

Доктор ловко поставил мне капельницу и стал вводить прозрачную жидкость в пол-литровых флаконах.

«Сейчас организуют воздушную эмболию, и мучения мои разом прекратятся, жаль, что не успел поведать правду Наташиным близким, так и будут считать меня убийцей», — мелькнуло у меня в голове.

— Не бойся, ничего страшного тебе не сделаем, раз не хочешь есть, будем в вену тебя кормить, — словно читая мои мысли, весело произнес доктор Ибрагим.

— А что мне капают?

— Ты же доктор, не знаешь, что в таких случаях капают? Глюкозу, витамины, плазмозаменители.

Я попытался вырвать капельницу, но физическая слабость и ремни не дали мне совершить задуманное.

— Тихо, тихо! — сказал Ибрагим. — Для твоей же пользы стараемся.

— Я все равно не прекращу голодовку, я хочу видеть мудира!

— Его сейчас нет, он в командировке, будет только послезавтра. А ты в какой отрасли хирургии работаешь?

Поговорили для затравки на медицинские темы, через полчаса беседы доктор Ибрагим проникся ко мне уважением, и я рассказал ему, почему оказался в тюрьме.

— Слушай, а я могу узнать настоящий диагноз твоей Наташи, — задумчиво сказал он. — У меня в судебке однокурсник работает, только он сейчас во Франции на стажировке, должен после Нового года приехать.

— Давай узнай, — оживился я. — Ну это ж бред насчет разрыва печени.

— Хорошо, узнаю, только ты голодовку прекращай!

— Нет! — твердо стоял я на своем. — Пока с мудиром не поговорю и не выполнят мои требования — не прекращу!

Влили в меня литра два жидкости, «небритики» отнесли на место и уложили на кровать, но мочи «выдал» мало, что говорило о наступающей почечной недостаточности.

Всю ночь снились вода и еда. Много еды, жареное мясо, картофель, пирожное, почему-то сгущенное молоко и прочая снедь. Я заметил, что во время голодовок всегда снится сладкое, видимо, когда сказывается нехватка глюкозы, то организм таким способом требует восполнить ее запасы через сон.

После капельницы лучше не стало, но на шестые сутки меня снова отнесли в медпункт и вводили растворы. Во время вливаний мы беседовали с доктором, разговаривать не хотелось, но чтоб отвлечься от мыслей о еде, я поддерживал диалог. Был настолько слаб, что и не помню толком его содержание. Доктор призывал меня прекратить голодовку, но я упрямо мотал головой — «нет!».

После этой капельницы мочи «получил» еще меньше, чем вчера, я понимал, что почки перестают «работать» и «запахло» летальным исходом.

Доктор был хорошим человеком, но посредственным врачом, видно, что он реально хотел меня спасти от смерти, но того объема жидкости, что мне вводили, было явно недостаточно. Существуют целые схемы и расчеты вводимой жидкости, где все измеряется в миллилитрах на килограмм массы тела. Тот объем, что вводили мне, помог бы 10-летнему ребенку, но никак не мужику в 90 кг весом. Хотя я уже, наверно, весил меньше, таким я зашел в тюрьму.

На седьмые сутки началось что-то типа галлюцинаций. Мне казалось, что вокруг лежат кучи жареного мяса, фруктов, сгущенки и все это жадно пожираю. Я испугался, неужто не выдержал и сорвался, и неделя мучений насмарку. Ущипнув себя, понял, что по-прежнему лежу на кровати, а пищевой мираж сотворили запахи. Невдалеке обедала группа зэков.

Успокоившись, провел рукой по лицу и обнаружил кровь. Оказывается, у меня стали кровоточить десны и растрескались губы. Стали шататься зубы, при желании я мог бы легко их вытащить со своего места.

«Видимо, вот и смертушка на подходе, — стало пульсировать в мозгах. — Но вот вам, хренушки, все равно не сдамся! Пусть посмотрят, как русские парни могут умирать!»

Седьмые и восьмые сутки меня регулярно, как куклу, носили в медпункт, капали растворы. Доктор настойчиво убеждал отменить голодовку, к нему подключился и моршед Самир.

— Ты ж не уголовник какой, не ваххабит! — говорил Самир. — Интеллигентный человек, доктор, хирург! А ведешь себя, как это отребье. Видно, что они тебя подучили, сам бы ты до этого не додумался!

— Вот именно, доктор, хирург, а вы меня без суда и следствия уже в тюряге держите, как какого-то уголовника! А насчет голодовки я в книжках читал, еще после ареста хотел объявить, но языка вашего не знал!

— Мы тебя сюда не сажали, не виновен — значит отпустят! Разберутся и отпустят!

Спорить с ними уже не было сил, и я перестал отвечать на вопросы, берег силы для разговора с мудиром, если доживу, конечно.

На восьмые сутки все забегали вокруг меня, так как, несмотря на проводимые вливания, мне становилось хуже. Губы и язык растрескались капитально, десны распухли, и с них постоянно сочилась солоноватая кровь. Сутки не было мочи. Доктор настаивал на моей госпитализации в больницу. Но офицер, замещавший мудира, не решался выносить сор из избы. Это пахло скандалом, русского туриста довели до больничной койки, он не решался принять решение самостоятельно. Доктор объяснял, что если я помру в тюрьме, то это уже пахнет международным скандалом. И он был недалек от истины, я чувствовал, что одной ногой уже стоял в могиле.

Чего они только ни делали со мной: и лилейными голосами убеждали начать есть, и орали, топая ногами, и стучали кулаком по столу, даже пытались впихнуть в меня какой-то бульон, но я на все их действия отвечал глухим отказом. В итоге они содрали все корки с языка и губ, спровоцировав кровотечение.

На девятые сутки, когда совсем стало фигово, наконец появился директор. Я лежал в медпункте под очередной капельницей, он вошел в кабинет. Попросил всех удалиться, и мы остались один на один.

— Мне передали, что вы хотели меня видеть и только мне скажете свои требования, — начал мудир.

— Да, вы тут самый главный, поэтому я хочу говорить только с вами, — ответил я, с трудом раскрывая покрытые корками губы и ворочая растрескавшимся языком.

— Я вас слушаю.

Я в двух словах обрисовал свою ситуацию, объяснил, что считаю себя невиновным, что сижу уже полгода, а не вижу положительной динамики. В конце добавил, что требований у меня всего три. Первое, хочу немедленно попасть к следователю на допрос. Второе, желаю знать результаты вскрытия Натальи и точный посмертный диагноз. И третье, почему я пол года не получаю писем.

— И это все? — уточнил мудир.

— Все! А вы считаете этого мало? Тогда посодействуйте моему освобождению.

— Ну, думаю, первые три вопроса мы решим, а с четвертым не помогу. Я вас охраняю, а не занимаюсь следствием. Обещаю помочь только тем, что входит в мою компетенцию. А вы прекращайте голодовку, а то можете помереть.

— Уж лучше умереть стоя, чем жить на коленях! — как мог перевел известную нашу поговорку.

— Хорошо, я прямо сейчас займусь вашим делом и дам сегодня же ответ.

После мудир пригласил доктора, который стоял в коридоре, и начал с ним оживленно говорить. Я не понимаю по-арабски, когда говорят быстро, так что разговор их «прошел» мимо меня. Мудир ушел, доктор поменял флакон капельницы.

— Да, создал ты всем нам большие проблемы. Даже сам директор вон из-за тебя приехал и пошел звонить следователю и в столицу насчет писем.

— Так не надо было меня сажать и полгода держать в неведении, и проблем бы никаких не было! А что насчет протокола вскрытия?

— Я же сказал, что узнаю и все тебе скажу. Я звонил другу, он уже 3 января будет в Тунисе. Да, Иван (так я назвался), я поговорил с директором, и он разрешил перевести тебя в хорошую камеру.

— Это еще зачем, мне и в своей неплохо!

— Ты не понял, это правда хорошая камера, там нормальные люди сидят, а не быдло, которое тебя сейчас окружает.

— Да не надо! — заупрямился я.

Мысли от том, что снова придется утверждаться в новой камере, опять доказывать кулаками, что ты нормальный парень, а не чмо какое небритое, мне были не по душе. В своей «пятерке» я уже как-то освоился, утвердился, занял свою «нишу», a в новом «бите» (бит — камера) все заново проходить, увольте! Лучше в бит хамса (камера пять) досижу.

— Ну, не понравится, назад в свою камеру вернешься! — словно читая мои мысли, сказал Ибрагим. — Только учти, там тебе лучше будет, я тебе как коллега коллеге говорю.

— Ну, не знаю, — замялся я. — Давай посмотрим, но если что, я смогу назад вернуться?

— Сможешь! — улыбнулся доктор. — Только вряд ли захочешь.

— Хорошо, но пока мои вопросы не решите, с места не тронусь!

— Ну, один вопрос сказал, что решу, сегодня у нас 29 декабря, через 5–6 дней ты будешь знать содержание протокола вскрытия. А мудир сейчас оставшиеся два решит.

Директор пришел минут через сорок.

— Я дозвонился к следователю, и он согласен встретиться с вами после Нового года.

— Когда конкретно?

— Сейчас он закажет переводчика, как предоставят, так сразу и вызовет.

— Но у них же Рияд переводчик, он при задержании переводил.

— Рияд у них не работает, он был от турфирмы, и за бесплатно он сейчас переводить не собирается. Пришлют из столицы полицейского переводчика. Обещал, что в течение 10 дней вызовут.

— Хорошо, а с письмами что?

— С письмами тоже обещали в ближайшее время разобраться. Насчет такрира (протокол вскрытия) доктор поможет. Ну, доволен?

— Ну не знаю, это пока одни обещания.

— Послушай, я директор тюрьмы, лично беру все под свой контроль. В ближайшие 10–12 дней все разрешится, а не будешь есть — помрешь к этому времени. Ну что, согласен прекратить голодовку?

— Согласен, только если вы меня обманете, я по новой начну! Вы видели, на что я способен!

— Хорошо, договорились!

— Да, а у меня еще одна просьба, я знаю, что с января начинают новый набор в школу приглашать, меня можно определить.

— Да без проблем! — заверил мудир. — С третьего января начало занятий, тебя отведут.

Самочувствие было отвратное, тело не подчинялось, болели почки, печень, «стреляло» в области сердца, кружилась голова, язык и губы были покрыты кровавыми корками, отдававшие жуткой болью при движении, шатались зубы, кровоточили десны, но хуже всего, что все время хотелось ЖРАТЬ и ПИТЬ.

Ну, можно сказать, я добился того, чего хотел. Показал этим арабам свой характер и заставил их выполнить свои требования, пускай пока и на словах. Надуют — по новой начну голодовку, хотя на самом деле это очень непросто столько дней не есть и не пить в таком климате. Пускай они и делали капельницы, но это, что мертвому припарка. Хотя кто знает, если б не они, может, уже и загнулся. Ладно, подождем — увидим.

— Иван, с этого дня сидеть будешь в бит сааба (камера семь), я уже распорядился твои вещи из «пятерки» перенесли в «семерку». Сейчас докапаем, и тебя туда переправим, кровать для тебя уже готова.

— Я понял, спасибо! Только мы договорились, что если мне не понравится, назад возвращаюсь!

— Безусловно! Сейчас старайся много не пить и не есть, чтоб плохо не стало. Ты же девять дней голодал.

— Ибрагим, знаю, я же доктор! Не переживай!

Заканчивался последний флакон, предназначенный для меня, как в кабинет кто-то постучал, и я услышал знакомое шипение. Это пришел Титти, он собрал и отнес мои вещи в камеру семь и пришел проститься со мной.

— Иван, этот негр хочет сам тебя отнести в новую камеру, ты не возражаешь?

— Нет, это Титти, он мой друг.

Черный гигант с легкостью, словно ребенка, взял меня на руки и понес в бит сааба. Всю дорогу, пока нес, он что-то шипел. Я плохо разобрал, но, кажется, он говорил, что там мне будет лучше, чем в «пятерке», а если кто и будет меня обижать, то он тому голову оторвет вот этими вот руками.

Я не успел ему ответить, как он донес до пункта назначения. Ничего толком не успел рассмотреть, как очутился на втором ярусе кровати, заправленной чистой простыней. Титти аккуратно уложил, накрыл теплым одеялом, обнял меня и пошел к выходу, возле самой двери обернулся и прошипел: «Илелека, хойе! (До встречи, брат)!» На глазах негра блестели слезы.

— Илелека, Титти! Барши шокран! (До встречи, Титти! Большое спасибо!)

Титти не забывал меня и потом часто заходил в гости, до самого своего освобождения в мае 2009 года. Но это было потом, а пока начинался новый виток моей жизни в качестве заключенного тунисской тюрьмы.

Глава 23

После ухода Титти я огляделся, камера, куда он меня доставил, оказалось небольшой, восемь на четыре метра. Вдоль стен стояло девять двухъярусных кроватей, они были расставлены так, что по центру образовался проход длиной шесть и шириной полтора метра. Над дверью висел телевизор и смотрел голубым экраном прямо на меня, рядом висели часы. По периметру располагались бетонные козырьки специальных полок и зарешеченные окна без стекла. На полу, я не верил своим глазам, стояли настоящие пластиковые столики и стулья.

Интересно, но здесь было два туалета, закрытых деревянной дверью и, как оказалось, один из них оборудован настоящим унитазом. И пол сиял непривычной чистотой, ни одного брошенного окурка или спички.

Но самым удивительным было то, что здесь на восемнадцать кроватей приходилось четырнадцать заключенных. То есть один человек спал на одной кровати! За полгода нахождения в пятой камере я практически и забыл, что на кровати можно спать одному.

Какое это наслаждение спать одному на кровати и есть за столом, сидя на стуле! А не как животное сидеть вокруг кормушки на полу и, не прожевывая, хватать пищу из бачка, а если зазевался, то оставаться голодным.

Странная, конечно, камера, но мне определенно пока нравилось. Спать одному на кровати, и никто не будет стягивать у тебя по ночам одеяло, совать грязные ноги в лицо и пускать зловонные газы.

Моя кровать оказалась спаренной и, насколько я заметил, соседа рядом не наблюдалось. То есть я на двух кроватях один! Все было настолько странным, что я на время забыл про голод.

Местные обитатели расположились на нижних ярусах кроватей, на стульях, и с неприкрытым любопытством изучали мою персону. Им уже сообщили, что новым соседом у них будет русский турист, полгода просидевший в пятой камере и одержавший победу почти в девятидневной голодовке, что направлен к ним по распоряжению мудира, с подачи доктора.

— Асаллям алейкум! Рахматуло ва баракетуха! — поздоровавшись, подошел ко мне невысокого роста, наголо стриженный крепыш с ужасным шрамом от сквозного пулевого ранения в проекции левого локтевого сустава и большой мозоли в центре лба.

— Алейкум салям! Рахматуло ва баракетуха! — ответил я на приветствие, сразу признав в незнакомце матерого ваххабита.

— Ана Мохаммед. Шисму? (Я Мохаммед. Как твое имя?)

— Иван мын Руси! (Иван из России), — в очередной раз я назвался Иваном, памятуя о том, как пытались произнести мое истинное имя «Евгений» арабы в соседней камере.

— Ахлен бика фи бит сааба! (Добро пожаловать в камеру семь), — радушно произнес моджахед и обнажил в широкой улыбке все 32 зуба.

— Шокран джазилян (большое спасибо)! — через силу поблагодарил нового знакомца.

Потом поинтересовался, какой я веры придерживаюсь, и, узнав, что не мусульманин, потерял ко мне всякий интерес и отошел в сторону.

Следующим подошел знакомиться высокий, под два метра парень, который назвался Бужней. Лишь спустя два месяца я узнал, что Бужня это фамилия, а имя Мухаммед. Просто так удобней, ибо этих Мухаммедов там видимо-невидимо, и если больше двух, то называют по фамилии.

Бужня являлся капраном камеры, ему было 32 года, успел закончить институт, прекрасно знал французский и итальянский языки. Родители его миллионеры, владели собственным бизнесом и виллой в Ницце.

Будущее обещало быть прекрасным, но в один прекрасный момент Мохаммед Бужня решил, что он самый умный и не хочет сидеть на родительской шее. Подделав пять банковских чеков, получил 50 тысяч долларов, но, как водится, кто-то его сдал.

За каждый чек в Тунисе по пять лет начисляют, пять на семь — равно 35. Вот 35 лет ему и намотали, как говорится на полную катушку. В тюрьме он уже шестой год, из них два в паханах ходит. За ударную «службу» по амнистиям уже скосили 20 лет, осталось еще 10. Если и дальше амнистировать будут, то года через два освободится.

Бужня представил других обитателей камеры и рассказал о здешних порядках.

Официально она имела статус «Камеры для больных», но под этой вывеской скрывалось помещение для изоляции особо привилегированных персон. Дети тунисских миллионеров, по воле случая попавшие за решетку, собственно миллионеры, лидер местных моджахедов, крупный уголовный «авторитет», бывший полицейский чин, родственники и знакомые тюремных эскулапов составляли костяк «бит сааба».

Попадались и истинные больные, но они здесь надолго не задерживались. Как только появлялась возможность, то сразу же переводили в новую тюрьму, где для них была выделена большая камера. Постоянными были и два зэка, которые считались больными, но на самом деле давно поправились и выполняли роль «обслуживающего персонала», драили камеру, выбрасывали мусор и т. п., одним словом, выполняли всю «черновую» работу. Правда, все, кроме меня, выплачивали им по одному динару в неделю.

Я не платил, так как относился к ним по-человечески, общался, как с равными, и не старался унизить их достоинство, как остальные, которые считали, что если они платят им динар в неделю, то стоят минимум на голову выше. Я предложил деньги, но услышал отказ, мол, с тебя, русский, мы денег брать не будем.

Интеллектуальные способности большинства моих новых сокамерников разительно отличались от предыдущих. Кроме озвученных Мохаммеда и Бужни, в тот период мне составляли компанию следующие лица.

Ахмед Фарах, 19-летний долговязый оболтус, не женат, получил год за курение гашиша. Его отец владел кожевенной фабрикой, подарил сынку два магазина и автомобиль. Хорошо знает французский и итальянский языки, отсидел 10 месяцев. Папа нанял трех адвокатов, но все усилия их были бесполезны, год пришлось отсидеть, хотя мог бы и пять, так как в его кармане нашли приличный кусок этого наркотика. Статью хранение замяли, пошел только за курение.

Ахмед Муржен, 45 лет, странноватый тип, невысокого роста с большими пышными усами, больше похожий на курда, чем на араба. Работал на хорошей должности в солидном банке. Еще в начале 90-х годов прошлого столетия разработал какую-то сложную схему по умыканию денег из собственного банка. На ворованные деньги построил дом с бассейном, купил себе и жене по автомобилю, открыл счет во Франции. Его так и не вычислили, но живя в постоянном страхе быть разоблаченным, не выдержал, сдали нервы, пошел в полицию и чистосердечно во всем признался, не забыв, правда, все имущество переписать на жену. В итоге получил десять лет, но сохранил деньги и недвижимость. Отсидел пока четыре года, отлично владеет французским.

Хабиб Хавас, 50 лет, «владелец заводов, газет, пароходов», мультимиллионер, имеет 14 фабрик по переработке металла, сеть ресторанов и магазинов во Франции, Монако, Ливии, Марокко и Казахстане. Его компания занимала 40-ю строку французского журнала «Капитал», который ему доставляли в камеру. Имел тройное гражданство — Франции, Туниса, Монако и собственные виллы в этих государствах соответственно, а также несколько автомобилей, в том числе и «Ламборджини» за 600 тысяч евро и собственную яхту. Обладал огромными связями в деловом мире, но перешел дорогу клану Бен Али.

Надо заметить, что в Тунисе нет такого рэкета в прямом смысле этого слова. Всем заправляет президент Бен Али и его шесть братьев. Все, кто хочет заниматься бизнесом, обязаны платить какой-то процент Семье. Не знаю, как точно происходят эти выплаты, может, под видом спонсорской помощи, может, под видом займов, которые никогда не вернут, может, еще как. Но факт остается фактом — платят все! Страна маленькая, поэтому все богатые люди на виду.

Поговаривают, что сам Бен Али является долларовым миллиардером и имеет поместье с виллой в Аргентине. Косвенным доказательством тому является тот факт, что президент Аргентины Кристина Киршнер дружит с местным президентом и частый гость в Тунисе. Каждый ее приезд отмечается с большой помпой и высокопарно освещается в тунисских СМИ. Не знаю, что может быть общего у североафриканского Туниса и южноамериканской Аргентины? Но похоже, Бен Али уже подготовил себе «запасной аэродром» в Аргентине на случай потери власти.

А как можно сколотить такой капитал, когда Тунис не обладает ни большими запасами нефти, газа, полезных ископаемых? Да очень просто — «доят» местных деловых людей.

Хабиб больше пяти лет не был на родине и потерял бдительность. Как он сам признавался, французский язык освоил лучше родного и уже начал думать на нем.

В начале июля 2008 года ему по дешевке предложили купить несколько списанных кораблей ливийского ВМФ, он согласился, так как сделка могла принести пятикратную выгоду. Продай он эти ржавые посудины, мог бы неплохо подзаработать. Но решил их распилить на территории Туниса.

Для начала ему предложили заплатить приличную пошлину, куда входил и президентский процент. Пошлину заплатил, но без отката для Семьи. Груз арестовали, но нашлись «добрые» люди, которые за взятку в миллион долларов решали его проблему, но он уперся и решил действовать по закону.

Через месяц он уже сам предлагал им три миллиона, но никто уже помочь не мог, так как время было упущено и дело находилось под личным контролем президента, а тот, видимо, решил «попотрошить» незадачливого бизнесмена по полной.

По собственному заверению Хабиба, его компания за полгода понесла около 30 миллионов убытков, так как были сорваны многие выгодные контракты, требовавшие его личного присутствия. Он уже проклинал тот день, когда вернулся в Тунис, и обещал, что ноги его больше не будет в этой стране после освобождения, пока у власти находится Бен Али.

Статья у него была подходящая, «миллионерская» — «неуплата налогов» и сулила до семи лет. Рота адвокатов из кожи вон лезла, чтоб вытащить его на свободу, но пока положительных результатов не добилась.

С директором тюрьмы он был на «ты», часто бывал в его кабинете и, насколько я знаю, систематически звонил с «сотового», общаясь с внешним миром. Даже главный тюремщик страны, которому подчинялись все тюрьмы Туниса, был его другом, часто навещал Хабиба в заключении, приезжая специально из столицы, но и он ничего не мог сделать против воли Семьи.

Хабиб был единственным зэком, который курил «Мальборо» и читал доставляемый ему еженедельно толстый цветной журнал «Капитал» на французском языке по 4 евро за штуку. Мужик он был с юмором, не унывал, ко всему относился спокойно, а после Нового года и вовсе стал молиться и читать Коран, считая, что раз светские связи не помогают, то надо задействовать силы небесные.

Абдуразак Сакрауи, 35 лет, закончил медицинский факультет, учился вместе с доктором Ибрагимом, но работу по специальности найти не сумел. Объяснял, что для приличного места нужна приличная взятка, а нужной суммой он не располагал. Абдуразак имел жену и четверых детей, но так как его родители умерли, вынужден был жить в семье жены, где арабская теща на пару с супругой вили из него веревки. Уехал на пять лет в Ливию, где в качестве гастарбайтера строил дома. Денег посылал мало, уж не знаю, куда он их девал, только, вернувшись к жене, не дал ей ни копейки.

Вот так, «настрогал» четверых детишек, пять лет где-то пропадал и снова без денег вернулся в лоно семьи. Заподозрив неладное, жена по-хорошему попросила отдать деньги. Абдуразак не дал, а затеял бракоразводный процесс. Я так понял, что для этого он в Тунис и вернулся, видимо, в Ливии нашел новую жену, менее сварливую.

По местным законам, если муж не дает жене денег, та пишет заявление в прокуратуру, и ее благоверному дают для начала три месяца. Абдуразак сидел уже два, и ему пригрозили, что если не отдаст деньги, то продлят заключение еще на полгода.

Моном Абес, 42 года, атлетически сложенный араб с правильными чертами лица, сын арабского миллионера, постоянно проживающего в Ницце. Получив прекрасное образование, он свободно говорил на пяти европейских языках, увлекся компьютером и из честного предпринимателя превратился в обыкновенного хакера. Как сам мне признавался, дело было не в деньгах, в них он не нуждался, не хватало адреналина. Взломать чужой сайт, скачать с него информацию — вот тот экстрим, которого ему не хватало. Правда, со временем он остепенился.

Два месяца назад женился, объехал в свадебном путешествии пол-Европы и решил с молодой женой-итальянкой навестить историческую родину, показать ей красоты Туниса. Он уже и думать забыл про свои компьютерные шалости, но, оказывается, здесь его давно поджидали, так как он взламывал сайты исключительно своих земляков.

При пересечении границы был арестован и препровожден в тюрьму, а плачущая жена одна вернулась домой. К слову сказать, папа прилагал титанические усилия, чтоб вытащить сынка-балбеса, нанял лучших адвокатов, и вроде дело потихоньку продвигалось.

Салах Фарх, 55-летний темнокожий араб, имеющий впалую грудь, жидкие усы и хитрые, пробивающие человека насквозь, лучше всякого рентгена, глаза. Салах 35 лет прослужил в полиции, последняя его должность — заместитель начальника городской полиции города Кайруан. Ехал пьяный со своим шефом на машине, кто из них был за рулем, неясно, по официальной версии — он. Сбили насмерть пешехода, был бы кто другой, получил бы двадцатку, а тут подтасовали факты и получилось, что бедняга сам под колеса бросился. Впаяли 8 месяцев за управление автомобилем в пьяном виде и от греха подальше отправили отбывать срок сюда, в Сусс, хотя в Кайруане и своя тюрьма присутствует.

Эссамир Баби, легенда воровского мира Туниса, 42 года. Жилистый высокий молодчик с изрезанными руками и животом, покрыт многочисленными татуировками. В свое время, в начале 90-х, сколотил банду, промышлявшую в порту и грабившую моряков, обложил данью людей, занимавшихся незаконным вывозом эмигрантов в соседнюю Италию. В драке убил главаря конкурирующей банды и получил 20 лет.

Прошел практически все тюрьмы маленькой республики, так как отличался дерзким характером и полным отсутствием страха. На самом деле этот человек абсолютно ничего и никого не боялся или так искусно прятал свой страх, что никто этого не видел. Он, пожалуй, один из немногих, кто не боялся ваххабитов, даже странно, почему они его не убили? В свое время он организовывал тюремные бунты, сопровождавшиеся массовым вскрытием вен и голодовкой. Он был головной болью всех тюремщиков, и его постоянно отфутболивали из одной тюрьмы в другую. В нем было столько энергии, что хватило бы на пятерых. В каждой камере имел сахби, готовых за него пойти в огонь и в воду. Его авторитет в тюрьме был непререкаем.

В 2007 году его амнистировали, не дав досидеть пять лет. И вот в мае 2008 года — снова за решеткой, уже за драку, избил какого-то торговца на рынке и получил два года. Для того чтоб снова не баламутил народ, его отделили от общей массы уголовников и посадили к нам.

Упомянутый выше Мухаммед Авери тоже был «авторитетом», вернее «амиром» для ваххабитов. В каждом вилаяте (области) был свой амир. Авери был амиром вилаята Сусс. Он считался политическим заключенным, в свое время прошел подготовку в Ливии, где были специальные лагеря для подготовки исламских боевиков, но потом Муаммар Каддафи закрыл их, и Мухаммад был в числе последней партии, прошедшей подготовку.

В 2003 году воевал в Ираке, с удовольствием рассказывал, как отрезал головы живым пленным американским солдатам, как снимали все это на видео. В бою с англичанами за Басру был ранен, тайно вывезен в Сирию, где его передали тунисским властям. После трех месяцев следствия его выпустили под обещание отойти от Аль-Каиды. Он женился, построил дом, работал строителем. Родился сын, жена была беременна дочкой, когда в 2006 году его повторно арестовали.

Он и не думал бросать свои делишки, просто глубже законспирировался, но, как обычно, нашелся очередной предатель. Дали 15 лет. Отличается бесстрашием и агрессивностью, бывший чемпион вилаята по кикбоксингу, он, несмотря на увечье, лез в драку, и если ему в камере кто-то был не по душе, то его быстро выживал.

Ему было запрещено общаться с другими ваххабитами, перевести же в другую камеру его тоже не могли, для этого надо было получить подтверждение из столицы. В прошлом году попытался поднять восстание, захватил заложников, но остальные зэки моджахедов не поддержали, и они проиграли. По натуре своей был прирожденный лидер, хитрый и коварный, он был менее опасен, когда его отделяли от своих.

Мохаммед Турки, 30 лет, мускулистый, юркий ливийский араб, приехал по каким-то своим делам в Сусс, повздорил с местными ребятами и троих «пописал» ножичком. Сидит с июня 2008 года, все остались живы, и «светит» ему до 7 лет. Но у этого Турки папа, начальник полиции города Триполи, лично приезжал сюда и просил мудира предоставить отпрыску условия поприличнее. До этого он три месяца провел в камере «вахед» (один), где перегрызся буквально со всеми, раз пять побывал в карцере. Ливийцы, горячие и смелые парни, чуть что — за нож или пистолет, если нет — то хватают все, что под руку подвернется. Тунисцев считают «бабами», надсмехаются над ними даже в тюрьме.

Месье Рени, 70-летний француз, убеленный сединами, владелец картонной фабрики в Лионе, миллионер. В этом году отошел от дел, передал управление бизнесом сыновьям, а сам купил виллу в Суссе на берегу моря и решил позажигать по полной.

Несмотря на свой возраст, месье Рени любил красивых женщин, хороший коньяк и хороший… гашиш. На последнем он и погорел. Месяц пил коньяк, пользовался услугами проституток и покуривал гашиш. Во время употребления последнего его и повязали, как говорится с поличным.

Ворвались полицаи к нему в дом, а он лежит в конопляном дыму на полу и через кальян дурь посасывает. Эстет, через кальян! К гадалке не ходи, проститутки и сдали старикана. Дали ему год, он все плевался, что надо было в Марокко ехать, там, мол, за это не преследуют. Отсижу срок — и в Марокко, гори синим пламенем этот Тунис.

Британский лорд Эдгар действительно был отпрыском знатной английской фамилии. В тридцать лет он имел внешность лысеющего розовощекого бутуза и губительную страсть к гашишу. Закончив Кембридж, он ни дня не работал, а пустился во все тяжкие на родительские деньги. Он и сам не помнил, как очутился в Тунисе, только в августе этого года был застигнут полицейским нарядом на берегу Средиземного моря в предзакатный час в обществе двух шлюх выпускающим изо рта клубы дыма со специфическим запахом.

Надо отметить, что к подданному Франции консул явился через два дня после ареста и навещал почти каждый месяц, к Эдгару прибыл на следующий день и также не забывал беднягу.

Ну вот так выглядел основной состав того коллектива, среди которого мне пришлось провести оставшиеся полгода заключения. Было еще два уголовника — Али и Фаузи, «обслуживающий персонал». Первому было 45 лет, он вор-рецидивист, мотал то ли седьмой, то ли восьмой срок, статья все одна — «сирка» (кража).

Фаузи же был жулик, получил восемь месяцев за то, что организовал липовый хадж в Мекку, собрал с верующих деньги, пообещал сделать необходимые документы, а сам скрылся. Далеко не ушел, был схвачен и водворен в хабс, деньги, почти в целости и сохранности, вернули владельцам.

Свободными оставались еще три места, возле самого туалета, на них периодически помещали истинных больных, но, как правило, они все почему-то не нравились Авери, тот их лупил, после чего их переправляли в новую тюрьму.

Коллектив уже был сложившийся, люди худо-бедно притерлись друг к другу, поэтому к моему появлению тут отнеслись настороженно. Я пока ничего этого не знал, мне было так плохо, что было абсолютно наплевать, кто меня окружает и какие мысли у них в головах. Где-то на подкорке понимал, что моя жизнь будет зависеть от того, как я себя сейчас поведу, но проклятая слабость не давала принять бодрый вид.

По-видимому, видя мое ужасное состояние, сокамерники решили дальнейшие расспросы оставить до лучших времен. Капран Бужня предложил поесть и попить, я согласился, но предупредил, чтоб много не давали. Угостили макаронами с курицей и бутылкой минеральной воды без газа.

Стараясь не жрать, судорожно проглатывая пищу, а не спеша, с достоинством прожевывая каждый кусок, я опустошил тарелку и выпил стакан воды. Чего мне это стоило! Если б не 28 глаз, неотрывно наблюдавших за мной, то, наверно, опустил бы лицо в тарелку и урча, подобно дикарю, проглотил содержимое в два приема. Но даже при таком жутком желании кушать я старался не уронить своего лица!

Не скажу, что наелся, чувство голода притупилось, но не прошло окончательно. От предложенной добавки отказался, она уже могла пойти во вред. Мало пройти и выдержать голодовку, надо еще технично выйти из нее.

Лежал, тупо смотря в телевизор, а в голове сверлила одна мысль — попросить добавки, которую всячески от себя прогонял. В тот вечер вопросами не доставали, незаметно, под бормотание телевизора и уснул. Снились горы колбасы, сыра и сгущенного молока.

Глава 24

Проснулся от легкого гула, несколько человек одновременно бормотали молитву. Открыл глаза и не сразу понял, что нахожусь на новом месте. Обычно перед глазами маячили чьи-то вонючие конечности и вонючий матрац второго яруса. А тут один на кровати, ничьих ног не видно, сплю, а рядом никем не занятая кровать, сверху только белый потолок. Прям барство какое-то!

Слабость не проходила, желание есть-пить не отпускало, а в туалет не тянуло.

«Неужели почки «посадил»? — страшная мысль обожгла мозг. — Вчера два литра почти прокапали, да воды литр выпил, поел, куда все это делось? Однако вся майка мокрая, пропотел основательно, но мочи нет! Если не «размочусь», то привет семье».

Для отвлечения от грустных мыслей стал наблюдать за происходящим. Насколько позволял обзор, видел, что молились почти все. Пространство возле двери и в проходе заполнили коврики с молящимися. Я был не далек от истины, не молились только уголовники Эссамир, Али, жулик Фаузи, да Рени с Эдгаром и капран Бужня. Остальные били поклоны и просили Бога о милости.

Тут только я обратил внимание, что те, кто спал на первом ярусе, отгородились простынями со всех сторон, построив своеобразный «домик». Крышей служил матрац второго яруса, сзади стена, с остальных сторон пущена веревка, на которую, как шторы, нанизаны простыни. Маленький домик, лежишь, никто на тебя не смотрит, и ты ни на чьи рожи не отвлекаешься.

Были умельцы и на втором ярусе «домики» строили, натягивали на ручки кровати веревки и фиксировали ткань, но больше получалось похожим на ячейку, так как «крыша» отсутствовала.

Миллионер Хабиб, в дальнейшем я называл его Олигархом, увидел, что не сплю, предложил мне пару вареных яиц и сок, я не отказался, поблагодарил его и, как и вчера, не спеша съел.

Оказывается, больным в тюрьме положено усиленное питание. Нам дополнительно каждый день давали по куриному яйцу и литру молока. Молоко было ходовым товаром, его добавляли в кофе и по тюремным расценкам стоило 750 миллимов за литр. Али, Фаузи, Абдуразак и Авери свое молоко продавали.

Моджахед Мохаммед Авери был самым нищим представителем нашей камеры. Родители у него старые, жена не работала, воспитывала двоих детей. Брат от него отказался, узнав, что он ваххабит, сестры вышли замуж, и одна жила в Ливии, другая — в Судане. Помощь шла только от Аль-Каиды.

Раз в месяц приходили незнакомые люди и приносили жене Авери 500–600 динаров, деньги не большие, но хватало, чтоб не умереть с голоду и раз в неделю отнести мужу в тюрьму продуктовую передачу.

В этой организации существует целый сектор, который отвечает за финансы. Они собирают деньги с тех арабов, кто сумел разбогатеть и выбиться в люди. Негласно, но хоть раз да перечислил деньги в фонд джихада каждый арабский богатей. Другое дело, что не всякий в этом сознается. На самом деле лучше заплатить и спать спокойно, ибо ваххабиты обиды не прощают.

Не знаю размер финансовых вливаний, но могу сказать, что каждый воин Аллаха, пострадавший за джихад, пока сидит, может быть спокойным: его семье не дадут умереть с голоду. Не шикуют, конечно, но и милостыню просить не ходят. А многие сидят очень приличные сроки, и все это время их близким помогают. Семьям погибших моджахедов тоже платят какую-то сумму типа пенсии. И чем больше он «подвигов» совершил, тем выше выплаты, так, по крайней мере, обстоят дела в Тунисе.

Авери пытался сам прокормиться в тюрьме, но так как официальную работу ему не давали, старались дальше тюремного дворика не выпускать, он продавал свое молоко, чинил другим зэкам обувь и одежду. Деньги тратил на кофе и сахар, без которых арабский зэк не мыслил своего существования.

После подъема камеру вывели на утреннюю проверку, не вышли только бывший полицай Салах, «авторитет» Эссамир, они никогда не выходили, и я, потому что не мог. Иногда проверки затягивались на полчаса, то дежурный надзиратель «застрянет» где-то по дороге, то возникают проблемы с другими камерами, и пока там наводят порядок, мы стоим. Даже Олигарх терпеливо стоит, переминаясь с ноги на ногу, а что делать? В тюрьме, как в бане, все равны!

Конечно, потешно смотреть, как нашу камеру проверяют, здесь строят по пять человек в ряд, для удобства. А нас 15–18 человек. И рядом четвертую камеру строят. Они наши соседи, и на прогулку мы всегда с ними выходим, их 150–160 уголовников.

Интересно смотреть, как они строятся. Непрерывным потоком вытекает толстая змея из человеческих тел и укладывается в широкую колонну. Процесс занимает минут десять, вот их пересчитали, и таким же потоком заползает обратно, еще десять минут. Бывал я в этой камере, там находились приятели еще с «пятерки», трехъярусные кровати и проход завален человеческими телами под завязку, жуть! Зато в наличии два толчка.

Из новых сокамерников работал один Бужня, он при канцелярии переписывал какие-то бумаги и получал за свою работу 120 динаров в месяц и право на очередную амнистию.

Уголовник Эссамир тоже числился работником душа, зимой топили котел на солярке, грели воду и раз в неделю старались, чтоб все зэки помылись — профилактика кожных болезней. Так после того, как все помоются, надо было все вымыть и высушить. Эссамира я назвал Болтуном за неумную тягу к разговорам. Даже когда спал, у него язык ворочался, и он проговаривал слова.

Сам Болтун ничего не мыл и не сушил, он просто числился, получал за это 90 динаров в месяц и право на амнистию. За него это делали другие. Он заходил в любую камеру, опытным взглядом выбирал из толпы нужных людей и, не повышая голоса, отправлял их в душ, где те драили и скоблили вверенный ему объект. Сам Болтун в это время пил кофе с «дружбанами» и рассказывал очередную байку.

Самое удивительное, но ему ни разу никто не отказал. Из нашей камеры он никого никогда не «припахивал», а вот из других — каждый день. Он никого не бил, не угрожал и не ошибался в своем выборе. За долгие годы, проведенные в неволе, научился очень хорошо разбираться в людях. Он знал, что вот этому скажи, и тот будет и мыть, и драить, и постирает тебе носки и портки, а вот этому скажешь — может и в морду дать, несмотря на то, что ты там какой-то «авторитет».

Эссамир свободно мигрировал из одной камеры в другую, навещая многочисленных дружбанов. Поначалу администрация была против таких вольностей, и когда его вытолкали взашей из очередных гостей, я тому свидетель, он начал орать, что ущемляют его права, что он вскроет себе вены, затем залез на подоконник, достал бритву и начал картинно размахивать ею перед собственным горлом. При этом он кривлялся, орал и грозил всяческими карами надзирателям. «Концерт» продолжался около часа. Как он вопил, было слышно во всех самых дальних уголках тюрьмы. В конце концов плюнули и разрешили ему шарахаться до вечерней проверки.

Для меня до сих пор осталось загадкой, почему администрация шла ему на уступки, ведь закрывали же глаза на явные убийства. Летом убили старпера — насильника, после Нового года, в январе, задушили уголовника из соседней первой камеры. А в том, что его задушили, не сомневаюсь. Нашли его в петле над входной дверью, типа повесился, но когда выносили труп, я стоял рядом и видел, что у покойного на шее было две (!) странгуляционные борозды. То есть его сначала удавили, а затем подвесили. Никого не нашли, потому что не искали.

А с Болтуном нянчились, шли на разные уступки, а он кочевряжился, вены вскрою, жизни себя лишу! Ну и вскрыл бы, одним говном меньше стало бы! Возможно, его смерть могла вызвать тюремный бунт с далеко идущими последствиями? Но могла быть и другая причина.

Но вот было у нас в камере два таких кадра, бывший полицай и матерый уголовник. Вот с полицаем-то как раз все понятно, он свой для дубаков. Поэтому вставал, когда хотел, гулял, где хотел, и на проверки не выходил, а с Эссамиром почему либеральничали, не понимаю.

Часам к десяти принесли яйца, багеты, молоко, по литру на брата, вареный картофель. Завтрак! Я уж и забыл, что завтраки бывают, привык уже к двухразовому питанию. Поел еще, попил молока, голод притуплялся, язык стал уменьшаться в размерах и поубавилось шершавости, но мочиться не хотелось.

Вскоре пришел доктор Ибрагим, справился о моем здоровье, я поделился с ним своими опасениями и попросил дать мочегонных. Через полчаса выпил фуросемид, а через час первый раз почти за двое суток сполз с кровати и доковылял до туалета, где справил диурез. Ну, жить буду!

Весь день пил воду, мочегонные и с остановками ходил в туалет, «прочищал» почки. Сокамерники, видя мои мучения, не доставали разговорами и не лезли в душу.

На следующий день мне значительно полегчало, уже не так кружилась голова, начал ходить в туалет без мочегонных, исчезла шершавость на языке, прекратили кровоточить десны, меньше шатались зубы.

Когда в очередной раз делал остановку по пути из туалета до кровати, открылся «домик», и из него вылезла взлохмаченная седая голова европейца. Так я первый раз увидел Рени.

Мне почему-то показалось, что он непременно заговорит по-русски, но француз владел только своим языком и английским. Я не стал карабкаться на верхотуру второго яруса, а остался сидеть на стуле в проходе. Меня обступили обитатели и, пожимая руки, начали знакомиться. Все имена с ходу не запомнил, путался поначалу, но арабы народ с юмором, потому не обижались, а веселились.

Вдруг Рени что-то начал быстро говорить, тыкая морщинистым пальцем в календарь. Мой запас французских слов сводился к «бонжур», «оревуар», «пардон», здесь еще обогатил за счет «цивиль присон» (гражданская тюрьма).

— Я не понимаю, что он хочет? — по-арабски спросил я.

— Он говорит, что сегодня 31 декабря, и завтра начинается новый, 2009 год, — перевел мне Олигарх. — Что во Франции сейчас очень весело, и он бы не отказался от рюмки хорошего коньяку.

— Спроси, а шампанское он что, не пьет?

— Нет, он любит коньяк и виски!

Да, самый любимый с детства праздник приходится встречать в таких условиях. Одно радовало, что не меня одного. Это надо ж забыть, что сегодня Новый год! Мне сделалось грустно, расхотелось беседовать, залез на свою кровать и задумался о превратностях судьбы.

Кто-то плюхнулся на соседнюю койку, я повернулся и увидел моджахеда Авери.

Произнеся традиционное приветствие и получив достойный ответ, он спросил, почему я такой хмурый.

— Так Новый год сегодня, а я в тюрьме! — объяснил ваххабиту.

— А для нас это не праздник! Баловство одно, смена даты.

— Для кого «для вас»?

— Для правоверных мусульман! В России есть мусульмане?

— Полно, в Чечне, например, в Дагестане.

— О, Чечня! Вы, русские, убиваете там наших братьев, ты убивал мусульман? — зло произнес Авери и грозно посмотрел на меня.

— Я вообще-то, доктор жаррах (хирург) и никого не убивал, ни мусульман, ни христиан! Я и в Чечне-то никогда не был!

— Доктор? Доктор — это хорошо, — чуть смягчился моджахед. — А что скажешь на это?

Он протянул мне свою обезображенную руку.

Имел место грубый рубец на передней и задней поверхности левого локтевого сустава. Сам сустав «болтался», амплитуда движений была значительно больше нормы.

— Похоже на пулевое ранение, — высказал я предположение.

— Правильно! Это меня вон его земляки ранили! — радостно произнес Авери и кивнул в сторону пухлощекого толстяка, который о чем-то оживленно беседовал с Рени.

Под взглядом Мухаммеда он весь как-то сморщился и замолчал.

— Не любишь англичан? — поинтересовался я.

— Нет, к англичанам нормально отношусь, хоть они меня и ранили, но я и их солдат немало убил. Ненавижу американцев!

— Почему?

— Англичане — воины! Когда мы нападали на них в Ираке, они не убегали, даже если нас было гораздо больше, а всегда принимали бой и не трусили, сражались храбро! А американцы — трусы. Даже если один моджахед и выстрелит в их сторону, то убегают, а потом начинают по тому месту бить с пушек, посылают самолеты, вертолеты и долбят часа два, там давно уже никого нет, а они все стреляют, потом на танках, БМП едут осматривать.

— А зачем ты пугаешь того зэка-англичанина?

— Да я просто шучу! Когда мы брали в плен америкосов, то я отрезал им головы, снимал на видео и отправлял в Америку, чтоб матери больше не посылали своих сыновей убивать мусульман. А если попадался англичанин, то мы его обменивали на своих арабов, не причинив вреда, потому что они хорошие противники, мы таких уважаем, а трусов убиваем.

— И ты все это рассказывал англичанину?

— Да! — весело сказал Авери. — Я же ему не хочу голову отрезать, пусть живет.

— А француз?

— Французов я не люблю, они угнетали мою родину, но это старик, я тоже ничего плохого ему не сделаю. Мусульмане не воюют со стариками.

— А к русским как относишься?

— К русским — не знаю, вот ты первый, кого я вижу в своей жизни. Тем более ты хирург, мне хирурги руку спасли, хотя уже гангрена начиналась. Меня ранили в Басре и в Сирию вывозили десять дней, так как только по ночам ехали. Рука распухла, воняла, было много гноя, но попался хороший хирург, сохранил конечность.

— А ты знаешь, что Россия много помогала арабским странам, в частности, в борьбе с Израилем. Помогает Ливии, Сирии, Египту, Палестине, у нас много студентов и офицеров из арабских стран учатся.

Авери оказался начитанным моджахедом, тут еще наш разговор внимательно слушал ливиец Турку, который подтвердил, что в его стране очень хорошо отзываются о России и что вооружение ливийской армии идет за счет нас.

— О, «Калашников»! — внезапно завопил моджахед. — «Калашников»! РПГ (ручной противотанковый гранатомет)! Знаю! Я в Ираке с ними воевал! Я гранатометчиком был, сколько танков подбил! Да, это же Россия! Ну, ты друг!

— Да, «Калашников» и РПГ — это наше оружие, — подтвердил я.

— Слушайте все! — заорал Авери. — Этот человек из России мой друг, кто его обидит — будет иметь дело со мной!

Так через автомат Калашникова и РПГ у меня появился новый «дружбан» в лице злобного моджахеда Авери.

— Научишь меня русскому языку? — неожиданно спросил очередной сахби. — Хочу говорить, читать и писать по-русски.

— Без проблем! — дал я свое согласие. — Вот оклемаюсь и приступим к занятиям.

В камере облегченно вздохнули, раз ваххабит записал меня в свои «дружбаны», драки не будет и скандалов тоже. Подошло время очередного намаза. Те, кто молился, пошли совершать омовение — мыть руки и ноги, а после расстелили коврики и повернулись лицом к Мекке, у нас это было в сторону входной двери.

Пока большинство молилось, ко мне подошел англичанин и, озираясь, стал что-то скороговоркой говорить, ежесекундно оглядываясь. В школе и институте английский «прошел» мимо меня, поэтому пришлось ждать переводчика. Он возник в виде пахана Бужни, который, отработав, пришел в камеру.

— Бужня, переведи, что он хочет?

— Говорит, чтоб я боялся Авери, он страшный человек, он его очень боится, так как тот отрезал живым людям головы.

— Передай, что я понял и постараюсь быть осторожным. Я знаю, что он убивает людей, убивает, а затем ест их, особенно толстых и упитанных наркоманов, — взглянув на испуганное, трясущееся лицо толстяка добавил: — Хотя нет, последнее не переводи.

Бужня оценил мой юмор и, пожалев англичанина, не стал переводить целиком. В это время молиться закончили, Авери встал с пола и, складывая коврик, свирепо посмотрел на Эдгара, сдвинув брови к переносице, и громко клацнул зубами. У бедняги штаны сделались мокрыми, и он побежал в туалет их менять. Все вокруг заржали, а моджахед смеялся больше всех, с юмором, оказывается, у него тоже все было в порядке.

После последней вечерней молитвы Авери залез в свой «домик», он спал прямо подо мной, заявив, что не будет встречать Новый год. Али с Фаузи ловко и быстро отдраили камеру и толчки, наведя вечерний порядок. После того как полы высохли, расставили столики, стулья, накрыли их чистыми газетами и расставили пластиковые стаканы и тарелки. До Нового 2009 года оставалось 30 минут. Откуда-то извлекли настоящий торт. Оказалось, его заказал Олигарх по своим каналам, разрезали по количеству едоков пластиковыми одноразовыми ножами, не забыв и про моджахеда, утром съест, приготовили бутылки с местной газированной водой «Буга». Расселись вдоль столов, кому не хватило места на стульях, сели на кровать, меня усадили сбоку, чтоб было видно телевизор.

По TV весь день били в барабаны и дули в зокру, к вечеру разбавили горловым пением (тоже на любителя). Ближе к полуночи на экране появился Бен Али, который толкнул речь в своем стиле, что этот год прожили хорошо, а следующий год проведем еще лучше, что он как мудрый политик и отец нации будет и дальше вести свой народ к процветанию. Ну, в общем, без него никак!

В полночь заиграл национальный гимн, на экране все вытянулись во фрунт, в камере же, мягко сказать, проигнорировали. Открыли газировку, разлили по стаканам, поздравили друг друга с праздником. Выпили, закусили тортом. На экране упитанные бабы стали трястись и подметать сцену волосами под звуки тамтамов. А сзади них взвод толстых арабов упражнялся в пении горлом.

Эссамир переключил на итальянский канал «Районо», и мы стали смотреть, как встречают Новый год в Европе. Фейерверки, снег, мишура, много веселых румяных лиц. Все танцуют, поют, радуются смене года. Начался шикарный концерт, где красивые девушки в обалденных нарядах зажигали в большом зале, все прилипли к экрану, пуская тягучую слюну, а я пошел, вернее сказать, пошаркал спать.

Взобравшись на кровать, залез под одеяло. Вот и 2009 год наступил, уж он точно должен быть годом моего освобождения, в каком только месяце и что меня еще ожидает, какие сюрпризы готовит судьба? Как там мои родные, как близкие Натальи? Когда к этому чертову следователю вызовут? Когда письма получать стану? С такими невеселыми мыслями незаметно погрузился в сон, не помешало даже буйство красок и музыки на голубом экране.

Глава 25

В первый день нового года, по обыкновению, проснулся рано. Работал телевизор, показывая каких-то итальянских деятелей, дающих непродолжительные интервью, видимо, делились впечатлениями от праздника. На проходе стояли неубранные столы и посуда. Из бодрствующих был только один Авери, он сидел возле двери на коврике и читал молитву, остальные не смогли встать, так как недавно легли, всю ночь пялясь на легко одетых красоток.

После молитвы, увидев, что я не сплю, подошел ко мне. Поздоровались, я сообщил, что ему оставили кусок торта и газировку. Он поблагодарил и попросил разделить с ним трапезу. Чтоб не обидеть его, слез с кровати и сел за столик напротив. Мы доедали остатки торта и допивали газировку, он был всего на год младше меня, поэтому я особо не стеснялся.

— Мохаммед, а ты что, никогда не праздновал Новый год?

— Почему? Праздновал, я до 27 лет вел обычную жизнь.

— А что случилось в 27?

— Я стал верить в Аллаха.

— А до этого не верил?

— Нет, до этого не верил, был местным бандитом. Я сам из поселка Мсекан, это недалеко от тюрьмы. Закончил школу, потом отслужил в армии (в Тунисе срочную службу служат год), выучился на строителя, занимался кикбоксингом. Пил водку, гонял на мотоцикле, с женщинами, ну, ты понял?

— Да, понял. Я тебя слушаю.

— В 1994 году началась гражданская война в Руанде, и туда отправляли батальон «Голубых касок» из состава тунисской армии. Я записался на год в контрактники и поехал воевать в Руанду. Потом как-нибудь расскажу. Там всякого насмотрелся. Когда вернулся, то с головой не все в порядке стало. Дрался, спутался с бандитами, меня все стали бояться, думал, так и надо, что самый крутой теперь. Потом в 1996 году посадили, за драку дали два года. В тюрьме тоже дрался, ну ты сам знаешь, в «пятерке» насмотрелся, поди?

— Да уж, насмотрелся, — вздохнул я.

— Год отсидел, еще круче стал. Мне ж в драке мало равных было, больше 20 лет кикбоксингом занимался, с шести лет, чемпионом был. Но потом встретил одного человека, он за убеждения сидел. Поговорил со мной, сказал, что неправильно живу, что в ад попаду вместо рая. Коран стали вместе читать, он мне все объяснял. И прозрел я, понял, что правду этот человек говорит, что нельзя пить да гулять, надо и о душе подумать. Когда освободился, то с дружками порвал, стал в кружок исламистский ходить, там хороших людей встретил. Потом в Ливию поехал, там лагеря для моджахедов были, мы должны были в Палестину после ехать, братьям-арабам помогать с евреями воевать. Год в лагере пробыл, изучали оружие всякое, мины, взрывчатку, рукопашный бой, читали Коран.

— Мохаммед, а из каких стран мусульмане в этом лагере обучались?

— Да из многих, не только арабы учились, были и из Узбекистана, и из Чечни, и даже из Индонезии, отовсюду. Но потом что-то не срослось, когда Каддафи эти лагеря разогнал — в Тунис вернулся. Стал дальше Коран изучать.

— А как ты в Ирак попал, почему не в Чечню, не в Афганистан?

— А это куда амир скажет. Есть верховный амир Туниса, ему Бен Ладен говорит, например: надо от вас послать сто бойцов в Чечню, сто в Афганистан, пятьдесят в Алжир. Тот уже и решает, кого куда послать. Я просился в Чечню, но мне сказали: пока ты здесь нужен. А когда Хусейна америкосы сбросили, то сказали, езжай в Ирак, помоги нашим братьям. В конце марта 2003 года я уже был там.

— А что, можно из Туниса в Ирак улететь? И кто билет покупает?

— Нет, в Ирак прямых рейсов тогда не было. Сначала летишь до Сирии, билет тебе уже куплен и дают на руки. В Дамаске тебя встречают, у тебя опознавательные знаки, например, синяя бейсболка задом наперед надета, на левом плече сумка висит. Подходит человек, спрашивает пароль, ты говоришь отзыв, ведут в дом. Там таких уже человек десять сидит. Ночью на машине привозят в деревню на границе с Ираком (он озвучил название деревни, но я не запомнил) и передают следующим людям. Те уже переводят через границу и везут в иракскую деревню. Там пережидаешь день, ночью везут в Багдад, в гостиницу. Там уже много солдат скопилось, встречает генерал и спрашивает, кто умеет обращаться с оружием, кто нет. А в это время америкосы города бомбили. Очень жуткое зрелище, когда бомбы и снаряды на город падают. Много убитых было, причем в основном мирное население, это нам еще больше злости придавало. В общем, кто военного дела не знал, тех в отдельный отряд определили и увезли обучать, а нам раздали оружие и сказали, что пока здесь повоюем, потом в Басру перебросят.

В городе тогда много бандитов и мародеров появилось, нам сказали, если их встретим, то валить сразу на месте. У людей горе, дом разбило, а эти шакалы последнее тащат. Почти всех мародеров, что видели, на месте положили.

— У вас форма или какие-то отличительные знаки были?

— Да, у нас повязки на голове зеленые были, где написано: «Ле иллихе илле алла, Магомет рассул алла» (Нет бога, кроме Аллаха, Магомет пророк его).

— Долго в Багдаде пробыл?

— Недолго, с мародерами, насколько смогли, разобрались, затем нас в Басру перебросили. Я гранатометчиком стал.

— А там что, одни англичане были?

— Почему, и американцы были, но англичан больше.

— И долго пробыл?

— Да почти восемь месяцев, потом вот ранили, в Сирию переправили, там руку спасли, хотел назад в Ирак вернуться, но кто-то продал, на границе сцапали. Месяц в сирийской тюрьме просидел.

— А что, сирийцы не сочувствуют иракцам?

— Да поначалу сочувствовали, глаза закрывали, что в Ирак через их границу поток добровольцев шел, а потом евреи и американцы давить стали, несколько раз обстреливали сирийские деревни, те и перестали помогать. В тюрьме, правда, хорошо относились, не били, кормили, молиться разрешали. Там моджахедов много было.

Потом купили билет и отправили в Тунис, а там уже агенты местного КГБ встречают. Арестовали, паспорт отобрали и к себе в тюрьму отвезли. У них в столице своя тюрьма. С виду здание пятиэтажное, а на самом деле в глубину еще три этажа, там камеры, в них моджахеды сидят.

— И много их там?

— Ох, много! Бен Али не любит моджахедов!

— И что там с тобой делали?

— Пытали! За член провода привяжут и током бьют. Потом на дыбу подвешивали и плеткой били. У меня так друга убили, так на дыбе и помер.

— И ничего им за это не было?

— Нет, конечно, у нас пытки разрешены. Три месяца били, но я говорил, что никого не знаю, что сам по себе был, в организации никакой не состою, один добровольно в Ирак поехал. Вот так все три месяца и твердил, никого не выдал. Один, мол, был и все. Ну, говорят, давай нам слово, что больше не поедешь туда. Дал им слово, и они отпустили.

— Прям так и поверили и отпустили?

— Так, а на самом деле знаешь, сколько одиночек было? Без всякой организации своим ходом в Ирак добирались. Когда война началась, многие даже требовали, чтоб официально тунисскую армию туда отправили, на помощь иракской, но Бен Али не разрешил. Даже митинги проходили, но без толку.

— Скажи, Мохаммед, а почему иракская армия не стала сопротивляться, надолго их не хватило? Я по телевизору видел, как они танки целые с полными боекомплектами бросали, самолеты годные в песок зарывали, просто со своих позиций убегали. Американцы без боя практически Багдад взяли. Почему?

— Трудно сказать, много предателей и трусов было, боялись американцев. В основном воевали мы, моджахеды. Армия разбежалась, и тогда перешли к партизанской войне, делали засады, минировали дороги, нападали, наносили удар и исчезали.

— То есть линии фронта как таковой не было?

— Поначалу что-то типа этого было, но потом, когда армия разбежалась, стали партизанить. И основное сопротивление оказывали ваххабиты.

За разговорами незаметно наступил рассвет, выключили свет, шел десятый час, но подъема не было, видно в честь Нового года надзиратели решили дать выспаться зэкам.

Мы продолжили разговор. Разумеется, все, что поведал мне Авери, он рассказал не за один присест, я просто суммировал всю информацию, которую получил от него за полгода совместного сидения.

— Мохаммед, а как ты сюда-то попал, раз тебя отпустили?

— Да как все! Когда из КГБ отпустили, я женился, сын Хамза родился, работал строителем, но часто нелегально мотался в Ливию, там у нас свои базы обустроены, где мы собирались и решали свои дела.

— А что, через границу свободно можно перейти?

— Можно, конечно! Там, где Сахара, вообще практически не охраняется, патрули иногда ездят и все. При желании я тебя в Ливию хоть сейчас с закрытыми глазами переправлю.

— А тебя что, не контролировали кагэбэшники?

— Конечно, проверяли, паспорт забрали, нельзя было на остров Джербу ездить, в выборах участвовать и каждую неделю отмечаться в местном филиале КГБ.

— А что там, на Джербе?

— На этом острове еврейская община живет, тысяч 20 человек, друзья Бен Али. В 2006 году братья-ваххабиты их синагогу взорвали, с тех пор, кто был замечен в связях с Аль-Каидой, не имеет права попасть на остров. Поставили полицейские кордоны, которые нашего брата и близко к ним не подпускают.

— То есть тебя лишили многих прав, и ты тайком мотался в Ливию?

— Да, тайком. Я был проводником, переправлял наших товарищей, которым грозила опасность в Тунисе. Но нас предали, КГБ Туниса и Ливии договорились и в один прекрасный момент окружили нашу базу. Это был большой дом на окраине Триполи. У нас было оружие, отбивались целый день, но потом подогнали танк и разнесли дом в щепки, почти все погибли. Мне удалось уйти в Тунис. Через неделю пришли за мной, кого-то захватили раненым, и он предал меня.

Снова отвезли в столицу, пытали три дня, но я молчал. Тогда они захватили мою жену, та была на седьмом месяце беременности. Стали бить на моих глазах по животу и прикладывать ток к грудям, тут я не выдержал и заговорил.

— Неужели они пытали беременную женщину? Не боялись, что вы потом их найдете и убьете?

— Они и не то могут сделать, особо несговорчивых могут и изнасиловать. Знаю случаи, когда член и яйца мужчинам отрезали, а женщинам груди. Но они все в масках ходят, лиц не открывают, как их потом опознаешь? На суде я потом заявил, что все признания выбили под пыткой, но судья и слушать не захотел, дал 20 лет. Подал апелляцию, пять лет скостили.

— А долго ждал суда?

— Полтора года, сидел в столичной тюрьме. Потом верховный амир Туниса назначил меня амиром Сусса, моего предшественника забили до смерти в тюрьме КГБ, и я добился перевода в эту тюрьму.

— А что, верховный амир в тюрьме?

— Да, сидит, ему 25 лет дали, но он и оттуда руководит движением.

— А попадает под амнистию?

— Это как Бен Али решит, но я думаю, он же не вечный, восьмой десяток как-никак разменял.

— А с женой после пыток все хорошо, родила?

— Да, слава Аллаху, все нормально, родила дочку, я, правда, ее еще не видел, маленькая пока, а сына приводила ко мне. Хороший мальчик, вырастет — моджахедом станет!

Расчувствовавшись, Авери показал фото своих детей. Мальчик одет в специально сшитую для него пятнистую военную форму и подпоясан игрушечным кинжалом, девочка одета в простое платье и увешана сережками и многочисленными бусами.

— Амир Хаттаб! — сказал ваххабит, любуясь сыном. — Слыхал про такого, он в Чечне против кяфиров воевал?

— Да, что-то читал, а ты его откуда знаешь?

— О, это мой кумир, тут есть моджахеды из его отряда. Когда сын вырастет, я хочу, чтоб он стал как Хаттаб.

— Неужели ты готовишь сына для войны? Ты разве не любишь его?

— Очень люблю! Но если б он, надев пояс со взрывчаткой, взорвал вместе с собой президента Америки или Израиля, я был бы самым счастливым человеком в мире!

Похоже, он не шутил! Это насколько ж надо быть пропитанным идеями ваххабизма, чтоб даже не щадить собственного сына.

Дальнейшее общение с этим человеком меня ставило в тупик. Авери был неплохо образован, хорошо знал французский язык, неплохо разбирался в истории, географии, политике, если видел, что обижали слабого, то заступался, мог последнюю рубаху с себя снять и отдать нуждающемуся. Если у него была еда, то всегда делился с теми, кто в тот момент был обделен ею. Нормальный с виду мужик, справедлив, честен, бескорыстен. Но как только касались вопросов религии, то в нем просыпался жестокий моджахед, готовый во имя Аллаха отрезать голову неверному. Как уживались в нем и добродетель, и неоправданная жестокость одновременно?

Около десяти дверь открылась, в камеру вошел дежурный надзиратель, пересчитал нас по головам и не стал выводить в коридор. Сегодня был праздничный день. А посему разрешалось посещать знакомых из других камер, всем, кроме ваххабитов.

Часам к одиннадцати камера опустела, у всех были какие-то «дружбаны», знакомые, земляки. Авери под страхом силуна (карцера) нельзя было покидать камеру, я в силу слабости не мог навестить «пятерку». Но Титти вскоре сам ко мне пришел, справился о моем здоровье, рассказал, как они встретили Новый год. По большому счету, кроме негра, видеть из своих бывших сокамерников больше никого не желал, ну разве что камерунца Кемару.

Титти пробыл до ужина, отобедал с нами, принесли целую бадью кус-куса. Поинтересовался, не хочу ли назад к ним вернуться, я ответил, что пока нет. Тот факт, что один сплю на кровати и ем за столом, сидя на стуле, перевешивает многое. Он порадовался за меня, и, удаляясь, напомнил: если что, милости просим назад.

Первые два дня нового года прошли для меня без особых эксцессов, самочувствие улучшалось, к вечеру второго января я уже ходил, не шатаясь, зубы почти не качались, десны не кровоточили, диурез восстановился.

Я помнил, что третьего января должен был пойти в школу, и доктор сообщит мне насчет посмертного диагноза Наташи.

Второго января заработал тюремный магазин, попросил пахана купить мне две толстые тетради в 96 листов, что он и исполнил. Решил вести дневник и завести отдельный словарь для новых слов. До этого арабские слова русскими буквами записывал на отдельных листочках, часть из них порвалась, часть стерлась, решил переписать все в тетрадь в алфавитном порядке.

И с этого дня стал вести дневник. Вначале я вкратце рассказал, что со мной произошло за предыдущие полгода, а после каждый день фиксировал все то, что происходило за день, буквально по часам. Писал мелким убористым почерком, да так, что и сам потом с трудом понимал, чего накалякал. Такую меру я предусмотрел на случай попадания сей тетради в нежелательные руки. Даже если кто и передал бы цензору, то, думаю, мне бы ничего не грозило.

В дневнике, не стесняясь, высказывал весьма крамольные мысли насчет тунисского правосудия и власти, как верховной, так и на местах. Не забывал фиксировать все те безобразия, что окружали меня. Одним словом, если перевести мой дневник на арабский и отдать куда следует, то «червонец» был бы точно обеспечен.

К концу заключения исписал всю тетрадь и начал вторую. Жаль, пришлось бросить в камере. Когда освобождался, мне уголовнички сказали, что на выходе будут «шмонать» и дневник обязательно отберут. С тяжелым сердцем оставил его в камере, ежедневный свой труд в течение шести месяцев оставил на кровати! Взял только словарь.

Самое обидное, что мое освобождение пришлось на вечернюю пересменку надзирателей. Меня не только не обыскивали, а вообще даже близко не подходили. Так было обидно! Можно было вынести все, что захочешь, но возвращаться не стал, плохая примета! А я человек суеверный!

Ложась спать вечером второго января, долго ворочался, не мог уснуть, не от холода, нет. Хотя изо рта струился легкий пар и был одет как капуста, плюс шапка на голове и под толстым одеялом. Нет, я не мог заснуть от мысли, что наконец узнаю, от чего, по версии тунисских судебных медиков, скончалась Наташа.

Глава 26

Мудир не обманул, третьего января около 10 часов утра за мной пришел моршед и сказал, что отведет меня в школу. Чувствовал себя довольно сносно, утром успел позавтракать вареными яйцами и выпить кофе, так что был готов к пополнению багажа знаний.

Медресе располагалось в новом тюремном здании, знакомом еще со времен летнего концерта.

Двадцать учеников в возрасте от 25 до 60 лет, рожи — не приведи господи во сне увидеть. Моршед представил меня молодому преподавателю, профессору философии местного универа по имени Омар.

Узнав, что я врач, он обратился ко мне попеременно на французском и английском языках и очень удивился, узнав, что говорю только по-русски и по-арабски. Целый месяц этот философ бухтел, почему в России доктора не знают даже английского. Он даже засомневался, доктор ли я вообще? Только разговор с местным врачом Ибрагимом расставил все по своим местам. Тот подтвердил, что я самый настоящий хирург, причем оперирующий.

Учителя Омара можно понять, каждый арабский доктор говорит на двух, а то и более европейских языках. Вот как ему объяснить, что у нас в стране врач говорит только на родном языке, и знание иностранного — скорее исключение, чем правило. Да и зачем большинству докторов, особенно работающих в глубинке и на периферии, английский или французский?

В арабских вузах обучение идет на этих языках, вся документация и отчеты тоже. Не владея языками, ты не сможешь учиться и работать, это привили арабам еще колонизаторы, да так и сохранилось по сей день.

Все чаще стали звучать призывы перейти на арабский, но пока в Тунисе, по крайней мере, французский язык еще держит пальму первенства. Тунис зависим от Франции, поэтому проще арабу выучить французский, чем французу арабский.

Посадили меня на первую парту с 27-летним амбалом по имени Сэми. Потомственный вор, он ни дня не ходил в школу, а тут вдруг загорелся научиться читать и писать, благо впереди еще три года, время позволяет.

Алфавит я уже знал, поэтому очень удивлял своих «одноклассников» и учителя в быстроте усвоения материала. Я не стал признаваться, что на это у меня ушло почти полгода.

Каждому выдали учебники, разработанные министерством образования специально для великовозрастных Митрофанушек, по которым мы и занимались. Философ знал свое дело хорошо. Три часа пролетели незаметно, по крайней мере мне все было понятно и усваивалось легко. «Одноклассничкам» же наука давалось тяжело, слышно было, как скрипят их мозги. Вот стянуть что-нибудь или морду кому набить, они в два счета организуют, а выучить букву родного алфавита уже тяжело.

Из 21 человека, пришедших на первое занятие, через полгода «уцелело» только девять. Нет, они не «откинулись» из тюрьмы раньше экзаменов, так как на учебу брали только тех, у кого срок заключения совпадал со сроком обучения, просто не смогли освоить программу и перестали ходить. Я, правда, тоже не дотянул месяц до экзамена, но уже по причине своего освобождения.

С занятий пришел как раз к обеду, сегодня давали макароны с перцем, но еда не шла в горло, я ждал известий от доктора. Сокамерники лезли с расспросами, им было интересно, как прошел первый урок. Стараясь немного отвлечься, принялся рассказывать про местное медресе, но не прошло и десяти минут, как посыльный от доктора позвал меня в медпункт.

— Добрый день, Ибрагим! — входя в медпункт, произнес я.

— Здравствуй, Иван! — поздоровался доктор. — Как твое здоровье? Как диурез?

— Спасибо, все хорошо! Но ты ж не только за этим меня позвал? Узнал что?

— Узнал, не буду тебя томить, поговорил я со своим приятелем, он поднял архив. В общем, причина смерти — панкреатит, как ты и предполагал.

— Панкреатит! — повторил я. — То есть нет никакого разрыва печени?

— Нет! Причина смерти геморрагический панкреатит. Повреждений внутренних органов не было. Имелись ссадины на кожном покрове, но они на летальный исход ну никак не могли повлиять, настолько были ничтожны.

— Ну ссадины понятно, это следы от падения в бассейне, — задумчиво произнес я. — Непонятно, откуда «разрыв печени» взялся? И почему меня в тюрьму упрятали? Если смерть наступила от заболевания, то нет состава преступления! А почему я здесь?

— Иван, я не знаю, почему ты в тюрьме и кому это было нужно. Ясно, что ты не виновен, но я не следователь, а на эти вопросы может ответить только он. Тебе нужно встретиться со следователем.

— Да, что-то здесь не так. А на каком языке был протокол написан?

— На французском, а что?

— А по-французски «панкреатит» и «разрыв печени» одинаково звучат?

— Нет, по-разному, — ответил Ибрагим. — Ты хочешь сказать, что кто-то умышленно изначально дал неверную информацию?

— Я пока, кроме того, что сижу невиновным, ничего не могу сказать. Но факт остается фактом, кто-то либо нарочно, либо специально дал информацию о разрыве печени. Причем, когда меня посадили, у следака еще не было самого протокола вскрытия, и он знал о нем только со слов того, с кем говорил, а говорил он с тем, кто ее вскрывал.

— Да, все так запутано, — произнес доктор.

— Ибрагим, а ты не знаешь фамилию доктора, делавшего вскрытие.

— Знаю, это профессор Межди.

— Межди, значит, — задумчиво произнес я. — А почему мне не дали с ним поговорить, как ты думаешь?

— Не знаю, решай со следователем, я что обещал, то сделал. Я всего лишь доктор.

— А твой друг не может передать копию протокола мне?

— Нет, ты что! Протокол вскрытия отдается следователю, а он в журнале регистрации посмотрел диагноз и все.

— А он ничего не мог перепутать?

— Да ну, что тут, каждый день русские туристки умирают?

Я вернулся в камеру еще мрачнее, чем ушел из нее. Вопросы добавились. Если Наташа умерла от заболевания, то почему меня закрыли в тюрьме? И кто пустил «утку» насчет разрыва печени? И главное зачем? И почему меня держат в информационном вакууме? Получается, что есть тот, кому выгодно мое заключение, но кто он?

Ворочался с боку на бок, но ответов не находил, ничего путного в голову не шло. В камере почти все спали, после обеда шел сон-час, не было только Болтуна и Бужни. Да Абдуразак, несостоявшийся доктор, лежал через проход и читал французский роман.

Видя, что я не сплю, перебрался на соседнюю со мной кровать и заговорил. Зная, что я доктор из России, решил сравнить систему здравоохранения наших стран. Честно говоря, мне было не до него сейчас, но он прилип, как назойливая муха, и не отставал.

Через минут 15 я понял, что он довольно хорошо знаком с медициной и ее организацией в Тунисе. Мне нужно было знать, как работает судебная медицина. Естественно, он задал вопрос, зачем мне это надо. Пришлось ему все рассказать.

Я был в таком удрученном состоянии, что хотелось найти «свободные уши» и излить душу. А тут такой подходящий вариант, медик, разбирается в местных «подводных» камнях искусства врачевания, не надо объяснять про разрывы печени и панкреатиты. Тема для него знакома.

И тут произошло то, чего я так долго искал. Я получил наконец ответы на почти все свои вопросы. Но по порядку.

Подойдя к тому месту, как я беседовал сегодня с доктором, Абдуразак внезапно спросил:

— А ты в каком отеле жил? Ну, где твоя подружка умерла?

— «Шамс эль хана». А что?

— А доктора не Усама часом звали?

— Не знаю, как его звали, а ты что, знаком с ним?

— Он длинный, под два метром роста, с такой квадратной челюстью? — проигнорировав вопрос, дальше расспрашивал Абдуразак.

— Точно, он! — почти вскрикнул я. — Да, шпала такая нескладная и резкая прогнатия (выпирающая нижняя челюсть)! Такого век не забудешь!

— Ну, тогда все понятно. — Араб был в этот момент похож на сытого кота, потягивающегося на кровати, того гляди замурлычет. — Я тут всех докторов в отелях знаю! Я ж немного после института подрабатывал в отелях, приличные деньги имел, один визит 50 динаров. Как раз сеть отелей «Хана» я и обслуживал, пока этот Усама меня не вытеснил, у него большие связи, можно сказать, из-за него в Ливию и уехал, так как больше нигде не смог врачом пристроиться.

— Ну и что с того?

— А ты знаешь, как его фамилия?

— Нет, не знаю! Да в чем дело?

— Его имя Усама Межди!

— А как фамилия доктора, делавшего вскрытие? Тоже Межди! Профессор Межди — родной дядя Усамы Межди! Он его и пристроил в отель на мое место! Сечешь?

Меня словно громом поразило! Ну конечно, все так просто! А я голову ломаю!

— Абдуразак, а ты ничего не путаешь? Может, однофамильцы?

— Какие однофамильцы? Дядя его у меня судебку вел, а Усама на год позже учился. У дяди подвязки везде: и в прокуратуре, и в полиции, и в тюрьме.

— Да, а откуда этот Усама русский язык знает, я думал, он у нас учился?

— Да мать у него русская, вот и знает.

— Ясно! Получается, этот Усама прохлопал воздушную эмболию, так как сразу в нескольких номерах капельницы ставил, бегал все туда-сюда. Второпях не заметил, что воздух в системе остался, когда предыдущая капельница закончилась. Воздух из системы не стравил, а следующую поставил, он в вену и пошел. Поэтому она капельницу вырвала и умерла стоя! Она погибла от воздушной эмболии!

— Похоже на то, — согласился Абдуразак. — Когда тебя в полицию на допрос увезли, он к дяде кинулся, спаси, мол, помоги! Ну а дальше дело техники.

— Да, а меня в тюрьму зачем засадили?

— Как зачем? Чтоб ты в Россию не приехал и повторного вскрытия не потребовал, по горячим следам.

— Да, но воздушную эмболию можно только при первичном вскрытии выявить, а потом никак!

— Эмболию да, при первичном! А панкреонекроз можно подтвердить или опровергнуть и при повторном. Может, там и был панкреатит, раз ты его клинически видел, но не думаю, чтобы от него она так быстро умерла.

— Совершенно верно! — согласился я. — Клиника была, но когда я пошел за водой, боли прошли и живот при осмотре был мягкий и безболезненный. А тут вдруг за полчаса, что я отсутствовал, умерла, и написали панкреатит.

Теперь, после разговора с Абдуразаком, я понял, что стал жертвой обыкновенной подставы. По чудовищной халатности тунисского доктора Наташа умирает от воздушной эмболии. Чтобы скрыть преступление и остаться «чистеньким», перекладывают вину врача на меня. Для этого, воспользовавшись родственными связями, скрывают воздушную эмболию, истинную причину гибели девушки, пишут панкреатит, который действительно имел место, но не в такой смертельной форме. А по телефону говорят о разрыве печени. Этого достаточно для ареста, меня в клетку — и все шито-крыто.

Остается еще опасность, что родственники без моего ведома могут захотеть организовать повторное вскрытие, но надо убедить их этого не делать. А для этого надо убедить консула, что я убийца и им все ясно, дело только за приговором.

Уже вернувшись в Россию, убедился, что так оно и было. Родственников убедили не делать повторного вскрытия, объяснив, что и так все понятно, мол, убил он ее, доказательств выше крыши, зачем мертвых тревожить? Все!

Только я вот не согласен! Получается, из меня сделали козла отпущения, а истинные виновные наказания избежали!

Теперь, когда мне раскрыли глаза, стало понятно, почему никто не обращал внимание на то, КАК умерла Наташа, не проводил следственный эксперимент и не вел следственных действий.

Возможно, если бы наш консул с первого дня моего ареста проявил кипучую деятельность, то результат был бы иным. А если б еще и привлекли нашего российского доктора, попросили б кого-нибудь из хирургов наших поприсутствовать при вскрытии, их в Тунисе предостаточно, тем более что произошло оно на четвертый день гибели Натальи, то тунисские эскулапы вряд ли бы отвертелись.

Я понимал, что прямых доказательств вины тунисской стороны на руках у меня нет и вряд ли будут. Если, конечно, доктора Усаму не замучает совесть, и он не пойдет в полицию с чистосердечным признанием. Хотя вряд ли ему дадут совершить такой благородный поступок, если даже он очень захочет, уж слишком много народу в этом деле «замазано».

Ситуация сложная, но надо искать выход, а он обязательно должен быть, нужно только суметь его увидеть. Для начала неплохо бы поговорить со следователем. Но на его порядочность полагаться не приходилось, после того, как он «до конца месяца» отправил меня в тюрьму, доверия к нему не было. Но он на тот момент располагал реальной властью и одним росчерком пера мог освободить меня из-под стражи.

Глава 27

Почти три недели я пробыл в новой камере, за это время полностью восстановился, третий день, как начал восстанавливать физическую форму. Вставал до утренней молитвы, пока все спали, отжимался, приседал, подтягивался на вещевых полках, благо на них здесь никто не спал. За время голодовки и восстановительного периода мышцы значительно атрофировались, поэтому физическую нагрузку давал минимальную. После зарядки обливался холодной водой, далее будил Мухаммеда на молитву.

За это время уже хорошо освоился, выучил и не путал больше имена сокамерников. Три раза в неделю ходил в школу, где стал показывать неплохие результаты. Вел дневник и оформлял словарь. Начал заниматься с Мухаммедом русским языком. На удивление, он оказался башковитым малым и через три недели уже знал сотню слов и выучил алфавит. Я сравнивал его с собой и думал, что если б мне так давался арабский, то можно было бы и в школу не ходить.

Наверно, у всех арабов есть какая-то генетическая предрасположенность к языкам. Иначе чем объяснить их знание двух и более языков?

Я старался найти себе какое-нибудь дело, чтоб хоть на время отвлечься от грустных мыслей. Когда шел в новую тюрьму на занятия, то часто по пути встречал моршеда, и каждый раз я напоминал ему, что жду свидания со следователем. И каждый раз он мне отвечал, что вот-вот меня отвезут к нему. Однажды я не выдержал и заявил, если до первого февраля не отвезут на допрос, то начну новую голодовку!

Две с лишним недели я провел в седьмой камере, но ни разу еще не выходил на прогулку. 15 января решил, что достаточно окреп и пора выходить в «люди».

Первая прогулка на новом месте мне хорошо врезалась в память, что и дату запомнил.

Летом, после памятной драки малолеток, я не знал, куда подевали смутьянов. На самом деле мне было наплевать, что с ними стало, просто их рожи перестали мелькать во время прогулок, и я забыл об ж существовании. А как оказалось, их всех раскидали по другим камерам на «перевоспитание».

Большая часть, около 20 человек, юных подонков попала в первую. Там их немного «причесали», но еще не до конца. «Детство» у них в одном месте пока «играло».

Дворик был идентичен тому, что приходилось наблюдать и раньше, только народу побольше. Но из-за проклятых малолеток нельзя было спокойно ни стоять, ни ходить. Они все время были в движении, создавая из своих тел некое подобие броуновского. Не стояли на месте, все время бегали, толкали друг друга, щипали. Им было весело!

Вот вышел первый раз на новом месте на прогулку, а тут с ходу какой-то мелкий недоносок меня, пробегая, плечом задел, да все бы ничего, но в этом месте ребра сломанные еще побаливали. Сделал ему замечание, а он нет, чтоб извиниться, так развернулся, сделал страшную физиономию и на меня попер как танк. Честно говоря, немного расслабился в «семерке», там контингент другой совсем сидел, все вопросы без мордобоя старались решать. Рано расслабился! Тюрьма не дом отдыха!

Идет этот чижик, мимической мускулатурой играет, маски ужасные из своего лица лепит, думает, испугаюсь и убегу. Не на того напал, парниша! Встретил его прямым правым, он на пятую точку и приземлился. Глазенками завращал, заорал благим матом, типа наших бьют.

А так получилось, что в этом углу одни малолетки находились, из уголовников с понятиями почти никого. Вот эта орава и рванула на меня. Но когда двадцать человек хотят одного побить, то всегда плохо получается, тут главное на ногах устоять. Упадешь — затопчут! А так они друг другу мешают, толкаются только, а по-хорошему «зацепить» не могут. Я по мордасам, сколько сумел, врезал, кровь потекла — значит удачно!

Вывернулся, крайнего дохляка в живот ударил ногой, убогий скрючился, я его за волосы схватил, башку на себя наклонил и к горлу бритву приставил. Хотел давеча выкинуть ее, думал, не пригодится, да видно поторопился.

Стоять, ору, козлы! Будете дергаться — горло ему перережу! Толпа малолеток как вкопанная замерла в метре от меня, глаза из злых в растерянные превращаются, пацанчик, которого я в заложники взял, обоссался со страху.

Все быстро произошло, от того момента, как я во дворик погулять вышел и до взятия заложника, наверно, меньше двух минут прошло. Не зря в свое время месяц почти тренировался, учился бритву из под лейкопластыря на животе молниеносно извлекать. Не прошли даром уроки, сослужили службу.

После того как мне ребра сломали, для себя решил, что больше долго драться не буду, просто физически не смогу. Ослаб очень в тюрьме, тем более девятидневную голодовку недавно перенес. Вон с десяток ударов сделал, и «сдох» сразу, стою, отдышаться не могу, легкие аж наружу выворачиваются, свистит все. Какой из меня боец сейчас? Вот и решил недавно, если кипиш какой, то либо бритвой резать, либо заложников брать. Тут выбирать не приходится.

Пока я обсосанного паренька грозился — «тау избах гуа киф-кифь алюшь» (сейчас прирежу его точно барана!), остальные зэки подбежали к нам, стукачи в этот момент метнулись за полицаями. У меня было минут пять. Начались переговоры.

Эссамир Баби прибыл раньше надзирателей, быстро «застроил» малолеток, что-то стал объяснять им, жестикулируя руками и выпучивая глаза. Я слов не разбирал, они вылетали из его глотки, как из пулемета. Только все эти засранцы как-то обмякли, скукожились, потупили взгляд и отошли от меня. Прибежал и их пахан со товарищи и стали раздавать малолеткам тумаки.

Эссамир подошел ко мне и мягко попросил отпустить заложника, объяснив, что меня больше никто здесь не тронет. Я поверил ему, убрал от горла сопляка лезвие и пинком направил к своим.

Прибежали полицаи с дубинами во главе с моршедом, начался шум, гам, малолеток поставили на колени и стали охаживать знакомыми белого цвета «приборами», видно, стукачи уже ввели в курс дела, кто начал, и что произошло.

Эссамир шепнул мне:

— Руси, тебя бить не будут, но бритву придется отдать.

— Как это отдать? — возмутился я. — У меня больше нет!

— Не дури, отдай!

— Нет, скажу, что потерял.

— Отдай, они все здесь перероют, никто спать не ляжет, пока не найдут. Засветил — все, отдай!

— Ну не знаю, — засомневался я.

— Я тебе потом другую подгоню, а эту отдай!

Пока мы шептались, малолеток избивали, остальных построили как для проверки, меня моршед пригласил за собой. Вышли в коридор.

— Я все знаю, что здесь произошло, — начал моршед. — Наверное, на твоем месте я бы поступил так же, но ты взял в заложники человека! Угрожал его убить!

— Нет, надо было ждать, пока меня убьют! — с вызовом парировал я.

— Нет не надо, это тюрьма, здесь всякое может произойти, но ты не должен был резать ему горло.

— Я никого не резал, я просто пугал!

— Кстати, а у кого ты взял бритву?

— Нашел! — с честным видом дал я ответ. — Шел по дворику, смотрю, бритва валяется, подобрал, хотел вам отдать, а тут эти козлы! Не успел, в общем, сдать.

— Ну, ладно! Хватит шутить! — вполне серьезно произнес моршед. — Если б ты не был ажнаби (иностранцем), сейчас бы вон с ними на коленях сидел, а после в карцер суток на пять! Понял?

— Понял! — переходя на крик, начал я. — А ты понял, что если вы меня посадили непонятно за что, то должны обеспечить мне безопасность! Фэмэт (понял)? И что если эти ублюдки меня грохнут, то у Республики Тунис будут неприятности, а у тебя в первую очередь! Энта фэмэт (Ты понял)?

И добавил еще пару фраз на великом и могучем, правда, непереводимых и далеко не литературных.

— Бехи, бехи (хорошо, хорошо)! — смягчился тюремный чин. — Ты отдаешь мне бритву, и я забываю, что здесь произошло.

— А если я ее потерял? — полез я на рожон.

— Эсма (послушай)! — теряя терпение, прошипел моршед. — Мы тебе еще две статьи можем добавить! Хранение холодного оружия и угроза убийства, можно еще и взятие в заложники приплюсовать. Это лет на 15 потянет.

— А с каких пор лям (бритва) стало холодным оружием считаться?

— В тюрьме и иголка за оружие считается, что запрещено, то сам понимаешь!

Я не стал спорить, а отдал ему бритву, жалко было расставаться. Привык к ней, еще Тони мне ее подарил. Столько шмонов пережила, но, ладно, свою роль сыграла, жизнь мне спасла, и резать никого не пришлось.

— Когда я на допрос поеду? — в который раз спросил я.

— Скоро, как переводчика найдут, так сразу же и поедешь, может, даже на этой неделе.

— А что с этими будет? — кивнул я в сторону дворика, где до сих пор слышались удары палок и поскуливание избиваемых. Но ответа не получил.

Вот не боятся они так подолгу их бить, не боятся, что помрет кто-нибудь? Или профессионалы свое дело знают, дубасят больно, но не смертельно?

Я вернулся во двор, где стояли обе наши камеры, малолеток по-прежнему били и не разрешали встать с колен. Следом вошел моршед, что-то скомандовал дубакам, и те прекратили истязание. Всех, кто стоял, пересчитали и отправили по камерам, тех, кто стоял на карачках, оставили.

А надо сказать, что в Тунисе зима — сезон дождей. С конца декабря до середины февраля почти каждый день идет дождь. Дворик крыши не имеет, зато грязи и воды с избытком. Поэтому малолетки стояли на коленях на грязном полу, а сверху поливал мерзкий дождик. В отличие от них, проводившие экзекуцию надзиратели были одеты в сапоги и плащи с капюшоном.

Потом я узнал, что зачинщик драки провел трое суток в карцере, а после переведен в новую тюрьму, где его следы и теряются. По крайней мере, я про него больше ничего не слышал. Остальных еще часов пять подержали на коленях под непрекращающимся дождем, после отправили в камеру, где еще всыпали пахан с «дружбанами».

Вернувшись «домой», весь вечер сокамерники только и обсуждали, что мои сегодняшние приключения. Но мнения у всех сошлись, что не будь я ажнаби, то размазали бы дубаки по стенке вместе с малолетками, потому как вначале всех дубасят, а потом уж определяют степень вины каждого. Зачастую и невиновным достается, но это уж издержки тюремной жизни.

Да, расслабляться никак нельзя! Ни на минуту нельзя забывать, где находишься.

На следующий день на прогулке никто не бегал, не скакал, все было «чинно и благородно». Зэки гуляли, развешивали белье, курили, разговаривали. Ничто не напоминало о вчерашнем. Но, несмотря на окружающую умиротворенность, я был предельно собран и внимателен, ходил по дворику, избегая большого скопления людей. За один день я приобрел больше двух десятков врагов. Кто теперь даст гарантию, что кто-то из них не захочет ткнуть меня заточкой в почку или полоснуть бритвой по лицу?

Неожиданно подошли пахан первой камеры с Болтуном.

— Руси, это Омар, он капран бит вахед, — начал Болтун. — Он хочет извиниться за своих.

— Яум джамиль, Омар (прекрасного дня, Омар)! — поздоровался я.

— Ты извини моих парней, они молодые еще, глупые, — стал оправдываться пахан первой камеры. Затем он крикнул, и вчерашние драчуны несмелой толпой подошли к нам. У большинства, с удовольствием отметил я про себя, на лице бугрились приличные кровоподтеки.

— Ты извини нас, брат! — начали они мямлить нестройными голосами.

— Брат! Не обижайся! Тебя все тут уважают, ты в Рамадан пост держал, Титти спас, никого не заложил, с кем дрался, голодовку выдержал в девять дней, — начали они перечислять мои «заслуги».

— Брат, давай мир? — предложил здоровяк с двумя «подбитыми» глазами, видимо, главный у малолеток.

— Ваши братья в овраге лошадь доедают! — по-русски озвучил свои мысли и по-арабски добавил: — Бехи, салям (хорошо, мир)!

После чего пришлось с каждым обняться и потереться щекой об щеку по арабскому обычаю. Ну все, теперь мы сахби! Хотя дай волю этим новым «дружбанам», вот ни секунды не сомневаюсь, что набросились бы сворой и разорвали на тысячу мелких кусочков, и мертвого бы рвали!

Ну, раз предлагают мир, грех отказываться, лучше слабый мир, чем крепкая война! Тут же меня угостили стаканом кофе, стараясь как можно шире улыбаться, распил с ними этот напиток.

По правде сказать, больше здесь крупных конфликтов не возникало. Через неделю малолетки возобновили броуновское движение. Опять носились как угорелые, правда, стараясь не задеть меня, а если и задевали, то приносили самые большие извинения.

Ребятишки росли, развивались, в отличие от моих ровесников им надо было выплеснуть ту энергию, которой их снабдила природа. У них еще молоко на губах мамкино не обсохло, а их уже лишили этой возможности. По сути, это были дети, которым надо порезвиться и пошалить. Однако этим «деткам» ночью в темном переулке лучше не попадайся!

Большинство сидело за курение конопли, воровство, драки, изнасилования. Побывав в детской тюрьме, где другие правила, они с трудом вписывались в местные.

Но потихоньку-полегоньку и их обламывали, подводя к местным реалиям.

Те из малолеток, кто в тот день стал «дружбаном», больше ко мне не цеплялись. Вновь прибывшим объясняли, чтоб не лезли ко мне, а то плохо кончат. Старшие зэки следили за этим. Но один раз не уследили.

Уже в начале весны перевели очередного малолетку, а тот как узнал, что я русский, то почему-то решил подразнить меня. Такой клоун местного разлива, ходит, кривляется, дразнится, думает, очень весело, на публику играет, дешевый авторитет зарабатывает. Вот этот дурачок ходит по пятам и орет: «Раша! Раша-Наташа! Водка! Горбачев!»

Ходил он так минут десять, идет сзади и походку мою копирует, и «Раша!» выкрикивает, и по сторонам озирается, ищет благодарных зрителей. Я думал, надоест ему, отстанет. Нет, ходит! Резко развернулся, он и не ожидал, да-а-а как залепил ему в ухо ладонью. Он на пол упал, сел и ждет, когда арабы побегут русского бить. А вместо этого капран подошел и еще ему в это же ухо оплеуху приложил. Оно у него после распухло и издалека можно было различить, как дурачок тот погулять вышел, одно ухо нормальное, а другое раза в два больше. Больше недели так ходил.

Одним словом, контакт с местным населением наладил, но душу сей факт грел мало, мне хотелось большего. И вот числа 21 января меня вызвал к себе моршед и сообщил, что нашли переводчика и завтра я еду на допрос. Также он отдал мне книги, переданные консулом и отправленные цензору в Тунис. Странное дело, значит, десять книг цензор смог проштудировать и вернуть их обратно, а письма, по объему куда меньше печатных изданий, не смог? Может, завтрашний день что-то прояснит?

Глава 28

Ночь перед допросом практически не спал, тщательно обдумывал те вопросы, которые хочу задать. Чтоб не забыть, все записал на листочке, получился приличный список. Несколько раз корректировал, переписывал заново, муки творчества продолжались всю ночь. Перед утренней молитвой сделал зарядку, принял холодный душ и лег в кровать, ожидая когда вызовут.

Незаметно уснул, сказывалась бессонная ночь. Проснулся только перед самой утренней проверкой. Весь был, как на иголках, никто точно не знал, во сколько меня вызовут, переоделся в хорошую одежду, подаренную Олигархом, новый белый свитер и синие джинсы, на ногах теплые носки и туфли (по тюрьме ходили в тапочках). Попытался отвлечься и сыграть партию в шахматы с Мономом, но не следил за игрой и продул два раза подряд.

Прошел обед, часовая стрелка неумолимо подходила к трем часам, я знал, что у следователя рабочий день до пяти. Волнение мое усилилось, стали трястись руки. Неужели обманули? Не вызовут? Все, снова голодовка, прямо с сегодняшнего дня! Вдруг пришел полицай и сказал, что должен отвести меня на КПП.

Отвели на КПП, руки сзади стянули наручниками и пихнули в уже знакомый автозак. Ехал один, но железо так впилось в руки, что непроизвольно выступили слезы. Еле дождался, пока доедем до прокуратуры и снимут наручники. На коже лучезапястных суставов остались глубокие циркулярные бороздки.

Завели в знакомый уже кабинет, в котором я был полгода назад, в июне прошлого года. Обстановка не изменилась, та же толстая баба в хиджабе за компом, тот же лощеный толсторожий господин Салах с приблатненными усиками, под портретом своего неувядающего президента. Хотя, стоп! Рожа у Салаха стала гораздо толще, в прошлый раз глазки определялись, а сегодня утонули в жировых отложениях и практически не дифференцируются. И брюшко увеличилось в размерах, в июне пиджак сходился, был застегнут на одну пуговку, а нынче, похоже, пуговицы уже ни к чему, так, для красоты болтаются.

Вместо Рияда присутствовал незнакомый невысокий араб в модных очечках, при галстуке и пиджаке. Он улыбнулся, поздоровался за руку, сказал, что его звать Ахмед и он будет переводить. Я без приглашения сел на свободный стул, достал свой длинный список вопросов и приготовился к конструктивному диалогу. Господин Салах делал вид, что меня нет, изучал какой-то документ на арабском.

— Ахмед, а ты где так хорошо по-русски говорить научился? — задал я вопрос переводчику, воспользовавшись «занятостью» следователя.

— А я в Питере учился, правда давно, двадцать лет назад, — душевно улыбаясь, ответил Ахмед.

— О, а я в Питере живу! А ты где учился?

— В институте физкультуры имени Лесгафта.

— А жил где?

— На Петроградке, комнату там снимал, хорошее было время, — мечтательно произнес переводчик и снова улыбнулся.

— А сейчас в полиции служишь?

— Служу!

Больше спросить не успел, так как господин Салах обратил на меня взгляд.

— Значит, вы хотели меня видеть? — устами Ахмеда сказал следователь.

— Да, хотел! У меня к вам масса вопросов. Вот целый список составил! — для убедительности я продемонстрировал этот самый список.

— Все вопросы потом. Для начала сообщаю, что все обвинения относительно убийства вами Натальи сняты. Вас больше никто в убийстве не обвиняет. Следствие показало, что смерть наступила от заболевания.

— Да мне никто и не предъявлял никаких обвинений, вы ж сказали, что…

— Не перебивай! — оборвал меня на полуслове переводчик. — Слушай, следователь что говорит.

— Ну, раз обвинения сняты, я могу быть свободным?

— Нет, на ее теле обнаружены синяки, они не являются, конечно, причиной смерти, но у нас есть статья за нанесения побоев. Вам переквалифицировали статью «убийство» на «побои».

— Что за бред! Какие побои? Я ж объяснял, что она поскользнулась и упала в бассейне. Или что, она заявление на меня написала, что просит привлечь за синяки?

— Нет, по нашему законодательству заявление не обязательно писать в таких случаях. Есть синяк — можно заводить дело.

— Да мне насрать на ваши гребаные законы! — вспылил я. — Сначала вы без суда и следствия засунули меня в тюрягу, к вашим мерзавцам-уголовникам, без всякого причем обвинения. Потом только узнаю, что убийство на меня вешаете, мол, печень у нее разорвана! Хотя там с самого начала никаким разрывом и не пахло! Там воздушная эмболия была! А чего ты не переводишь?

— А что, я ругань буду переводить, — удивился переводчик.

— Нет, бранные слова не переводи. Остальное-то доведи до следака.

Ахмед что-то торопливо перевел. Салах посмотрел на свой мизинец.

— Ну, все! Разговор окончен!

— Подожди! Как это окончен? Я ж еще ничего не сказал!

— Если у вас есть какие-то свои мысли, то изложите все на бумаге.

— Но я могу только на русском написать.

— Пишите на русском, потом переведут и приобщат к делу.

— Так меня сейчас куда?

— Как куда? Обратно в тюрьму!

— Но раз сняты обвинения в убийстве, то почему в тюрьму?

— Но синяки-то остались, — переводчик широко улыбнулся и от себя добавил: — Да сознайся и дело с концом.

— В чем я должен сознаться, если я ее не бил, она САМА упала в бассейне! И тем более на смерть синяки не повлияли.

— Да ладно, — весело сообщил переводчик, — она же с тобой была, с тобой! Значит, сознавайся.

— Да, логика железная у ваших следователей.

— Да ты радуйся! У нас за убийство минимальный срок 20 лет, а могут и пожизненный дать. А за побои условно дают, если в первый раз, ну максимум год.

— Ахмед, ты не понимаешь, они время тянут! Своих выгораживают! Ты же анатомию, физиологию учил, должен знать, что такое эмболия?

— О, когда это было? Я уж и забыл все.

— Ну, давай, я буду говорить, а ты переводи! Нужно, чтоб он понял про эмболию.

Но следователь уже, нажав невидимую кнопку под столом, вызвал конвоира. Сильная мужская рука тяжело легла мне на плечо. Я встал, конвоир стал подталкивать к выходу.

— Самахни, инежем вахэд дакыка (извините, можно еще одну минуту)? — произнес я.

Следователь удивленно посмотрел на меня, когда я заговорил по-арабски, и кивнул головой охраннику, мол, тормозни, пусть скажет.

— Послушайте, я шесть месяцев ждал этого разговора, а вы даже не захотели меня выслушать! — торопливо начал я на родном языке. — Но так же нельзя! Мы меньше десяти минут разговаривали!

— Все! Разговор окончен! — через переводчика с раздражением в голосе заявил следователь. — Все, что хотите добавить, пишите на русском, мы переведем, да поторопитесь, завтра ваше дело передаем в Дейру. Пишите, чтоб приобщить к вашему делу!

— Когда в Дейре будут рассматривать, сколько у меня времени?

— Думаю, месяц есть! Все, разговор окончен, — еще раз произнес господин Салах и кивнул конвоиру, чтоб выводил меня.

— И последнее, господин Салах, передайте мне, пожалуйста, копию протокола вскрытия!

— Я еще в июне копию протокола направил в ваше консульство! — удивленно произнес следователь. — Они должны были вам перевести и отдать! Все вопросы к ним.

Охранник ловко выставил меня в коридор, так что я даже не успел больше ничего спросить и попрощаться с Ахмедом. Завел руки за спину и надел стальные браслеты. Через сорок минут я уже был в своей камере.

Расстроенный, я лег на кровать. Сокамерники обступили и поинтересовались, как прошел допрос. В двух словах я поведал о так называемом допросе.

— Ну, нормально, статью поменяли, а казия (статья) идреб (побои) — хфив (легкая), — подытожил многоопытный Болтун. — Вполне и условно могут дать, раз первый раз попался, ну максимум год.

— Да о каком сроке речь! — не выдержал я. — Ее убил воздухом арабский врач, а сейчас время тянут, чтоб по горячим следам собственное расследование не начал вести. Сейчас уже поздно что-то доказать, а если еще год отсижу, то и вообще концов не сыщешь! Им просто надо меня здесь задержать! Это же очевидно! Уже любой повод ищут!

— Может, и так, — согласился уголовник. — Только как ты докажешь, что ты прав, а не они?

— Сидя здесь, вряд ли что докажу.

— То-то и оно, для начала неплохо бы освободиться, а могут еще здесь срок добавить. Был бы человек, а статья найдется! Поэтому скажи, что сознаюсь, мол, ударил. Дадут условно и отпустят.

— Нет! — категорично заявил я. — Я не буду себя оговаривать и сознаваться в том, чего не совершал!

Камера разделилась на два лагеря. Одни предлагали сознаться в том, что я являюсь автором синяков на кожном покрове Наташи, другие поддерживали меня и велели поступать по совести. Я не стал ни с кем вступать в дискуссии, а решил действовать так, как считал нужным.

У Бужни была пачка листов формата А4, я попросил с десяток листов, залез на свою кровать, сел по-турецки и, подложив шахматную доску, принялся писать то, о чем не успел сказать следователю сегодня, вернее, о чем он не захотел меня слушать.

Писал три дня. Три дня напряженного труда! Я практически не пил и не ел, пропустил занятия в школе, ни с кем не разговаривал! Целиком погрузился в свои мысли, не знаю, сколько раз переписывал, но каждый раз мне казалось, что я чего-то не договорил, упустил и начинал все по новой. Наконец, последний черновой вариант мне показался самым удачным, и я еще сутки потратил на чистовой вариант. Писал специально печатными буквами, чтоб арабскому переводчику легче работалось.

Наивный, после стольких обманов я в очередной раз поверил арабскому чиновнику! Наконец, работа была завершена, и я, добившись аудиенции моршеда, передал свои записи из рук в руки.

Он заверил меня, что сегодня же лично завезет сей документ в прокуратору и передаст следователю Салаху. Не знаю, в какой точно день он передал, но мои записи попали в руки следователю. Правда, никакому переводчику Салах их не отдал, а положил себе в стол, хорошо хоть не выкинул.

Не догадываясь ни о чем, я с хорошим настроением вернулся в камеру. Мне казалось, что не сегодня-завтра переведут мои показания, передадут в Дейру, и там наконец прислушаются к ним и вынесут справедливое решение, нужно только подождать месяц-другой. Ждать мне не привыкать, поэтому, чтоб отвлечься, возобновил общение с сокамерниками.

Придя от моршеда в хорошем расположении духа, я пригласил Ахмеда Фараха сыграть со мной в шатрандж (шахматы). Будучи представителем местной «золотой» молодежи, он неплохо играл. Правда, не любил проигрывать. По большому счету арабы, если проигрывали, потом трудно соглашались на новую партию. Приходилось специально иногда проигрывать, чтоб не остаться без партнеров.

Играли они зачастую как в фильме «Джентльмены удачи», помните легендарную фразу: «Лошадью ходи! Лошадью». Вот так и здесь, начинаем играть вдвоем, как тут же советчики подсаживаются и своему арабу давай подсказывать. Иногда приходилось играть и против 5–6 подсказчиков. А если еще и выиграю, то молча уходят к себе, а если проиграю, то радуются как дети! Молодцы, впятером одного русского обыграли!

У Ахмеда, отпрыска миллионера, была слабость к гашишу, покуривал, паразит. Но в душе парень был неплохой, хотя в свои 19 лет уже заимел черты высокомерия. С теми, кто по социальному статусу был ниже его, он старался не общаться. Неровня они мне, любил он приговаривать. Два подаренных папой магазина и родительские миллионы к этому обязывали. Он тоже заинтересовался русским языком, и пришлось и его взять в ученики.

— Зачем, Ахмед, тебе русский, если ты знаешь итальянский и французский? — задал я ему вопрос.

— Ну, я же бизнесмен! А здесь, в Тунисе, много русских, приходится с ними торговаться.

— А что ты продаешь в своих магазинах?

— Посуду, сувениры, изделия из кожи. А с русскими бабами тяжело торговаться!

— Как это?

— На самом деле Тунис — нищая страна, и по-настоящему богатые люди сюда редко приезжают. Большинство туристов — это люди среднего достатка, экономящие каждый динар. В основном это граждане Польши, России, Украины, Белоруссии, Словакии, из богатых стран туристов очень мало. Американцев здесь ни разу не видел, хотя у меня магазины стоят на центральном рынке и покупатели сплошь туристы.

— Ну и как арабы относятся к туристам.

— Мы не любим туристов, я — за то, что они всегда хотят цену сбить и взять товар почти даром. Те, кто факир (нищие), не любят вашего брата из зависти, вы приезжаете в нашу страну, ходите сытые, довольные и с деньгами, а многие арабы не имеют работы и сидят без денег, поэтому идут к вам в услужение. Многие вынуждены прислуживать туристам, потому что другую работу трудно найти.

— Ахмед, вы, правда, не любите туристов? Но экономика вашей страны и держится в основном за счет нас. Прикрой туризм — и вы вообще по миру пойдете.

— Вот поэтому мы и терпим вас, но не любим. Я не про тебя лично говорю, а про туристов вообще. Недавно, перед тем как я попал в тюрьму, ко мне в магазин пришли три русские туристки. Им понравилась глиняная посуда с национальным орнаментом. Я ее оптом брал по полтора динара за комплект (кружка, тарелка, кувшинчик), продавал за два с половиной. Пришли русские бабы и начали упрашивать, чтоб я им за динар продал! Три часа торговались! Уйдут, походят где-то и снова придут торговаться! Я им объясняю, что сам за полтора динара брал, почему вам за один должен продать?

— Ну, уступил? Продал?

— Нет, не уступил и не продал! Не из-за денег, из принципа! Видно, что посуда им понравилась, а за динар удавятся! Сидели бы тогда дома, чего по заграницам шастать!

— А говорят, арабы любят торговаться? Значит, врут?

— Поторговаться мы любим, даже неинтересно, когда называешь цену, а тебе сразу деньги отдают. Торговаться — это азарт, выброс адреналина своего рода, но когда предлагают отдать даром — это уже не торговля, а грабеж! Кому ж такое понравится?

— А нам говорили, что арабы гостеприимный народ.

— Мы гостеприимны по отношению к гостям, а не к туристам, которые заплатили деньги и считают, что им тут все должны улыбаться и оказывать радушный прием. Есть вещи, которые за деньги не купишь, — это уважение. А туристов никто у нас не уважает и не любит. Относятся к ним как к источнику дохода, не более того. Если тебя араб пригласит в гости как друга, а не за деньги поглазеть на житье-бытье туземцев, то убедишься, что мы умеем принимать уважаемых людей. На юге Туниса есть берберские и арабские деревни, фольклор, где за деньги демонстрируют быт аборигенов. Ты там не был?

— Да как-то не довелось.

— Местные жители хоть и живут с туризма, но самих туристов ненавидят и всегда стараются облапошить их и что-нибудь впарить по завышенным ценам.

Ахмед был прав на все сто. Будучи туристами, мы наблюдаем только одну сторону медали, видим, как улыбающиеся дежурной улыбкой арабы раскланиваются в отелях, открывая нам дверь, носят наши чемоданы, прислуживают в кафе, убирают номер… а все ради чаевых, а не потому, что мы такие хорошие и осчастливили их своим приездом.

Хотя, с другой стороны, как они умудряются голодать в Африке, где можно тот же картофель по три урожая в год собирать? Нам в январе месяце давали молодой картофель. По большому счету, арабов трудолюбивой нацией, как китайцев, к примеру, или корейцев, не назовешь. Гуляя по улицам, я видел, как местные мужчины большими группами собирались в многочисленных кофейнях только для того, чтоб поболтать и выпить кофе. И будут просто так до утра сидеть и ничего не делать, а потом стонут, что они бедные и несчастные. А работать не пробовали?

В тот раз на меня после таких слов насчет туристов накатило какое-то дьявольское вдохновение, и я пару раз обыграл Ахмеда. Не помогли и многочисленные советчики. Больше играть желающих не нашлось, и я, описав подробно в дневнике, что произошло со мной за эти дни, не забыв добавить смачных эпитетов в адрес следователя, моршеда и всей тунисской юриспруденции, лег спать.

Глава 29

Январь и начало февраля прошли без особых происшествий, если не считать инцидент с Мухаммедом. Моджахед раз в две недели подстригался, в начале февраля мы вместе пошли в «парикмахерскую». Взяли с собой стульчики и сели в проходе, освободившиеся хажими вскоре принялись за нас.

Не знаю, из-за чего разгорелся сыр-бор, только ваххабит внезапно вскочил на ноги, выхватил из рук своего парикмахера ножницы и всадил их тому сантиметров на десять в грудную клетку. Я и глазом моргнуть не успел, как работник бритвы и ножниц лежал на спине, а из левой половины грудной клетки в проекции 3–4 межреберья по средней ключичной линии торчало орудие преступления.

Авери, дико вращая глазами, выхватил из груди ножницы, повторно замахнулся, но десятки сильных рук вцепились в него и оттащили от противника в сторону, забрав оружие. Краем глаза я засек, как кто-то ловкий платком протер ножницы, стерев отпечатки, и бросил их подле хажими.

Вокруг раны образовалось кровавое пятно, и стал выходить воздух. Не мешкая, разорвал на раненом рубаху и, обнажив рану, понял, что повреждено легкое и образовался открытый пневмоторакс. В таких случаях открытый пневмоторакс необходимо перевести в закрытый, самое простое — это наложить окклюзионную повязку, проще говоря, закрыть дырку в грудной клетке.

Вытряхнув из полиэтиленового мешка инструменты, я закрыл им рану и плотно прижал рукой. Пострадавший был очень бледен, ртом ловил воздух и пытался оторвать от себя мою руку. Ножницы могли повредить, кроме легкого, и межреберную артерию, это означало продолжающееся внутреннее кровотечение. Его повязками не остановишь, только оперативным путем.

Через несколько минут прибежал доктор с чемоданчиком. Мы вдвоем наложили уже путевую повязку из бинта и куска специальной клеенки, померили давление, оно было низким. Хажими срочно повезли в больницу. Тут только я осмотрелся. Руки в крови и в волосах, голова наполовину подстрижена, на полу лужа теплой крови, а ваххабита нигде не было. Пока я оказывал помощь, его увели в дежурку.

Прибежал моршед, пригласил меня с собой, я отказался, сказал, пока не помоюсь и не достригусь, никуда не пойду. Странно, он не стал возражать, а стал опрашивать других зэков.

Когда меня достригли и я умылся, моршед увел в кабинет и пытался узнать, что я видел. По сути, я был основной свидетель, так как практически у меня на глазах и произошло этот покушение на убийство. Но нутром чуя, что надо идти в глухой отказ, я начал — «ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю». Потом уже узнал, что все остальные свидетели показали то же самое, только с поправкой, что, мол, русский все видел, спрашивай у него.

Выходило, что я единственный человек, кроме самого пострадавшего, кто мог подтвердить, что именно Авери ударил ножницами парикмахера. Но я стоял на своем. Пришли дежурные офицеры, на какие только ухищрения они не шли, кроме физических, чтоб получить от меня нужные сведения. Но я так и не сказал. Допрашивали часа четыре, потом плюнули и отвели в камеру.

Только в камере узнал, что ваххабита отправили в одиночку, что случай этот замять не удастся, так как много свидетелей, да и парня в больницу отправили, где может и помереть.

Пришел Болтун, он сообщил, что Авери утверждает, что хажими поскользнулся и сам на ножницы упал. Что по тюрьме только и разговоров о том, как русский хирург не растерялся и спасал арабского зэка.

Раненого в больнице откачали, обошлось без операции, артерия оказалась незадетой. Ограничились дренированием грудной полости, может, не последнюю роль сыграла и моя помощь, кто знает. Через пару недель его вернули в тюрьму, только перевели в другую камеру.

Братья-мусульмане заставили его заявить, что он сам упал на ножницы и Авери его не пытался убить. В противном случае пригрозили через своих людей на воле расправиться с его семьей.

Одним словом, для всех все закончилось хорошо, хажими остался жив, Авери, отсидев три недели в одиночке, перевелся назад к нам. Дело относительно покушения на убийство прекратили за отсутствием состава преступления. Несчастный случай — сам упал на ножницы, если б не помешали, мог бы несколько раз «сам упасть».

Пока Авери отсутствовал, на его место прислали молодого ваххабита Шади. Он участвовал в восстании 2006 года, прошел подготовку в Алжире и шел в составе ваххабитских отрядов освобождать Тунис от кяфиров. Чем все закончилось — известно, сейчас мотал свою десятку.

В свои 25 лет этот самый Шади был настолько туп и ограничен, что мне казалось, что он остановился в развитии еще в восьмилетием возрасте. Единственное, что он знал, — это Коран, который выучил наизусть, и немного разбирался в оружии. Все!

Он не читал газет, журналов, книг, не смотрел телевизор, не играл ни в одну игру, его ничто, кроме религии и оружия, не интересовало. Он даже не представлял, где Россия, и чем Европа отличается от Азии. Зато крепко усвоил в своем кружке, что есть такие евреи и американцы, которых обязательно надлежит убивать. Те, кто является их приспешником, тоже подлежат уничтожению, к ним он относил своего президента Бен Али и полицейских. Целыми днями он читал Коран, который и так знал наизусть, да молился, прерываясь на сон и еду.

Пробыл он у нас недели две, и я не видел, чтоб он изменил своим правилам. А он так уже два года живет! Вот это фанатик! С первых же часов пребывания в нашей камере у него начались трения с Болтуном.

Баби был страшный матерщинник, что очень не понравилось новому обитателю нашей камеры, и он стал делать замечания матерому уголовнику.

По утрам Шади так голосил молитву, что просыпались все обитатели камеры, включая Болтуна, и никакие уговоры на него не действовали. Эта тема мне уже была знакома, и я ждал развязки. Она не заставила себя ждать и наступила раньше, чем я предполагал.

Через две недели своего пребывания Шади принесли продуктовую передачу от родных, там был и кус-кус, и салаты, и макароны с перцем и курицей. Взяв на себя роль радушного хозяина, он пригласил к столу Болтуна, видимо, решил с ним подружиться, меня и еще пару человек.

Мы сидели, кушали и мирно беседовали о посторонних вещах, Болтун нахваливал блюда. Шади расцвел в улыбке. После ужина Болтун навел себе кофе, улегся на кровать и принялся смотреть телевизор. Шел футбол, дворовые команды выясняли отношения на вытоптанном поле. Любимая команда Болтуна проигрывала, он отставил в сторону кофе, сел и принялся громко ругаться.

Улыбающийся Шади подошел к уголовнику и попросил того не выражаться. И тут случилось неожиданное. Болтун внезапно, со всего размаха ладонями врезал моджахеду по ушам, позже мы узнали, что у того лопнула одна барабанная перепонка. После принялся натурально лупить как боксерскую грушу. Его еле оттащили. Шади в луже крови лежал на полу и стонал. На шум прибежали надзиратели и увели обоих. Когда вели ваххабита, он пообещал Болтуну скорую смерть и начал орать «Аллах акбар», сколько его вели, столько и орал.

Увели их почему-то в новую тюрьму. Болтун на следующий день как ни в чем не бывало вернулся в камеру, а Шади я больше не видел, утром пришли тюремные шестерки и забрали его вещи.

Этот случай меня немного озадачил, вот так вместе за одним столом ели, пили, один нахваливал еду другого, через десять минут уже бьет благодетеля, ломает ему нос и рвет барабанную перепонку. Но немного погодя, как следует поразмыслив, понял, что этот Шади просто достал Болтуна своими придирками.

Вернувшийся Авери никак не прореагировал на этот случай, я думал, он хотя бы поговорит с Болтуном насчет избиения брата-моджахеда. Но тот никак не высказал своего мнения. Да и никто из ваххабитов не желал просто так связываться с Болтуном, слишком много было у него друзей-бандитов.

Рассказывали, что лет пять назад между политическими и уголовниками произошла настоящая бойня, пришлось спецназ из других тюрем подключать. Были и трупы, и раненые, а руководил всем Болтун. В таких кровавых спорах администрация всегда принимает сторону уголовников. И в тот раз моджахедам досталось, с тех пор старались, чтоб в одной тюрьме и в одной камере их было меньшинство. За Болтуном зэки пойдут, только скажи, а ваххабитов меньше, поэтому ссориться из-за глупого и упрямого, пусть и своего пацана матерые моджахеды не хотели. В общем, последствий не было, по крайней мере при мне.

Не исключаю, что по освобождении из тюрьмы Болтуна и нашли в сточной канаве с перерезанным горлом, но я этого уже не видел.

Так что тюремную жизнь скучной и однообразной ну никак не назовешь, постоянно какие-нибудь да происшествия случаются. Я, конечно, не против всякого рода «приключений», но лишь бы они меня не касались. А так, да пусть хоть все поубивают друг друга! Их, арабов, много, а я один.

Авери, вернувшись, вел себя как ни в чем не бывало, только однажды поблагодарил меня, что не «сдал» его, а причину нападения на хажими не озвучил, да я особо и не настаивал.

По-прежнему ходил в школу, учил сам арабский и учил русскому Авери и Фараха, вел дневник, пополнял словарь и ждал, когда состоится Дейра.

В конце февраля заехал консул. Он очень торопился, так что общались недолго, с ним был молодой, щеголевато одетый дипломат, которого он заявил как Михал Михалыча. Представил нас друг другу и объяснил, что мой вопрос отныне будет курировать он.

— Вам что-нибудь нужно? — поинтересовался Михал Михалыч.

— Да, все то же! Хочу на свободу! — бодро ответил я.

— Ну, это понятно, по существу?

— По существу? Я уже Анатолия Романовича полгода прошу привезти мне протокол вскрытия, а он все обещаниями кормит. Хотя я знаю, что его еще в июне 2008 года вам передали.

— Кто вам такое мог сказать? — вставился в разговор Пупкин. — Нам никто его не передавал.

— Мне следователь сообщил лично.

— Вы встречались со следователем? Когда? — недоуменно произнес старший дипломат.

Я понял, что им ничего не известно, что Пупкин даже не общался с господином Салахом последнее время, да и вообще, похоже, ему глубоко наплевать на меня.

В двух словах поведал Михал Михалычу о последних событиях своей жизни, о визите к следователю, о том, как меня «любезно» приняли, про написанные показания, про воздушную эмболию, про Дейру. Не стал распространяться о голодовке и прочих «приключениях», знал, что они общаются с моей матерью и могут проболтаться, зачем расстраивать старушку?

Похоже, молодой дипломат и вправду проникся моим делом. Он задавал вопросы, очень удивился, что переквалифицировали статью, обнадеживающе заявил, что попытается, насколько хватит его компетенции, помочь мне. С тем и уехали, на прощание Михал Михалыч не побрезговал пожать мне руку. Какой-то сдвиг был.

В феврале нас покинул жулик Фаузи, 26 числа у сынка президента день рождения, и он устроил небольшую амнистию, из нашей камеры освободился один человек. Вместо него прислали диабетика Надира, который на пару с Али и продолжил драить камеру.

Надир по «специальности» вор, причем вор не простой, а элитный, специализировался на краже изделий из этого металла. Проникал в жилища состоятельных граждан и крал только золото. В свои 32 года он о золоте знал все, в криминальном смысле.

Почти у каждой арабской женщины есть золотые изделия, и Надир знал все места, где можно их спрятать, рассказывая об этом, он подчеркивал, что особой фантазией люди не отличаются. Если он был уверен, что в этом доме или квартире есть золото, то он никогда не уходил пустой. Криминальное чутье его ни разу не подвело.

Золото легче спрятать и легко продать, он знал всех торговцев краденым золотом, поэтому не испытывал проблем с его реализацией. По его словам, таких воров были единицы, и они поделили страну на «зоны» влияния по типу наших «сыновей лейтенанта Шмидта».

Сам же Надир попал, как и большинство в Тунисе, по наводке, сдал кто-то из менее удачливых конкурентов, причем прямо с поличным, вылез из окна ограбленного дома, а его уже полиция поджидает. Повезло, что в кармане одна цепочка да пара сережек и было, дали три года.

Вообще я удивляюсь отношением к ворам в Тунисе. Сроки им дают небольшие, 2–3 года, почти все выходят по амнистии, иди, воруй дальше! В Китае и Саудовской Аравии до сих пор руки отрубают, а здесь рай для них.

Настоящих больных было мало, времени они проводили в нашей камере тоже немного, так что особенно никто не запомнился. Каждый день приводили больного зэка на свободное место, и не успев с ним как следует познакомиться, его отфутболивали дальше. Или Авери «помогал», почти каждого второго он зверски «дубасил», и беднягу переводили. Не знаю, почему он это делал, может, боролся за «чистоту» в камере, может, просто руки «чесались», но делал он это с завидным постоянством.

В начале марта освободили непутевого доктора Абдуразака. Не выдержал он тюремных условий, написал жене письмо с покаянием, та забрала заявление и злостного алиментщика отпустили. Уходя, он пожелал мне удачи и добавил, что хрен он жене отдаст деньги, сегодня же в Ливию смоется, где его краля какая-то дожидается. Обманул все-таки женушку!

На место Абдуразака прибыл некто Махмуд, личность по-своему уникальная, когда он зашел в камеру, то его встретили как старого знакомого, со всеми он обнялся, все ему были рады.

Их в семье шесть братьев, они продают пиво. Берут на заводе крупную партию, пару сотен ящиков, и у себя в деревне из-под полы продают. Пиво у них говенное, пробовал я, но другого нет, главное, градус есть! Берут по динару за банку, а продают по три. Все про это знают, в том числе и полиция, ну, местным блюстителям закона они само собой процент отстегивают, но тем еще и показатели нужны, поэтому кто-то из братьев раз в полгода садится в тюрьму. Сроки от трех месяцев до шести, все от судьи зависит.

Оказывается, Махмуд перед Новым годом вышел, дня за два до моего появления, и следующим должен идти брат Абдалла, но он дочь замуж выдает, ему как бы нельзя. Кинули жребий, выпало Махмуду идти, и вот он здесь.

Бизнес приносил хорошие деньги, они им еще с 60-х годов прошлого века занимаются, еще отец и дядьки начинали. «Купили» у доктора себе место в этой камере и сидят себе на здоровье. Дети у них во Франции, все выучились, в люди вышли, всем дома, квартиры купили, деньжат подбрасывают. Живут не тужат, а к тюрьме относятся с пониманием, как к издержке профессии.

Махмуд говорит, что он больше ничего и не умеет. Из своих 55 лет он 43 года торгует пивом, еще подростком начал. Интересный факт, он утверждал, что не умеет ни читать, ни писать, деньги по цвету купюр различает. Не знаю, правда это или нет, но на самом деле ни разу не видел, чтоб он что-то читал.

Заканчивался март. Под мартовскую амнистию попали Моном и Фарах, уходя, последний оставил свой телефон, попросил, как освобожусь, с ним связаться, через него удалось отправить еще одно письмо, которое дошло до мамы.

Двадцатого марта по обычаю был парад, ничего нового я не увидел. Все парады проходили как под копирку, ржавые мопеды и мотоциклы, акробаты, народ, машущий национальными флажками. Президент поздравил подданных с праздником и произнес речь часа на два. Все стояли тихо, не шевелясь, раз в пять минут разминались, яростно аплодируя и скандируя: «Бен Али! Бен Али! Бен Али!» Люди в одинаковых костюмах, выданных со склада местного КГБ, шныряли по толпе и фиксировали, кто слабо кричит или недостаточно громко аплодирует.

Пахану Бужне скостили еще три года, в соседних камерах тоже не густо амнистировали. Праздник прошел вяло и безрадостно. На меня напала весенняя хандра, и я решил объявить очередную голодовку.

Сразу после праздника, 21 марта перестал есть и пить. Тут уж не стали испытывать меня на прочность, а к вечеру уже прибежал моршед, чтоб узнать, чего я хочу. А хотел я знать, как там мое дело в Дейре поживает, да почему за десять месяцев заключения я не получил ни одного письма. И на сей раз буду голодать, пока не слова ваши услышу, а официальную бумагу покажите.

Моршед начал что-то лепетать про проблемы с цензором, я показал книги, десять штук на русском языке, и повторно объяснил, что книги читать у цензора есть время, пусть и письма прочтет.

Настроился решительно, так как с каждым днем становилось все теплей и теплей, лето было не за горами. Пар уже из-за рта не шел, дожди прекратились, спал вместо двух в одном свитере. Самое время, а то в жару не поголодаешь особо.

На четвертый день голодовки принесли две бумаги на арабском, скинули по факсу.

В первой говорилось, что мне запрещено писать письма на русском языке, если желаю получать ответ, то должен писать либо на арабском, либо на французском языке, в виде исключения разрешают писать на английском. Письма, написанные на других языках, рассматриваться не будут.

Так, с этим вопросом разобрались, непонятно только, почему раньше об этом факте не сообщили, а только при помощи голодовки заставил их уведомить себя о местных порядках.

Во второй бумажке было сказано, что Дейра рассмотрела мое дело и… передала в суд. Все, последняя надежда обойтись без суда рухнула как карточный домик. Теперь только суд расставит точки над «і».

Голодовку я прекратил, так как надо было собраться с мыслями и решить, как бороться дальше.

Глава 30

Апрель ознаменовался значительным потеплением. На небе ни облачка, косяки птиц потянулись в Европу. Моя кровать находилась напротив окна, и было прекрасно видно, как стаи пернатых полетели на север. Зимовка в Африке подошла к концу, и они возвращались домой.

Как летели осенью на зимовку в Африку, не видел, так как спал на первом ярусе, и кроме вонючего матраса соседа, сверху ничего не замечал. А тут каждое утро, просыпаясь, вижу птичьи караваны. Как я завидовал им в тот момент!

Видно, весна на меня так подействовала, но желание обрести свободу утроилось. Следствие закончилось, Дейру прошел, дело за судом. Опытные уголовники в подробностях рассказали, как будет проходить первое заседание. Зайдешь в зал — спросят, есть ли адвокат. Если нет — назначат государственного, бесплатного, и обратно в тюрягу. Пока адвокат с делом ознакомится, пока то, пока се, еще год пройти может.

Нет у меня адвоката, откуда ему взяться, если денег нет! Тут Олигарх подошел, успокоил, мол, у него на начало мая суд назначен, адвокаты обещали, что добьются освобождения, в крайнем случае — под залог выпустят. Только в силу особой важности процесса сам президент контролирует, судить его будут в столице. Если там отпустят, то вернется в Сусс и наймет мне адвоката. Я сказал, мне отдавать-то нечем будет, он только усмехнулся, какие деньги? Мы ж с тобой полгода из одной тарелки баланду хлебали.

Но весна и правда вскружила голову, а вдруг Олигарха не отпустят, и что тогда? В общем, я задумал побег. Из тюрьмы бежать невозможно, нужно бежать из прокуратуры. Когда повезут на суд, то держать будут в подвале, там два дубака, один выводит арестованных, другой сидит возле двери. Бдительности, как я заметил, — ноль. Тот, что возле двери, постоянно спит, вытянув ноги в коридор. Я даже видел, как приходили люди с улицы и за взятку в несколько динар передавали своим близким, томящимся взаперти, сигареты и воду.

Выхода из подвала два, один в здание — другой на улицу, охраны нет. Если кто-то придет ко мне, вызовет передать сигареты, «вырубаем» охранника — и на улицу, там теряемся в толпе. Ночью на лодку — и до ближайшего итальянского острова Ламбрадуза 10 часов ходу.

Я посвятил в свой план Авери и Титти, он каждую неделю навещал меня и сообщил, что в начале мая, возможно, выйдет на свободу. План им мой понравился и в двух словах сводился к следующему. Когда меня привезут в подвал, то люди Авери глушат охранника и выводят из здания, у них есть машины, на последней уезжаем на одну из конспиративных квартир или домов. Естественно, меня начинают искать, все перекрыто, нужно несколько дней отсидеться. Как все утихнет, Титти вывозит меня в Италию. Лодку с мотором и бензин он берет на себя. Единственное, нужно точно узнать, когда состоится суд и передать информацию на волю. В крайнем случае, я пообещал опять закатить голодовку, чтоб ускорили процесс.

Я спросил у своих подельников, убегал ли кто из здания суда, они сказали, что такое и в голову никому не могло прийти. Делали попытки убежать из самой тюрьмы, из автозак при транспортировке, а вот так, чтоб из суда, никто пока не додумывался.

— Руси, а как это ты придумал сбежать из суда? — удивился моджахед.

— Да просто это самое слабое место в цепочке тюрьма — суд, — пояснил я. — Ни вам, ни полицаям пока не приходило в голову, что можно сбежать именно оттуда.

— Да, это только русскому могла такая идея прийти в голову, — вздохнул Авери. — Араб не додумался бы.

— Нет, дело не в том, араб, русский, — возразил я. — Просто, когда вас привозят в суд, вы всегда надеетесь, что вас отпустят. Вы же сами рассказывали мне, что приговор в зале суда не оглашают, его передают по факсу в тюрьму вечером.

— Да, да! Так оно и есть! — закивали в знак согласия Титти и Мохаммед.

— Поэтому бежать и наматывать себе дополнительный срок никто не хочет. Я, к вашему сведению, мог бы бежать еще в июне, там тогда такие козлы дежурили, один все время спал, другой по телефону разговаривал, не до зэков ему было. Если б я знал, что все вот так закончится, тогда бы и удрал.

— Но тогда ты не знал языка, не знал города, куда бы ты побежал? — возразил Авери.

— Ну, до пляжа как-нибудь добрался, а там либо лодку, надувной матрац стырил бы, на худой конец вплавь и вперед, на север. Я заметил, там вдалеке корабли все время курсировали разные, видимо, торговые пути там проходят.

— Да, — подтвердил Титти, — там торговые пути проходят, но далеко до них, не знаю, как вплавь-то добрался бы, на лодке тоже рискованно, там береговая охрана дежурит.

— Свободы захочешь, доберешься! — многозначительно произнес я.

Ладно, план утвердили, правда, жизнь внесла свои коррективы, хотя реально был готов его осуществить. Не знаю, может, после меня он кому-нибудь пригодился и помог бежать, но до этого даже самые матерые уголовники и хитрые полицаи верили в святость суда и им в голову не приходило, что оттуда можно удрать.

Не понимаю, там все время в подвальной каморке находится человек семьдесят, а то и больше. Охраняют их два ленивых дубака без оружия, снаружи охрана отсутствует! Вырваться из каморки, вырубить спящих охранников — это же плевое дело, затем подняться на 12 ступенек наверх (я даже посчитал потом специально), и все, впереди городская арабская улица, узкая, с многочисленными разветвлениями и полна народу.

У зэков робы нет, ходят в обычной гражданской одежде. Видимо, у них в крови сидит эта рабская покорность, с колониальных времен. А мне кажется, открой им дверь — скажи: бегите, половина не тронется с места.

Только мы утвердили план, как дня через два приехал Михал Михалыч, один, без Пупкина. После обмена рукопожатиями он перешел к делу.

— Я нашел вам адвоката и переводчика, ваша матушка готова оплатить их услуги, — начал он без предисловий.

— А какие расценки? И откуда у пенсионерки деньги? Она что, с шапкой по деревне пошла? — засыпал я помощника консула вопросами.

— Цен не знаю, это вы с ней сами будете разбираться после, я только нашел и позвонил ей. Она связалась с переводчицей. Процесс пошел! — радостно сообщил Михал Михалыч.

— Ну, и когда суд?

— Не знаю, решайте с адвокатом, он, кстати, опытный и уважаемый человек, думаю, вам поможет. Скоро вас посетит, как деньги ему переведут, сразу начнет заниматься вашим делом.

— Что мама говорит? Что о жене слышно? Как Наташины родственники, звонили?

— Насчет Натальиных родственников — не знаю, как в прошлом году позвонили, узнали, что от 20 лет вам светит, больше не интересовались. Жене вашей звонил, предложил помочь, она отказалась, пускай сам, говорит, выбирается, я его туда не посылала. Мама говорит, чтоб держался! Честно говоря, она очень часто звонит.

— Понятно, достает вас? Из-за мамы, поди, Пупкин злой такой?

Михал Михалыч дипломатично промолчал, выдержав паузу, перевел тему разговора.

— Вполне возможно, что ваши выводы насчет воздушной эмболии и не беспочвенны, но это сейчас пока неважно.

— А что важно?

— Важно вас из тюрьмы вытащить! А остальное потом. Поймите, это Тунис! Тут не так, как у нас!

— Да я уже давно это понял! А что насчет писем, мне сказали, что на русском нельзя писать.

— К сожалению, да, я проверил эту информацию, она подтвердилась. Пишите на английском.

— Но я не знаю английского!

— Ладно, потерпите, думаю, скоро вы выйдете на свободу, обвинения и в самом деле нелепые.

Поговорив еще минут 15, расстались как хорошие приятели, он пожал мне на прощанье руку, и я вернулся в камеру.

Буквально через три дня после визита Михал Михалыча ко мне пришли адвокат и переводчик. Адвокат сильно пожилой араб, невысокого роста с кустистыми, как у Брежнева, бровями и умными глазами. Переводчик, а вернее, переводчица — красивая женщина бальзаковского возраста оказалась соотечественницей. Двадцать лет назад вышла за однокурсника араба и укатила на его родину в Тунис, нарожала детей и уже ассимилировалась, свободно говорила на тунисском диалекте арабского языка и французском. Адвоката звали Мустафа, имя переводчицы — Ольга.

Мустафа заявил, что ознакомился с моим делом в суде, но хотел бы услышать от меня суть проблемы. Ольга от себя добавила, чтоб я говорил только правду, так как адвокат своего окончательного слова не сказал, и что он возьмется за это дело, если поверит мне.

Я, стараясь не упустить всех подробностей, во всех деталях рассказал о своих злоключениях и своих выводах. Мустафа все это время сидел не шелохнувшись, закрыв глаза, я несколько раз останавливался, думая, что он спит. Но как только я замолкал, он открывал глаза и просил продолжать. Оказывается, он таким образом «включал» свое воображение, чтобы представить истинную картину событий. Когда закончил, он минут пять молчал, что-то обдумывая.

— Значит, вы настаиваете на воздушной эмболии? — неожиданно задал мне вопрос адвокат.

— Да, настаиваю! Тут без вариантов! — удивился я.

— Моя задача — вытащить вас из тюрьмы и отправить на родину, — продолжил Мустафа. — Я верю вам, вы не совершали никаких преступлений, поэтому я буду вас защищать. Но у нас сильные противники. Это клан Межди, у них большие связи в Тунисе. Если будем рассматривать дело с позиции, что тунисский доктор причастен к смерти Натальи, мы проиграем.

— Но как, это же очевидно! Я ж вам рассказал, как она умерла! Что мы, ничего не сможем доказать? — я недоуменно посмотрел на адвоката.

— Вам мало одного года за решеткой? Вы что, не понимаете, с кем имеете дело? Да не будь вы иностранцем, вас бы уже давно по стенке размазали. Хорошо, что они сняли обвинения в убийстве, хотя, по правде говоря, там и так не было для этого оснований.

— Конечно, не было, она умерла от заболевания. Не понимаю, для чего они сейчас эти синяки приплели?

— Да понятно зачем! Чтоб подольше задержать вас! Может, думали в тюрьме с вами что-нибудь случится или вы себе тут другую статью «заработаете». Я знаю, что такое тюрьма Туниса, поэтому вы должны быть паинькой, не лезьте ни в какие местные «разборки», сидите тихо, я думаю, через месяц-другой состоится суд.

— А там они с июля не работают, — напомнил я.

— Думаю, до июля мы успеем, — обнадежил Мустафа. — Главное — за это время глупостей не наделайте.

— Мне ваш следователь передал вот эти бумаги, — добавила Ольга в конце разговора и достала из сумочки мои показания, написанные еще в январе. — Я переведу их и отдам Мустафе, думаю, они ему помогут.

— Вам бумаги передал следователь Салах? — ошалело спросил я.

— Да! — подтвердила переводчица. — Мы с утра с адвокатом заехали, чтоб расспросить его о вашем деле, он достал из своего стола эти бумаги и передал мне.

— Какой мерзавец! — со стоном произнес я. — Какая гнида! Он никакому переводчику их не отдал, а тем более не направил ни в какую Дейру! Вот же ублюдок!

— Вы почему так ругаетесь? — поинтересовалась Ольга.

— Да где ж тут не ругаться! — скрипя зубами, ответил я. — Еще в середине января был на допросе у следователя, он не стал меня слушать, а попросил все изложить на бумаге. Я как последний дурак четыре дня писал, думал, чем быстрее напишу, тем быстрее к моему делу подошьют, чтоб в Дейре разобрались. А он даже переводить не стал! Подлец!

Ольга перевела мои слова Мустафе, тот покачал головой и за все время первый раз улыбнулся.

— Ну, вот еще одно косвенное доказательство вашей невиновности! — через переводчика объяснил адвокат. — То, что он не дал ход вашим бумагам, доказывает, что они вас и вправду боятся. Хорошо хоть не выкинул, не решился, ведь на суде вы бы обязательно заявили, что писали показания, а очень плохо, если б они пропали у следователя. По закону моршед после передачи ваших записей взял расписку со следователя, ему никак нельзя было «терять» их. А так передал нам, кстати, также под расписку, и вроде как мы отвечаем теперь за их сохранность.

— Ну, и порядочки в вашем Тунисе! — с возмущением произнес я.

— К сожалению, это так, но зато я вижу, что мы на верном пути.

— Какая гарантия, что меня отпустят сразу после суда и оправдают?

— Ну, 95%! — уверенно сказал Мустафа. — Пять процентов мы оставим на то, что они подготовят какую-нибудь пакость. Это, конечно, мало вероятно, так как им больше невыгодно вас больше здесь держать. Но я, как специалист, 100-процентную гарантию никогда не даю.

Мы поговорили еще около часа, адвокат расспрашивал о всех мелочах и что-то фиксировал в своем блокноте, расстались практически друзьями, настроение улучшилось, и я с легким сердцем вернулся в камеру.

Я вкратце рассказал обо всем Авери и Титти, который как-то узнал, что ко мне приходил адвокат, и на вечерней прогулке зашел узнать о подробностях. В общем, план с побегом решил притормозить, объяснил, что адвокат уверен в успехе, осталось ждать всего 1–2 месяца, и глупо было бы бежать, если и так могут отпустить. Оба «дружбана» меня поддержали и заверили, что в случае чего могу рассчитывать на их помощь.

Наступил май, первый день этого месяца, как и у нас, праздник, день труда. Правда, без парада и салюта. Президент выступил с обращением часа на три и гремела праздничная какофония. Одним словом, вяло! У нас в годы СССР куда круче было!

Глава 31

В мае стало довольно тепло, не было еще той жары, что бывает в июне, но чувствовалось, что она не за горами. Прошел месяц с последнего визита консула, я по-прежнему вставал рано утром, зарядка, душ, будил на молитву, делал очередную запись в дневнике, днем или ходил в школу, или занимался русским языком с Авери и «шлифовал» свой арабский.

За это время освободили англичанина Эндрю, он, бедняга, практически все время и просидел в своем «домике», боясь лишний раз встретиться с Авери. Покинул нас и полицай Салах, выправили ему-таки условно-досрочное освобождение, откинулся и Титти. Прощаясь, он прослезился и дал бумажку с адресом, мол, если что — заходи, буду рад!

Перед 9 мая по итальянскому телевидению вспоминали Вторую мировую. По телевизору шли сюжеты, связанные с этой датой. Показывали и документальные кадры, снятые нашими союзниками: высадка в Нормандии, в Сицилии, демонстрировали бравых вояк америкосов. А про нас даже не заикнулись. Я спросил у арабов, а что, мол, русских-то не показывают, на что они очень удивились. А почему вас-то должны показывать, всем известно, что во Второй мировой войне победили американцы!

Меня это очень задело! Какие американцы! Кто вам такую чушь сказал?

Оказывается, у них так в учебниках сказано, и в школе им так преподают. Тунисцы, в совершенстве владея несколькими европейскими языками и считая себя образованными людьми, совершенно не имели представления, как на самом деле протекала эта война. Они не знали про Брестскую крепость, про оборону Севастополя и Одессы! Никогда не слышали про Сталинградскую и Курскую битвы, про блокаду Ленинграда! Понятия не имели, сколько стран мы освободили и кто помог союзникам при их высадке в Европе, когда их чуть не сбросили в Ла-Манш. Не начни тогда Советская армия наступление на Восточном фронте, где бы эти бравые вояки англичане и американцы оказались? И уж Берлин, по их мнению, тоже взяли америкосы, а мы так, в обозе плелись. А кто ж тогда на рейхстаге расписывался?

Пришлось мне, как умел, рассказать им про Вторую мировую и роль сначала Красной, а затем Советской армии в победе. Как говорил Верещагин: «За державу обидно!» Ох, как мне-то было обидно!

В тунисских учебниках сказано, что гитлеровские войска пришли в Россию, там было очень холодно, и они все замерзли. А победили американцы, англичане и французы. Лишь только когда я привлек к разговору месье Рени, который родился в 1938 году и в войну был ребенком, но жил на оккупированной части Франции и хорошо помнил, благодаря кому его Родина вновь стала свободной, мне удалось убедить сокамерников в правоте моих слов. А так не верили!

Между прочим, Рени мне сказал, что слово «Березина» во Франции стало нарицательным и обозначает все ужасное, как у нас стали нарицательным слова «Чили», «Бухенвальд», «Полтава» и др. У них вон Березина! При переправе через эту пограничную реку Наполеон в декабре 1812 года потерял всю свою армию и один бежал до Парижу. С тех пор это слово для истинного француза неприятно и обозначает какой-то ужас и неудачу.

Месье Рени подтвердил правоту слов о победе советского оружия над Германией, и арабы зауважали меня еще больше. Потом даже Бужня извинился, мол, мы тут ни при чем, нам так преподают.

Олигарха в мае не отпустили, дело осложнилось и затянулось на неопределенное время. Он приехал с суда злой и дня два был не в настроении, затем взял себя в руки и снова стал прежним Хабибом. Его неудача немного отразилась и на мне, если миллионер со своими деньгами и связями не может получить свободу, то смогу ли я «побороть» тунисское правосудие?

Числа 15 мая повторно приехал адвокат с Ольгой, он сообщил, что ознакомился с переводом моего заявления, и если его бы предоставили в Дейру, то скорей всего меня освободили еще тогда. Но по известным причинам бумаги до Дейры так и не дошли, поэтому будем уповать на суд. Когда конкретно состоится суд, он не знает, но точно до каникул, то есть до июля. Процесс ускорить не в его силах, так как остался судья, с которым он не знаком, а тот, с кем он был в хороших отношениях, сейчас болеет, чего-то ему прооперировали.

После отъезда адвоката я словно взбесился, мне не хотелось больше находиться в тюрьме. Раньше тоже особо не горел желанием жить в этом гадюшнике, но сейчас чувство свободы настолько обострилось, что ни о чем больше думать уже не мог.

Короче говоря, 20 мая я начал очередную голодовку, дальше тянуть было некуда, так как с каждым днем приближалось лето со своей духотой.

Продолжалась голодовка пять суток, на шестые, когда губы и язык растрескались, десны распухли и зашатались зубы, пришел мудир, попросил всех из камеры.

— Не надоело? Нет? — без предисловий начал разговор директор. — Ты же себя гробишь! Инвалидом хочешь остаться?

— Я хочу на свободу! — как молитву прошептал я непослушным языком. — Я хочу, чтоб меня немедленно отправили в суд!

— Ты пойми, у нас в суде много дел! Лежат все в одной стопке, возможно, твое дело на дне. Как дойдет до твоего, так и вызовут!

— Вот ты и скажи, пусть мое дело снизу на верх стопки положат, есть же подвязки в суде?

— Уже поговорил, обещали первого июня!

— А раньше нельзя?

— Раньше нет, судья один, дел много. В понедельник первого июня тебя вызовут в суд. И давай прекращай голодовку, набирайся сил.

— А ты не обманываешь?

— Нет, слово офицера! У меня знакомый в суде попросил, чтоб твое дело сдвинули на ближайшее время, а так бы еще месяц ждал.

— Ну, если это правда, то спасибо! А если первого июня в суд не иду, то самахни (извиняйте) опять начинаю.

Сегодня 26 мая, осталось пять дней, я прекратил голодовку и начал восстанавливаться. Опыт уже был наработан, и к первому июня я уже был бодрячком.

Накануне вечером 31 мая выкрикнули мое имя (каждый вечер называли фамилии тех, кто идет в суд, в больницу или освобождается). Я сильно разволновался, и чтоб как-то отвлечься, решил пообщаться с новым типом, которого забросили к нам в камеру.

Его звали Курт, по национальности он немец и по каким-то своим соображениям решил обосноваться в Тунисе. Недалеко от моря купил участок земли и стал строить дом. Парень он, похоже, был работящий, широкие ладони были сплошь покрыты крупными мозолями, а одет в синий заляпанный цементом комбинезон.

Дом он построил и начал воздвигать забор. Тут подошел местный полицай и стал требовать взятку. Сказал, что насчет забора ничего в договоре не указано, разрешено построить только дом.

Курт заупрямился. Мол, моя земля, что хочу, то и ворочу. А полицай — нет! У нас в Тунисе на забор отдельное разрешение надо брать! Не знаю, как у них в Тунисе, только Курт взятку дал, а жена момент передачи денег засняла на фото, и опубликовали снимки у себя в Германии, в одной известной газете. И подпись: типа так вымогают деньги у переселенцев из Германии. Ну, в полицейском департаменте немецкие газеты, видно, тоже читают, перед Куртом извинились, полицая уволили, прислали другого. Тот насчет забора больше не заикался.

Закончив строительство, немец решил это дело хорошенько отметить со своими друзьями. Утром взял грузовик и поехал на пивзавод, в столицу, где и прикупил с десяток ящиков пива. В каждом ящике по 25 банок емкостью 0,33, ну то есть для компашки из пятерых немцев на день погулять.

Недалеко от дома его остановил новый полицай, заставил открыть грузовик и, увидев ящики с пивом, объявил, что Курт спекулянт. Немец ему давай объяснять, что у них так принято, он не на продажу, а для себя приобрел пенный напиток, что вся Германия его хлещет литрами, и криминала в этом нет. Полицай слушать не стал, пиво конфисковал, а любителя слабого алкоголя отправил в тюрьму. Благо Курт каким-то боком знаком с местным доктором и тот его определил к нам. Посмеявшись над незадачливым бюргером, я залез на свою кровать и стал ждать.

Подняли часов в пять утра, вывели во двор, где потихоньку стали собираться зэки, кому в больницу, кому на допрос, а кому и на суд. Ждали долго, около трех часов, народу скопилось больше сотни. Встретил знакомых еще по «пятерке», обсудили последние новости, но мне уже были неинтересны внутритюремные сплетни и интриги, сердце бешено колотилось, стучало в висках, я знал, что больше мне эта информация не пригодится.

Около восьми выкрикнули мою фамилию, я вышел и проследовал за полицаем. Перед выходом из помещения тюрьмы нас обыскали, сковали попарно наручниками и засунули в автозак. Опять набили народу как селедок в бочки, все дружно закурили, и я «утонул» в табачном дыму. Но мне уже было на все начхать, я знал, что сегодня все закончится, можно и потерпеть напоследок.

Привезли в знакомый подвал, где скопилось приличное количество зэков. Я был прав, если бежать, то только отсюда. Дисциплины — ноль. В этот раз даже забыли закрыть, и когда один бандюган прислонился к входной к двери, то выпал в коридор прямо на спящего надзирателя. Можно запросто было дать дубаку по голове и «сделать ноги», честно сказать, я еле сдержался тогда от такого соблазна. Полицай еще минуты три приходил в себя, силясь сообразить, что же произошло с ним, так крепко заснул на службе! Честь и хвала тунисским полицаям!

Ждал довольно долго, часа три, за это время весь пол покрылся толстым слоем бычков и харчков. Я уж начал было волноваться, как меня вызвали.

Надели наручники и отвели на второй этаж в зал судебных заседаний. О, это удивительное зрелище — суд арабской Республики Тунис!

Зал заседаний — большое помещение метров 15 на 10. Слева от входа деревянная кафедра, за ней в центре восседают в красной мантии судья и два каких-то мудака в черных мантиях, по одному с каждой стороны от него (может, прокурор и обвинитель, не знаю). На стенке, сзади судьи, висел огромный государственный герб Туниса, изображавший льва, корабль и весы, мне больше весы запомнились как символ правосудия.

Отдельно человек без мантии, что-то пишет, скорей всего секретарь.

Судья — араб лет 50 с умным лицом и властным взглядом, мудаки, что рядом с ним, похожи на хитрых жаб, секретаря не разглядел, так как он все время что-то строчил, не отрывая лица от бумаги.

Справа от входа — длинные ряды скамеек, на одной, ближе к выходу, заметил Ольгу и Мустафу, были и еще какие-то люди. Между кафедрой и рядами, в проходе, стояла специальная маленькая кафедра для одного человека, к ней подводят обвиняемого.

Привели и поставили в… очередь. Оказывается, в местный суд существует очередь как у нас когда-то за колбасой. Я приуныл поначалу, так как где-то 15 по счету стоял. Но странное дело: очередь двигалась довольно быстро, кто две минуты пробыл, кто пять.

Зашел, подошел к маленькой кафедре, судья называет фамилию, секретарь из стопки достает дело. Далее судья его листает, задает вопросы, что-то говорит, мудаки сбоку кивают головой, писарь пишет, все! Следующий!

Вот это суд! У нас в 30-е годы «тройки» и то, наверно, подольше судили!

Подошел и мой черед, дубак снял наручники, завел в зал, там свой надзиратель, сказал, чтоб сел на первый ряд. Сзади подсели адвокат с переводчицей, шепчут, мол, все нормально, не трясись. Где ж тут трястись-то не будешь, видел, как судят! Раз, два и готово, получи червонец, давай следующего! Тебе пятерка, не нравится — зачем машину угнал? Подавай на пересуд! Следующий! Украл мешок апельсинов, ай нехорошо, иди подумай, трех лет хватит? Много? Подавай на пересуд!

Тут только я понял, что судья-то мое дело видит в первый раз! Поэтому и посадили, что он читает его! Пока судья читал, Мустафа инструктировал, мол, на рожон не лезь, отвечай только на вопросы, только по существу. Спросили — ответь, все, никакой самодеятельности!

Я поинтересовался, а где доктор с отеля и доктор, который производил вскрытие, где полицаи, что меня задержали, где следак, где представители посольства?

Никого не будет, был ответ, консул занят, а тунисские деятели не соизволили явиться, хотя он их и приглашал.

Удивительно, но судья внимательно изучал мое дело, видно было, что оно его заинтересовало. Не знаю, сколько прошло времени, так как потерял со страху его счет. Наконец меня пригласили за тумбочку, Ольга встала рядом и переводила. Дело в том, что судебное заседание ведется на классическом арабском языке, разительно отличающемся от тунисского диалекта, многое из сказанного я не понимал.

После того как я представился, судья внезапно заявил, грозно посмотрев сначала на «правого», а затем на «левого» мудаков и потрясывая при этом мое дело:

— Я не понимаю, на основании чего этот человек год провел за решеткой?

Мудаки вжались, их глазки на жабьих лицах забегали, и они что-то начали тихо оправдываться, но судья, не слушая их, еще громче спросил:

— Здесь же четко указано, что причиной смерти явилось заболевание, а отнюдь не травма! Почему он просидел год! Почему его вообще арестовали? — затем уже обратившись ко мне, он спросил: — Вам объяснили причину ареста?

— Нет, ваша честь!

— То есть вы все это время не знали, за что вас держат в тюрьме?

— Я узнал только через полгода, что поначалу обвиняли в убийстве, а потом заменили на нанесение телесных повреждений.

— А вы били покойную?

— Нет, ваша честь, она поскользнулась в бассейне и, думаю, отсюда и синяки.

— Эти синяки, как отмечают эксперты, не могли повлиять на летальный исход, смерть наступила от панкреонекроза. И здесь это прописано. Неужели это дело надо было доводить до суда? — и он снова грозно посмотрел на мудаков. — Нельзя было сразу определиться, виновен человек или нет? Ладно, мы не будем здесь и сейчас обсуждать, почему так вышло, давайте закончим с обвиняемым. У вас есть что добавить?

— Да, ваша честь! Я бы хотел обратить внимание, что Наталья умерла очень быстро, а это может быть следствием воздушной эмболии.

Ольга удивленно посмотрела на меня и не стала переводить последние слова, а вместо этого обратилась к судье с просьбой поговорить с адвокатом. Судья разрешил, и я сел на лавочку.

— Опять ты с этой эмболией! Зачем? Все же хорошо началось? — начал сердиться Мустафа.

— Я хочу, чтоб правда восторжествовала!

— Какая правда? Сейчас есть возможность выиграть процесс! Если начнешь гнуть свое, дело отправят на доследование, а тебя обратно в тюрьму! Это еще год-полтора будет следствие идти!

— Ну, потерплю! — заупрямился я. — Год отсидел, еще год подожду, главное, чтоб этих козлов на чистую воду вывести.

— Как мы их выведем? — удивился Мустафа.

— Ну, я вижу, что вы честный человек, и вы мне поможете!

— Нет, я тебе в этом деле не помощник! Я брался защитить тебя в суде при условии, что ты не убивал эту девушку. Я знаю, что ты не убийца, но идти против системы я отказываюсь! У меня дочь во Франции учится, ее надо доучить и поставить на ноги!

— Мустафа, но Наталья тоже была чья-то дочь и мать! Неужели убийцы останутся безнаказанными? — пытался я доказать свою правду адвокату.

— Евгений, пойми, если дело отправят на доследование, ты не выйдешь из тюрьмы, тебя там просто убьют. Ты, наверное, видел, как это делается? Подушкой придушат и все, концы в воду! Могут просто вызвать одного во двор и пристрелят, скажут при попытке к бегству! Есть много способов убить человека в тюрьме! Мне продолжать?

— Не надо, — я понимал, что он прав.

— Если тебя до сих пор не убили, то потому, что им этого пока не надо. Год подержали, все, время прошло, тебя оправдывают, улик-то нет никаких! Видел, как судья ругался! Езжай в Россию! Полезешь на рожон, прибьют, а я начну помогать, и меня вместе с тобой, и Ольгу. Ты все понял?

— Да, понял! Поступайте, как надо!

Мустафа объявил судье, что мы закончили совещаться и процесс возобновился. Я заявил судье, что мне добавить больше нечего, после слово взял адвокат. Он вкратце напомнил причину моего ареста, отметил, что причиной смерти покойной явилось заболевание, что синяки, обнаруженные на ее теле несущественные и к смерти не могли привести, тем более что они старые. Обратил внимание, что против меня нет никаких прямых улик, нет ни вещественных, ни свидетельских показаний, что, наверное, имела место досадная ошибка по ведению следствия, что, к несчастью, еще встречается на местах. В заключение Мустафа попросил признать меня невиновным и исправить недоработку следователя, оправдать за отсутствием состава преступления и выпустить меня на свободу.

Судья выслушал адвоката, потом обратился к мудакам, есть что добавить? Те ответили, что нет, все и так ясно. После сказал, что о своем решении он сообщит после 16 часов.

Дубак вывел меня из зала, надел наручники, тут подошли Мустафа и Ольга.

— Я думаю, все будет хорошо! — обнадежил адвокат.

— А меня сейчас куда?

— Думаю, обратно в тюрьму, сейчас только час дня. Я дождусь результатов. Если тебя освободят, то привезут туда, где арестовывали, я тебя там буду ждать. Давай, до вечера.

— Узнаете приговор — позвоните матери! — попросил я Ольгу.

Через час я уже сидел в камере и рассказывал о процессе. Мне оставили обед, но есть не хотелось, я каждые пять минут смотрел на часы, но стрелка словно прилипла к циферблату, так она медленно отсчитывала время. Около 17–00 пришел Болтун и сказал, что в тюрьму пришли факсы с приговорами, сейчас их разрежут, и он постарается узнать насчет меня.

Эти 30 минут, что Болтун отсутствовал, показались мне вечностью, наконец он вошел и сообщил, что я оправдан за отсутствием состава преступления. После этих слов у меня подкосились ноги, я сел на чью-то кровать и не мог ни стоять, ни говорить, меня душили спазмы. Год! Год! Целый год я просидел в тюрьме за чужие ошибки!

Все принялись поздравлять и похлопывать меня по спине. Тут я заметил, что нет немца, а к нему, оказывается, консул приехал. Вот так! Вчера арестовали, а сегодня уже консул приехал! Как же, гражданин Федеративной Республики Германии! Немцы своих не бросают, молодцы!

По старой тюремной традиции я стал раздавать свои вещи, раздал все, себе оставил только то, во что был одет. Отдал также и остатки денег, себе оставил только словарь, дневник, по совету Болтуна, пришлось оставить. Хабиб-Олигарх взял ручку и на изнаночной стороне штанины моих джинсов написал номер телефона.

— Ты хороший человек, Иван, я, правда, хотел помочь тебе, но не смог!

— Да ладно, Хабиб! Я не обижаюсь!

— Нет, послушай, если бы я освободился вперед тебя, все было бы по-другому. Но что теперь об этом говорить. Это номер моего сына Стефана, он сейчас в Сусс, приехал из Франции, я рассказывал ему про тебя. Если будут проблемы, позвони, он решит их.

— Какие могут быть проблемы, Хабиб, если я равах (свободен)?

— В Тунисе проблем сколько угодно, я сомневаюсь, что у них найдутся деньги на твою депортацию.

Я был настолько опьянен свободой, что не придал значения последним словам Олигарха.

В 19–00 пришли и официально объявили об освобождении, я со всеми обнялся, пожал руку и собрался было идти, как Болтун что-то сказал и все мои, уже бывшие, сокамерники как один вышли в коридор и построились.

— Скомандуй «смирно!», — попросил уголовник. — У нас есть традиция, если освобождается особенно уважаемый зэками человек, то его просят проститься таким способом.

— Я за год не видел такого ни разу.

— Ну, значит, не было таких уважаемых людей! Это очень редко бывает, но тебя, Руси, мы уважаем! Если у вас в России все такие, то это великая страна!

— Тиррам! (Смирно!) — громко скомандовал я.

Все встали по стойке «смирно» и отдали мне честь. По пути к выходу все то время, что я шел, со всех камер неслись крики: «Руси! Руси! Руси!», многие припали к зарешеченной двери и пытались пожать мне руку. Кругом стоял рев сотен глоток, так тюрьма прощалась со мной. Я думаю, они еще и детям и внукам будут рассказывать, что сидели вместе с русским.

Шмона как такового не было, мне отдали чемодан, вернули сотовые телефоны, батареи за год разрядились, сим-карта «прогорела», вернули паспорт и остатки присланных мамой денег, выдали справку об освобождении, я последний раз оттиснул палец на расписке, что получил все в целости и сохранности, тогда не до проверки было, засунул в чемодан тетрадь-словарь и прошел к выходу.

Глава 32

На проходной полицай спросил, куда я сейчас пойду, я ответил, что не знаю, и попросил телефон позвонить. Я набрал номер Фараха, но он был недоступен. У Титти телефона не было, когда он сел, их еще и в помине не было, Тамил тоже не отвечал. Был еще номер сына Олигарха, но стоять и при дубаке выворачивать штанину я не решился.

— Ну, раз за тобой никто не приедет и тебе некуда идти, мы обязаны отвезти туда, откуда тебя привезли, таков закон, пусть они теперь думают, чего с тобой дальше делать, — заключил дубак. — Сейчас пересмена закончится, Абдалла в той стороне живет, он тебя подбросит.

Уже стемнело, наступила удивительно теплая африканская ночь, на небе сверкали звезды, желтел полумесяц, и не было ни одной тучки. Вскоре на видавшем виды «Рено» подъехал неведомый Абдалла, так как тюремные надзиратели боятся по городу ходить в форме, чтоб не схлопотать, одет он был в гражданку.

Невысокого роста, худощавый, лет двадцать пять. О чем-то поговорил с надзирателем на воротах и жестом пригласил сесть в машину. Я сел на место рядом с водителем. Когда выезжали, впервые увидел систему ворот, оказалось, за этими воротами еще длинный коридор, по верху ходит автоматчик, затем еще одни такие же большие ворота, рядом будка, в ней дубак с автоматом, сзади небольшая дверь.

Наконец мы покинули тюрьму, и Абдалла свернул в сторону Сусса. Он оказался на редкость молчалив, я задал пару вопросов, но, увидев отсутствие желания пообщаться, перестал обращать на него внимание.

До города было километров семь, местность довольно пустынная, вдоль дороги росли только кактусы с большими мясистыми листьями, увешанными множеством колючек. Навстречу попадались редкие автомобили, видимо, желающих ехать в том направлении, которое мы только что покинули, было мало.

Город встретил сиянием огней и множеством людей, в основном мужского пола, праздно шатающихся по улицам. Работали многочисленные придорожные магазинчики и кафе, стали попадаться туристы, которые отличались от местных белым цветом кожи и меньшим количеством одежды. Повиляв по узким улочкам, мы подъехали к знакомому мне зданию полицейского участка, где я содержался год назад. Абдалла зашел вовнутрь и вскоре вышел с полицейским офицером и Мустафой. Передал им меня из рук в руки и укатил не прощаясь.

Полицай взял справку об освобождении и куда-то ушел, я остался один на один с адвокатом.

— Спасибо, Мустафа, за все! А где Ольга?

— Ты честный человек, поэтому я и помог тебе! А Ольга ждала, но знаешь, у нас не принято, чтоб замужняя женщина долго по ночам из дома отлучалась. Если хочешь, я позвоню ей.

Я поговорил с Ольгой, поблагодарил ее за все, она ответила, что рада была помочь соотечественнику. Поговорив с переводчиком, я заговорил с Мустафой о главном.

— Мустафа, я хочу провести собственное расследование, а после подать иск на Тунис, чтоб возместили моральный и материальный ущерб. Чтоб родным выплатили за смерть Натальи, а мне за то, что год местную баланду хлебал. Как это грамотно сделать?

— Я так и думал! — с испугом в голосе произнес Мустафа. — Какой иск? Тебя здесь в порошок сотрут! И думать забудь! Быстрее уезжай из этой страны! Здесь ты в опасности!

— Мустафа, ну что, ничем не поможешь? Ты что, боишься?

— Послушай, ты уедешь, а мне здесь жить! Понимаешь, я не хочу под старость лет неприятностей, у меня дочь!

— Ваш гребаный Тунис и гребаные законы! — по-русски в сердцах сказал я.

— Что! — не понял адвокат.

— Я говорю, ничем не поможешь?

— Хорошо, я дам тебе один документ, но если что, я тебе его не давал.

— Что это?

— Такрир (протокол вскрытия).

— Такрир? — еще не веря своим ушам, переспросил я. — Откуда он у тебя?

— Ну, пока работал в суде с делом, я снял копию, знал, что тебе пригодится.

— Мустафа, вот за это тебе отдельное спасибо! Мне же посольские так и не отдали такрир, как сквозь землю провалился.

Пришел полицай с моей справкой и сказал, что до утра я свободен, а к 10–00 должен подойти к ним, дальше отправят в столицу.

С телефона адвоката я повторно позвонил Фараху, телефон был недоступен, адреса все были записаны в дневнике, в том числе и адрес Титти. Свобода мне вскружила голову, и я забыл запастись адресами. Оставался телефон сына Олигарха, звонок проходил, но трубку никто не брал. Мустафа предложил пойти и переночевать у него, я не хотел доставлять хлопот старику и отказался.

— Мустафа, спасибо! Я сейчас заряжу свой телефон, куплю новую симку и буду звонить Стефану, раз сигнал проходит, значит, рано или поздно возьмет трубку.

Адвокат обнял меня, оставил свой номер телефона и адрес и поехал домой. Он правда был хорошим человеком, но я его не винил за отказ довести дело до конца, живя в такой стране, и собственной тени поневоле начнешь бояться.

Я зашел в дежурку и попросил розетку подзарядить телефон, мне разрешили. Затащил чемодан поближе к себе, достал подзарядку и подключил к телефону.

Через полчаса в участок зашли две зареванные девушки-туристки лет 20–22, я только глянул на них и сразу признал россиянок. Они подошли к дежурному, молодому толстому арабу лет 27, тот, вытянув ноги на стуле, наслаждался одиночеством.

Девчонки начали что-то мямлить на ломаном английском, я понял только одно слово «телефон». Араб развел руками и спросил по-арабски, по-французски и по-испански, чего они хотят. Похоже, те в языках не сильны, так как не поняли, что он спрашивал. Снова плюхнулся на стул и вытянул ноги.

— Девчонки, что у вас случилось? — задал им вопрос на родном языке.

— Ой, а вы русский! — обрадовались они.

— Русский, что произошло?

— Вы знаете, мы пошли на ужин, а деньги и сотики оставили в номере под подушкой, а когда пришли — их там нет! Украли! А мы только приехали! Теперь даже домой позвонить не можем!

— Много денег было?

— Полторы тысячи долларов! Год собирали! — сказали и снова заревели.

— Ладно, попробую вам помочь, — успокоил их я. — Вы в каком отеле остановились?

— «Шамс эль хана», номер 609.

Меня как водой окатило, лавиной нахлынули воспоминания! Номер 609, через стенку от нашего 610! Мне показалось, что все, что со мной произошло, — это сон, я сейчас проснусь, и сюда войдет она, Наталья! Живая, здоровая и, улыбаясь, попросит помочь этим простушкам. Я даже хотел выскочить на крыльцо, чтоб встретить ее, но стоп! Откуда я понимаю арабскую речь? Значит, это не сон!

— Добрый вечер, господин офицер! — обратился я к полицаю. — Тут русских туристок ограбили, надо бы помочь.

— Пусть завтра приходят!

— Какой завтра! Отелями «Хана» банда хромого Рияда занимается, тебе это не хуже моего известно. Завтра они телефоны продадут, деньги просадят! Надо сейчас их брать!

— Откуда ты такой умный? — зло поинтересовался дубак.

— Ты же знаешь, из тюрьмы!

— Если такой умный, может, и скажешь, где их теперь искать?

— А чего тут знать-то? Сейчас сидят где-нибудь в ближайшем кафе и радуются. Не теряй время, бери наряд и хватай их.

Девчонки стояли, раскрыв рот, слушая, как я на арабском беседовал с шуртый (полицейским), еще больше они удивились, когда через час в участок притащили прыщавого юнца лет 20 и их телефоны и деньги, правда, мерзавец успел потратить долларов 10 или 20, отдал тому, кто его впустил и навел, это, как правило, работники отеля.

Пока сидел в тюрьме, мне рассказали почти о всех группировках в городе и их главарях, с некоторыми был знаком лично. Особенно интересовался отелями «Хана», так что при желании мог проводить экскурсии по криминальному Суссу.

Арабские бандиты особой оригинальностью не отличались, российские деньги просаживали в ресторанах и барах, тратились на шлюх. Поэтому и искать их надлежало именно в этих местах. Полицаи знали их всех в лицо, только те откупались, и задерживали, когда чересчур перегнут палку, ограбят скандального иностранца или начальство требует план по посадкам.

Нашему туристу кажется, что если его обворовали, или избили, или ограбили в Тунисе, то злодея никогда не найдут. Это глубокое заблуждение, дальше своего района бандиты не лезут, за «работу» на чужой территории и убить могут. Поэтому, если знаешь хорошо язык, то всегда есть шанс вернуть похищенное и наказать преступника.

Все полицаи хорошо знают свой район и тех, кто там «промышляет». Сколько раз я слышал эти хвастливые рассказы, как «разводят» туристов-лохов. А знал бы этот турист хотя бы французский, пришел в полицию, обстоятельно все изложил, а если б еще приметы обрисовал, то еще неизвестно, кто бы лохом оказался.

А то, к примеру, стащат у туриста на пляже фотоаппарат дорогой, он стоит, не зная, что делать, посмотрит по сторонам и махнет рукой, а воры в это время сидят в кофейне и весело ржут, как они очередного лоха «сделали».

По большому счету прихлопнуть все это бандитское племя при желании можно одним махом, только вот беда: не хочет особо-то их никто ликвидировать. Большинство шуртый живут с этого, как у нас говорят, «крышуют», так зачем резать курицу, которая несет золотые яйца.

Имущество девчонкам вернули, они обрадовались, реветь перестали, стали благодарить меня. А полицай им и говорит, приходите, мол, завтра заявление напишете. А я говорю, а почему не сегодня? «Сейчас некогда, давайте завтра, а хочешь, напиши за них». — «Я говорю по-арабски, а пишу плохо, давай ты сам напишешь, а я продиктую». — «Нет, завтра!»

Ну, понятно, туристки придут завтра, а воришку этот хмырь сегодня уже отпустит, пусть дальше для него «золотые яйца» несет. А завтра другая смена будет, и их пошлют куда подальше. Скажут типа пишите, только на суд надо приехать будет сюда в Тунис, а если не приедете, то и заявление принимать не будем.

Я им объяснил, как мог, да они уже успокоились, говорят, вернули все и ладно, будем теперь телефоны при себе держать, а деньги в сейфе на ресепшене. На том и распрощались, на дорожку посоветовал им на такси ехать, только долларами не рассчитываться, пусть до отеля довезет, там, на ресепшене, поменяют на динары и в динарах отдадут, обычно в любой конец города за пять динаров уехать можно. А доллары отдадут, а у них меньше 10 не было, таксист обязательно скажет, что сдачи нет. Все хотят туриста облапошить, таксисты не исключение.

Телефон у меня к этому времени зарядился, я спросил у полицая, где симку купить можно, а оказалось, что в этом районе до утра нигде не купишь, может, и соврал специально, мстил за то, что жопу его со стула оторвал и заставил туристкам помочь.

Попросил его телефон, сказал, что денег мало, вижу, гад мстит, но тут что я могу сделать, наверное, с адвокатом ехать надо было.

Часам к 23–00 еще полицаи подтянулись, есть стали и меня угостили, дали жареную курицу и фасоль с острым перцем, смотрят, как я по-арабски хлебом ем, говорят, молодец, как мы ешь. Спросил, есть ли поблизости гостиница, переночевать надо. Имеются, говорят, но дорогие больно. Может, где в кабинете можно на топчане поспать? Гогочут, не положено! Ладно, думаю, здесь до утра в дежурке перекантуюсь, а утром в столицу все равно отвезут, а деньги сэкономлю, на билет до дому.

Сел в углу на стуле, ноги на чемодан положил и заснуть попытался. После полуночи начали задержанных приводить. Первыми трех девок доставили, в коротких юбках, в футболках без лифчиков, губы яркой помадой накрашены. Две страшные и толстые, а третья ничего, на училку младших классов похожа. Перегаром от них разит за километр, вот тебе и арабские девушки!

Но это не девушки оказались. Та, которая на училку похожа, стала вдруг молодому полицаю подмигивать и рот так эротично языком облизывать, он со стула вдруг соскочил и в морду ей кулаком двинул. Девка как тряпочная на пол слетела, а полицай давай ее сапогами пинать, и все, я заметил, по сиськам, да по животу больше старался попасть. Бьет и орет: «Энти, кахба! Энти, кахба! (Ты, проститутка!)».

Да бьет, как принято в полиции Туниса, основательно минут так 10 пинал ее, взмок весь, подустал. А девка молчит, только постанывает в такт ударам, видно, опытная, знает, будет орать — еще дольше бить будут. По полу лужицей кровь растеклась из разбитого носа и губы.

Тут полицай про меня вспомнил, я ж вроде как иностранец, негоже при мне собственных сограждан дубасить, да еще женского полу. Понял шуртый свою ошибку, пошли, говорит, на ночлег тебя определю. Я взял чемодан и пошел за ним, боковым зрением отметил: еще компашку пьяную человек в пять привели, тоже, наверное, бить будут.

Привел он меня в КПЗ, вот, говорит, можешь здесь переночевать, отдельную тебе камеру выделим. Раз ты человек свободный, то, конечно, не имеем права тебя больше сажать, но у нас другого ничего нет, если не нравится, то вон иди, во дворе сиди, только там ни лавочки, ни стульев нет, а в дежурке больше нельзя. Ну хорошо, можно и в камеру, лишь бы лежать на чем было.

Пришел надзиратель, который принимал меня год назад. Он сразу узнал меня, не каждый день русские к нему попадались, а по правде сказать, за все тридцать лет, что он тут служит, я первый был. Звали его Абас, угостил меня кофе, удивился, что по-арабски стал говорить. Потрепались с ним о том о сем, но тут задержанных стали приводить, и он отвел меня в камеру на ночлег.

По странному стечению обстоятельств я попал именно в ту камеру, откуда практически год назад началась моя тюремная жизнь. Ничего не изменилось, та же циновка, те же одеяла, только сколько же людей перебывало здесь за этот срок?

Я когда зашел в тюрьму, мне присвоили номер 5546, с ним и фотографировали в анфас и профиль, а когда уходил, то видел, в канцелярии дела новые начинались на 8000. Почти три тысячи человек за год тюрьму проходят, а в КПЗ интересно сколько?

Нашел свои «палочки», что прочертил, дни считая, эх, невдомек мне тогда было, какой срок тюремный ожидал впереди? А может, и к лучшему? Меньше знаешь — крепче спишь. Так, вспоминая события годичной давности, незаметно уснул.

Проснулся, когда солнце уже приближалось к зениту, напротив, во дворе, формировали последние партии для отправки в суд и прокуратуру. Я умылся, почистил зубы и стал ждать. Вскоре за мной пришли, я попросился сходить купить сим-карту, сопровождающий полицай сказал, что ему некогда, приобрету уже в столице. Повезли меня в обычном тунисском автозаке, где, кроме меня, еще было четверо. Двое уроженцев столицы, отбыв срок в Суссе, ехали теперь домой, попутно, как и я. Двое других переводились в тюрьму г. Туниса и сидели, скованные наручниками.

Не успели отъехать и двух километров, как эти уроды закурили. Вентилятор не работал, я сел поближе к кабине, там имелись небольшие щели, сквозь которые попадал свежий воздух.

Ехали около двух часов, трясло так, что порой казалось, находимся на отбойном молотке, а не в кузове автозака. В натуральном смысле кишки вымотали. Эти придурки накурили так, что дышать нечем стало, плюс потрясло хорошо в дороге, и давай они блевать дружно, прямо на пол. Ко всему прочему, добавился еще запах блевотины.

Ничего из окружающей природы рассмотреть не удалось, только кусок шоссе через щель. Доехали до главной тюрьмы республики, перед входом местных выпустили, а я вместе с «близнецами» поехал дальше.

Вышли из кузова, всего качает и мутит. Стоим посреди плаца, вокруг зарешеченные здания, одноэтажное, два двухэтажных, одно трехэтажное, больше не видно, завели вовнутрь. Пол такой, как в «Месадине-1», стены вот грязные, прокопченные, сложены из желтого камня, не мудрено, тюрьме почитай лет 500 будет, тут еще пираты срок отбывали.

Меня в угол посадили на лавку, а «сиамцев» передавали местным полицаям, тут какая-то заминка вышла с документами, что-то не срослось. Пока они возились, два шныря каких-то местных подошли, отдай, говорят, туфли и бритвы показывают, мол, порежем, если не отдашь. А у меня нож в чемодане был перочинный, «выкидничок» китайский, у нас его в каждом киоске за сто рублей купить можно, лежал, чтоб колбаску порезать, хлебушек. Он за подкладку засунут был, поэтому и не заметили во время шмонов, и когда на складе лежал, тоже не стырили. Ну, в общем, я его накануне в карман положил, да так и остался. Меня ж как вольного человека не обыскивали, и нож был, и мобильник, правда, без симки.

Ну вот, эти недоделки рожи страшные корчат, гримасничают, бритвы демонстрируют и шипят злобно так: «Атынь ботани! (Отдай туфли!)». Показывают, иди, мол, сюда за угол, там такой уступочек небольшой, с метр, наверное, за него заходишь и с поста не видно становится. Я с ними за угол зашел, а один мне тапочки рваные сует, а взамен туфли просит.

Я сделал вил, что хочу снять туфли, а сам ножичек из кармана извлек, на кнопочку нажал, лезвие бац! Выскочило! Острием к кадыку уродца, что ближе стоял, поднес и страшным таким голосом говорю, кидайте, мол, бритвы, а то проткну трахею. Те испугались, не ожидали «выкидничок», лезвия скинули, я их ногой в щелку и замел. А теперь, говорю, катитесь, чтоб вас близко не видел, а увижу — «Асвуру салиб тэмбраху! (На жопах ваших кресты нарисую!)». Ну, козлы эти дали стрекача, а я на лавочку вернулся.

Минут через 15 сопровождающие вернулись, пошли, говорят, дальше поедем. Не успели и до выхода дойти, нам кричат местные полицаи: «Каф! (Стой!)». А ну, говорят, выворачивай карманы! А в чем, собственно, дело, я свободный человек! А они свое гнут, отдавай ножик! Видимо, эти обиженные стукануть успели, пришлось ножик отдать. Можно было поспорить, но из-за ста рублей геморрой наживать? Наверняка бы эти двое дали показания, что я им угрожал, пытался разуть их и т. п. Еще какое-нибудь дело заведут, ладно, пусть подавятся!

После тюрьмы привезли меня в главное полицейское управление Республики Тунис, где на третьем этаже справа располагается «Мактаб Ажнаби» (бюро иностранцев).

Бюро — небольшой кабинет три на три метра, два стола, два компа и два низкорослых жлоба, похожи на питекантропов, только один с приблатненными белогвардейскими усиками, другой без.

Взяли мою справку, прочитали, подумали, потерли лбы. Тот, который «питекантроп без усиков», позвонил кому-то и по-французски минут пять говорил. Потом мне сообщил, мол, ваша история понятна, но у Республики Тунис пока нет средств отправить вас на родину.

А сколько, говорю, надо, ну минимум 600 динаров. А триста, говорю, не хватит? «Питекантроп-белогвардеец» говорит, мол, до России пока железная дорога не проложена, так как у меня только на поезд и хватает, а надо на самолет. И заржали, главное, оба, шутка их развеселила. Сидят вот два таких «питекантропа» и скалят белоснежные зубы, сотрясая комнату смехом, а мне не смешно, больше денег нет у меня.

Давайте в посольство позвоним, предложил я. Ну, тот, что без усиков, взял телефон, порылся в справочнике, позвонил, снова по-французски с кем-то переговорил. Ну, говорит, нет уже никого, ушли, завтра надо звонить. Как ушли, время только 16–00? Не знаю, только кого надо уже нет.

Как показывает практика, за счет посольства обычно не отправляют, все идет через наше бюро, объяснил с усиками. Придется подождать, когда министерство финансов переведет нам деньги, и не раньше 20 июня. Но сегодня только второе, возмутился я, где же мне еще 18 дней находиться. У нас есть специальное место для таких, как вы, не переживайте. Однажды я уже слышал и про «специальное» место, и про «немного подождать», неужели все повторяется?

Глава 33

Посадили меня в джип на заднее за водителем сиденье и в сопровождении «питекантропа без усиков» повезли в неизвестном направлении. Не успев еще отъехать от управления, попросил помочь купить мне сим-карту. Полицай в просьбе не отказал, тормознули возле первого подходящего магазина и купили сим-карту с дополнительной карточкой оплаты на 10 динаров.

Позвонил матери, она была в курсе моего освобождения (Ольга сообщила), очень обрадовалась, попросил сбросить эсэмэской номер телефона нашего консульства.

Везли около часа, долго петляя по узким туземным улицам. Много одностороннего движения, что замедляло перемещение. Можно минут пять ехать по улице, сделать огромный крюк и оказаться на исходной точке для разворота.

Наконец подвезли к одноэтажному белому зданию, построенному в форме прямоугольника. Окна зарешечены, двери стальные, снаружи засовы, в центре дворик метров десять на десять, вымощенный плиткой. В одном углу заметил вышку с автоматчиком, в другом — развевающийся государственный флаг Туниса. «Из огня да в полымя!» — мелькнуло у меня в голове.

Как оказалось, привезли меня в фильтрационный пункт для незаконных мигрантов. В эту страну постоянно всякими правдами и неправдами пытаются попасть выходцы из бывших французских колоний — Мали, Чада, Камеруна, Алжира, Гвинеи, Сенегала и других. Тунис — бедная держава, но, оказывается, существуют страны, в которых жизненный уровень намного ниже. Вот граждане этих государств, в подавляющем большинстве своем представители негроидной расы, и едут сюда на заработки. Есть небольшой процент и просто искателей приключений, желающих «мир посмотреть и себя показать».

В Тунисе визу дают от трех месяцев до года, если хочешь продлить, плати денежку. Многие не платят и остаются жить незаконно, бюро по иностранцам при главном управлении ловит таких, отправляет в фильтрационный пункт, а после депортирует за счет государства на родину.

В прямом смысле этот пункт не был тюрьмой, но существовало много ограничений. Нельзя покидать территорию, пользоваться мобильными телефонами, распивать спиртные напитки и курить гашиш, использовать колюще-режущие предметы. А на вышке, вдобавок ко всему, стоял полицай с автоматом «Штайер» австрийского производства.

В пункте имелось пять камер на 20–25 человек каждая, окна зарешечены, металлические двери на ночь закрывались снаружи на задвижку. В камере расположен туалет и душ. Имелась столовая, где обеспечено трехразовое питание.

На тот момент в пункте дожидалось отправки около 60 человек, из них только пятеро было арабов, двое из Ливии, трое из Алжира, остальные негры — из Мали, Чада, Камеруна, Сенегала и еще черт знает откуда. Но судя по тому, что они общались между собой на французском, я сделал вывод, что все они выходцы из франкоговорящих колоний.

«Питекантроп» завел меня в комнату, где находились два полицая без оружия. Один, похожий на Саддама Хусейна, сидел за столом, второй, смахивающий на типичного проныру, усов не носил, сидел в кресле. В комнате на стене висел междугородний телефон-автомат, если имелись деньги, можно здесь же приобрести жетоны и позвонить. Низкорослый негр в красной бейсболке как раз с кем-то разговаривал на гортанном языке.

Я был представлен дежурной смене, после чего сотрудник бюро уехал, а мы остались. Мое появление произвело настоящий фурор, за многие годы службы в этом пункте они ни разу не видели европейца, тем более русского. А когда услышали, что еще и говорю на арабском, то дар речи потеряли.

Через полчаса беседы мы стали друзьями. Они усадили меня за стол, налили кофе, выгнали негра и принялись расспрашивать о житье-бытье. История моих скитаний так тронула их черствые сердца, что не стали даже обыскивать, а ограничились осмотром содержимого чемодана. В результате в кармане осталось триста динаров, телефон с номером консула, правда, без подзарядки. Из чемодана экспроприировали бритвы, ножницы, иголки, духи, одеколон и Наташин телефон. Все уложили в мешок, переписали и убрали в шкаф под замок, мне оставили расписку изъятого. Если, мол, будет нужна бритва, то можно взять побриться и отдать им, то же касалось и ножниц с иголками.

Перед тем как убрать вещи в шкаф, «Саддам Хусейн» включил Наташин телефон и стал его изучать. В разделе «фото» увидел Наташины фотографии, сделанные мною незадолго до ее кончины, на некоторых она была в купальнике. Увидев их, араб воскликнул «харам!» и покачал головой. Я не придал этому факту особого значения. Только в России узнал, что этот мудак стер ее последние фотографии, все! Я думал передать их родственникам, но не удалось из-за религиозных предрассудков арабского надзирателя.

После досмотра чемодан мне вернули, и мы проговорили до ужина. «Саддам Хусейн» выходил молиться, он хоть и служил в полиции, но считал себя правоверным мусульманином и не пропускал ни одного намаза.

Ужин начинался в 19–00, завтрак в 7-00, обед в 13–00. Прием пищи продолжался до тех пор, пока все не поедят. Еду раздавали на железных подносах с делениями для блюд, после каждый мыл за собой посуду, на улице имелось несколько кранов и мыло.

Постельное белье и полотенце меняли всем каждый день (профилактика разведения нежелательных насекомых). Сброд тут собрали отовсюду, поэтому такие меры предосторожности не лишены смысла.

От ужина отказался, а продолжил беседу с дубаками. Видимо, я настолько их расположил к себе, что они мне предложили отдельную комнату. Я с радостью согласился. Меня отвели в комнату, размерами не уступавшую камере № 7, где я провел последние полгода своей жизни. Но там нас было 18 человек, а здесь я один. Стояло несколько кроватей, двух- и трехэтажных не было. На кроватях поролоновые матрацы, подушки и чистые одеяла. Имелся отдельный туалет с настоящим унитазом и душевая кабина с настоящим душем.

В 21–00 провели вечернюю проверку, я стоял сзади всех, но чувствовал, как десятки черных глаз пытаются меня изучить. Запомнился один малый из Камеруна со странным именем Наполеон.

После отбоя всех закрыли по комнатам на наружные задвижки и потушили свет, выключатели, оказывается, тоже располагались снаружи.

Я достал телефон и позвонил консулу, звонки проходили, но никто не отвечал. Затем набрал номер жены, но та не захотела со мной разговаривать, сообщила, чтоб больше ее не беспокоил, и отключила телефон. Далее набрал Наташину маму, но номер был недоступен, и я перезвонил ее лучшей подруге Оксане. Она рассказала, что все меня считают убийцей Натальи, так как консул об этом сообщил год назад. В качестве причины смерти озвучил разрыв печени, который якобы я и сотворил. Напоследок посоветовала к близким Наташи не приближаться и не общаться, все мои оправдания не возымели должного действия, и Оксана повесила трубку.

Вот так! Оказывается, мало одну проблему с освобождением решить, на Родине еще целый «букет» дожидается. А самая главная проблема — это надо доказать, что ты не верблюд и никого не убивал! С этими грустными мыслями и отошел ко сну.

Проснулся от того, что какой-то нигер тряс меня за плечо и звал завтракать, я отказался, но спать больше не стал. Сделал зарядку, принял душ, часы на руке показывали 10–00. Надо было звонить консулу, я взял телефон, и о, горе! Батарея села! Последняя надежда смыться отсюда стала таять. Нужно непременно найти телефон и дозвониться! Я вышел во двор.

На улице уже вовсю припекало. Во дворе, вдоль стены, отбрасывающей тень, на пластиковых стульях сидели коренные жители этого континента. Человек двадцать негров с цветом кожи от темно-коричневого до иссиня черного, напялив на свои мерзкие рожи черные солнцезащитные очки и вытянув ноги, отдыхали после завтрака.

До этого я не был расистом, в тюрьме встречал негров, но их было меньшинство, и они никогда себя не выставляли и не качали права. Относился к ним всегда спокойно, а в школе, помню, даже устраивали пионерские слеты и сбор средств в пользу угнетаемых колонизаторами негров. Но после этих событий я готов вступить хоть в ку-клукс-клан, хоть в расисты и к неграм больше жалости нет!

Когда черных мало, то они угнетаемые, а когда их больше, то они своего не упустят и начинают угнетать белых. Да, негры еще сильнее расисты, чем белые, у меня было время в этом убедиться.

Увидев меня, чернокожие оживились, и один из них, высокий здоровяк с толстыми губами и железяками в ушах, не поднимая руки, поманил меня пальцем. Я проигнорировал его и пошел в противоположную сторону. Вслед послышались крики на французском языке с плохо скрываемой угрозой в голосе. Продолжая движение, услыхал сзади топот, резко обернувшись, увидел подбегающего мелкого нигера со странным именем Наполеон.

Наполеон остановился и заговорил со мной на французском, я ответил, что не понимаю, и хотел уйти. Тогда он схватил меня за руку и знаками стал показывать, что необходимо подойти к толстогубому хаму. Численный перевес был на стороне негров, и я подчинился.

Не меняя позы, вальяжно развалившийся провокатор начал говорить. Я ни слова не понял из того, что он произнес, и в свою очередь задал вопрос этому стаду, знает ли кто-нибудь арабский.

— Я говорю по-арабски, — произнес накачанный негр лет тридцати, сидевший недалеко от наглеца.

— А ты кто? И откуда арабский знаешь? — задал я вопрос.

— Я Бишна, родом из Чада, у нас многие знают арабский, а в Тунисе я учился в духовном медресе, но не продлил визу, и меня отправляют в Чад.

— Давно ты здесь? И что хочет этот урод?

— Месяц почти. А это Поль из Сенегала, тут два месяца, и он тут главный. Хочет поговорить с тобой, я буду переводить.

— Поль! — хмыкнул я и добавил по-русски: — Да он себя в зеркало видел? Поль!

— Не понял? — переспросил Бишна.

— Ну и не надо! Давай, чего этот Поль хочет?

Толстогуб быстро и зло заговорил на французском, свирепо делая страшное лицо.

— Он спрашивает, кто ты и почему сразу не подошел, когда он тебя позвал? — перевел житель Чада.

— Я не понял его, — включил я «дурака». — А так, я турист из России, сидел в местной тюрьме за убийство, сейчас вот жду отправки домой.

— А кого ты убил? — спросил негр Поль через переводчика.

— Да негра одного пристрелил, на тебя Поль похожий, у тебя часом брата-близнеца не было?

Услыхав мои слова, добросовестно переведенные Бишну, Поль разозлился.

— Ты белая собака, почему так со мной разговариваешь? Я тут главный!

— И что, асвуд (черный)? У меня нет никаких главных, я сам по себе!

Сидевшие рядом негры, услыхав, что я обозвал их «черными», неодобрительно загудели, стали тыкать в меня пальцами и что-то орать. Странно, но они не любят, когда их именуют «черный», мне лично до одного места, если меня «белым» назовут. Назови хоть «горшком», только в печь не сажай! А нигерам, видишь ли, не нравится! Ох, и ненавидят же они людей с белой кожей! При любой возможности пытаются продемонстрировать свое превосходство.

— Русский, ладно отдай мне свои часы, и я тебя сегодня бить не буду! — произнес Толстогуб и пальцем указал на ручные часы на моем левом запястье.

Наглость негра стала меня раздражать, сидит тут и строит из себя крутого парня!

— Послушай, Поль, возвращайся в свой Сенегал, залазь обратно на дерево, с которого слез, и сиди там, кушай бананы, там часы не нужны!

Поль подскочил и подбежал ко мне, его руки сжались в пудовые гири, но я знал, что ничего не будет, так как на плацу появился полицай.

— Эй, черный, какие-то проблемы? — грозно вопрошал блюститель закона. Похоже, он тоже не питал симпатий к черной нации.

Поль разжал кулаки и что-то залопотал по-французски, широко улыбаясь белоснежной улыбкой. Видно, что полицаев он боялся как черт ладана.

Я посчитал инцидент исчерпанным и пошел к себе в комнату. Полицай подошел к неграм и долго им объяснял на французском, кивая в мою сторону. Наверно, инструктировал, чтоб оставили меня в покое.

В час дня пригласили на обед, в столовой взял поднос, на него положили бобы, рис с толченым острым перцем, кусок курицы, хлеб и стакан кофе. Прикидывая, куда бы сесть, так как за столами сидели сплошь негры, я услыхал, как кто-то приглашал меня к столу на арабском. Обернулся и увидел двух арабов, машущих мне рукой.

Подсел к ним, познакомились, оказались бандюги из Ливии, отбыли два года в столичной тюрьме за драку, как и я, ждали депортации домой. Мускулистого высокого здоровяка звали Мохаммед, что пониже имел имя Хасан.

Оказывается, ливийцы на дух не переносили негров, много конфликтовали с ними в тюрьме, поэтому здесь поставили условие жить отдельно от них и занимали вдвоем одну комнату. Я видел трех алжирских арабов и поинтересовался у жителей Ливии, почему они не общаются с ними. Да потому, что они все попрошайки и трусы, услыхал я в ответ, а если у тебя чего будут клянчить, гони их в три шеи.

Я не преминул поинтересоваться их мнением о тунисских арабах. Ответ был весьма лаконичен: «А, эти бабы!» Ну, в общем, нашел родственные души, на которых в случае чего мог рассчитывать. Я знал, что ливийцы хорошие ребята и довольно смелые, вплоть до безрассудства. Вон вдвоем целую ораву негритосов на расстоянии держат.

Когда мы выходили из столовой, столкнулся в дверях с Полем, тот провел большим пальцем по своей шее, давая понять, что мне конец. Мохаммед увидел знак угрозы и предложил переселиться к ним. Я ответил, что подумаю, и пошел к себе. Пока принимал пищу, в мою комнату принесли какого-то худого араба, он надрывно кашлял и сплевывал мокроту прямо на пол. Пришел надзиратель и сказал, что мне лучше перейти в другое помещение, так как у этого мудака из Мавритании туберкулез легких открытой формы, и надо держаться от него подальше.

Меня два раза уговаривать не пришлось, я взял чемодан и перешел к ливийцам в соседнюю комнату. По размерам она не уступала моей, а кроватей было всего пять штук. Мне застелили свободную, и я немного вздремнул до ужина. На ужине особых происшествий не случилось, только алжирцы подходили ко мне и клянчили сигареты и деньги, я их послал, как советовали, и они молча отвалили.

Негры по-прежнему сидели в тени, только уже с другой стороны, лениво перебрасываясь фразами и время от времени поглядывая в мою сторону. Я, уверенный в полной своей безнаказанности, несколько раз прошел мимо них, и всякий раз демонстративно плевал им под ноги. Они даже не шелохнулись. То-то, думал я, вы не у себя дома, здесь пока арабы рулят, хорошо вам дубак мозги вправил.

После проверки мы разошлись по камерам, нас закрыли и погасили свет. Я безмятежно плюхнулся на кровать и вытянул ноги. Ливийцы сидели у окна, всматриваясь в темноту.

— А вы чего спать не ложитесь? — спокойно спросил я у новых друзей.

— Думаю, нам сегодня спать не придется, — ледяным голосом ответил Хасан.

— А что такое? Проблемы какие?

— Бо-о-о-льшие проблемы, Руси! Ты оскорбил лидера негров Поля, причем прилюдно! Молодец! Ты хорошо поступил, надо эту черную свинью вообще прирезать, но нас всего трое, а за него человек тридцать точно пойдет. На алжирцев рассчитывать не придется, они неграм ноги лижут и, похоже, еще чего, так что надо на свои силы рассчитывать!

— Не понял? — удивился я. — Какие силы? Они что, сейчас к нам могут прийти?

— Не могут, a скоро уже пойдут! — без дрожи в голосе ответил Мохаммед. — Лучше отвинти дужку от кровати, чем драться будешь?

— Подожди, а полиция? Там же охрана на вышке и там, в комнате, еще два дубака, они что, ничего не услышат.

— Какие дубаки? — дружно заржали ливийцы. — В десять часов все спать пойдут, и который на вышке тоже, что ты думаешь, они тут до утра торчать будут?

Страшная догадка поразила меня, так вот что! Полицаи ночью уходят спать, и мы предоставлены сами себе, только центральный вход закрыт на замок, а все камеры только на задвижки снаружи.

— О, начинается! — заволновались ливийцы и указали на комнату негров.

Я увидел, как в форточку вылезла черная рука со шваброй и начала отодвигать задвижку на двери. Получалось плохо, так как было не очень удобно. Но неизвестный старался.

— Держи железо! — сказал Хасан и передал мне дужку от кровати.

Да, драться втроем, против толпы взбешенных негров, было малоперспективным, но ливийцев это не особо волновало. Они уже сжали холодный металл в руках и готовы были пустить его в ход. Видно было, что они рады происходящему и им не терпится огреть железякой негров. Я не то чтоб не разделял до конца их чувства, просто хорошо понимал, что это сражение мы проиграем, слишком неравны силы. Но, как говорится, помирать, так с музыкой, надо подороже продать свою жизнь!

— Парни, а дверь во внутрь открывается? — спросил у ливийцев, неожиданно придумав неплохой план.

— Вроде вовнутрь! — ответил Хасан, не отрывая глаз от окна.

— Тогда давайте дверь подопрем кроватями, может, и не ворвутся. На окне решетка, так что через него не полезут, только через дверь попробуют войти.

Арабы переглянулись и моментально сообразили, чего я хочу. Мы подтащили кровати к двери. Первую кровать уперли в дверь, вторую уперли в первую, третью во вторую, а последняя сама уперлась в стену напротив двери. Получилась такая «цепочка» из кроватей, упирающаяся в стену. Теперь дверь только распиливать надо, еще дополнительно укрепили другими кроватями и как раз вовремя, так как неграм удалось открыть свою дверь, и они один за другим стали выскакивать на улицу.

Через мгновение черная биомасса находилась уже у нашей двери. Какой-то шустряк отодвинул задвижку и попытался открыть дверь. Мохаммед громко рассмеялся, поняв, что они обнаружены и по-тихому не получится, негры начали выносить дверь.

Страшные удары сотрясали помещение, но дверь не поддавалась, упираясь в кровати, она не сдвинулась ни на сантиметр. Сменяя друг друга, они по очереди пытались открыть дверь. Кровати вибрировали, чтоб они не разъехались, мы придерживали и поправляли их после каждого удара. При этом никто не орал и не ругался, все делали в полной тишине. Несколько человек сквозь зарешеченное окно пытались нас разглядеть, их ужасные физиономии становились еще гаже, когда они их «расплющивали» о стекло. Негры корчили рожи и большим пальцем проводили по горлу, мне почему-то дико захотелось ткнуть кому-нибудь пальцем в глаз. Не будь стекла, я б, наверное, так и поступил.

В юности я смотрел фильм «Злой дух Ямбуя», там запомнился фрагмент, когда главный герой попал внутрь медвежьей ловушки, а медведь пытался его снаружи достать. Нечто подобное происходило сейчас и с нами, только вместо медведя-людоеда нас пытался достать взвод негров-дикарей.

Не знаю, сколько длилась оборона, но когда стало светать, негры вернулись к себе, они чего-то шипели в нашу сторону, но мы не разобрали ни слова. Негр, знаток арабского, в штурме не участвовал, а никто из нас не владел французским.

Обессиленные, мы попадали на кровати и моментально заснули. Завтрак проспали и проснулись только к обеду. Наскоро наведя порядок в камере, пошли в столовую.

Жующая толпа черномазых встретила нас молча, как ни в чем не бывало, как будто ничего и не произошло. Вдоль стенки сидела та же компашка и грелась на солнышке.

— Нужно полицаям сказать о ночном штурме, — сказал я за столом новым друзьям.

— Это ничего не даст. Мы не видели их лица и не можем указать, кто конкретно участвовал. К тому же нас не сегодня завтра отправят домой, а если начнется следствие, то могут тормознуть. Тебе это надо?

— Мне это не надо, но мы подвергаем себя опасности, — возразил я.

— Днем нас они не тронут, а ночью будем подпирать дверь, — заявил Хасан.

— А что будет со мной, когда вас депортируют и я останусь один? — спросил я.

— Тебе надо позвонить в свое посольство и все им рассказать, пусть тебя забирают отсюда. Сегодня четверг, 4 июня, в субботу и воскресенье посольство не работает, остается сегодня и завтра. У тебя есть их номер? — спросил Мохаммед.

— Номер есть и телефон имеется, подзарядки нет.

— Давай телефон, я знаком с поваром, попрошу его зарядить.

— А у полицаев нельзя попросить телефон?

— Нет, они не дают!

Я отдал свой телефон ливийцу, и тот скрылся на кухне, минут через пять он вернулся:

— Все, договорился, но у него нет здесь такой зарядки, дома зарядит — завтра принесет.

— Значит, еще сегодня оборону держать? — сам себе задал я вопрос.

Глава 34

Наступило пятое июня 2009 года, годовщина моего содержания под стражей, так как те условия, в которых сейчас находился, уж никак свободными не назовешь.

Ночью выдержали повторную атаку негров. Утром они были злее прежнего и издалека угрожали нам различными жестами. Мне стало ясно, что они сменят тактику. В лоб нас не взять, значит, будут искать другие варианты. В любом случае надо быстрее отсюда сваливать. Тем более ливийцам сегодня утром сообщили, что, возможно, вечером их отправят домой, чтоб собирали вещи. Похоже, я оставался один.

После завтрака Мохаммед принес заряженный телефон, я вставил сим-карту и набрал номер консульства. Трубку взял Михал Михалыч, в двух словах обрисовал ему создавшуюся ситуацию и потребовал немедленно забрать меня из фильтрационного пункта, в противном случае либо меня убьют, либо я убью, и меня снова посадят, но уже всерьез и надолго. Помощник консула пообещал разрулить ситуацию.

Время приближалось к полудню, но, несмотря на усилившуюся жару, чернокожие враги активизировались, собрались в тени и что-то с жаром обсуждали, поглядывая в нашу сторону.

Ливийцы собирали чемоданы, дали мне свои адреса, оба были из Триполи. Будешь в Триполи — заходи! С уходом Мохаммеда и Хасана мне б совсем стало туго, вся надежда на консула.

Если бы не присутствие полицейских, то, наверно, негры атаковали нас днем, но охранник с автоматом торчал на вышке и никуда не собирался уходить. Неожиданно в комнату зашел негр Бишна и, поздоровавшись, обратился ко мне:

— Руси, тебя Поль зовет в свою комнату, хочет поговорить. Не бойся, он ничего тебе не сделает, — передал мне житель Чада.

— Скажи своему Полю, что я его не боюсь, а если хочет поговорить, то пусть выходит во двор, — ответил я негру.

— На улице жарко, Поль говорит, в комнате прохладно, там хорошо общаться. Не бойся, все выйдут на улицу, вы вдвоем поговорите, я буду переводить.

— Передай Полю, я подумаю!

Я понимал, что это ловушка, наверняка гребаные нигеры что-то придумали, надо тянуть время до вечера, а там забаррикадируюсь — и пошли в жопу!

Парламентер ушел, арабы стали отговаривать меня от переговоров.

— Плюнь на них, не ходи никуда, сиди на виду, чтоб тебя всегда полицаи видели, а там видно будет, — посоветовал Хасан.

— Посмотрим! — ответил я.

Но смотреть никуда не пришлось, так как через полчаса за мной пришла машина. Я попрощался с ливийцами, плюнул в сторону стоящих негров, взял чемодан и пошел к выходу. Мне отдали отобранные вещи, залез в машину и поехал.

Это был знакомый мне джип бюро иностранцев, водителя я знал, а сопровождающий офицер незнаком. Снова долго петляли по городу, наконец, около 13–30 подъехали к посольству России. Сопровождающий позвонил в ворота, вышел толсторожий молодец, которому он меня и передал.

Толсторожий провел меня во двор, в здание не пустил, велел обождать снаружи, а сам куда-то позвонил. Минут через пять появились Пупкин и Михал Михалыч. У Анатолия Романовича лицо было кислое, он в кои-то веки протянул мне руку:

— Поздравляю с освобождением, рад за вас! — с нескрываемой фальшью в голосе произнес консул.

— Спасибо! — поблагодарил я и пожал протянутую руку, ладонь была мягкой и потной.

— Ну, пойду, у меня много дел! Вы тут с Михал Михалычем общайтесь! — сказал Пупкин и скрылся в недрах здания.

Я растерянно посмотрел ему вслед, мне так хотелось, чтоб он ответил на мои накопившиеся вопросы, но, видно, не судьба!

Михал Михалыч искренне поздравил меня с завершением дела и крепким рукопожатием подкрепил свои слова. После пригласил в консульство.

Для того чтобы попасть в консульский отдел, надо было пройти через улицу.

В холле консульства сели на диван, и я вкратце поведал ему о суде, о своих злоключениях с неграми.

— Михал Михалыч, когда вы отправите меня домой? — поинтересовался после окончания рассказа.

— Ну, у нас тоже нет денег, давайте сейчас позвоним вашей матушке, она в принципе готова выслать вам на билет. При помощи «Вестерн Юнион» перевод придет за сутки. В посольстве, к сожалению, вам оставаться нельзя, переночуете в недорогой гостинице, думаю тех денег, что у вас есть, хватит.

Я рассказал про Стефана, Михал Михалыч замялся, но позволил позвонить. Сегодня Стефан взял трубку, я передал привет от отца и без предисловий попросил дать мне денег на билет. Сын Олигарха заявил, что без проблем, но он находится в Суссе, в 155 километров от нас, но часа через два будет в консульстве.

Пока ждали Стефана, я попросил перевести протокол вскрытия и справку об освобождении. Помощник консула заявил, что он не бюро переводов и этим не занимается, но знает одного человека, который за деньги мог бы помочь. Им оказался преподаватель кафедры русского языка и литературы местного универа, тот любезно согласился за 60 динаров перевести справку об освобождении за два часа, а протокол вскрытия может перевести только к завтрашнему дню. К завтрашнему мне не надо, так как рассчитывал сегодня улететь. Согласился на перевод одного документа, протокол можно и в Питере перевести, знатоков французского гораздо больше, чем арабского.

Мы сбросились по пять динар, и Михал Михалыч заказал пиццу и пепси-колу. За обедом он начал рассказывать, каких «титанических» усилий стоило вытащить меня из тюрьмы.

— Михал Михалыч! — перебил я дипломата. — Если бы господин Пупкин подъехал сразу после моего ареста и привез протокол вскрытия, то и вытаскивать никого не пришлось бы. У них никаких улик против меня не было, а так видят, что консульство за своего гражданина не заступается, и понавешали на меня всех собак.

— Были сложности с пропуском в тюрьму, — начал оправдывать Пупкина Михал Михалыч.

— Бросьте, какой пропуск! Я вначале неделю в КПЗ сидел, там никакого пропуска не требовалось, только разрешение прокурора или следователя, причем устного достаточно. Один звонок, и все! Вы посмотрите, меня арестовали пятого июня, а вскрытие произвели только девятого! — и я показал ему протокол.

— Откуда он у вас? — изумился помощник консула.

— Адвокат дал! Вы посмотрите на дату!

Михал Михалыч посмотрел на дату «9.06.08 год», вытер лоб:

— Действительно, на четвертый день вскрыли! Ничего не понимаю!

— А тут и понимать нечего. На каком основании меня вообще посадили? Так, для профилактики? К немцу вон на следующий день в тюрьму консул пожаловал, для них что, другие законы?

— Не знаю, меня тогда не было в Тунисе.

— А зачем Пупкин сообщил родным Натальи, что у нее разрыв печени и я убийца?

— Ну, он не мог такого сказать! Вы что-то путаете!

— Ничего я не путаю, я вчера с близкими Натальи разговор имел, и они подтвердили, что им консул так сказал. Теперь они готовы меня убить, хоть в Питер не возвращайся! Позовите Пупкина! — потребовал я.

— Он сейчас очень занят, не может подойти, — стал выгораживать своего начальника Михал Михалыч.

— Хорошо, тогда вы должны официально известить родственников Натальи о допущенной ошибке и принести извинения за неправильно предоставленную информацию! Это мое условие! — твердо произнес я.

— И это вместо благодарности! — упрекнул меня дипломат.

— Я вам, несомненно, благодарен. Вы целых три раза за год навестили меня и порекомендовали матери адвоката, но еще больше я был бы благодарен, если бы вы дали истинную информацию родственникам и не допустили, что меня без суда и следствия посадили в клетку.

Пока мы спорили, подъехал Стефан. Он оказался 30-летним накачанным парнем, сильно напоминал лицом отца. Он заявил, что готов купить мне билет и дать денег, но сначала хочет, чтоб я погостил у него на вилле. Я отказался, объяснив, что сыт уже Тунисом по горло, и хочу только одного — быстрее покинуть пределы этого государства.

— На какой рейс брать билет! — поинтересовался Стефан, доставая мобильный телефон.

— На ближайший, до Санкт-Петербурга, какой будет! — ответил я.

Стефан набрал какой-то номер, долго с кем-то разговаривал, потом пояснил, что билет заказан и сразу куплен. Не знаю весь механизм покупки, но только он приобрел мне билет, не выходя из помещения, век новых технологий распространился и на Тунис.

Сын Олигарха сообщил, что рейс не прямой, а идет через Рим. Вылет из г. Туниса завтра в пять утра. В столице Италии проведу что-то около семи часов, к сожалению, это был ближайший рейс. На прощание Стефан сунул мне пачку тунисских динаров. Михал Михалыч увидел и потребовал вернуть деньги назад, он боялся провокации. Деньги я вернул, затем, когда вышел проводить Стефана до машины, он сунул мне в карман всю пачку кредиток обратно, сумма была приличная, и добавил, что так велел ему отец.

Я попросил адрес, на который смогу выслать деньги, но Стефан, улыбнувшись, ответил, что ничего возвращать не надо, что я друг его отца и такова воля его родителя. На прощанье он пожал мне руку и с сожалением заметил, что зря я отказался от отдыха на вилле, покатались бы на яхте, погоняли на машине. Я извинился еще раз и напомнил, что сильно хочу домой, что каждая минута, проведенная в Тунисе, меня уже раздражает. Стефан нажал на газ и скрылся за поворотом. Вот так просто приехал за триста с лишним километров, чтоб только купить мне билет и дать денег безызвестному тюремному другу своего отца.

Когда возвратился в холл к помощнику консула, дипломат стал выговаривать, что «подставляю» его. Что, может, это тунисский мафиози, и я улетаю на деньги мафии. Да хоть бы и так, возразил я, мне все равно, на чьи деньги отсюда уберусь, чем быстрее, тем лучше. В общем, Михал Михалыч заставил меня написать расписку, что я в помощи консульского отдела не нуждаюсь, а выбираюсь на свои средства и претензий к ним не имею. Расписку я написал.

Вскоре приехал переводчик, получил от меня свои 60 динаров, куда вошли и расходы на такси, и, откланявшись, убыл. Михал Михалыч заверил копию справки об освобождении на русском языке печатью консула и своей подписью.

После чего он стал собираться по каким-то важным делам и обещал добросить до аэропорта, чтоб я взял билет. Ехали долго из-за «петлистых» дорог и микропробок. В машине я поинтересовался, как можно вернуть золотые украшения Натальи и фотоаппарат и как подать иск на Тунис о возмещении мне и Наташиным родственникам морального ущерба и возможно ли открыть дело против врача, ставившего капельницу.

Михал Михалыч ответил, чтоб искать «концы» пропавших драгоценностей, необходимо заявление от родственников, а к ним такого не поступало. Как получить компенсацию мне и родственникам покойной, а также открыть дело по новой, он не знает, так как не юрист, но советует обратиться в Питере или в Москве в юридические конторы, занимающиеся международным правом. Ну, мне стало понятно, разбирайся, мол, сам!

За разговорами добрались до аэропорта, здание не очень большое, двухэтажное, но оборудовано по последнему слову науки и техники. Михал Михалыч любезно помог мне найти нужную кассу и забрать свои билеты на рейсы — «Тунис-Рим», «Рим-Санкт-Петербург», ну вроде все, часы показывали 16–00, у меня оставалось 13 часов до вылета.

Проводил Михал Михалыча до машины, он показал, где стоянка такси, и заверил, что таможенная служба и полицейское управление аэровокзала предупреждены, что завтра вылетаю, что проблем с переходом границы не должно быть, так как я пробыл в республике больше разрешенных трех месяцев. Я, в свою очередь, еще раз поблагодарил наших дипломатов и напомнил, чтоб не забыли извиниться перед семьей Натальи, на том и расстались, пожав друг другу руки.

Позвонил маме и сообщил, когда вылет, затем поймал такси и велел отвезти себя на побережье. Глупо было бы не искупаться в Средиземном море напоследок, так как купальный сезон уже давно начался. Таксист оказался хорошим малым, особенно его подкупило, что общался с ним на арабском. Он отвез меня в красивую тунисскую бухту, откуда открывался изумительной вид на древний город, подковой лежавший вдоль побережья. Я договорился с ним, что если он через два часа заедет за мной, то получит лишние 10 динаров.

Место, куда он меня привез, посещали только местные жители, туристы сюда не забредали. Народу было немного, я пристроил чемодан так, чтоб его было хорошо видно со стороны моря, и пошел купаться. Вода прозрачная и теплая, никаких морских «гадов», отравляющих жизнь купающимся, не было. Старался смыть с себя всю тюремную грязь.

Время пролетело незаметно, услышал бибиканье, подъехал таксист. Я переоделся в сухую и чистую одежду и попросил отвезти в недорогую гостиницу недалеко от аэропорта.

Через полчаса входил в гостиницу «Наполис» на улице Бергамот. На ресепшене два немца оформлялись в номер, один пожилой за 60, другой молодой лет 25, поначалу принял их за отца с сыном. Но когда они пошли к лифту, то один портье сказал другому, что, мол, достали эти извращенцы, только сношаться сюда и приезжают. Эти вон тоже пошли и велели до утра не тревожить.

Сказано было по-арабски, но с таким отборным матом, что когда я заговорил со служащими гостиницы на их родном языке, то они покраснели от стыда. Им и в голову не могло прийти, что европеец говорит по-арабски, чаще встречались франкоговорящие.

— Ой, извините, господин! Я не знал, что вы арабский знаете, — стал извиняться лакей.

— Да брось, я не такое слышал! — успокоил я юношу, действительно, в тюрьме такого наслушался, что эти его словечки — детский лепет.

Гостиница небольшая, пять этажей, 30 номеров, лифт, внизу буфет, работает с 7-00 до 20–00. Одноместный номер на третьем этаже обошелся мне в 20 динаров. Одна большая кровать, душ, унитаз, вентилятор, телефон, телевизор. Стандартный набор, простыни чистые. Осмотрел номер, закинул чемодан в угол и решил прогуляться по окрестностям.

Гулял до темноты, прошвырнулся по улицам, по магазинам, купил сувениры, хотел обменять имеющиеся местные «тугрики» на доллары, но все банки были закрыты. Не знаю почему, но большинство банков в 17–00 уже закрываются.

Поужинал в небольшой кафешке. Когда я заговаривал с арабами на их родном языке, отношение сразу менялось, относились как к родному.

Мне было с чем сравнивать, толпы туристов прогуливались по зеленым городским улицам, город утопал в цветах, поэтому многие приезжие просто гуляли, вдыхая благоухающий аромат. Часто теряли ориентир и спрашивали дорогу на французском, им либо вообще не показывали, либо неопределенно махали рукой, а может, и вовсе не в ту сторону направляли, как проверишь?

В старой части Туниса сложно ориентироваться, улицы узкие, кругом деревья, кусты, я тоже сбился с пути, но когда спросил дорогу на арабском, то чуть ли не за ручку довели до гостиницы.

На ресепшене попросил разбудить в три часа ночи и вызвать такси, сам поднялся в номер, принял душ и моментально уснул. Слишком много накопилось за истекшие сутки, еще не прошло 20 часов, как с ливийцами держали оборону от негров, а я уже лежал на кровати в гостинице с билетом в кармане до Питера. Для подстраховки поставил и будильник в своем телефоне.

Но портье не подвел, как только отзвенел мой будильник, затренькал телефон в номере. Я взял трубку и услышал, что пора вставать, такси уже вызвано. Быстро принял душ, взял чемодан и спустился вниз. Сунул арабу пять динаров, и он дотащил мой чемодан до такси.

Через 20 минут я уже входил в здание аэропорта. При входе бросилось в глаза обилие полицейских в форме, каждый был вооружен автоматом «Штайер» и пистолетом, я насчитал 20 человек на небольшое здание, но это только в форме, а сколько еще без формы замаскировались под пассажиров. Складывалось впечатление, что здесь происходит какая-то войсковая операция, а не штатное патрулирование аэропорта по-тунисски.

До вылета оставалось еще полтора часа, узнал, где проходить регистрацию, и пошел искать «обменник», к счастью, он работал круглосуточно, и я спокойно обменял динары на евро, хотя и по не совсем выгодному курсу.

Когда подошел к стойке прохождения контроля, обнаружил в кармане бумажку в 10 динаров, которую не заметил и не поменял. Время было, и чтоб добру не пропадать, пошел в буфет и на все десятку купил мороженого. Когда доел последнюю порцию, часы показывали 4-30, успеваю!

При переходе границы таможенник внимательно изучил паспорт и спросил:

— А у вас девять месяцев назад срок пребывания в Тунисе закончился. Где вы были?

— В тюрьме, — спокойно ответил я и подал оригинал справки об освобождении. — Вас должны были предупредить обо мне из главного управления.

— Никто не предупреждал! — зло сказал чиновник. — Отойдите в сторону! Разберемся!

В ту же секунду ко мне подошли два мордоворота в форме и отвели в сторону. Долго изучали паспорт и справку и заявили, что я не могу покинуть Тунис, так как нарушил закон о пребывании в их стране.

— Я ж не по своей воле сидел! — громко возмущался я.

— Ничего не знаем, пройдемте с нами!

— Но у меня самолет через 20 минут улетает! Разрешите хоть консулу позвоню.

Позвонить разрешили, трубку взял сонный Михал Михалыч. Объяснил ему в двух словах ситуацию, после чего передал трубку старшему наряда.

Араб о чем-то говорил с нашим дипломатом на французском, потом передал мне телефон, а сам куда-то ушел.

— Не волнуйтесь, сейчас все уладят, насчет вас еще вчера распоряжение факсом им переслали, сейчас он пошел, видимо, искать.

— Но почему так произошло?

— А что вы хотите от тунисцев? — спросил Михал Михалыч.

— Да, действительно, что?

— Ладно, если что — звоните, — сказал помощник консула и положил трубку.

Вскоре пришел старший наряда и подтвердил, что приказ пропустить есть, но необходимо меня обыскать.

Завели в какую-то комнату, обыскали и перерыли весь чемодан. За пять минут до отлета я наконец вошел в салон самолета и сел в кресло. Дело в том, что в Тунисе не надо, как у нас, ехать в автобусе по взлетному полю. Самолет подгоняют к зданию аэровокзала и по специальному переходу, наподобие гигантской трубы, ты из помещения сразу попадаешь в салон транспортного средства.

Через мгновение самолет загудел, закрыли дверь, и машина стала выруливать на взлетную полосу, через несколько минут мы уже были в воздухе. Наконец-то! Самолет набрал высоту и полетел прямо на север. Я сидел возле окна, и хорошо было видно, как позади оставался африканский континент. Вдруг самолет, резко развернулся вправо, и мне показалось, что он стал возвращаться в аэропорт.

— Только не это! — вырвалось у меня из груди. — Ну сколько можно мучить одного человека!

Но оказалось, что он просто развернулся и взял курс на Италию. Африка постепенно удалялась и вскоре скрылась из глаз, вдалеке замаячил Апеннинский полуостров. Похоже, что африканский период моей жизни завершился, впереди лежала Италия, но это уже совсем другая история.

Content

Дмитрий Правдин
Записки из арабской тюрьмы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34