Роман Сенчин

На черной лестнице (сборник)

Репетиции

1

На этот раз трое суток по Транссибу показались бесконечно долгими. Я почти не спал, хотя всячески уговаривал себя, пытался отвлечься от мыслей, что никак не давали заснуть. Считал, прибавлял по одному слонов, упорно осиливал вообще-то полезную, правда, утомительную для чтения в поезде книгу «Поэтика драматургии абсурда», которую купил на Новом Арбате, увязал в сложных ученых рассуждениях. Но сонливость нагнать не получалось. И в основном я торчал в тамбуре, курил сигарету за сигаретой до оскомины в горле, смотрел в мутноватое от пыли окно. За ним все то же, что и две недели назад, – леса, поля, перелески, картофельные делянки под самой насыпью, стога сена, деревеньки, города, застывшие у переездов машины, куда-то спешащие или чего-то ждущие люди. И любая деревенька, любой город казались мне сейчас спокойным, обетованным местом, а люди – как один счастливыми, спокойно-мудрыми. В отличие от меня… Я знал, конечно: стоит выпить бутылку пива в вагонной духоте, и сонливость появится, обовьет голову, тело мягкими, теплыми нитями, и я усну. Хорошо, надолго… Пиво продавали на каждой, даже самой короткой остановке, оно было и в вагоне-ресторане. Только вот денег у меня оставалось двести с небольшим рублей. Я держал их в нагрудном кармане рубашки на крайний случай.

Да, очень хотелось устроиться на верхней полке, повернуться ко всему спиной и отключиться, но и пугала мысль, что время во сне идет быстрее и, значит, я быстрее и незаметнее для себя окажусь дома. В родном городке. А оказаться там меня не очень тянуло. И в вагоне находиться тоже было почти невыносимо. Подмывало собрать сумку, выйти где-нибудь в Ишиме, или в Барабинске, или в Чулыме и зажить там никому не известным, свободным от прошлого человеком.

Закрыв глаза, неспешно считая: «Раз, два, три, четыре…», прибавляя к сто двадцати семи слонам ста двадцать восьмого, разглядывая заоконные пейзажи, сосредотачиваясь на процессе курения, я тем не менее думал о совсем другом. Мысли вертелись вокруг одного и того же события – вокруг моей попытки, глупой и провальной попытки поступить в театральное. Я отгонял их, но, как всегда, как назло, именно об этом только и думалось. Вспоминалось, как всю осень, зиму и весну я готовился, как со всех сторон мне давали советы, что и каким образом читать, и как многие удивлялись, иронически, как мне казалось теперь, хмыкали, узнавая, что еду не куда-нибудь, а именно в Москву, в самое что ни на есть престижное театральное училище; оно и училищем просто называется, на самом же деле – вуз настоящий. Нда-а… И как я уезжал – гордый, счастливый, провожаемый почти всей нашей труппой, уверившийся в победе. И как родители откладывали деньги на эту мою поездку и, когда оказалось, что денег набралось совсем мало, закололи не набравшую еще и трети нужного веса свинью и сдали мясо на рынок… Получилось как в байках с этой свиньей. Только вот результат не в стиле байки – байка с плохим концом уже и не байка, а жалоба… Да, стыдно как. И за свинью, и за стихотворение, которое прочитал приемной комиссии. Уж что-что, а меня с этим стихотворением, уверен, вспоминать будут долго. Или не будут. Идиотов к ним наверняка поступает каждый год хоть отбавляй.

С басней и прозаическим отрывком я определился довольно быстро и твердо, а стихотворение подходящее, такое, чтобы поразило комиссию, никак не находилось. Маяковский, Пушкин, Есенин, Бродский, Евтушенко… всё это казалось до предела банальным, избитым, замыленным. Казалось, и двух строк не выслушают, махнут рукой: достаточно… Потом вдруг, во сне, увидел, как стою и читаю, громко, четко, точно раскалываю поленья: «Дыр бур щил»… Утром долго вспоминал, чья это строчка, наконец нашел в антологии футуристов у Крученых, поверил, что сон вещий, и больше месяца перед зеркалом разучивал, оттачивал, рубил и рубил: «Дыр! Бур! Щил!..»

Но однажды так же резко понял, что за этот эпатаж мне стопроцентно без малейших сомнений укажут на дверь, да и стих крошечный, несколько строк, и принялся снова искать. Натолкнулся на изданный в Красноярске сборничек поэта Тинякова, проштудировал его, решил – нужно огорошить комиссию таким:

Существованье беззаботное

В удел природа мне дала:

Живу – двуногое животное, —

Не зная ни добра, ни зла.

Всегда потворствую владыке я,

Который держит бич и корм,

И чужды мне стремленья дикие

И жажда глупая реформ…

И еще две строфы в том же духе. Написано в двадцать первом году… Довольно долго репетировал, потом показал своему режиссеру Игорю. Он бурно отверг. Я вспылил: «Ну посоветуй мне что-нибудь! Против быть – самое легкое…» Он посоветовал «Бесов» Пушкина. Это уже отверг я: «Да там наверняка каждый второй “Бесов” читает. А остальные – “Незнакомку”». Впервые так, достаточно нагло, с Игорем поговорил. Дурак. Хм, я чуть не свихнулся, отыскивая стихотворение. Перерыл домашнюю библиотеку, часами просиживал в городской… Даже на спектаклях стал заговариваться, и ночью, родители сообщали с плохо скрываемой тревогой, стонал, бормотал что-то ритмическое, явно спорил с кем-то, упрашивал, всхлипывал… Всего за два месяца до начала экзаменов, вяло листая собрание сочинений Константина Симонова в читальном зале, наткнулся на строки:

Я вышел на трибуну, в зал,

Мне зал напоминал войну,

А тишина – ту тишину,

Что обрывает первый залп.

Мы были предупреждены

О том, что первых три ряда

Нас освистать пришли сюда

В знак объявленья нам войны.

Я вышел и увидел их,

Их в трех рядах, их в двух шагах,

Их – злобных, сытых, молодых,

В плащах, со жвачками в зубах…

Поразился, обрадовался, возликовал. Решил ни с кем на сей раз не советоваться. «Они насоветуют», – подумал, усмехнулся, переписывая это сочинение из книги в блокнот… Выучил, отработал до автоматизма, в день по несколько раз грохотал в своей комнате:

Я вышел на трибуну, в зал,

Мне зал напоминал войну…

Грохотал, сдвигал к переносице брови и представлял вытянувшиеся лица членов комиссии, и уже будто слышал шелест-шепоток: «Вы-ыдал!.. Дерзкий товарищ!.. Откуда он это откопал?.. А чье это вообще?.. Симонов!.. Обращение к врагам!.. Да-а?! Но такие наглецы и нужны сегодняшнему театру!.. Да-а?.. Итак, прошу голосовать. Кто за, кто против?» И с перевесом в два-три голоса я прохожу. Не прошел. Мне спокойно дали прочесть и это хамство, и басню, и прозаический отрывок. Но, еще продолжая лезть из кожи вон, я видел, что с решением они после стихотворения, точнее – после первых же его строк, определились. Ни словом не обмолвившись, не переглянувшись даже, определились единогласно. Отсев. И единственный вопрос, заданный кем-то с краю стола: «А каков ваш сценический опыт?» – был произнесен тоном судьи, что говорит бесспорно виновному подсудимому: «Ваше последнее слово».

«Н-ну-у, – замямлил я, – Треплева в “Чайке” играл… главного героя в “Голоде”… это по роману Кнута Гамсуна инсценировка… Еще этого… – Полтора десятка ролей, полученных мною за пять лет работы в театре, вылетели из памяти в тот момент, и я мучительно, надсадно мычал, вспоминая. – Еще… м-м… еще Сергея Есенина в “Анне Снегиной”, Гамлета…» «Гамлета? – приподнял густые седые брови ректор училища, красивый старик, известный еще с пятидесятых годов актер. – Гамлет, это хорошо. Хорошо-о. – Глянул направо, налево и подвел итог: – Ладно, спасибо. Вы свободны».

Я вышел за дверь. В узком темном коридоре толпились возбужденные абитуриенты. В основном очень симпатичные девушки и высокие породистые юноши. Но в тот момент все они показались мне отвратительными уродцами, ежесекундно сокращающимися, кривящимися насекомыми. Богомолы с цепкими лапками… Таким же был и я сам пятнадцать минут назад, а теперь… Не знаю, как я выглядел, но ко мне не бросились, как к предыдущим выходящим из аудитории, не заверещали вроде испуганно, но и с надеждой, что человек провалился и, значит, у них прибавилось шансов: «Ну как? Как? Говори!» Просто расступились, давая дорогу прочь…

До объявления результатов я бродил по училищу, разглядывал стенды с фотографиями. «Выпуск 1976 года», «Выпуск 1984 года»… Сотни юных, жизнерадостных, энергичных людей, сотни фамилий, а кого из них знают? Вот Евгения Симонова – хм! – среди незнакомых, безымянных лиц, вот Константин Райкин на групповом портрете, а других я наверняка нигде никогда не видел. Вот Проскурин, вот Коренева. Один на два-три курса, кто остался в истории, да и то благодаря ролям в кино…

Разглядывая фотографии, я прощался с этими единицами известных и сотнями безвестных выпускников. Я прощался, но и лукавил, прощаясь, – уверял себя, что не поступлю, чтобы потом изумиться, узнав, что поступил, а если не поступлю – не особенно сильно расстроиться.

Эта игра не помогла – расстроился очень. Не слушая лживых, не слишком и скрывающих радость, что им-то повезло, успокоений прошедших первый отсев, их уверений, что на тот год поступлю обязательно, я тут же забрал документы, поскидал в сумку вещички и рванул на Ярославский вокзал. Не то чтобы перед ними стыдно мне было, а этот город, эта столица, чуть не каждый день виденная по телевизору, с детства манившая и поначалу очаровавшая, давшая надежду, что буду в ней, вдруг стала страшной, жуткой, похожей на гигантскую мясорубку, в которую засасываются новые и новые слабосильные хищники – богомолы из отряда своеобразных…

«Да пошла ты!» – шептал, взбираясь пешком по эскалатору, чтоб скорей оказаться у кассы вокзала, купить билет на ближайший поезд. Скорей вернуться домой, в наш уютный, маленький, безопасный городок. Увидеть ребят, театр.

Несмотря на конец июля – пик отпусков, – билеты были. Я взял в плацкартный вагон скорого поезда «Москва – Красноярск», поторчал в зале ожидания, выпил две бутылки пива с чипсами, потом, заскучав, решил погулять. До отправления оставалось еще часа три – сидеть всё это время казалось невыносимо, да и продуктами в дорогу нужно было запастись. Три дня в поезде как-никак.

…Наверное (да наверняка!), я совершил дальнейшее, чтоб поставить жирную точку пребывания в обманувшей меня Москве. Добить себя или, если повезет, уехать почти королем. Хотя… хотя, может быть, этой мыслью я просто оправдываю себя сейчас, сделав несусветную глупость…

Набив сумку хлебом, копченой колбасой, огурцами, вареными яйцами из кулинарии, лапшой «Роллтон», двухлитровой бутылью «Байкала», я возвращался на вокзал и увидел «Зал игровых автоматов». Даже в солнечный летний день он блистал мигающими гирляндами, надпись светилась, как маяк; за открытой дверью виднелась синеватая дымная полутьма. Что-то похожее на сказочную пещеру угадывалось там, манило… Я никогда не видел этих «одноруких бандитов», «джекпотов», кроме как по телевизору, и шансов увидеть их в дальнейшем было немного – в нашем маленьком городке они вряд ли появятся, никто играть не станет, – поэтому решил заглянуть.

На высоких табуретках перед мягко, пестро освещенными автоматами сидели несколько мужчин и парней. Курили, глотали из бокалов пиво. Как раз в ту минуту, когда я озирался, пытаясь что-нибудь запомнить, отметить, в одном из автоматов звонко, весело зазвенело. Это посыпались монеты в лоток. Много. У меня в груди завистливо ойкнуло, а счастливчик будто и не слышал, как сыплется выигрыш, продолжал напряженно, размеренно пощелкивать клавишами.

Было душно, очень накурено, но в то же время пахло чем-то ароматно-свежим, леденцовым… В глубине зала немного ярче, чем автоматы, светился крошечный бар, за стойкой – симпатичная пышноволосая девушка. Наверно, заметив мою нерешительность, стала улыбаться. У нас в городке девушки, тем более продавщицы, так – ни с того ни с сего – не улыбались. И я взбодрился. Подошел, глянул на ценники и сказал: «Бокал “Клинского”, пожалуйста». – «Пожалуйста. – Она стала наливать. – Всё? Двадцать семь рублей». – «А как тут вообще, – положив на пластиковый кружок с рекламой “Винстона” деньги, спросил я, – часто выигрывают?» – «Еще как! Если бы не выигрывали, не сидели бы. Вечером все аппараты забиты. Очередь… Так, – подала бокал, – ваше пиво и… – сыпанула на кружочек монет, – ваша сдача». – «Спасибо, – я сделал глоток, огляделся и снова посмотрел на девушку, заговорил тише: – А как, извините, в них играть? Ни разу не пробовал». Девушка опять улыбнулась, на этот раз сочувственно, но нисколько не пренебрежительно, а наоборот – как-то по-матерински. И сказала: «Они разные все. Но простые. Вон тот, кстати, – кивнула мне за спину, – очень такой… популярный. “Пират” называется. Попробуйте. Минимальная ставка – пять рублей». «Да-а? – я искренне удивился. – Надо рискнуть!» – «Удачи!»

Бросив сумку у табурета, а бокал с пивом поместив на специально для этого, наверно, сделанной площадочке на панели автомата, я сунул в нужную щель сторублевку. Некоторое время изучал условия игры, назначения клавиш, а потом залпом ополовинил бокал и начал… Крутились барабаны с картинками сундуков, сабель, попугаев, останавливались, и картинки то совпадали, то нет. Изначальные сто рублей то уменьшались до двадцати и даже пятнадцати, то увеличивались почти до двухсот. Я увлекся и как-то удивительно быстро сообразил, когда нужно удваивать ставку, пробивать линии, а когда не рисковать… Но «Пират» оказался хитрее, и в одно мгновение сто сорок рублей на табло превратились в нуль. Я разозлился, торопливо достал новую сотню. Давил на клавиши, словно бил членов комиссии, таких неприступных, равнодушных, всесильных, всё на своем веку повидавших. Железобетонных… Ха! – вот вам! Сейчас, сейчас получите три сундука подряд…

Вскоре, шатаясь, чуть не падая, я бежал к поезду и матерился. Поносил себя, пиво, Москву, ту девку из бара, что соблазнила играть, считай, вынула из моего кармана почти полторы тысячи.

И вот теперь я маялся в душном и тесном вагоне, почти без денег, не купив ничего, что заказали знакомые (заказывали в основном книги и видеокассеты с новыми нашумевшими фильмами), без подарков родителям, провалившись на первом же экзамене, не успев ничего толком увидеть, понять, ни в чем разобраться.

Вот доеду, встречусь в театре с ребятами и что им скажу? Что я, их ведущий актер, не прошел даже творческий конкурс? Что меня официально признали неспособным выходить на сцену? Стыдно, просто невозможно представить, как я это говорю… Или соврать? Не добрал, дескать, баллов? Нет, тоже бред. Экзамены закончатся через три недели, и об этом все знают… От постоянного обдумывания и поиска, чем объяснить такое раннее возвращение, голова то гудела и кружилась, то казалось, что что-то в ней переклинило и вот-вот я спячу. Сойду с ума здесь, в вагоне. И как со мной поступят? Высадят где-нибудь в Омске, отправят в психушку. Хорошо бы. И жить там безымянным, никому не известным… А, нет, у меня при себе паспорт, аттестат, трудовая книжка. Вызовут родителей… Значит, надо держаться, надо успокоиться. Готовить себя к тому, что позор неизбежен. В конце концов выбрал такое… такую, как называют вранье разведчики, легенду: в Москве стало противно, до последней степени невыносимо, и я просто сбежал. Сбежал, чтоб не задохнуться. Да. Но как объяснить родителям, куда делись все деньги? Эти вообще-то смешные, ничтожные полторы тысячи, но на которые с месяц можно экономно питаться. Куда они испарились?.. Может, сказать, что украли? Стащили в поезде, когда спал? Вынули из кармана в общежитии? В метро?.. О черт!.. Уснуть бы…

2

Поздним вечером в конце третьих суток пути добрались до Ачинска. Скорый поезд шел дальше на восток, а мне теперь нужно было дождаться межобластного, который довезет до нашего городка… Посидел на Ачинском вокзале, зевая, но боясь задремать, доел колбасу и яйца, а потом на стареньком маломощном тепловозе покатил на юг. Здесь забыться было совсем невозможно – то и дело остановки, толчки, постоянно смена пассажиров, крики проводника, объявляющего станции. Километров триста тащились всю ночь. И вот наконец:

– Новогорняцк! Кто в Новогорняцк – собирамся!

Да, «наконец», но и в самый, кажется, неподходящий момент – на рассвете, когда я, старожил вагона среди прочих, едущих от сельца до сельца, только-только уснул на голой полке, приспособив сумку вместо подушки.

Пришлось спускаться вниз, осиливая слабость и дурноту от бессонницы, обуваться. Плестись в выстывший за ночь тамбур.

Проводник открывает дверь, спускает лесенку. Люди, торопясь, выгружаются, тащат за собой сумки, корзины, ведра, перевязанные бечевкой коробки… Серое, с двумя колоннами, полутораэтажное здание вокзала; почему-то оно всегда напоминает мне общественную баню. На капоты своих «жигулишек» оперлись двое сонных частников, слабо верящих, что найдутся желающие доехать домой с ветерком – город слишком маленький, из одного конца в другой пешком не больше двадцати минут в прогулочном темпе…

Поеживаясь, постукивая зубами не столько от рассветной прохлады, сколько от недосыпания, я дошел до крошечного привокзального скверика, вытер носовым платком росу с края скамейки. Уселся, медленно достал из кармана зажигалку и пачку «Явы», из пачки – сигарету. Помял ее пальцами, а потом закурил. Спешить было некуда. Вот я и дома, в почти родном Новогорняцке… Огляделся, точно проверяя, всё ли так, всё ли на месте.

Передо мной вокзал, куда еще пацаном бегал смотреть на поезда, мечтая уехать далеко-далеко, стать кем-нибудь вроде капитана Грэя. Отчасти, хе-хе, эта мечта позже исполнилась… Слева от вокзала, за площадью с давно не работающим фонтаном посредине, начинаются блочные пятиэтажки, а их подковой окружает частный сектор, так называемые деревяшки, для одних – жилье, для других – нечто вроде дачи; там есть и у нас щитовой домишко, сарайчик, в котором совсем недавно отъедалась свинья… Пятиэтажек с полсотни, и в одной, по улице Чкалова, двухкомнатная квартира, где сейчас спят мои родители, наговорившись вечером, нагадавшись, как я в столице, как экзамены, не голодаю ли, не влип ли в какую историю… Скоро встанут, заварят чай и снова поговорят обо мне, пожелают, чтоб всё у меня получилось. А на самом деле я уже здесь, в двух шагах от них, без денег, злой, на первом же этапе отсеянный…

Домой не хотелось. Нет, сейчас – ни за что. Вот так, с утра, блудным сыном, пропахшим поездом, с остатками дорожной еды в засаленных, липких пакетиках. Явиться, вздохнуть, повесить голову – так, мол, и так… Слушать успокаивающие слова, кивать и чувствовать себя полным ничтожеством. И вспоминать, как меня провожали – уже как победителя… Нет.

Докурил сигарету до самого фильтра. Завернул рукав свитера, глянул на специально купленные для поездки часы. Половина седьмого. Еще полтора часа до того момента, когда город проснется, зашумит, заторопится. А сейчас вот слабенькая волна сошедших с поезда пассажиров исчезла, и снова тишь, пустота. Почти что всеобщий сон. Не к кому и сунуться в такое время, поговорить, порепетировать объяснения, почему так быстро вернулся… Нет, есть один человек среди моих знакомых, кто наверняка не спит, а если и спит, то запросто, не обругав в душе, пустит. Серега Толкинист. Этакий городской сумасшедший. Живет в выделенном для клуба фантастов подвале. Руководит этим клубом, выпускает газету раз в три месяца. Даже не газету, а альманах объемом с газету… Несколько лет назад появилась там его хвалебная статья обо мне – как замечательно я исполнил роль Грэя в «Алых парусах». После этого мы с Сергеем и познакомились, почти даже сдружились, хотя к театру и прочим зрелищным видам искусства он симпатий не питает. Его увлечение, да и сам смысл жизни – фэнтези. Любимый писатель – Толкин. Поэтому и прозвали его Толкинистом.

Вспомнив о нем, я скорее поднялся, бросил на плечо сумку. Пошел.

Заблудиться новому человеку в нашем городке проще некуда, хотя по площади он не превышает среднего размера село. Но дело в том, что жилые дома совершенно, до мелочей похожи один на другой. Как близнецы. Сплошные темно-серые пятиэтажки с синими балконами. Никаких изысков. Ориентирами служат магазины, парикмахерские, ЖЭКи на первых этажах и детские садики, школы во дворах.

Построили его лет пятнадцать назад и чуть ли не за один год, торопясь, без выпендрежей – срочно нужно было переселять людей из другого, аварийного шахтерского городка, готового провалиться в тартарары из-за образовавшихся в земле пустот. К тому же нашли здесь перспективные залежи угля и начали рыть шахты. И название дали шахтерское – Новогорняцк… Но к моменту, когда были готовы эти пятиэтажки, наступили девяностые годы – новые времена – и квартиры стали продавать переселенцам из Казахстана и с севера Красноярского края. Один крупный бизнесмен, став хозяином Норильска, купил у администрации или кого там несколько домов и заселил их нестарыми еще вообще-то, но и не вполне уже работоспособными норильчанами. А те шахтеры так и живут в своем городишке, продолжают ширить пустоты под собой, добывая уголь.

Наша семья переехала сюда из казахского Тобола в первых рядах – весной девяносто второго. Мне тогда было одиннадцать лет, из детства запомнилось мало что, да и отличий между тем городишкой и этим особенных нет: та же холмистая степь, та же железная дорога. Но родители часто с тоской вспоминают о своей и моей родине, мама то и дело порывается съездить туда, «хоть на могилках прибраться»…

Те разработки шахт, что начались было недалеко от городка, забросили; чтобы имелась какая-то работа, построили кирпичный и кожевенный заводы, хотя большинство людей заняты в так называемой сфере обслуживания – на ТЭЦ, в магазинах и на рынке, в поликлинике, в школах… Мои родители по профессии учителя, всю жизнь ими и проработали; в одной из двух здешних школ им тоже нашлось место. Мама даже завучем стала… Меня они мудро отдали в соседнюю школу, и потому их учительского давления я не почувствовал. Не был, в общем, «сынком учителки»…

После девятого класса настроился поступать в Ачинский автодор – мечтал тогда шофером стать, – но родители настояли, чтоб получил среднее образование: в шоферы, дескать, всегда успеешь, а с аттестатом возможностей куда больше. Вообще-то я им благодарен за это, с другой же стороны… А кем я стал?.. Еще с месяц назад, да нет – неделю! – знал твердо: я актер, я не могу без театра, у меня есть талант, я сам это чувствую. Но вот теперь… И дело не в том, что какие-то московские забуревшие дядьки отшвырнули меня от училища, а в чем-то другом, в чем-то внутри меня, глубоко внутри, в чем-то пока необъяснимом… Я шагал сейчас по пустым, прямым улицам, глубоко, даже как-то подчеркнуто глубоко дышал ароматом смоченной росой, но уже обсыхающей травы, греющейся тополиной листвы, я пытался радоваться, что снова здесь, а помимо воли вспоминались спектакли, монологи, которые произносил со сцены, костюмы, в которые облачался, свое загримированное лицо, и было стыдно…

Да, надо бросать. Пока не поздно – найти другое, другой путь. Хм, путь в жизни… Шесть лет назад поступал в педагогический институт всё в том же Ачинске, на исторический факультет, и провалился на сочинении. Вернулся сюда, всерьез думал повеситься (в семнадцать лет – обычная мысль), но тут встретил Игоря. Он тогда только что приехал из Красноярска, где закончил институт культуры, и организовывал театральную студию. Познакомились мы в кафешке возле Дворца культуры, он стал рассказывать о Красноярске и постепенно свел разговор на студию, предложил попробовать позаниматься, завлек тем, что мне нужно дикцию подкорректировать. Я почти равнодушно согласился (в скором будущем мне маячила армия – куда-то идти работать было бессмысленно) и вскоре понял, что Игорь делает из меня актера.

Сперва сопротивлялся, а потом… Короче, очень быстро я стал ведущим актером студии, первым номером нашей небольшой, в основном молодежной труппы. Спектакли были платные, я кое-что с них получал, а после первых успехов (получили призы на фестивалях в Красноярске и Томске, объездили с гастролями чуть ли не весь юг Сибири) нас перевели в ранг профессионалов и назвали городским театром, стали платить небольшую зарплату. И с армией повезло: призвать призвали, но служил я на радиолокационной точке, которую видел с детства. Она у нас совсем рядом с городом – на ближайшем холме. Три вечера в неделю я проводил на репетициях и спектаклях. Повезло так со службой, как мне не раз намекали, благодаря Отделу культуры – просили военкомат не посылать далеко такого необходимого им человека…

Без малого шесть лет я жил театром. Сыграл четырнадцать ролей, из которых восемь главных. Кнута Петерсона, Есенина, Гамлета, как заявил, точнее, промямлил на экзамене. А теперь – стыдно. Уверовал, что звезда, и рванул покорять Москву. И сразу же получил. Мощно, точно, сокрушительно, как уличный хулиганишка от боксера-разрядника. Оправился от нокаута и теперь думаю, что делать дальше, куда ползти с ринга. В какую сторону.

Хорошо, что поезд прибывает рано утром. Есть время подготовиться, осмотреться, настроиться, заучить в знакомой обстановке то, что более-менее гладко сочинил в поезде, чтоб отвечать на вопросы знакомых… Хм, да, права поговорка: лучше первым в деревне, чем вторым в Риме. И вот он я, шагаю по своей деревне, узнав, что в Риме я – один из первых с конца.

Так, нужная пятиэтажка. На решетках подвального навеса висит пестрая фанерная вывеска «Клуб друзей Алой книги». А в торце дома – магазин. Бледно и все же призывно светится оранжевая надпись: «24 часа»…

Хотел было сразу спускаться к Сереге, но передумал – завернул в круглосуточный. Купил самой дешевой водки – «Земская» – за сорок два рубля, кружок копченой колбасы, булку черного хлеба. Потом долго долбился в черную железную дверь клуба фантастов, и, когда уже решил, что Серега не выдержал и перебрался обратно к родителям, с той стороны залязгали запоры.

Дверь приоткрылась, высунулась сонная, с бородкой, знакомая физиономия. Вгляделась в меня, слегка ожила. Дверь растворилась шире.

– Входи.

Полутемный, душный туннель подвала; запашок канализации. Нечто вроде прихожей. Стены расписаны какими-то неземными пейзажами с крошечными замками вдалеке…

– Приехал, что ли?

– Приехал.

Узким, с трубами над головой коридором прошагали в кандейку, где обитал Серега.

– Располагайся, – кивнул он и упал на топчан. – Я еще чуть-чуть… пять минут буквально…

– Дава-ай.

Сел в раздавленное, потерявшее всякую форму и упругость кресло. Закурил, огляделся.

Все знакомо, все как было. Большой, заваленный плоскогубцами, мотками проволоки и кусками листового железа, чертежами, книгами обеденный стол с тисками с краю. Рядом стол поменьше, на нем электроплитка, посуда. Между столами – раковина, а напротив – топчан с серым бельем и полосатым одеялом, на котором криво лежал Серега. Вдоль стен стеллажи, набитые рыцарскими доспехами и оружием. Было время, я часами разглядывал эти искусно сделанные, побитые в сражениях мечи, щиты, панцири, шлемы, примерял их, сгибался под тяжестью стальной кольчуги; я не пропускал ни одного турнира толкинистов, следил, как они охотятся друг за другом, бегая по городу с черными метками в руках, а потом надоело. И все же бывать у Сереги в подвале нравилось, интересна была сама его жизнь, полулегальная, подвижническая, без помощи родителей (родители в свое время поставили ему ультиматум: или толкинисты, или они, – и Серега выбрал первое и переселился в подвал).

Ему почти тридцать, Толкина полюбил еще до того, как научился читать – мать читала ему перед сном сказку про хоббитов, а потом он уже сам сперва осилил, а затем детально изучил «Властелина колец». Ни о чем, кроме фэнтези, Серега искренне, с увлечением не говорит, и сегодня, в конце концов пересилив дрему, поднявшись и мельком обрадовавшись водке, закуске, без особого удивления узнав, что я не стал сдавать экзамены в театральное, а, глянув на Москву, на абитуриентов, «этих будущих звезд сериалов и порноспектаклей» (придумал фразу еще в поезде), скорее поехал обратно, он покивал, чокнулся, выдохнул для приличия: «Ну и правильно!» – выпил и стал рассказывать о новой серии «Властелина колец»:

– Понимаешь, одни спецэффекты! Одни спецэффекты, а идеи – нуль. Глобальность только в декорациях… И самое вредное, что людей полный зал. У кассы – очередь! На рекламу клюют, потому и валят, как эти… И смотрят. И Толкина через эту фигню узнают… Была б у меня возможность, все бы билеты скупил, а вместо фильма книги бы раздавал. Читайте, в книге-то – настоящее!.. Даже наши тут теперь на собраниях не книгу обсуждают, а фильм. Вроде про книгу, а на самом деле, слышу, про фильм. Представляешь, нет?.. – Ну и так далее.

Поначалу я недоумевал, обижался, что Серега никак не реагирует на мое неожиданное возвращение; он даже не вспомнил о своей просьбе привезти какой-то новый том комментариев эпопеи его кумира, а потом плюнул и просто пил, экономно заедая водку колбасой и хлебом. Серега же пил неохотно, ссылаясь на дела: нужно ему газету срочно доделать, послезавтра уже сдавать в типографию…

Через час примерно с начала нашей малодружеской посиделки пришли несколько членов клуба, вроде как очень мне удивились, спрашивали, как поездка. Я отмахивался: «Да ну ее, эту Москву!» – и они постепенно переключились на свои дела в других комнатах. Что-то сверлили, пилили, точили. Потом исчез из-за стола и Серега.

Допив водку уже в одиночестве, я снял туфли, лег на топчан. И сразу же глубоко, хорошо уснул. Впервые за последние несколько суток. Спал и чувствовал, как это приятно – спать… Но перед пробуждением нашел меня тот кошмар, что когда-то часто заставлял вскакивать в ледяном поту и долго таращиться по сторонам, чувствуя, как постепенно, волнами опускаются вставшие дыбом волосы… Приснилось такое: вот-вот третий звонок, зал полон, люстра медленно гаснет; я загримирован, стою за кулисами, через минуту нужно шагнуть на сцену, а первых слов роли не помню. Стою и беззвучно шевелю языком, выискивая хотя бы одно нужное слово, за которым потянутся остальные. Костюм становится тяжелым и мокрым, тает, ползет грим по лицу… Шевелю, все быстрее шевелю языком, уже тихонько мычу, но слова твердо, безвозвратно забылись. И никого нет вокруг почему-то, некому мне помочь. Только пыльные кулисы свисают и где-то что-то скребется – наверное, занавес раздвигают…

Проснулся действительно весь в поту, долго лежал, глядя на темно-серую плиту потолка, слушая шварканье пил и наждачек и радуясь, что все только что пережитое опять только сон. Да, впрочем, может быть, и лучше, если бы это произошло на самом деле. По-настоящему. Выйти на сцену, увидеть ряды зрителей в желтоватом тумане, почувствовать, как они ждут моего голоса, сильного, чистого, который сразу унесет их из этой реальности, ждут чуда, которое один я могу сотворить, я же стою и бормочу, бормочу несвязное, жалобно глядя на них, на честно купивших билеты. И сначала тишина одинаково оторопевших сотен людей, а потом шепотки, хихиканье там, там, там, и вот – везде. И свист, издевательские рукоплескания, и уже открытый, ревущий гогот… Так бы опозориться, на всю катушку, по полной программе, и больше уже никогда, никогда даже не помышлять… Даже во сне. Забыть, что ты был актером, часто любовался собой, удивлялся себе, как должное принимал букеты, с улыбкой победителя выходил на первый, второй, третий поклон…

Сел, помотал головой. То ли от духоты в подвале, то ли от водки было тошно. На виски давило тупым и горячим, руки были ватными, в груди жгло, кололо… Посмотрел на часы. Половина восьмого. Это вечер?.. Получается, часов десять проспал. Оттянул встречу с родителями, слегка отрепетировал легенду. Только вот поговорить ни с Серегой, ни с его ребятами как следует не получилось. А надо все-таки с кем-нибудь… До родителей. Нормально, не торопясь, чтоб задавали вопросы, лезли в душу, а я, мучаясь, отыскивал ответы на самое-самое…

И, взяв сумку, сигареты, я, не прощаясь, направился к Людмиле. Она хорошая женщина, тихая и душевная, несчастная, и живет рядом совсем, через дорогу.

3

На улице пересчитал оставшиеся деньги. Сто сорок рублей плюс еще какая-то мелочь… Тянуло купить бутылку вина, и я даже повернул в сторону магазина, а потом решил повременить – вдруг Людмилы нет дома, и куда я тогда с этой бутылкой, или выпить откажется, и придется мне, что ли, одному осушать. Предложу, а там: да – да, нет – нет…

С Людмилой мы познакомились в театре. Ее, как и всех остальных, привел Игорь, сразу дал главную роль – Анны Снегиной, где я был Есениным. Фактура у нее отличная: высокая, стройная, черты лица правильные и крупные, что для театральной актрисы важно. Только вот главного – таланта – не оказалось. Игорь помучился-помучился и почти перестал ее замечать. Где-то примерно в то же время Людмила забеременела и ушла из труппы. Я часто встречал ее в городе, мы подолгу болтали. В основном о театре… В последнее время видел Людмилу с коляской – катала сына.

Сын, Мишутка, по слухам, у нее от Игоря. И главную роль ей тогда дал он, говорят, как любимой девушке… Вообще девушек у него всегда хоть отбавляй, но Людмила в определенный период была, так сказать, единственной. А потом охладел. Может, разочаровался в ее актерских способностях или как в женщине…

Я всегда завидовал таким людям, как наш режиссер. Липнет к нему противоположный пол, и Игорь с этим полом обходится вроде небрежно, хамовато даже, но и сказать что-то такое умеет, отчего в пять секунд любую влюбляет. У меня не получается. Относятся ко мне с симпатией, с заботой, вниманием, порой с восхищением, но стоит мне попробовать сойтись с девушкой плотнее, обнять ее, притянуть к себе, поцеловать, и я неизбежно получаю отпор. Иногда грубый, чаще мягкий, почти извиняющийся (ты, типа, очень хороший человек, актер прекрасный, но, извини, давай просто будем друзьями). И бегут к другим.

Когда Людмила появилась у нас, я, не разобравшись, стал за ней ухаживать, порывался провожать до дому, мечтал, что она станет моей первой девушкой. Оказалось – уже занята… Мы почти одного возраста, но она выглядит старше: такая взрослая, уже женщина, именно Людмила, а не Люда, не Мила; когда же родила, стала матерью, разница обозначилась еще резче, и даже мысли снова начать за ней ухлестывать не появлялось. Да и пытаться сойтись с ней после Игоря было бы, как я считаю, унизительно – вот, мол, режиссер поматросил и бросил, а актер подобрал… В общем, отношения у нас с ней сохранились приятельские, не больше. Встретившись, болтали на всякие легкие темы, не углубляясь в душевные дебри; я говорил, какой у нее чудесный сынок, а она хвалила меня за очередную отлично сыгранную роль. Но в глазах ее я видел страдание, горечь и зависть, что я там, при деле, а она… Заговаривать об этом я не решался, теперь же, наверное, самое время.

У нее дома я бывал до этого раза три или четыре, в начале знакомства, когда она была в фаворе, бывал с Игорем. Пили кофе или вино, обсуждали театральные проблемы, строили планы… Жила Людмила одна, ее родители были из числа тех немногих шахтеров (точнее, жителей того городка), ради которых строился Новогорняцк. И они даже сюда переехали, получив двухкомнатную квартиру, но потом ради работы вернулись обратно. Людмила осталась.

– Привет, – сказал я. – Можно?

– Что? – она, кажется, испугалась. – А, да, конечно… Привет!

Посторонилась, и я вошел.

– Ты ведь в Москве, – сказала так, точно слово «Москва» означало нечто вроде кладбища.

– Ну, как – взял вот и вернулся… Гнусно там.

Людмила машинально качнула головой. Она была в темном ворсистом халате, и шея, запястья, голени, наверное, из-за его цвета и плотности казались особенно светлыми, гладкими. Живыми.

– Понятно… Что ж, проходи. Только тише, ладно? Мишутка только уснул.

Направилась было в комнату, давая мне место положить сумку, разуться, но я ее остановил:

– Слушай, Люд, за вином, может, сходить? Легкого… посидим…

– У меня водки немного есть. Выпей, – не особенно гостеприимно ответила, – а я ничего не хочу. Так посижу… Ни сил, ни настроения…

Сели на кухне. Тесненькой, загроможденной тумбочками, плитой, табуретками, холодильником, нависающими со стен шкафчиками. Еле-еле вдвоем здесь уместились. Впрочем, и у меня дома кухня такая же, да и у остальных, где бывал. И когда вечером или в выходные семья собирается вместе, есть приходится (постепенно это переросло в традицию) в большой комнате. У нас в городке ее гордо именуют «зал».

Людмила молча достала из холодильника с полбутылки «Привета», порезала хлеб, сыр, выловила в трехлитровой банке несколько соленых огурцов, плюхнула на тарелку капусты. Оглядела стол, опять сунулась в холодильник, что-то там поискала и, не найдя, села напротив меня. Посмотрела опасливо-выжидающе, опустила глаза на еду, спохватилась, подала мне стопку.

– Спасибо. – Я налил в нее граммов тридцать, предложил: – Может, чуть-чуть, за компанию?

– Нет, не могу. Пей, – на ее лице появилось нечто вроде улыбки, – я в душе с тобой.

– Что ж, ладно. – Чокнулся с бутылкой и выпил.

Честно говоря, на такой прием я не рассчитывал. Ожидал вопросов, хоть каких-то эмоций, а тут хуже, чем у Сереги в подвале, – молчание, не очень-то и скрываемая враждебность… Пришлось начинать без прелюдий:

– Вот, Людмила, взял и свалил. Даже не стал пробовать. Глупо, конечно… И не то что свою слабость почувствовал, а… – я щелкнул пальцами, подбирая точное слово, – а, понимаешь, как-то противно стало. Толпа этих, которые ничего не умеют, театр издалека, может, только и видели, а думают, что перед ними все должны… Славы им надо. Поступить в престижное место, на глаза кому надо попасться и засветиться в паре реклам. А там уж покатит… Сериалы, то-се… Противно это, Людмила… В-во-от… – Меня ненадолго хватило, и после вздоха пришлось потормошить Людмилу вопросами: – А? Как думаешь? Правильно я поступил?

В ответ кислое, равнодушное:

– Да я не знаю. Не была там, не видела.

И она опять замолчала, глядя мимо меня…

– Понятненько… – Я стал терять терпение, но все-таки продолжил говорить, откровенничать, точнее, переделывать вымысел в правду, вживаться в эту новую правду: – И вот – опять здесь. И хорошо, Люд, и правильно. Пусть они там… если хотят, если нравится. Но главное, как я понимаю, от своих принципов не отступить. Так ведь, а? А там… там ими давно и не пахнет. Может, и не было… Одна проституция.

Небрежно плеснул себе в стопку. Но взять и выпить показалось почти невозможно. Я попросил:

– Хоть бы морсику навела себе. Как так, одному…

– А, да, прости! – Она, казалось, обрадовалась этой подсказке, вскочила, быстро приготовила кувшин смородиновой воды. – Извини, что я такая. Настроение что-то совсем… Ну, давай, с возвращением!

– Спасибо…

Чокнулись, выпили. Я зажевал огурцом, полез в карман за сигаретами, но оказалось, что оставил их в прихожей.

– Да и плевать! – сказал, всё больше злясь на кого-то, на что-то. – Плевать… Родителей только жалко. Так меня отправляли, деньги собирали чуть не по копейке, а я вот… Гордые были такие… Что теперь делать? Даже боюсь к ним идти. Что сказать? Что, блин, поступать передумал? Хм… смешно. А? Лю-уд?.. Ну поговори со мной маленько или тогда выгони.

– О чем? Не могу я ни о чем говорить.

– Посоветуй хоть что-нибудь.

Протяжный вздох в ответ.

Выпил еще «Привета». Хукнул, захрустел огурцом. Опьянение после этих порциек начало возвращаться. И раздражение, потребность сидеть и жаловаться уступили место желанию просто поболтать, рассказать, что я на самом деле увидел, про метро, на котором Людмила наверняка никогда не каталась… Я отвалился назад, оперся спиной о тумбочку и игриво, почти нагло спросил:

– Слушай, а почему ты не спрашиваешь ничего? Как там в Москве? Мне б лично интересно было послушать…

Кривоватая усмешка, от которой я снова протрезвел. И замогильный какой-то голос:

– Я там не была, мне неинтересно. Прости. – А после паузы, как бы вскользь, Людмила бесцветно бормотнула: – Игорь новый спектакль ставить решил. Уже репетирует.

– Да? – тут же инстинктивно заинтересовался я, на минуту забыв о своих неприятностях. – Что за пьеса?

– Не знаю… Подбирает актеров сейчас.

– М-м… – Знакомо, приятно защекотало в груди, кончики пальцев стало пощипывать. – Ясненько… – И, наверно, чтоб притушить волнение, пошутил: – Тебе-то, надеюсь, роль уже есть?

– Я бы и не согласилась. – Людмила поморщилась и по-женски, невидяще, посмотрела в окно. – Для меня это в прошлом далеком. Я уже всё, кажется… – Сказано было с болью и горечью, но и театрально так, слишком выразительно, и я вспомнил, что у нее нет таланта, и стало неловко, и готовая было прорваться жалость к ней исчезла. И на кухне сразу запахло вареным молоком, чем-то подкисшим, аптечным…

Налил половину стопки, поднес ее ко рту и, перед тем как выпить, саркастически так пожелал:

– Ну, пускай ставит. Флаг ему в руки. – И когда пил, заметил удивленные глаза Людмилы.

Закусил, повозился на табуретке. Людмила продолжала смотреть на меня… Попросил:

– Можно покурить? Курить очень хочется.

– Кури. Только дверь прикрой.

Сходил за сигаретами, плотно закрыл кухонную дверь. Людмила поставила передо мной стеклянную чистую пепельницу – видно, давным-давно в ней не лежало окурков…

– Понимаешь, Люд, – начал я, сделав несколько первых, вкусных затяжек и наблюдая, как никотин сглаживает, смягчает хмель во мне. – Понимаешь, решил я бросать это дело. Н-ну, с театром, в смысле… Всё я понял в Москве, насмотрелся… Надо браться за ум. Еще два года – и в институт поздно будет… Хочу на исторический попробовать. Когда-то историей увлекался очень, сам даже учебник собирался писать, по гражданской войне… Хм… А театр… Да нет, интересно было, нравилось, когда букеты, перевоплощение, а теперь…

– Ты что?! Перестань! – наконец перебила, чуть ли не закричала Людмила. – Ты же им только и жил! И не сможешь… Не поступил, ну и что? И забудь.

– Да не поступал я! – в свою очередь перебил я, тоже почти выкрикнул это, и отметил, что реплика получилась искренней. – Не стал поступать. Не хочу… не могу… Лицедейство всё это, фигня. – Еще раз втянул в себя дым и бросил сигарету в пепельницу. – Всю дорогу обратно думал, как дальше быть, кем стать. Ведь скоро же, сам чувствую, не изменишь уже ничего. Скоро войду в колею – и всё. А театр… Ну, сейчас роли молодых людей, потом – взрослых. Хлудова, может, сыграю… Из Треплева в Тригорина перекочую… Дядю Ваню еще… Потом старичков…

Замолчал, потыкал окурком в стеклянное дно, гася красноватые точки разбитого уголька. Ждал, надеялся, что сейчас Людмила начнет меня отговаривать, успокаивать, скажет обо мне что-нибудь хорошее, но вдруг она заговорила зло, как-то истерически:

– Слушай, хватит!.. Перестань ты меня грузить!..

Посмотрел на нее. Очень симпатичное вообще-то, правильное лицо сейчас было как страшная маска. Ненависть читалась на этой маске.

– Что, уйти? – кашлянув, я сгреб со стола сигареты и зажигалку; я обиделся, еще бы – пришел со своим несчастьем, просил добрых слов, а услышал такое вот: хватит, перестань грузить…

– Подожди. – Людмила потерла виски кончиками пальцев, как делают это актрисы, показывая смятение, глубокое переживание, приподнялась, сняла с полки рюмку. – Налей каплю… Всё! Спасибо.

– Тебе спасибо. Твоя же водка.

– Не надо… Давай выпьем.

Выпили. Людмила поперхнулась, закашлялась. Я смотрел на нее и гадал – стоит или не стоит похлопать ее по спине. Пока гадал, она отдышалась и начала говорить. И после первых же фраз я пожалел, что вообще сюда заявился. Теперь я оказывался в роли утешающего, я должен был проявлять заботу. По крайней мере – сидеть и слушать…

– Не надо, что бросишь театр – не бросишь ты ничего. Всё хорошо будет… А у меня, у меня, действительно… У меня вот жизнь кончилась. Полный тупик. В двадцать пять лет – всё!.. Торчать в этой клетке, тупеть, потому… потому что сын…

«У всех рано или поздно дети бывают», – про себя, почти автоматически усмехнулся я. И Людмила, то ли почувствовав мою усмешку, то ли поняв, что сказала не совсем то, что хотела, стала торопливо, сбивчиво уточнять:

– Нет, не в сыне… не из-за Мишутки, конечно… То есть… Понимаешь, я не хотела, чтоб так… Чтобы так получилось… Это неправильно… – Она снова потерла виски, и на этот раз как-то искренней, и выражение лица на несколько секунд стало таким, как у человека, который вдруг почувствовал, что сходит с ума, и пытается сопротивляться. – Что-то не туда я совсем… Я очень долго говорила с собой об этом, а теперь… Столько было слов, и вот – ни одного сейчас нужного…

– Знакомое состояние. – Я наклонил бутылку над ее рюмкой: – Выпей, тут чуть-чуть осталось. Поможет, Люд.

– Не надо. Мне хватит… Я закурю лучше. Можно?

– Естественно… – подвинул ей сигареты, вылил остатки водки себе. – Ладно, Люд, за всё, как говорится, хорошее.

Она дала мне выпить и закусить и заговорила снова:

– Знаешь, как я теперь ненавижу, когда люди жаловаться начинают! Всегда себя сильной считала, а вот такое случилось, и – полное какое-то… как плита бетонная рухнула… И – веришь, нет – кажется, что жизнь – кончилась. И Мишутка даже не спасает. Не могу я ему по-настоящему, всей душой радоваться… Я даже… Знаешь, я стала тех, кто детей своих… – Людмила громко, неприятно взглотнула, – тех матерей, которые детей бросают, стала понимать. Только не подумай, что я!.. Стала понимать, каково им…

– Да, конечно, понятно, Люд, – кивнул я и поднялся.

Ее испуганное:

– Ты куда?

– Сейчас… Это… в туалет на минуту.

Она сунула дрожащую сигарету меж губ. Столбик пепла упал на клеенку. Я отвернулся, вышел из кухни.

4

– …Вот ему скоро год, а он не знает, что такое… что отец такое. Это ведь ненормально. Согласись?.. У меня всегда была настоящая семья, родители серебряную свадьбу скоро будут справлять и живут дружно… Я честно говорю, объективно… Да! И с детства знала, что и у меня так же будет, будет свой дом, муж, дети, а получилось… Всё наперекос получилось… Ведь Мишутка вот-вот начнет уже: где папа? где папа? И что я ему… Я и сейчас постоянно: «Папа в командировке, он режиссер, он в командировку уехал». И какое-нибудь яблоко ему сую: «Вот папа прислал! Тебе специально». И он реагирует – понимаешь? – он этому яблоку больше радуется, чем когда просто так… когда от меня просто… Он несколько раз приходил, Игорь, и даже ни разу ничего, ни одного даже слова доброго не сказал Мишутке. Ты можешь представить? Ни слова. Так на него смотрел, как на зверька заразного… Да, я знаю, помню: он всегда говорил, что не любит детей. Он всем женщинам своим так говорит…

Людмила вытряхнула из пачки новую сигарету. Я щелкнул зажигалкой. Теперь уже не досадовал, что она отобрала у меня право изливать душу – я слушал, сочувствовал ей. Кажется, немного даже и протрезвел, точнее, водка теперь не расслабляла, а наоборот, давала энергию, подстегивала внимание, возбуждение. Хотелось злиться…

– Днем… Днем еще ничего. С Мишуткой гуляем, по дому тут, готовлю… А вечером… Сижу, в телевизор пялюсь, а перед глазами – что он там сейчас, в театре, что репетирует, его лицо увлеченное… как какой-нибудь новой девочке такое поет… И она слушает, кивает, ротик свой приоткрыла, в глазах вера, преданность. Я ведь такой же была. Дура… Доверилась… Как тряпка теперь старая… И стыдно ведь так, так стыдно! Перед родителями, перед всеми… Да, я не спорю!.. – Заговорила громче, убеждающе. – Да, он человек талантливый… Не человек даже, а именно режиссер. Это другое… особенная порода какая-то… Так ведь подчинять умеет! – Людмила нахмурилась, посмотрела мне в глаза и уже тихим, тревожным голосом спросила: – Правда ведь, а? Скажи.

– Эт точно, – ответил я. – Подчинять он умеет.

– Вот-вот! И я, знаешь… Мне всего двадцать пять… или, – она задумалась, – или уже… Но живу одним прошлым теперь. Сижу и вспоминаю-вспоминаю, когда мы вместе с ним были. Знаю, говорю себе: встань, живи, делай что-нибудь! – а иногда руку поднять нет сил никаких… И не хочу я такой… как эти: «Только бы мой ребеночек счастлив был, а я-то… ладно уж…» Я хочу быть счастливой, понимаешь?! По-настоящему, как женщина, три месяца и была счастливой… Потом беременность, Игорь стал намекать, что придется пока с театром паузу сделать, и дел море у него сразу же появилось, планы новые… Помнишь, пьесу он писал?

– Уху… Но вроде же как-то заглохло. Да?

– Да и не писал ничего, оказалось. Мозги просто пудрил… Ведь… Вот люди ведь всегда так обсуждают, тем более муж с женой и если занимаются делом одним, и мы, конечно, обсуждали. Когда «Анну Снегину» он ставил, и «Чайку» потом собирался… Ему очень важно было – я видела, честно, видела! – мое мнение. Я с чем-то соглашалась, с чем-то нет, советы давала, и ему это нравилось, он благодарил, хвалил. А потом… вот когда о пьесе своей говорил… я уже месяце на шестом была, с животом уже… он вдруг однажды так вспылил, прямо как с цепи… Кричать стал, что ничего не понимаю, что бездарем считаю его, тупицей, а сама профанка полная в этом деле, что вообще меня к театру нельзя подпускать. И убежал. Представляешь? Я в полном шоке… И… и четыре дня его не было.

Людмила остановилась, снова пристально посмотрела мне в глаза. Я не выдержал ее взгляда, отвернулся. Зачем-то взял в руку стопку – в ней, ясное дело, давно уже не было ни капли…

– Ты извини, что я сижу, это все тебе говорю… Просто…

– Да ты что! – перебил я. – Наоборот…

– Банально это до… смешно даже становится. – И она жутковато хохотнула. – По телевизору за день тысяча подобных историй. Муж бросил жену с ребенком, у мужа любовница… Противно. Только… Я же одна для себя! Вот эта банальность – это моя жизнь, моя судьба личная. Это со мной случилось такое. Ты понимаешь, со мной!

– Люд, – я прикрыл ее руку своей и ободряюще сжал, – успокойся, пожалуйста. Знай: я твой друг и всегда готов помочь тебе. В любой ситуации.

Она хмыкнула. Взгляд стал каким-то умудренно-усталым и снисходительным. Точно она услышала трогательную, но беспросветную чушь… Я еще искренней, но и уже обиженно повторил:

– Честное слово, я всегда тебе помогу! И хочу, чтоб ты знала, что искренне твой друг…

– Спасибо… спасибо… Только, знаешь, тут нечем помочь. Если бы я его презирала, то смогла бы просто забыть, жить без него, а тут… Ненавижу, да, ненавижу, но так… если он только поманит, я побегу. Чувствую, как идиотка, жду только этого. И в этом самый ужас и есть и безвыходность. А он ведь… он ведь все сделал, чтоб я его презирала, чтоб убедила себя, что он ничтожество, подлец последний… Он когда ведь тогда убежал… я целыми днями и ночами искала, по городу бегала, ко всем долбилась…

– Да, помню, – перебил я. – Ты и ко мне тогда заходила.

– А? – Людмила недоуменно, словно ее разбудили, посмотрела на меня, что-то сообразила и отмахнулась: – Да зачем я тебе это всё?.. Ведь и так всё знаешь… Лучше меня, наверно…

Стало видно, что рассказывать она больше не хочет. Не видит смысла. Но я действительно не знал подробностей их отношений с Игорем…

– Нет, Люд, я ничего не слышал, почти. Правда! Не хотел слушать сплетни. Видел просто, что у вас сначала… ну, роман был, а потом расстались. А подробностей… Да и в театре про это вроде и не говорили особо.

– Ну конечно, – дернула плечами Людмила, – кому интересно! Обычное дело – режиссер с актриской покрутил… Мелочь, чего ж… Было, и проехали.

Это верно замечено: никогда не угадаешь, как женщина к твоим словам отнесется. Вот сейчас Людмила явно оскорбилась, что в театре о ее драме мало судачили и я не в курсе подробностей.

– На каждом шагу такое. Конечно. Но… Но мне-то жить! И вот как мне жить?! – Она уже почти кричала, лицо снова исказилось, стало страшным, морщинистым. – Под-донок!.. Он ведь когда пришел в тот раз, я ведь еще и прощения просила. Так повернул, что я виновата оказалась. Довела его… И… – Судорожно глотнула из стакана морса, выдохнула шумно, как после водки. – И потом, когда спрашивал, я со всем соглашалась, старалась показать, что все мне нравится. А у него опять истерика: «Тебе наплевать! Тебе неинтересно!» И опять дверью хлопнул. У меня приступ… Положили на сохранение. Он прибежал, в слезах: «Людмилка, рыбка моя единственная!» Накупил всяких фруктов, цветы, а потом по несколько дней не появлялся, а если приходил, на пять каких-то минут… И, знаешь, когда меня выписали, пришла домой и чувствую… А мы ведь тогда у него жили, здесь девчонок я из педучилища поселила… Пришла, и вот чувствую – другая женщина ночевала. Ирка эта, как узнала потом… Кажется, никаких вещей, но… Ну, ты понимаешь, как это бывает…

– Могу представить, – отозвался я, наливаясь злостью, желанием пойти и сказать этому Игорьку или лучше дать ему в рожу. – Действительно подлец.

– Сейчас, – перебила Людмила, – дай досказать… Хорошо, что ты зашел, спасибо… я бы с ума здесь свихнулась… И вот когда пришла, он меня так встретил, с такой досадой! Тут же стал намекать, что лучше бы нам пока отдельно пожить. Я старалась его… старалась к нему нежной быть, показать, как люблю, не могу без него. Думала, всё наладится. А вместо этого… А вот скажи, – голос ее изменился, вместо горечи в нем появилось нечто вроде любопытства, – правда, что вот когда женщина слишком к мужчине тянется, у него само собой, даже подсознательно, к ней отторжение?.. Что это, ну… это у мужчин такая физиология. А?

На этот вопрос, неожиданный и сложный, сразу не нашлось, что и сказать. Первой реакцией был вздох, рука сама собой потянулась к шее, потерла ее. А потом я решил признаться. Сказал, глядя в стол:

– Не знаю, Люд. Может, тебе это неправдой покажется, но у меня как-то не очень-то с девушками… – Я замялся, почувствовал, как зажгло щеки; глуповато-смущенно хехекнул, но пересилил себя и продолжил: – Нет у меня такого опыта, поэтому не могу судить… Кажется, встретил бы настоящую – всё бы на свете для нее сделал. А как это на самом деле… черт его знает… Не знаю, Люд. – Поднял глаза.

Она смотрела на меня пристально, с выражением какого-то недоуменного сочувствия. Молчала. Ее взгляд подстегнул говорить дальше:

– Девушки всегда для меня такими казались, неземными какими-то. Вот… не замечала? я даже так, прямо не могу на них… на вас смотреть… Неловко становится. Сейчас тоже… слушать тебя, что Игорь выделывал… Не могу поверить, что так можно.

– Постой. – Людмила нахмурилась, вспоминая. – Но ведь на сцене-то ты… Я сама видела, чувствовала, как ты…

– Ну-у, – это замечание меня чуть не рассмешило, – там по-другому всё. Там не совсем ведь я, там главное – режиссер. Через меня режиссер действует. Меня это давно тяготило, а в Москве… Поэтому и решил с театром завязывать. Хватит этого раздвоения. Всерьез надо жить начинать…

Я замолчал. Достал сигарету и закурил. Людмила сидела напротив и тоже молчала… Вид у нее опять был равнодушный, а за равнодушием проступала неприязнь. Стало ясно – пора уходить. Я отшлифовал в голове сценарий прихода домой, подобрал те слова, какие скажу родителям, объяснения, почему так быстро вернулся; сейчас мне не терпелось действительно начать новую жизнь: представлялось, как я собираю со стеллажа книги по истории, сижу за письменным столом, готовлюсь к экзаменам, и потом, мгновенно перескочив через несколько лет, я увидел себя, едущим в глухое таежное село, чтоб учить там детишек… Может, в этом мое призвание, а я столько лет дурью маялся…

Людмила смотрела в темноту за окном, будто карауля кого-то. Да понятно, она сама сказала, кого ждет каждую минуту и, наверное, никогда не перестанет ждать. Постепенно превратится в сухую костистую тетку, то и дело будет попрекать сына, что растила его одна, любила всю жизнь только его отца… Сейчас она не хочет такой становиться, но неизбежно станет. Потому и боится… И чтобы как-то ее успокоить, поставить оптимистическую точку этого невеселого вечера, я сказал:

– Ничего, Людмила, всё наладится. Жизнь долгая, полосатая…

– Не наладится! – крикнула; в глазах – слезы, подбородок прыгает, губы загнулись книзу. Крикнула и тут же испуганно прислушалась, глядя в сторону комнаты, где спал Мишутка, а потом, убедившись, что сын не проснулся, добавила почти шепотом, но шепотом кричащим: – У меня – не наладится! Ничего не наладится!.. Кто я? Как?.. Мать-одиночка, блин! Дура тупая!..

– Ну успокойся, Люд, – попросил я и услышал в своем голосе досаду; испугался, что это же услышит и она и взбеленится еще больше. Наверное, от испуга взял и предложил: – Слушай, а давай я с ним разберусь! Пусть поймет… Грохнуть его, гада.

Испугался уже и этих слов, успел удивиться, как же это я могу желать зла, да и готов совершить зло по отношению к своему учителю, тому, кто сделал меня одним из известнейших людей нашего городка, но тут же, после этих слов по-настоящему и возненавидел его. Даже внешность… Тонкую, гибкую фигуру, густое каре, острый, длинный, гоголевский какой-то нос; его резковатый, тонкий голос, всегда энергичную, богатую жестикуляцию… Вспомнил, передернулся, как за спасение, схватился за сигарету, судорожно закурил и стал говорить более осмысленно:

– Гад он просто. Гадёныш!.. Давай, Людмила, серьезно обсудим. Зачем он нужен, если от него только зло? Режиссер – ладно, а как человек?.. Он ведь и эту Ирку, которая после тебя, бросил, теперь новая у него опять… Настя. На Джульетту ее дрессирует… А, Люд? Подумай. Мне уже без разницы… Только не думай, что пьяный я – я не пьяный!

Она усмехнулась той своей умудренно-усталой, снисходительной усмешкой, которая меня не раз коробила за этот вечер. Усмехнулась в смысле: что ты, мол, сделаешь?

– А что! – взвился я. – Сначала сказать ему всё, а потом нож в сердце. Казнить его, Люд!.. Гений нашелся… Да говно он, понимаешь!..

– Ну ладно, – в ответ, – хватит глупости городить. Перестань.

– Да не глупости! Он – подлец, а с ними… Знаешь раньше как было? Раньше таких на дуэль вызывали. И это было правильно! А теперь?.. Почему теперь нет дуэлей?.. Вот нет их, и значит – всё можно. Нет! Нож в сердце такому, и… Быстро. Пусть знает, что нельзя так, наказание есть.

– Всё! – Людмила пристукнула кулаком по столу. – Всё, закончили! Поплакались – и закончили.

– Не закончили! Наоборот, кажется, я только сейчас что-то в жизни стал понимать. Кто есть кто, как люди поступать способны… А ведь такого духовного из себя корчит. Ур-род!

– Хватит, я сказала!.. – крикнула Людмила так, будто мои оскорбления летели в нее. – Замолчи и… и всё. – Подождала; я молчал. – Обещай, – заговорила спокойней, – что больше этого касаться не будем. Посидели, поговорили, – в ее голосе послышались слезы, – и надо… дальше надо как-нибудь. – Высморкалась, вытерла лицо платком, громко выдохнула, как бы выдыхая плохое, похлопала высыхающими глазами и наигранно бодро сказала: – А сходи, наверно, возьми бутылочку. Лёгенького вина выпить захотелось что-то. У меня креветки есть. Вот с креветками… И расскажешь, как в Москве там, как что вообще…

– Да хреново там, – я поморщился. – Ничего там не оказалось, чего ожидал…

– Ну вот и расскажешь спокойно. Да? – Людмила поднялась. – А я Мишутку гляну пока. Что-то слишком тихо спит сегодня, страшно даже… Деньги нужны?

– Да нет, спасибо. – Я тоже встал из-за стола. – Деньги есть пока что…

5

Почти одиннадцать, и еще не совсем стемнело, а улицы совершенно пусты. Ни людей, ни машин, даже собак не видно. Мне всегда становилось не по себе, когда видел эти мертвые улицы, мигающие желтыми огоньками светофоры, жуткой была полная тишина, что давила на уши сильнее самого громкого шума – казалось, людей разом собрали и увезли куда-то, и вот я, только что проснувшийся и вышедший из уютной квартиры, теперь семеню по тротуару, не понимая, что произошло, и даже самые легкие шаги разносятся далеко-далеко, выдают меня, и те, что собрали всех остальных, услышали и уже пустились в погоню…

На цыпочках, ссутулившись, чтоб быть незаметней, я двигался к ближайшему магазину, озираясь по сторонам, надеясь и в то же время очень боясь увидеть человека. Полудетская такая игра в страшное, но очень правдоподобная. Слишком правдоподобная.

В кармане лежали сигареты и зажигалка, на плече висела сумка – ее я прихватил по инерции, привык к ней за последние недели, она стала неотъемлемой частью моей экипировки… Я спешил к магазину, но уже знал, что не куплю вино, не вернусь на кухоньку к Людмиле – дальнейшая наша беседа будет настоящим мучением, скрытым за натужными вопросами и ответами, перемежаемыми зевками за стиснутыми челюстями, взглядами искоса на часы… Игорь когда-то объяснял, что в любой пьесе обязательно должны быть завязка, кульминация и развязка. Кульминация находится ближе к концу, почти перед развязкой… Мое предложение убить человека, который испортил жизнь Людмиле и пустил не по тому руслу мою, было, наверное, той самой кульминацией. Затем вот я пошел за вином, но не куплю его, не вернусь; Людмила подождет меня, поволнуется, постоит у окна, а потом ляжет спать – ведь завтра же новый день. Развязка. Конец. Только… а я? Куда сейчас мне? Домой? Хм, вот вваливаюсь к родителям обессиленный, с красными глазами, дышащий перегаром, желающий одного – скорее упасть на родную кровать, а родители, понятное дело, захотят узнать, почему я так быстро вернулся, каковы результаты поездки; я представил их взгляды и словно бы услышал свое малосвязное бормотание… Нет, не надо. Еще рано делать этот последний шаг возвращения. Завтра. Завтра утром. Как бы я приеду на том же поезде, но на сутки позже. И тогда, со свежими силами, окончательно собравшись с мыслями, нажать кнопку звонка… К тому же необходимо додумать, куда делись все мои деньги. Сознаться, что по-дурацки потратил, – обидятся, да и не поймут; соврать, что украли, – боюсь, не поверят, не смогу я это сыграть достоверно…

И еще, еще… Я остановился у облицованного коричневой плиткой крыльца магазина «24 часа», достал сигареты, заглянул внутрь пачки. Три штуки осталось – надо не забыть подкупить… И главное – как все-таки быть теперь с театром, с Игорем?..

Закурил, но дым показался слишком едким, в горле после первой же затяжки сжалось, как бывает, когда тошнит. Неужели похмелье?.. Отщелкнул ногтем уголек, а сигарету сунул обратно в пачку… Конечно, если рассуждать логически, Людмила в общем-то сама виновата в случившемся – нужно голову иметь на плечах. Хотя, хотя после ее рассказа я вряд ли смогу относиться к Игорю как раньше. Если вместо режиссера, руководителя, дирижера видишь бабника, оставляющего по жизни разбитые сердца и потомство без отца, то доверять ему наверняка не сможешь. Доверять в той мере, какая нужна, чтобы создать классный спектакль… После экзамена я уже почувствовал недоверие, усомнился, то ли он делал со мной все последние годы, и появилась мысль бросить играть, уйти, заняться другим, а теперь я стал уверен – нужно рвать с Игорем, забыть о театре. Хорош.

Представилось, увиделось, как наяву: в удобных зеленых креслах сидят зрители. Наблюдают за моей игрой, следят, как я страдаю или веселюсь на сцене, и в то же время шепчутся, не могут дотерпеть до антракта: «А он же, говорят, на учебу ездил в Москву поступать? Так?» – «Да-да, ездил, бедняга». – «И что, не поступил?» – «Естественно! Это он здесь у нас – прима, а там таких на каждом шагу…» И смешки, и перемигивание, и качание головой. И этот шумок растет, растет, и вот заглушает меня, мой монолог… И Игорь стоит за кулисами, наблюдает и тоже качает головой, усмехается…

Вошел в магазин. Продавщица, молодая еще девушка, сонно подала заказанную мной бутылку «Сибирской короны» и пачку «Явы», насчитала сдачу.

– Откройте, будьте любезны, – сказал я, кивая на бутылку и начиная ненавидеть продавщицу за ее сонное безразличие.

Протянула железный крючок с темной, захватанной деревянной ручкой… Пришлось открывать самому…

На крыльце сделал несколько глубоких глотков, огляделся. От пива задышалось легко, будто внутри открылись какие-то клапаны. Воздух вкусный, пахнет разопревшей июльской зеленью, а легкий-легкий ветерок сдувает остатки дневной жары и приносит со степи мягкую свежесть; в такую ночь, наверное, очень приятно и полезно спать под открытым небом… В двух кварталах отсюда – Дворец культуры, там же и наш театр, закрепленные за нами гримерки. Можно вообще-то спокойно перекантоваться там на кушетке, вахтеры пускают в любое время – у нас не редкость ночные репетиции.

Я не хотел, очень не хотел застать там сейчас Игоря. Шел быстро и опасливо озирался: чувство угрозы, опасности, стерегущей в каждом дворе, за каждым тополем только усиливалось… Да, не хотелось больше ни с кем разговаривать, жаловаться и слушать жалобы, тем более выяснять отношения, хотелось просто запереться в гримерке и выспаться, может быть, рано утром посидеть в пустом зрительном зале, пройтись по сцене. Вспомнить остающееся в прошлом, погрустить, укрепиться в своем решении и тогда уж всерьез попрощаться… И в то же время я был уверен, что Игорь в театре, и где-то, глубоко под другими мыслями и желаниями, просил у судьбы нашей встречи, которая поставит точку… Теперь я усмехался тому, с каким жаром предлагал Людмиле разобраться с ним, аж воткнуть нож ему в сердце. Да-а, водка распалила, а пиво теперь слегка тушило, смягчало… Впрочем, нет – насчет того, как я поведу себя с Игорем, если мы сейчас встретимся, еще неизвестно. Может, и выскажу то, что думаю о его отношении к Людмиле и сыну, а если он в ответ начнет что-нибудь… Ладно, посмотрим, не надо загадывать…

Дворец культуры построен в традиционном для восьмидесятых годов стиле. Огромная коробка из бетона, крыша над центральным входом задрана, как околыш на фуражке офицера-щеголя, и на этом загибе мозаичная панорама: множество людей в шахтерских касках, женщины в косынках, античные маски, красное знамя, бегущие школьники с портфелями, ранцами и шарами… По краю крыши надпись из трубочек-ламп «Юность». Часть трубочек давно перегорела, и из этого несложного слова получилось несколько каких-то загогулинок, скобочек, черточек; узнать в них «Юность» теперь нет никакой возможности.

Несколько лет назад во Дворце культуры устроили было ночной клуб, но он быстро закрылся – ходили туда всего несколько человек, известные в нашем городке личности, похожие на новых русских из анекдотов, и их подруги; затраты на аренду, аппаратуру, зарплату персоналу не окупались. О гибели клуба, кажется, никто не жалел – основная часть молодежи не успела отважиться там побывать, а те, кто бывал, до того проводили свободное время в ближайшем к нам более-менее крупном городе Ачинске (до него полтора часа быстрой езды) и после закрытия снова стали летать туда на своих «жигулях» и «ауди»…

В фойе темно, еле различимы висящие в окнах-витринах афиши фильмов, спектаклей, концертов… Я обошел здание, нажал кнопку звонка возле служебной двери, через которую только и входил во Дворец все последние годы. Ожидая, когда откроют, допил остатки пива, бутылку поставил на асфальт, снова позвонил.

– Кто там? – в конце концов.

– Это я!.. – Я почему-то растерялся. – Роман, актер из театра! Можно войти?

– У-у, – то ли одобрительная, то ли недовольная реакция, и щелчки замка.

Дверь открыл пожилой сторож-вахтер. Кажется, Леонидом зовут или Георгием…

– Здравствуйте, – сказал я, входя. – Есть из наших кто-нибудь?

– Е-есть. Сидя-ат… А вы уже, что ли, прибыли?

– Прибыл. – Беседовать с вахтером никакого желания не было, и я пошел в сторону коридора; бросил для приличия: – Спокойной ночи!

– Угу, спокойной, – вздох-ворчание.

Наш режиссер любит сцену. Даже читки проводит в основном на ней, и актеры не сидят, разложив на коленях листы с ролью, а прохаживаются туда-сюда. Игорь следит, вслушивается, что-то записывает в блокноте – наверное, намечает мизансцены, разводы…

Я заглянул в зал. Сцена освещена желтым неярким светом. Искрится в углу черный рояль. На сцене три человека: Саня и Алексей, молодые ребята, не так давно окончившие Абаканское училище культуры, и незнакомая мне девушка. Золотистые, длинные, слегка завитые на концах волосы, тонкое лицо, глаза блестят. Стоит прямо, смотрит вдаль; в длинном светлом платье, сшитом по моде начала прошлого века, кажется очень высокой, напоминает статую. Говорит громко, с надрывной иронией, почти поет:

– Родить ребенка? Благодарю вас, Владимир. У меня уже был однажды щенок от премированного фокстерьера. Они забавны только до четырех месяцев. Но, к сожалению, гадят.

– Развратничайте, – дает нервным голосом реплику Саня, а Алексей в этот момент явно непроизвольно вздрагивает и испуганно смотрит на девушку.

– В объятиях мужчины, – усмехается она, – я получаю меньше удовольствия, чем от хорошей шоколадной конфеты.

Игорь внизу, среди зеленых сидений, напротив девушки. Руки, по обыкновению, скрестил на груди. Не вижу сейчас его глаза, но знаю, уверен: они тоже блестят, он увлечен, заворожен, он сдерживается, чтоб не вступить в диалог с актрисой вместо Сани…

Но вот она сказала последние слова эпизода, ослабила стан, и Игорь тут же очнулся, расцепил руки, привычным движением бросил пряди своего каре с висков за уши.

– Пока что отлично!.. Н-нда… Только… Понимаешь, Светлана… – И принялся объяснять, и голос с каждым словом становился жестче, критичнее: – Последнюю фразу нужно произносить уже всерьез. Тут Ольга все время жеманничает, кокетничает – она не может без этого, это стиль ее поведения. Но вот фразу «А я тщеславна» она говорит всерьез, даже с сожалением. Понимаешь? Она чувствует, что из нее ничего не выйдет: ни матери, ни актрисы, ни любовницы, никого. Ольга – это бабочка, а бабочки долго не могут порхать. И… все-таки она умная женщина, – Игорь снова отбросил волосы, пошел вдоль сидений, – поэтому она ищет смысл своего существования, видит свою никчемность…

Он повернул голову, увидел меня. На лице тут же вспыхнуло недоумение, а затем – радость.

– Оп-ля! – развел руки. – Добро пожаловать!

– Привет, – я заулыбался и пошел к нему.

– Ты откуда свалился? – Игорь обнял меня с какой-то железной тяжестью, которая всегда поражала, не вязалась с его худощавой, почти изможденной фигурой, хлопнул по плечу, отшагнул. – А, герой-любовник?

– Вот, приехал…

– Но-овость… Так, ребята, – Игорь повернулся к стоящим на сцене, – на сегодня, видимо, закончили.

Саня и Алексей бросились ко мне, девушка, кажется, с сожалением стала листать свою роль…

Позволив парням немного порадоваться, поизумляться моему внезапному появлению, Игорь велел им отправляться домой:

– Выспаться надо. Завтра большой день у нас будет. Давайте.

С режиссером они спорить не смели – послушно собрались и ушли. Мы вдвоем уселись в кресла в первом ряду.

– Н-ну, – выдохнул Игорь и с полуулыбкой смотрел на меня, – значит, не приняли?

Несмотря на множество слов, протараторенных только что, когда здоровался, обнимался с парнями, я не успел, да и не решился твердо ответить, поступил в училище или нет. Отделался эмоциональными, но бессвязными междометиями. Теперь же наступил момент признаваться… И я почти уже начал говорить то, что заучил, обкатал, сделал вроде бы правдой – что увидел, как там всё обстоит в Москве, насмотрелся на абитуриентов, на всю эту корыстную суету и умчался обратно сюда; да, я был уверен, что сейчас скажу об этом Игорю, но наткнулся на его взгляд, на его полуулыбку и понял, что он знает, с первой секунды определил, что со мной произошло. И сказал тихонько, жалобно, как получивший двойку школьничек:

– Экзамен по специальности завалил. И сразу уехал. – Вздохнул, помолчал, все-таки решил слегка оправдаться: – Не понравилось мне там. Мерзко как-то…

– Ну и плюнь. На черта тебе надо это училище! Я тогда хотел отговаривать, а потом решил: нужно дать возможность попробовать. Обжечься, так сказать… Запретил бы, ты ведь потом бы всю жизнь жалел, злился на меня… Ничего, Ромка, мы тут с тобой еще такое наделаем! Честно, рад, что все так случилось. Как раз вовремя ты вернулся…

– Подожди, – перебил я, чувствуя, как опять во мне разрастается, растворяя остальные мысли, потребность начать другую, новую жизнь, жизнь без театра, без Игоря. – Подожди… Я вот поговорить хотел с тобой…

– Минуту, – он повернулся к девушке. – Свет, спускайся сюда… Познакомьтесь, – привстал, когда высокая, очень стройная в своем платье, какая-то вся светло-золотистая девушка подошла, – это Роман, мой любимец, главная жемчужина труппы. Ты уже о нем наслышана, думаю?

– Да, – кивнула она, приподняла уголки губ, изображая улыбку. – Очень приятно.

– А это – Светлана Чижаева. Заканчивает училище культуры в Абакане… Ездил туда недавненько, увидел, и – вот… – Игорь с гордостью посмотрел на стоящую перед ним девушку. – Понял, кого ищу. Божьей милостью Мариенгофская Ольга.

– Что?.. Кто божьей милостью? – не понял я.

Игорь глянул на меня с удивлением, а потом спохватился:

– А, ты ведь не знаешь! Я за «Циников» взялся! Не читал? Мариенгофа?.. Потрясная вещь, сейчас особенно – в самую точку. Параллели по всем линиям!

Я заинтересовался:

– Пьеса?

– Нет, проза. Про времена военного коммунизма и начало нэпа. Одни в нищете, другие по ресторанам. И русская интеллигенция посреди этого… За две недели инсценировку сделал, на подъеме… Давно такого вдохновения не испытывал. Светланку увидел, – Игорь снова обвел взглядом девушку, – и засел… В центре – два юных существа. Ольга и Владимир. Они любят друг друга, стараются быть в стороне от ужасов времени… Ольгу вот сразу нашел, почти насильно привез. Теперь она пленница наша! Обещает не убегать, по крайней мере, до осени. Да, Светланка?

Встретившись с ним глазами, девушка неожиданно широко улыбнулась, до розовых десен над ровным рядом белых зубов; я засмотрелся, сдерживая внезапное желание встать, и обнять ее, и погладить языком эти зубы, и зная, что это невозможно – для нее теперь есть только один, кому она позволит себя целовать… Игорь тряхнул меня за плечо, переключая внимание.

– А с Владимиром просто беда… Всех наших перепробовал. Честно сказать – валенки. Сам даже, грешным делом, подумывал взяться. Только… – Он задумался, словно бы снова взвешивая все «за» и «против». – Нет, староват я для юной души… Как говорится, каждому возрасту – свои песни… Правда, Светланка?

Они опять встретились взглядами, но теперь Светлана не озарилась. Просто смотрела на Игоря. Молча… Такое выражение лица и такое точно молчание я видел уже не один раз. Так смотрели на него чуть ли не все девушки, побывавшие в нашей труппе, – смущенно-преданно. И молчали так же, как сейчас эта золотистая: зачем слова, вы знаете, и все вокруг пусть видят, знают, что я с вами, я со всем согласна, всегда согласна. И понимаю, что сейчас вы шутите, Игорь, немножко играете – вам нельзя без этого…

Они смотрели друг на друга, а я на них… Сейчас рубану, что ухожу от него, что больше не чувствую себя актером, а его считаю подлецом, гадом. Напомню, что у него есть сын, Мишутка, что из-за него медленно гибнет женщина. И не она одна. Потащу отсюда эту новенькую, объясню, что и она станет ему не нужна – только сделает дело и попадет в число лишних…

– Свет, принеси роль, пожалуйста. Вон ту, Сашину, – услышал я сквозь свой грохочущий внутри монолог голос Игоря. – Пусть Роман знакомится.

Девушка легко взбежала по боковым ступенькам на сцену. Взяла с крышки рояля стопку бумаг и быстро, красиво пошла обратно к нам. Платье шуршало.

Подала роль Игорю, а он – мне.

– Почитай.

Тонкие серые листы. Слегка уже помятые, потертые… Знакомый шрифт Игоревой пишущей машинки – он всегда сам распечатывает роли и только на пишущей машинке, у него уверенность, что компьютер убивает жизнь…

– А завтра целиком пьесу получишь. Я один экземпляр в Отдел культуры отдал – буквально позавчера сообщили, что принята, будут финансировать… У меня такие идеи по декорациям!.. Ну, ты чего скис-то? Спати хочешь, бедолага?

– Я хотел, – отложил я бумаги на соседнее сиденье, – мне поговорить с тобой надо. – Глянул на продолжающую стоять перед нами девушку. – Важное…

– Что ж, – Игорь пожал плечами, – давай. Хотя поздно уже… Ладно! Светланка, иди собирайся пока.

Она взяла свою роль и пошла… Ну вот и наступил момент… А если попросить у него денег в долг? Полторы тысячи… У него есть… Как-то слишком медленно она уходит… Сейчас я скажу, что решил расстаться с театром, а он… Он быстро убедит, что это ошибка, что я талантливый, неповторимый, что сыгранный именно мной Владимир станет событием, что мы скоро рванем на гастроли… И я сломаюсь, я положу в сумку эту стопку бумаги, он же подхватит золотистую девушку, отлично выспится с ней и через полгода отбракует. Найдет другую. А я останусь…

Словно почувствовав, что может случиться что-то плохое, девушка остановилась у служебной двери возле сцены. Лишь слегка спряталась за штору…

Надо говорить… или делать… Я почувствовал, как вспотела спина, в животе напряглось, а над правым виском пульсирует, дергает кожу какая-то жилка… Игорь смотрел на меня. Обычно подвижное, нетерпеливое лицо его застыло: на нем внимание и ожидание, когда начну… Но что, как… А если… Я никогда не дрался, а сейчас почувствовал – смогу, обязан избить этого человека, как надо, как следует. Хорошо, умело, искренне. И приговаривать при этом, чтоб знал, за что…

Женские, частые шаги в фойе – дробь каблуков. Игорь нахмурился, прислушиваясь, перевел взгляд с меня на дверь… Жилка над виском перестала беситься… Шаги смолкли. Я обернулся. На том же месте, где с полчаса назад стоял я сам, следя за репетицией, теперь находилась Людмила. Распахнутый коричневато-желтый плащ, лицо перепуганное, глаза огромные. Тяжело, громко дышит.

– Что случилось? – поднялся Игорь; сказал это сиплым, каким-то из самой глубины горла голосом.

Людмила увидела меня, вышедшую из-за шторы девушку, и лицо ее стало злым.

– Ничего, – сказала резко, будто хотела стегнуть этим словом разом всех нас троих; сказала, и сделала шаг в зал, и снова остановилась.

– Хм… Тогда… – Игорь обнаружил, что Светлана здесь, лицо его тоже перекосилось. – Прошу тогда… тогда прошу не мешать! У нас репетиция.

Людмила постояла еще немного, еще раз кольнула глазами меня, девушку, Игоря, развернулась и вышла.

2004

Ложка сахара

Без четверти одиннадцать вечера возле клуба «Пена» появился высокий молодой человек в свежем темном костюме. Приостановился у входа, распечатал пачку «Парламента», закурил. После нескольких затяжек на лице его появилось лениво-кисловатое, слегка пресыщенное выражение, и с этим выражением молодой человек толкнул тяжелую стеклянную дверь.

В вестибюле сидели двое охранников. Не спеша пили кофе из пластиковых стаканчиков, готовясь к длинной, скучной ночи дежурства. Один из них поднялся навстречу посетителю, другой инстинктивно или на всякий случай поправил кобуру с газовым пистолетом.

Молодой человек вынул из нагрудного кармана пиджака запаянную в пластик карточку «Гость клуба», небрежно показал охране. Тот, что поднялся, кивнул в ответ, быстро ощупал молодого человека металлоискателем. Затем приветливо сказал:

– Проходите, пожалуйста! – И открыл перед ним внутренние двери, деревянные и узорчатые.

– Благодарю…

Людей в этот час всегда в «Пене» немало, но клуб вместительный, находится в здании бывшего районного Дома пионеров. Места хватает всем, если, конечно, не бывает выступления какой-нибудь модной группы. Да и тогда большинство давится в том зале, где концерт, а в «Пене» залов – заблудиться можно. Два танцевальных, один – игровых автоматов, бильярдная, бар, множество закутков с мягкими диванами, для интимных бесед; как бы слегка отдельно от клуба – ресторан, достаточно дорогой и чистый.

Одиннадцать часов – самое активное время. Подтягиваются решившие провести здесь всю ночь, а тинейджеры, которых родители отпустили до закрытия метро, спешат успеть навеселиться.

Первым делом молодой человек заказал коктейль, молча выразил неудовольствие, что бармен действует не слишком расторопно. Расплатился и с длинным бокалом прошел туда, где сейчас особенно оживленно.

На подиуме танцевали клубные девушки, а внизу – посетители. Живо и раздражающе мигали разноцветные огоньки, вертелись шары под потолком, посыпая зал, как снегом, точками света. Мелодия долбилась в стены, потряхивала людей, заражая своим четким ритмом, словно бы дирижируя ими. И молодой человек тут же стал потаптывать ногой, слегка покачиваться. Желтоватая жидкость с кусочками льда забеспокоилась в его бокале.

Две из пяти девушек на подиуме ему понравились. Одна, тонкая, хорошо сложенная, миниатюрная, была в купальнике-бикини, а поверх купальника и по всему телу покрыта еле заметной тонкой сеточкой; светло-русые волосы собраны в короткую французскую косичку. Танцовщица резко и возбуждающе дергала свое красивое тело, будто хотела разорвать его, и призывно смотрела на шевелящихся внизу, показывая, как надо им всем танцевать. Всё ее лицо улыбалось, улыбка ни на секунду не исчезала, как бы девушка ни извивалась, какие бы сложные движения ни делала.

«Ничего крошка», – одобрил молодой человек, разглядывая ее и посасывая через соломинку коктейль.

И еще одна ему пришлась по душе. Эта, наоборот, крупная, высокая, но танцующая легко, точно в ней не семьдесят килограммов, а тридцать пять. Лицо миловидное, красивые сочные плечи; крепкие бедра стянуты превращенными в шорты джинсами. Но особенно держит взгляд ее маечка. Легкая короткая маечка, такая, что при каждом вскидывании рук на секунду обнажаются снизу крупные шары грудей. Эта девушка часто помахивала танцующей публике, чтобы та шевелилась активней.

«Да-а, – молодой человек мысленно облизнулся, – научились выбирать крошек, какие нормально раскочегарят…»

Мелодия была однообразная, но ее однообразность только ярче подчеркивала постепенную смену тональности, компьютерные попискивания и редкие англоязычные слова, произносимые нежным женским голосом.

Постепенно молодой человек заводился. Да, он совсем не прочь потанцевать… С девушек на подиуме он перевел взгляд на тех, кто танцевал рядом с ним, стал высматривать, выбирать достойную.

Вот одна, в узком черном платье с открытыми плечами и спиной. И что она выделывает своим гибким телом! Она похожа на змею, гипнотизирующую жертву. А жертва – со смешной солидностью переступающий с ноги на ногу жирненький парень с медведеобразной мордочкой. Обычный небедный кренделек, выгуливающий подружку… Молодой человек представил себя на его месте, как бы он танцевал с этой змейкой в черном платье… Как они смотрят друг другу в глаза, касаются друг друга, касаются как бы случайно, и постепенно все приближаясь, сплетаясь, втягивая один другого, топя в закипающих волнах желания… А потом один из тех укромных закутков с мягким диваном…

Музыка стала стихать. Колышущаяся толпа медленно успокаивалась. Девушки на подиуме, продолжая танцевать, по одной скрывались за кулисами. И вот вместо них появился стройный лысоватый шоумен в белой водолазке, перед ртом – маленький радиомикрофон, внизу подбородка – модный клочок волос. Его встретили радостным свистом, хлопками.

– Н-ну, как вам наши милахи? – тоном радушного хозяина спросил шоумен.

– Кру-уть! – отозвалась толпа. – Куул!

Фонари перестали мигать, музыка умолкла окончательно.

– Очень, очень рад! Кстати, и вы тоже делаете громадные успехи, – признался юноша в водолазке. – Уверен: к утру все мы будем танцевать просто супер! Согласны танцевать до утра?

– Да-а!

Правда, некоторых это предложение заставило с сожалением посмотреть на часы – тинейджерам скоро бежать к метро. А шоумен тем временем продолжал:

– Но отдохнуть все-таки необходимо. Хотя не для всех это будет отдых, потому что, потому что… – Он умышленно замялся и зловещим тоном предложил: – Трех самых отчаянных девушек и трех самых смелых парней я приглашаю подняться ко мне. Пришло время очередного конкурса!

Снова свист, радость, рукоплескания. Но на подиум выходить никто не торопится.

– Смелее, смелее! – позвал шоумен.

Из толпы громко спросили:

– А какой конкурс?

– О-о, меня не поймаешь, – шоумен погрозил пальцем, – это ж секрет. Выходите, и тогда я все расскажу. Но одно могу сказать прямо сейчас: призы стóят испытаний!

Наконец набралось достаточное количество участников. Шоумен руководил ими:

– Так, друзья, разбиваемся на пары. Вот вы, чувствую, видите в этом юноше надежного партнера, а вы – вот в нем. Смотрите, какой он сильный, он не даст в обиду! Хорошо. – Шоумен снова поменял интонацию, она стала теперь лирической и вкрадчивой: – Итак… итак, это теперь не «Пена». Это – нечто другое… «Титаник». Огромный, блещущий огнями океанский лайнер. Кругом на тысячи миль – простор океана. Представьте себе: ночь, тишина и вы, именно вы стоите на корме. Вы одни. Только он и она. Леонардо и Кейт.

Молчащая на протяжении всей речи толпа тут же взорвалась радостью. А участники выглядели несколько напряженными, заинтригованными: они ожидали условий конкурса.

– И вот вы стоите, а вокруг ночь, – романтически продолжал шоумен, – вы любите, безумно любите друг друга… Доносится музыка. И вы начинаете танцевать. Страсть сжигает вас, вы не в силах ее сдержать… Короче, юноша раздевает девушку, а девушка соответственно…

– У-уааа! – перебила публика, догадавшись, какое зрелище ей предстоит наблюдать.

Шоумен поднял руку, повелительно помахал толпе, та сразу успокоилась; он стал рассказывать дальше, торопливее, уже совершенно без романтики в голосе:

– Чем больше предметов туалета вы снимете, тем лучше. Предупреждаю сразу: главный приз просто фантастичен! Итак, у какой пары на полу окажется больше снятой одежды, та и победила!

Снова радость в толпе, она плотнее жмется к подиуму, чтоб все лучше увидеть; молодой человек тоже прошел ближе, выбирая ту из участниц, за которую стоит болеть.

Зазвучал ремейк известной песни из фильма «Титаник». Темп медленнее, чем у оригинала, – наверное, специально сделали длинную версию для таких вот конкурсов…

Пары стали топтаться, сначала смущаясь, робея, потихоньку осваиваясь. Зрители поощряли их восклицаниями, аплодисментами… И вот девушки начинают расстегивать пуговицы на рубахах кавалеров, а кавалеры неуклюже пытаются освободить от одежд своих дам.

Молодой человек выбрал пару. Симпатичный, подкачанный парень, девушка же – любому на зависть. Таким не в «Пене» место, а где-нибудь действительно на «Титанике». Неужели она без дружка здесь, или этот, танцующий с ней, он и есть?.. И самое интересное: что она позволит с себя снять, кроме полусапожек? На ней лишь золотистого цвета платье, такое тонкое, что вся ее стройная юная фигурка четко обрисовывается; еще колготки или чулки и, может, легкие трусики. Вряд ли что-нибудь снимет…

– Прошу поторопиться, друзья! – говорит шоумен своим приподнятым голосом. – И будьте смелее! Проигравшие не простят себе…

Одежда постепенно падает на пол, и каждое падение встречается радостным криком, присвистом, хлопаньем в ладоши. Участницы действуют активнее своих кавалеров, и вот все парни остались одних плавках. Конечно, с раздеванием девушек сложнее: две в платьях, и они лишились лишь обуви, а третья – жалко, страшноватая – пожертвовала блузкой и осталась в лифчике и джинсах.

– Смелее, Леонарды! – подбадривал шоумен. – Ваши дамы, ваши обворожительные Кейт ждут вашего мужского шага!

Та парочка, за которую болел молодой человек, долго перешептывалась во время танца, партнеры явно спорили, и, когда песня уже почти закончилась, девушка разрешила снять с себя платье. У них получилось ловко и быстро: парень снизу вверх поднял узкий подол, стянул платье через голову, а девушка успела закрыть ладонями грудь. Осталась в светло-коричневых колготках, из-под которых проступали белые трусики.

– Вау! – взвизгнул шоумен, на мгновение опередив рев толпы. – Да-а, это просто супер! Суперпара! – Он шумно перевел дух. – Вот это да!

«Подставные, наверное», – пришло на ум молодому человеку, когда он увидел, как почти без стеснения стоит красивая девушка, с голым торсом, зажав в руках груди, и улыбается, глядя на шоумена. Ее парень бережно держит вывернутое наизнанку платье.

– Необходимо выразить дружный восторг смелой и сладкой парочке! Она бесспорно одержала победу в этом – ух! – непростом конкурсе. Ну-ка, – шоумен помахал публике, – все вместе!..

Под его руководством толпа в очередной раз засвистела, запрыгала, загикала.

Страшненькая, та, что была в лифчике и джинсах, стала что-то выяснять у шоумена, указывая на кучки одежды на полу. Лицо ее выражало удивление и обиду. Шоумен, кажется, попытался ей возразить, но затем кивнул и сказал в микрофон:

– Поступило предложение произвести тщательный подсчет снятых предметов. Что ж, бесспорно, таковы правила, и несмотря ни на что мы обязаны им подчиняться.

Начали подсчеты. Перебирали рубахи, майки, носки, штаны. Наконец определилась победившая пара: эта девушка в лифчике и парень в полосатых плавках. Все решили розовые носки страшненькой.

– Итак, победители получают компакт-диски с новейшими рейв-композициями, хитами сезона! – вскричал шоумен с новым приливом радости, восторженно улыбаясь страшненькой. – А также – бесплатные билеты на посещение ослепительного стрип-шоу в клубе «Метелица»! Могу заверить, что там ни юноше, ни девушке скучать не придется!

Толпа шумела: «Кла-асс!..»

– А приз, приз за смелость я осмелюсь вручить вот этим ребятам! – Шоумен подошел к девушке с голым торсом и ее партнеру, на ходу вынимая бумажки из заднего кармана своих штанов. – Вам, друзья, бесплатный вход в «Манхэттен-экспресс», где, кстати, послезавтра будут играть «Маша и медведи». – И доверительно добавил: – Понимаю, что стрип-шоу вас не удивишь. Вы, ха-ха, сами хоть кого удивите. – Он повернулся к толпе: – Так, или я ошибаюсь?

– У-а-у-у! – дружно отозвалась та.

– И, конечно, все участники могут бесплатно выпить по кружке нашего клубного пивка, чтобы погасить душевный пожар! Слегка погасить. А пока пройдите за кулисы, вернитесь в свои очаровательные одежды. – И когда полуголые участники покинули подиум, шоумен снова обратился к публике: – Через пятнадцать минут – последний на сегодня конкурс! Сейчас же, сейчас продолжаем танцевать! Не скучает никто!

Застучала мелодия, замигали разноцветные огоньки. Шоумен исчез, на подиум выбежали прежние пять девушек, уже в новых костюмах. И все стали дружно танцевать. Одни умело, приятно для глаз, другие неуклюже и смешно. Но все как будто хотели вытряхнуть из себя, изнутри что-то тяжелое, мешающее, лишнее…

Молодой человек поставил пустой бокал на столик и направился в следующий зал. А в спину ему толкались, цепляли и тянули обратно бодрые голоса: «Герл, герл, герл, алле, алле, алле!..»

Во втором танцзале обстановка другая: свет притушен, людей немного, и музыка медленная, лиричная. Несколько обнявшихся пар плавно покачиваются на одном месте, целуя и лаская друг друга. Молодой человек издалека оглядел сидевших вдоль стен редких девушек, но не выбрал подходящей – той, с кем можно потанцевать.

По соседству – зал игровых автоматов. Тяжелые двери из мутного стекла отделяют помещение от остального мира. Музыки здесь не слышно, воздух спертый, насыщенный сигаретным дымом. Освещение слабое. Напряженные и молчаливые парни и мужчины стоят перед автоматами, кидают в щели увесистые жетоны и хлопают по клавишам, дергают рычаги. Равнодушно тренькают звоночки, крутятся барабаны с нарисованными на них сливами, грушами, семерочками, каждую секунду суля удачу, новую порцию жетонов для продолжения игры…

Молодой человек побродил, наблюдая за игроками, достал было бумажник, но тут же спрятал его, поморщился и усмехнулся, точно разгадал плохо прикрытый обман. Закурил и вышел.

Бильярдная. Вот где светло и приятно. Бодро сшибаются костяные шары, по временам раздаются восклицания, шутки, короткий смех.

Для начала молодой человек купил бутылку пива, огляделся. Затем раскованно подошел к двум довольно приятным девушкам, сидевшим в уголке; они с интересом и завистью следили за игрой на ближайшем столе.

– Добрый вечер! – сказал молодой человек. – Сыграть не желаете?

Девушки посмотрели на него подозрительно, как-то испуганно. Промолчали. Одна одета простенько, лицо слегка глуповатое, но симпатичное, а другую портила короткая прическа и излишнее внимание к сиреневому цвету: сиреневый костюм, сиреневые башмаки, сиреневая тушь вокруг глаз, сиреневые губы, сиреневые накладные ногти…

Молодой человек сделал большой глоток пива, объяснил:

– Вот партнера нет, а сыграть хочется. Давайте. На просто так, естественно…

Та, что в сиреневом, вопросительно взглянула на подругу, потом снова повернула кругловатое лицо к молодому человеку, сказала:

– Да мы не особенно и умеем…

– И ничего, – он улыбнулся, – я тоже не профессионал. Тем лучше… В американку. Вы вдвоем, я один.

– Ну как? – спросила одетая в сиреневое. – Будем?

Вторая, симпатичная, пожала плечами. Они поднялись. Молодой человек поманил к себе парня в жилетке, обслуживающего бильярд, тот сейчас же подскочил.

– Так, нам вот этот стол, – отдавая ему сто рублей, сказал молодой человек. – И бутылку пива, третий номер, со стаканами. Сдачу оставь.

– О’кей.

Начали играть, девушки немного оживились. От пива не отказались: пока появлялась пауза между их ударами, пили его мелкими глоточками, смакуя, словно не обычную «Балтику», а по крайней мере «Баварию».

Молодой человек подолгу выбирал позиции, тщательно целился, и все же вогнать шар в лузу ему никак не удавалось.

– Давненько не играл, – полушутливо оправдывался он. – Всё дела, дела… Сегодня вот думаю: нет, надо выбраться, развеяться слегка…

В этот момент симпатичная девушка вогнала первый шар.

– У, поздравляю, – тоном старшего похвалил молодой человек. – Вы, наверное, частенько играете. А притворялись, что и кий в руки не брали.

– Да иногда берем, – ответила сиреневая, жестом подсказывая подруге, как лучше ударить.

– Ты что, – симпатичная в напряжении сдвинула бровки, – так и черный может влететь…

– Мда-а, – вздохнул молодой человек и допил свое пиво. – Выпускаю вот молодежный журнал, а сам последнее время в молодежной жизни редко участвую. Дела, проблемы…

– А какой журнал? – чуть заинтересовалась девушка в сиреневом.

Симпатичная ударила, и неудачно. Молодой человек лег на стол, с минуту готовился, водя кием туда-сюда по ложбинке между указательным и большим пальцами. Ударил – шар исчез в лузе.

– «ОМ» называется, – спокойно ответил молодой человек и, не взглянув на девушек, не интересуясь их реакцией, стал обходить стол, изучая положение шаров.

– Правда – «ОМ»? – не поверила сиреневая. – Это же… очень модный журнал.

Молодой человек улыбнулся:

– Стараемся.

Выбрал шар, вновь долго целился, но все же промахнулся.

– Эх, на миллиметр надо было левее, – сказал расстроенно, опустил кий. – Прошу, – пригласил бить девушку в сиреневом.

– Что-то, извините, не верится, чтобы из «ОМа» в таком месте, – сказала она. – Где-нибудь в «Манхэттен-экспресс», в «Элэсденсе» такие люди… развеиваются.

– Везде нужно бывать. – Молодой человек пожал плечами. – В каждом клубе своя атмосфера, свой контингент. Плюсы и минусы. И нельзя ни в чем ограничиваться, это гибельно для журнала.

Симпатичная как-то странно посмотрела на него, сказала:

– Интересно…

– Виталий Ольшевский, – представился молодой человек, – не главный редактор, но очень ответственный.

– Не главный?

– И слава богу, слава богу! У главного вообще жизни нет. Контракты, встречи, все дела. Не-ет, – Виталий мотнул головой, – мне нравится моя ниша. Ха-ха, неплохая ниша, должен признаться!

Закатив второй шар, он совсем разговорился.

– Впрочем, девчата, это со стороны только кажется, что есть по-настоящему крутые люди. Они просто такими казаться хотят, а на самом деле… Вот у меня приятель – вице-президент «Менатепа». Банк есть такой. До августовского обвала, всех заморочек этих еще более-менее, а теперь… За полгода лет на десять постарел, весь в долгах, в проблемах. С шестисотого пришлось на подержанную «вольву» пересесть. Мда-а… А вроде бы на слух: вице-президент банка «Менатеп»! Звучит? Или Шурá вот… Знаете певца такого?

– Знаем, знаем, – тут же ответила та, что в сиреневом; она внимательно слушала откровения неожиданного знакомого.

– Ну так вот – Шурá. Звезда вроде, на каждом углу его песни, по телику он постоянно. А решили мы сделать о нем репортаж. Где-то около года назад, самый пик его популярности был. Оказалось, снимает однокомнатку в Капотне, спит на продавленном диване. Курит, хе-хе, «Яву» – на «Парламент» денег нет… Ладно Шурá, – молодой человек махнул кием, – он недавно начал, да и уже гаснет, а, например, Игорь Крутой. Это ж вообще ведь столп нашей эстрады, входит в двадцатку самых влиятельных людей нашего шоу-бизнеса…

– Что-то не верится, – перебила сиреневая. – Странно… – Она ударила по шару, неудачно, передала кий подруге. – А вот Лагутенко, из «Мумий Тролля». В Англии живет…

Молодой человек остановил ее полной сарказма ухмылкой.

– Тоже неправда? – испуганно спросила девушка.

– Естественно. Н-ну, живет он, правда, в Крылатском, так сказать, в респектабельном районе, но тоже квартиру снимает. В Англию, да, наезжает, там у него… извините, спонсор живет…

– В каком смысле?

Молодой человек ловко вкатил очередной шар, прицелился в следующий, заодно и ответил:

– Так сказать, его друг.

Девушки тут же зашептались. Что-то такое: «Я же тебе говорила!» – «Да ладно, потом…»

– Это обычное дело, – успокоил их Виталий. – Нынче людей такого круга, да чтоб с нормальной ориентацией – днем с огнем… Одни изначально такие, других жизнь заставила. А наркотов сколько! Кокаинщики, героинщики – это уже не люди.

Молодой человек ударил неважно, а бившая вслед за ним симпатичная и вовсе – наверное, из-за волнения – вынесла шар за бортик. Шар звонко ударился о ручку дивана, покатился по паркету.

– Аккуратнее, господа, – поднимая шар, произнес маркер.

Виталий посмотрел на парня раздраженно, но удержался, ничего не ответил.

Партия растянулась надолго. Игроки действительно были не мастера. И все же доиграли в конце концов. Молодой человек победил с преимуществом в два шара.

– Спасибо за компанию, девушки! – улыбаясь, сказал он. – Извините, я отойду, нужно сделать срочный звонок. – Он потрогал пиджак, нащупывая телефон, слегка поклонился и вышел из бильярдной.

Вместо того чтобы звонить, молодой человек направился в ресторан.

Там почти пусто. У посетителей «Пены» редко бывают финансы, чтоб в нем посидеть, но ресторан открыт – по слухам, здесь частенько отмечают удачи бандиты из этого района города. И сейчас, видно, ожидали кого-то важного – официанты торопливо накрывали на несколько придвинутых друг к другу столов в уютном уголке.

Молодой человек потребовал меню, долго его изучал, морщился, цокал языком.

– Мда-с, – сказал наконец, – это уж слишком…

Скрывая презрение, официант учтиво ответил:

– Как вам угодно.

Уже собираясь вернуть ему красивую папочку, молодой человек заметил что-то интересное.

– Погодите, а вот это… ад… жип… сандал, что такое?

Официант объяснил мгновенно потеплевшим голосом:

– Нечто вроде овощного рагу. Грузинское блюдо.

– Да? И вкусно?

– М-м, – обидчиво покривил губы официант, – вкусно, конечно.

– А почему так дешево? Двадцать пять рублей порция…

– Гм…

– Понятно, – молодой человек снова стал изучать меню. – Хорошо-о.

Девушки были во втором танцзале. Они сидели на диванчике и смотрели, как топчутся редкие парочки. Молодой человек подошел к ним.

– Позвонил, новости неважные – завтра в Ригу лететь. Во-от… – И предложил ненавязчиво: – Не хотите ли перекусить слегка? Чтоб, как говорится, голод не мешал отдыхать. Согласны?

Девушки не сразу, но согласились.

Усаживая их за столик, молодой человек говорил:

– Я, признаться, вегетарианец. И, извините, всем советую исключать мясо. Молоко, йогурты, сыр – это нормально. А мясо… От него грубеешь и физически, и морально.

В ответ девушки согласно, уважительно кивали. Они сидели напротив молодого человека, и он заметил, что им неловко здесь, они ерзают на стульях, нервно озираются.

– Так-с, значит, – обратился молодой человек к официанту, – нам, пожалуйста, три аджип… сандала, десяток сырных канапе, три салата-латук и… и триста граммов водки… «Смирнофф», да.

– Всё? – уточнил официант.

– Пока всё.

Когда официант удалился, молодой человек потер руки и затем быстро снял пиджак, повесил на спинку стула.

– Аджипсанда-ал, – протянул мечтательно, – замечательнейшая вещь. Не пробовали? Грузинская кухня! Эх, Сухуми, Гагры… Кстати, мы же до сих пор как следует и не познакомились! – вспомнил он. – Виталий. А вас?..

Симпатичная назвалась Леной, а та, что в сиреневом, – Анжелой.

– Отличные имена!

Официант принес салаты, канапе и запотевший графинчик.

– Аджипсандал придется подождать. Готовим.

– Хорошо, – кивнул Виталий и жестом велел официанту наполнить рюмки; тот наполнил.

– Что ж, за знакомство!

Чокнулись, выпили. Съели по одному канапе.

– Вы здесь всю ночь проведете? – спросил Виталий.

– Нет, скоро по домам, – цепляя на вилку зеленые листья, ответила симпатичная Лена. – Завтра к десяти на работу…

– И где работаете, коль не секрет?

Девушки посмотрели друг на друга, совещаясь взглядами – сказать или нет. Потом Анжела уныло призналась:

– В парикмахерской.

– Да? Отлично!

– Чего же здесь отличного?

– Как же. – Вадим понемножку подлил в рюмки, – буду посещать ваш салон, если он, конечно, на уровне. Ха-ха! По знакомству-то слишком топорно обкорнать не должны. Так? – И, сменив шутливый тон на серьезный, он спросил: – Адресок можно ли узнать?

– У нас не салон, – по-прежнему уныло сказала Анжела, – простая парикмахерская.

– Н-ну, бывают и салоны такие, что так обкорнают – хоть налысо после них брейся. – Виталий достал маленький органайзер и ручку. – Так, записываю. Может, я стану вашим постоянным клиентом. У, неплохо?

Девушки помялись, снова попереглядывались, и Лена сказала адрес.

Запахло ароматом специй, тушеных овощей; официант принес аджипсандал.

– У-у, – застонал Виталий, берясь за вилку, – налетай, девчата!

Посидели неплохо. Девушки были довольны. Молодой человек проверил поданный счет, расплатился. Когда вышли из ресторана, он сказал:

– Цены, конечно, неслабые. Я имею в виду, для обычных людей. Надо будет пустить в журнале матерьяльчик, ха-ха!

Девушки тоже хихикнули.

Потом танцевали. Молодому человеку приятнее было танцевать с простенькой Леной, но он не обижал и Анжелу – по песне с каждой.

Потом выпили по бутылке «Балтики», и в начале четвертого девушки засобирались домой.

– Как же вы доберетесь? – удивился Виталий. – Метро закрыто еще.

– Да нам тут рядом, полквартала…

– Что ж, понимаю, – вздохнул он, – работа есть работа. Я тоже скоро отправлюсь, надо выспаться перед самолетом. В Ригу лечу, насчет распространения журнала. Там у них какие-то препоны ставят, дескать, «ОМ» – слишком русский. Хм! Конечно, мы ориентируемся на Россию, во-первых. А как же иначе?.. Полечу вот теперь разбираться…

Анжела и Лена смотрели на него с уважением и завистью.

– Везет, – вздохнула Лена. – Я на самолете только в детстве летала. Уже почти и не помню…

Молодой человек отмахнулся:

– Ничего хорошего. Весь полет перед глазами эти кадры про катастрофы. А если в воздушную яму попадешь или тряхнет, всё, думаешь, приплыли. Н-ну, ладно, – он взглянул на часы, – не смею задерживать. До встречи, девушки!

Они ушли. Молодой человек побродил по клубу, покуривая «Парламент». Людей в «Пене» совсем мало, и все вялые, полусонные. Ожидают открытия метро. Подиум, где вечером устраивали конкурсы и танцевали клубные девочки, стоит пустой, темный. Музыка медленная, точно и она устала; уже никто не танцует. В укромных закутках дремлют, обнявшись, юноши и девушки.

…Кое-как дотерпел до шести утра. Теперь трясется в безлюдном вагоне. На полу, на сиденьях валяются сорванные со стен какими-то дебилами обрывки рекламных наклеек. Один обрывок прилип к подошве туфли, и он пытается другой туфлей отлепить его, раздражаясь и одновременно радуясь, что нашлось занятие.

Глаза слипаются, хочется спать, голова отяжелела от легкого, но ощутимого похмелья. Скулы ломит, раздирает зевота.

…От станции до его дома – минут десять дворами. Шагает быстро, дрожа от холода, подняв воротник пиджака. Курит последнюю сигарету из пачки «Парламента». По временам под ногами хрустит тонкий ледок на досыхающих апрельских лужах… Когда-то в детстве он любил крошить такой ледок каблуком. Льдинки разлетались, звенели, как стеклышки, а под ними чернела полоска грязной, незамерзшей воды…

Проходя по одному из дворов, он останавливается над кучкой мусора, который поленились донести до контейнера и вывалили просто под дерево.

– У, сволочи! – прошипел он со злой обидой, пнул красочную банку из-под консервированных сосисок. – С-суки!..

Зашагал дальше.

…Обшарпанная пятиэтажка в глубине тесных дворов и кривых узких переулков. Темная холодная лестница. Подошвы добротных туфель гулко стучат по истертым ступенькам.

Достает ключ, открывает дверь на третьем этаже.

– Лёша, ты? – спрашивает с кровати мама хриплым, свистящим голосом.

– Я. Всё нормально? – Он снял туфли, прошел в комнату.

– Ничего, – отвечает мама, – немного поспала. С вечера опять приступ был…

– У-у…

– Ты поешь, сынок, там на плите в сковородке гречка и печень. С томат-пастой вкусно.

Он кивает:

– Сейчас переоденусь, поем.

Загородившись дверцей шифоньера, снимает пиджак, рубашку, брюки. Вешает их на плечики. Поверх костюма натягивает целлофановый мешок. Теперь выходная одежда ему долго не понадобится…

– Тебе вечером с работы звонили, – говорит мама. – Ругались, что плохо убрался…

– Да? – отзывается он и зло, еле слышно бурчит: – Им, гадам, всегда не нравится…

– Ты уж, сынок, постарайся как-нибудь. Уволят еще, а как жить-то будем? Моя эта пенсия, сам понимаешь… а на рынке у тебя то есть деньги, то нет…

– Мда…

– И еще, – вспоминает мама, – Виталька звонил, напоминал о карте какой-то. Чтоб ты сегодня занес.

– Понятно. Спасибо, мам.

Он шуршит целлофаном, вынимает из кармана пиджака карту гостя «Пены», затем прячет одежду в шифоньер. Надел джинсы, свитер. Посмотрел на часы. Поспать не получится – скоро уже идти подметать, потом дежурить на рынке, может, подвернется что-нибудь срочное разгрузить.

– Поешь, – снова просит мама. – Печенки немного, гречка…

– Хорошо, мам, спасибо.

Он заходит на кухню, включает плиту, ставит чайник. Подогревает то, что в сковороде. Жует, невесело уставившись на полустершуюся, исцарапанную переводку на хлебнице: лицо миловидной девушки. Лет пятнадцать назад выменял ее у соседа Витальки на медную трубку для пугача. Виталькин брат служил в ГДР, он таких переводок в каждом письме по десятку присылал…

Чайник вскипел. Сковородка пуста. Он заваривает свежего крепкого чая, чтобы взбодриться, разогнать усталость. Берет сахарницу. В ней осталось совсем на дне, а маме надо во время приступа обязательно сладкого. Ладно, ложку положить можно, не так горько будет…

Долго помешивает ложкой в чашке, снова глядит на переводку. Одного глаза у девушки нет, на щеке – широкая царапина, на шее тоже… Совсем надо бы соскоблить, наклеить на ее место другое… Он жалеет, злится на себя, что так глупо потратил деньги, что не выспался. Анжела и Лена представляются ему теперь уродливыми и жадными прошмандовками, какие специально цепляются к парням, чтобы нескучно провести время, выпить, поесть вкусненького… Зачем он вообще поехал в эту чертову «Пену»? Чего там особенного? И был ведь уже раза четыре… Надо было просто взять хорошей водки, собраться у кого-нибудь из пацанов, выпить, поговорить нормально… Но, ругая себя, он знает, что через несколько месяцев, если накопит, сэкономит рублей четыреста, снова выпросит у соседа Витальки карту гостя клуба, оденется в выходной костюм, купит пачку дорогих сигарет и поедет…

1999

Эфир

1

Замигал зеленый фонарь, побежала динамичная заставка в мониторах. А в студии – напряженная, сковывающая тишина, те несколько томительных, долгих секунд, которые всегда боится и в каком-то приятном оцепенении пережидает Марина Стрельцова. Все замерли: операторы у камер, звукорежиссер, ассистенты, гости программы и она сама, ведущая. Она смотрит в монитор, на крутящийся голубой шарик – нашу планету; и вот шарик стал расти, расправляться, превратился в полотно, заколыхался, как флаг, состоящий из человеческих лиц. Обозначились знакомые контуры, нечто напоминающее по форме выгнувшееся горбатое животное с безвольно висящим, коротким хвостиком и тупой, почти плоской мордой, правда, глаз у него был страшно выпуклый, словно выскочивший из орбиты… Полотно перестало колыхаться, на него штампом опустились слова «Мы – Россия». И зеленый фонарь погас, в тот же момент загорелся красный.

– Добрый день, дорогие друзья! – ожила, вырвалась из оцепенения ведущая. – В прямом эфире программа «Мы – Россия» и я, Марина Стрельцова. Как всегда, у нас сегодня много гостей, тем более что тема заслуживает самого пристального внимания и обсуждения. И как предисловие – сюжет.

Ведущая нажала кнопку «запись». В оживших мгновенно мониторах – тесное мрачное помещение, все скамьи заполнены девушками. Они прячут лица, закрываются ладонями, сумочками, одеждой. К ним бесцеремонно суется микрофон: «За что вас задержали?» – «Не знаю. Не надо меня снимать. Уберите свою штуковину», – просят девушки… Затем – полутемная, узкая улица. Машин и прохожих мало. В основном девушки наподобие тех, какие только что прятали лица. Но теперь они улыбаются безбоязненно и открыто, стоя на краю тротуара; некоторые слегка пританцовывают. Все они смотрят на неспешно едущие мимо автомобили. Смотрят выжидающе и хищновато.

Машина с камерой останавливается, девушки тут же бросаются к ней: «Желаете весело провести время?» – «А почем ваше веселье?» – игриво, делано небрежно спрашивает мужской голос. «Полста баксов». Девушки не замечают камеры, они выжидающе уставились на парней. «Чего? Полста?! – удивился тот, что начал разговор с ними. – Вы офигели, барышни! Знаете, сколько это сейчас, полста баксов? Ха, кранты!» – «Ну возьмите одну, – уговаривают девушки. – На четверых вам как раз». – «За тридцатник возьмем. У?» – «Полста». – «Да за полста я сам любому что хошь сделаю! Тридцатник». – «Нет таких цен… Ребята, поймите, мы же не на себя работаем». – «Ну и работайте. Поехали дальше, Коль». Машина трогается, девушки возвращаются на тротуар.

Экран монитора потемнел и погас.

– Итак, как, наверное, все вы уже догадались, – снова заговорила ведущая Марина Стрельцова, – тема нашей сегодняшней программы – проституция. Тема далеко и далеко не новая, почти привычная, не сходящая со страниц печати, экранов телевидения, кинематографических лент. И от этого она мне кажется еще более страшной – что мы к ней привыкаем. Для многих наших сограждан это уже норма жизни. Вдумайтесь, проституция – норма жизни! – Марина почувствовала, как начинает волноваться, и это плохо, нужно держать себя в руках, выглядеть нейтральной, холодной, тем более она знает, у гостей разные взгляды на эту проблему. – Сейчас на экране появятся номера телефонов прямого эфира. Прошу всех, кто неравнодушен, звонить, задавать вопросы нашим гостям, высказывать свое мнение. Каждый звонок автоматически будет включен в экспресс-опрос, результаты которого мы подведем в конце программы… А теперь настало время представить гостей.

Их семь человек. Представляя, Марина искоса поглядывала на лист бумаги – запомнить имена и фамилии всех не получилось.

…Начальник отдела по борьбе с проституцией Центрального административного округа; врач-венеролог, пожилой, утомленного вида мужчина; тоненькая, ухоженная молодая женщина в громоздких очках, чем-то напоминающая мышку, – доцент Института переходного периода; учительница одной из московских школ, пожилая и грузная; двое ребят лет двадцати пяти – журналисты «Студии А», фрагменты их фильмов иллюстрировали программу; и представитель движения против абортов, бородатый, мощный человек деревенского склада…

– Мой первый вопрос к Виктору Андреевичу Сорокину, начальнику отдела по борьбе с проституцией. – Ведущая слегка повернулась к нему. – Что делается вами для сдерживания этой страшной волны? Ведь не секрет, что ремесло проститутки сейчас считается, м-м… – замялась на секунду Марина, чтобы усилить эффект от сравнения, – считается чуть ли не престижней профессии врача, педагога. Расскажите, пожалуйста, как вы боретесь с этим страшным злом?

Гость дернулся, кашлянул и, уставившись в камеру, стал докладывать:

– Начну с того, что наш отдел насчитывает всего восемь человек. Конечно, нам помогают сотрудники других отделов, но сил явно недостаточно. И тем не менее… – И он сообщил, как удалось практически полностью очистить Тверскую от «девиц легкого поведения», этого еще совсем недавно позорного символа центральной улицы столицы России. Затем он рассказал, что наконец-то стали привлекать к уголовной ответственности содержателей борделей, замаскированных под массажные салоны и сауны; пожаловался на неимение в Уголовном кодексе отдельной статьи о сутенерстве…

– Простите! – перебила его не по-телевизионному медлительную речь ведущая. – У нас первый телефонный звонок. – И незаметно поправила вставленный в левое ухо миниатюрный наушник. – Говорите, мы слушаем вас!

– Алло?.. Алло? – сквозь помехи голос немолодой, наверняка заполошной женщины.

– Да, говорите, вы в эфире!

– Здравствуйте. У меня вот какое сообщение. Вы говорили, что Тверскую удалось очистить от этих, извиняюсь, девиц. Но теперь они расползлись в другие места. Я вот живу на Первой Брестской, и как только вечер – их там пруд пруди. И, кстати, милиция, вместо того чтоб забирать их, нейтрализовывать, наоборот, их охраняет, сама, извиняюсь, ими пользуется…

– Спасибо! – сказала Марина Стрельцова, убирая связь со зрителями. – Спасибо за информацию! – И обратилась к начальнику отдела: – Думаю, Виктор Андреевич, мысли нашей телезрительницы понятны?

– Да, я хотел бы ответить, – кивнул тот, снова дернулся, словно бы завел в себе какой-то моторчик, и начал: – Действительно, проституция с центральных улиц перекочевала на улицы небольшие, во дворы. Выявить их там сложнее. Не секрет и то, что среди представителей правоохранительных органов встречаются лица, желающие подзаработать, крышуя и даже торгуя такими девицами. Но по каждому выявленному факту мы принимаем меры, таких сотрудников ждет суровое наказание, вплоть до увольнения из органов…

– Благодарю вас, Виктор Андреевич. Впереди – сюжет, который предварит наш разговор с врачом-венерологом Георгием Брониславовичем Дигеевым. И я напоминаю телефоны прямого эфира…

2

Эфир получился сложным. Звонки от зрителей поступали жесткие и порой даже злые, шокирующие; суждения гостей в студии были полярно противоположны. Особенно ожесточенно поспорили представитель Движения против абортов и доцентша, защищающая и проституцию, и аборты. Но по-настоящему поразил и вывел из себя Марину этот врач-венеролог, стоявший однозначно за «регламентированность», как он выразился, проституции.

– И чем вы руководствуетесь, высказываясь за это? – довольно нервно спросила ведущая. – Ведь это же…

Ее перебил запальчивый противник абортов:

– «Проституция» означает в переводе с латинского «позорю», «бесчещу». Думаю, смысл этих слов не нуждается в объяснении?

– Да, не нуждается, благодарю вас, – со степенной ленцой кивнул врач. – Гм… Так вот, почему я высказываюсь так твердо за регламентированность. Во-первых, с позиции врача. – Говорил он не спеша и уверенно, словно диктовал медсестре диагноз опасной, но хорошо изученной им болезни. – Нам, медикам, будет куда проще выявлять заболевших сифилисом, гонореей, иммунодефицитом, когда проститутки будут учтены, собраны в определенных… гм… местах. Будут находиться под надзором государства и, соответственно, медицинских учреждений. В этом случае – думаю, все согласятся – куда легче проводить профилактические мероприятия. А… гм… во-вторых, просто с позиции человека, человека мужского пола… – Венеролог пожевал губами, покачался на стуле. – Я наблюдал этих несчастных заболевших мужчин, решивших, нередко первый раз в жизни, развлечься таким образом, испытать себя… Поверьте, в большинстве своем это совершенно нормальные, достойные люди…

– Это не нормальные люди! – вскричал противник абортов. – Тот, кто встал на путь блуда, не может считаться нормальным человеком. Совершающий блуд совершает убийство! Отсюда и брошенные, беспризорные дети, отсюда и эта устрашающая статистика абортов…

– Пока женщина будет неравноправна с мужчиной, – в свою очередь перебила его доцентша, – проституция будет существовать и прогрессировать. Проституция почти всегда является последней возможностью для женщины добыть средства к существованию. У многих просто нет иного пути. И далеко не всегда речь идет только о куске хлеба…

Не выдержав, Марина Стрельцова тоже ввязалась в спор:

– Но есть же нравственные критерии, есть же нормы морали!

– Какая может быть мораль, – в ухмылке скривила свое холеное мышиное личико доцентша, – когда речь идет о материальных благах? Дайте всем людям интересную и, главное, высокооплачиваемую работу, защитите их права… Но ведь это утопия.

– Давайте оставим экономические проблемы правительству. Решить их не в наших силах, – приходя в себя, остывая, предложила-приказала ведущая. – Тем более мне сообщают, что есть телефонный звонок. Говорите, пожалуйста!

– Добрый день! – раздалось бодрое приветствие. Мужчина.

– Здравствуйте, представьтесь, если можно.

– Мо-ожно. Павел, предприниматель, – ответил голос. – Я как раз из числа тех блудящих, кто пользуется услугами представительниц горизонтальной профессии.

– Очень интересно, – вставила чуть брезгливым тоном Марина Стрельцова.

– И вот я хочу сказать: необходимо организовывать публичные дома. Я читал «Яму» писателя Куприна. Вот тогда все как было удобно: дома для богатых, для средних, для остальных. Это нужно восстанавливать. Когда на улице… очень все неудобно… Да и смотрите, как сейчас это происходит: сутенерша берет деньги с клиента, девчонку сажают в машину, увозят, и черт знает что с ней дальше произойти может. Любой беспредел. Так вот, мое мнение: надо цивилизованные формы этому всему придать. Я за легализацию обеими руками.

– Мы вас поняли, спасибо за звонок, – сухо поблагодарила ведущая и посмотрела в объектив камеры. – Вот еще одна позиция. Надеюсь, ее разделяет меньшинство наших граждан.

– Я тоже очень надеюсь! Верю! – подтвердил противник абортов, оглаживая, как после драки, свою пышную бороду.

– Сейчас мы посмотрим запись, она из родильного дома, где ждут появления на свет своих детей проститутки, а затем поговорим с ребятами из видеообъединения «Студия А». Напомню, что фрагменты их фильмов иллюстрируют нашу программу. Итак, сюжет.

Во время сюжетов и рекламных пауз спор в студии затихал. Гости сидели нахохлившиеся, хмурые, глядя в мониторы. Начальник отдела совсем сник – после своего доклада не вставил больше ни одной фразы. Учительница выступила коротко и сбивчиво, сказав, что самое ужасное в том, что девочек и вообще молодежь с раннего возраста настраивают на мысль, что главное их богатство – юность и нужно успеть ею воспользоваться, подороже себя продать; еще – что полным ходом идет романтизация бандитизма, проституции, тюремного фольклора, и это угрожает катастрофой нашему генофонду… После этой речи она умолкла и с изумлением слушала рассуждения врача, доцентши; она, кажется, порывалась, но никак не решалась вступить с ними в спор… Парни из «Студии А», в пестрых футболках и с серьгами в ушах, сдержанно волновались, ерзали на своих местах, ожидая очереди говорить.

3

Марину Стрельцову неприятно удивляла собственная сегодняшняя эмоциональность. Готовясь к программе, изучая тему, она была обыкновенна в своей работе журналиста. Читала статьи, просматривала статистические данные, документальные фильмы, криминальную хронику. Но вот сегодня она еле сдерживала себя, чтоб не сорваться, с великим трудом сохраняла видимость своей нейтральности, непредвзятости и все же то и дело не выдерживала… Откровенным цинизмом казались ей речи уверенного в своей правоте врача-венеролога, мышеподобной доцентши, бесцветный начальник отдела вызывал презрение, да и глуповатый противник абортов раздражал. Ей дики были многие телефонные звонки, особенно от одной тетки с периферии, дочь которой занимается проституцией, а мать радуется этому жуткой, озлобленной радостью: дочь одна в семье зарабатывает, кормит родителей и младшего брата…

И последний звонок оказался совсем уж дерзким. Запредельно.

– Алё, с вами говорит представительница горизонтальной профессии, как кто-то тут выразился. – Голос молодой, приятный, не прокуренный, без хамской интонации, а слегка грустный, даже вроде застенчивый; казалось, сейчас девушка начнет рассказывать о своей искалеченной судьбе, предостерегать других от того, чтобы идти по ее пути…

– Здравствуйте! Мы вас слушаем! – торопливо, с надеждой воскликнула Марина. – Говорите, вы в эфире!

– У меня вопрос лично к вам…

– Прошу вас, – Марина инстинктивно кивнула, внимательно глядя в мутно-черный прямоугольник объектива телекамеры напротив себя.

– Вот вы работаете журналисткой. Так? У вас зарплата стабильная, все дела, у вас такая профессия. Так?

– Да, да…

– А почему мы, у кого другая профессия, должны где-то скрываться, бегать? Или в каких-то резервациях быть? Я лично в своем положении ничего не вижу позорного и незаконного. Каждый добывает деньги как может. И вот мне хочется вас спросить: почему ваша профессия законна, а моя – нет? Почему о нас вы говорите в таком вообще тоне? Вот… – И, ожидая ответа, голос умолк.

Марина оторопело смотрела в камеру и чувствовала, что гости, операторы, весь персонал, миллионы зрителей ждут от нее каких-то сильных, правильных слов.

– Это и есть ваш вопрос? – произнесла она, оттягивая момент отвечать; слова не находились.

– Ну да.

– Мне… мне горько и больно слышать, что вы не считаете свое ремесло позорным. Моя профессия, по моему глубокому убеждению, необходима обществу, необходима для борьбы со злом. А одним из величайших зол я считаю проституцию. Жаль, что вы, девушка, не понимаете, в каком омуте вы находитесь!

Слава богу, что телефон отключили и эта нахалка не сказанула еще что-нибудь. Зато доцентша подала голос:

– В цивилизованных странах, кстати, таких как Швейцария, Германия, Нидерланды, проститутки давно не являются людьми второго сорта, а публичные дома, пип-шоу приносят ощутимую прибыль государству.

– Я думаю!.. – теперь все негодование ведущей переметнулось от наглой уличной девицы на эту чистенькую, прагматичную дамочку. – Я думаю, крайне безнравственно говорить о торговле человеческим телом…

– И душой! Душой! – вставила вдруг, почти выкрикнула учительница и тут же съежилась.

– Да, и душой человека, как о форме пополнения бюджета. Мы собрались здесь, чтобы обсудить в первую очередь проблемы духовного здоровья…

Марина увидела, как ее помощник Виталий выразительно показывает на часы; она скорее обратилась к парням из «Студии А»:

– Ребята, вы сняли два фильма о проститутках. Один – почти три года назад, а другой – совсем недавно. Какие изменения вы наблюдали в процессе последних съемок?

– Ну… ну, три года назад, – заикаясь от волнения заговорил один из парней, – девушки были куда с… скованней, они тяжело шли на… на контакт, прятали лица, отказывались го… говорить перед камерой. Да. А теперь… теперь они более ко… коммуникабельные, даже порой как-то слишком ком… коммуникабельные… Да.

Отведенное на программу время истекало. И Марина торопила его – программа оказалась тяжелой, неприятной, хотелось побыстрее закончить.

За полторы минуты до конца она поблагодарила гостей, огласила результаты экспресс-опроса, проходившего в течение программы. За легализацию проституции оказалось 2180 человек, против – 2624. Результат тоже неутешительный, почти поровну «за» и «против»…

– Благодарю наших гостей и всех телезрителей, всех позвонивших нам, – как можно бодрее заговорила ведущая. – Программа завершается, и в заключение мне хочется обратиться к молодому поколению, к тем, кто только еще вступает в жизнь. Скоро окончатся экзамены в вузы, в театральные училища, и те девушки, которым не посчастливится стать студентками, будут искать профессию. Милые девушки, задумайтесь, когда будете выбирать. – Марина просительно улыбнулась. – Не сделайте роковой ошибки, пожалуйста! Будьте осторожны и рассудительны. Счастья вам! – А после секундной паузы, уже с другой интонацией объявила: – В следующем выпуске «Мы – Россия» речь пойдет о лесных пожарах, бушующих практически на всей территории нашей страны. До встречи через неделю! С вами была Марина Стрельцова.

Красный фонарь погас, загорелся зеленый. В мониторах – рекламный ролик.

– Фуф, наконец-то, – с откровенным облегчением выдохнул начальник отдела Виктор Андреевич и вытер лицо платком. – Разрешите идти?

– Да, спасибо, – Марина кивнула всем разом. – Сейчас вас проводят. Виталий, проводи… До свидания!

4

Ей недавно исполнилось тридцать два года, но больше двадцати пяти ей никто не давал. Хотя, если было нужно, Марина превращалась в солидную, опытную, взрослую даму, а в основном же выглядела совсем девчонкой. И сама она не чувствовала своих лет. Дома, раздевшись и разглядывая себя в зеркале, видела девушку с гладкой, упругой кожей, небольшими острыми грудями, видела юное лицо, лицо умной пятикурсницы; она не делала масок, разглаживающих морщины, – их у нее не было; почти не пользовалась кремами и косметикой, не соблюдала диету. Она пока не чувствовала в себе той панической потребности ухаживать, следить за собой, что наступает у женщин, видящих приближение старости.

Жизнь ее не была особенно гладкой, зато в целом складывалась удачно и правильно; события, поначалу пугавшие Марину, приводившие в отчаяние, затем оказывались событиями благоприятными.

Сразу после окончания школы она поехала в Ленинград из далекой провинции, из города Братска, что стоит на Ангаре, и с первой попытки поступила на факультет журналистики ЛГУ. На первом и втором курсах много публиковалась в ленинградских газетах, в основном писала статьи на свежую тогда, смелую тему экологии; на ее статьи обратили внимание.

На третьем курсе Марина влюбилась и вышла замуж за аспиранта с красивой фамилией Дягилев. Два года Дягилев казался ей умнейшим, прекраснейшим человеком, но несчастным, сдавленным тисками режима, а потом Марина поняла, что он просто пустой краснобай и нытик. Сначала ей стали противны ежевечерние шумные застолья в их квартире, друзья мужа, худющие снобки неопределенного возраста, вечно с кисло-мудрыми рожицами, а затем и сам Дягилев… В середине пятого курса Марина с ним разошлась, они разменяли трехкомнатную квартиру на Четвертой линии Васильевского острова. Марине досталась крошечная однокомнатка в двенадцатиэтажной башне в Купчино, из окон которой был виден загородный лес.

Заканчивала университет в каком-то вязком, холодном полусне, пыталась вырваться, но не могла, из тяжелого, удушливого тумана. Писать совсем бросила, сутками сидела в углу комнатки, глядя в одну точку… Несколько раз она приезжала к дому, где жил теперь Дягилев, и тайком поджидала его. Он возвращался к себе вечером, окруженный, как всегда, толпой приятелей и девиц, с бутылками и колбасой в руках… Вытащили Марину из полусна и тумана ребята-телевизионщики; был восемьдесят девятый год, началось новое время, рождалось новое телевидение.

За четыре года Марина прошла путь от корреспондентки до ведущей одной из популярнейших тогда программ на пятом канале, ее пригласили в Москву. Однокомнатку в Питере удалось неплохо продать, и при помощи телекомпании Марина купила двухкомнатную в столице, в районе Измайлово. Это автоматически сделало ее законной жительницей столицы.

И вот в начале этого года у Марины Стрельцовой появилась своя программа «Мы – Россия». Рейтинг ее быстро растет, она уже на пятом месте на канале, а это очень даже неплохо.

Конечно, пришлось многое перетерпеть, чтобы достичь того, чего достигла Марина, кое-чем пожертвовать, но результат, она уверена, стоит всех жертв. Тем более для нее, начавшей свой путь на телевидении почти с нуля, без связей и поддержки. Конечно, ей повезло.

Сейчас она едет на своих «жигулях» по Сиреневому бульвару. Близится вечер, часты небольшие пробки, много прохожих, снующих между машин. Все торопятся домой с работы. И Марина тоже – ее ожидает впереди хорошее, праздничное время.

Она старается отделаться от неприятного осадка, оставшегося после сегодняшней программы, думает о предстоящем. В восемь часов она увидит Бориса. Они встречаются три раза в неделю, иногда гуляют по Измайловскому парку, сидят в ресторанчиках, изредка выбираются в театр или в Дом кино, а в основном проводят время у нее дома.

Марине нравится Москва. За те пять лет, что она здесь, Москва стала родным городом, а Марина Стрельцова – настоящей москвичкой. Питер и тем более маленький, полузабытый Братск остались далеко-далеко позади, бледными пятнами. Как другие жизни… Бывает, накатывает грусть, вспыхнет в памяти какой-нибудь случай из детства, увидится бешеная, вырвавшаяся из плена плотины Ангара или Дягилев, к которому до сих пор остались у Марины искорки нежности и влечения, как у большинства людей к их первой любви.

Несмотря на привлекательность (а многие утверждали, красоту), у Марины было в жизни мало романов; после Дягилева она старалась крепко ни с кем не сходиться, не влюбляться серьезно. Вот три раза в неделю приезжает Борис, и у Марины в эти дни праздник, желанный и светлый. Но если бы их отношения стали постоянными, если бы они стали жить вместе, это был бы уже не праздник, а пресноватая ежедневность, постепенно растворяющая и отупляющая людей, – ее опыт растворения в пустом краснобае Дягилеве, медленного отупения, пошел на пользу, и она тогда спасла себя не для того, чтобы вновь попасть в эту ловушку…

5

За квартал до своего дома Марина остановилась перед супермаркетом, где обычно покупала продукты. Выйдя из машины, надела очки с затемненными стеклами (чтоб не узнали), нажала кнопку сигнализации; в «жигулях» коротко послушно чирикнуло, моргнули фары.

Выбирала продукты недолго, заранее решила, что приготовить на ужин. Купила бутылку «Хванчкары» грузинского разлива, баночку оливок (их Борис обожает), яблоки, апельсины, корейскую острую морковь и бараньих ребрышек: дома запечет с сыром в духовке – Борис это тоже любит. Хотела взять еще что-нибудь вкусненькое, но передумала: денег в кошельке оставалось негусто, а зарплата через полторы недели. Да и Борис с пустыми руками не приходит.

Дома чисто, просторно, но очень душно. Лето жаркое, дождей почти нет. Марина включила кондиционеры в спальне и на кухне, поставила в духовку баранину.

На часах десять минут восьмого. Как раз хватит времени подготовиться. Борис пунктуален, должен быть ровно в восемь, а если задержится, то обязательно позвонит, не забудет. Он настоящий мужчина…

Пустив воду в ванну, Марина медленно, с удовольствием разделась. Чувствуется, конечно, небольшая усталость после эфира, тем более что эмоции преобладали далеко не положительные. Перед глазами – мышеподобная доцентша, врач с лицом мудреца; в ушах – эти ужасные звонки. «Почему вы не считаете свою профессию позорной, а я должна считать позорной свою?» И теперь Марине слышится не приятный, чистый, с грустинкой голосок, а хриплый, прокуренный, представляется рыхлая, истасканная пэтэушница… Марина ощутила легкую тошноту, отдернула руку от своего тела: на мгновение показалось, что это чьи-то чужие, влажные ладони касаются ее, поглаживают.

Перешагнула через бортик ванны, села в теплую воду. Потом легла, расслабилась, распустила тело. Стала водить пальцами по поверхности воды, приподнимала их, смотрела, как падают с кончиков ногтей прозрачные капли… Люди, люди… Просто люди – они ленивы и от лени теряют всякое уважение и к окружающим, и к себе… Вот эта тетка. Ведь она жизнь прожила, человеком себя наверняка считала, а теперь… Неужели и до сих пор она, опустившаяся до такого дна, для себя человек? Даже у Достоевского от этого волосы на себе рвут, рыдают, на земле валяются, а здесь – радость, что дочь тебя кормит, продавая себя… Люди поколения этой тетки, они привыкли, их с самого рождения приучили, что за них все решается: как жить, где работать, что смотреть, что читать, чем питаться. Для каждого была готова ячейка, написан сценарий жизни. А тот, кто не желал ему следовать, становился чаще всего таким, как пустой краснобай и нытик Дягилев. И кем бы стала она сама, Марина, Марина Стрельцова, родись она на десять лет раньше?.. Да, ей во многом везло, повезло и со временем, на которое пришлось начало ее взрослой, самостоятельной жизни, но все-таки она шла сама, часто по бездорожью, сквозь злые колючки; она падала и поднималась, а большинству и сейчас необходима упряжка.

А, к черту такие мысли! Вот-вот приедет Борис, нужно его достойно встретить. Одеться покрасивее, накрыть на стол и стоять у двери в ожидании звонка. Броситься ему на шею, зацеловать.

6

– Любимый, любимый мой! Так тебя ждала! Миилый…

– Я… без… опозданий, – отвечал Борис, прижимая ее к себе, после каждого слова целуя.

– Разувайся, любимый, твои мохнатки в нетерпении.

Расцепили объятия, Марина отступила на шаг, любуясь, как Борис снимает туфли, меняет их на мохнатые просторные тапочки.

– А я тебе приготовил подарок, мурлыська, – объявил Борис и достал из кейса пеструю коробочку. – Ты, кажется, давно хотела карманный компьютер… Вот, пожалуйста – «Покет Пи-Си». Можно играть, писать, смотреть, слушать, закачивать и скачивать. – Он улыбнулся, давая понять, что говорит шутливо.

– Спасибо, милый! Неужели это мне?

– Естественно.

– Я так мечтала-а!.. – И Марина обвила руками шею Бориса.

Маленькими порциями пили «Хванчкару», закусывали, смотрели друг на друга. По традиции пока старались особенно не говорить – успеют наговориться чуть позже, а сейчас надо привыкнуть друг к другу после двух дней разлуки.

В комнате полумрак, окно задернуто шторой. Однотонно шуршит кондиционер… Марина смотрит на своего мужчину, и те два дня, что они не виделись, кажутся ей бесконечно длинными; Борис сегодня какой-то новый и в то же время такой родной, единственный человек на свете… Сейчас, в эти минуты, он только ее, она его никому не отдаст. Она сейчас живет только им.

Ему сорок восемь. Он подтянут, энергичен, седые пряди на лбу и висках только украшают его. Борис – заместитель главного редактора одной из центральных и влиятельнейших газет страны и одновременно член совета директоров огромного издательского концерна. Марина знает его лицо мягким, нежным, но иногда оно становится властным и твердым, и в такие моменты она мысленно называет его по имени-отчеству: Борисом Эдуардовичем.

– Сними, пожалуйста, галстук, – шепотом просит Марина.

Борис улыбнулся, снял черный, с золотыми жилками галстук, расстегнул верхнюю пуговку сорочки.

– Так?

– Да, милый, спасибо.

– А мяско – объедение просто!

– Жестковато, – лукавя, не соглашается Марина.

– Нет, правда объедение.

– Да? Я очень рада, что тебе нравится. Я ведь готовила его для тебя, любимый.

Борис снова улыбнулся. Вокруг рта появились добрые, ласковые морщины.

– И вино чудесное. Я принес «Шардоне», но по сравнению с настоящей «Хванчкарой» оно, конечно же…

– «Шардоне» мы выпьем потом, – тихо говорит Марина, – после.

– Да, после.

Борис вытер салфеткой губы, руки, взглядом позвал Марину. Она пересела к нему на колени, стала перебирать его волосы, осторожно водила пальцами по бороздкам морщин на его лице.

– Тебе не тяжело, любимый?

– Нет, мурлыська, ты ведь легкая, как перышко. – Он наклонил ее голову к себе, поцеловал. – Пойдем?

Взял на руки и понес в спальню.

…Они лежат рядом, одеяло отброшено. Марина поглаживает себя внизу живота.

– Представляешь, я его до сих пор в себе чувствую… такой горячий, сильный… – Она положила голову ему на плечо. – Спасибо, любимый!

– И тебе, – Борис обнимает ее, крепко прижимает к себе. – Ты самая лучшая женщина в моей жизни.

– А ты – лучший мужчина на свете.

– Ого!..

Они тихо смеются, целуются. Это, кажется, может продолжаться вечно, но оба, хоть и подсознательно, следят за временем, они помнят, что в одиннадцать за Борисом придет машина и они расстанутся. Он поедет домой, к своей законной семье. И нужно успеть наговориться, поделиться друг с другом тем, что случилось за эти два дня, пока не виделись.

– Как программа? Успешно прошла? – спрашивает Борис, закуривая; он курит нечасто, стараясь не выходить из нормы пять сигарет в день.

– В целом нормально вроде бы… Но, знаешь, тяжело. Как-то… – Марина вздыхает, чувствует, как на нее накатывают отступившие было усталость и брезгливость. – Так… А тебе не удалось посмотреть?

– К сожалению. Как раз совещание у главного было, проблем – по горло.

– Да? Серьезные?

– Несмертельные, – улыбнулся Борис, провел ладонью по ее спине. От шеи до ягодиц. – Сейчас везде проблемы.

– Эт точно…

– Ну и как? Вижу, ты не в восторге.

– М-м… Да, восторгаться особенно нечем. Понимаешь, сегодня впервые, кажется, так всерьез поразилась людям… в отрицательном плане… их отношению к этому вопросу, ну, к проституции. Я вот пригласила семь человек гостей, и из них двое категорически за легализацию и, значит, за нее в целом как таковую. Они – не против нее! Еще трое: милиционер, учительница, борец с абортами – против, но они люди такие, недалекие. Двух мальчишек-киношников я не считаю. А эти, которые «за», врач и доцентша, умные люди, интеллигентные, такие и формируют общественное мнение. И они так спокойно, уверенно, убежденно так: нужно узаконить, в этом нет ничего ужасного, нужно придать цивилизованные формы… – Марина разволновалась, села на постели. – Я возьму сигарету?

– Возьми, – пожал плечами Борис, несколько раздосадованный, что разбередил, оказывается, свежую и болезненную ранку; попытался отвлечь Марину: – Что, мурлысь, пойдем попробуем «Шардоне»?

– Пойдем, любимый… Да. – Но она не поднялась, вместо этого продолжила говорить сквозь нервные, мелкие затяжки: – А зрители, их звонки!.. Ты бы послушал только! Ни одного звонка, чтобы твердо сказали: это позор, бесчеловечность, это недопустимо… Большинство же за то, чтоб была, и открытым текстом, понимаешь?! Особенно одна тетка, пожилая уже… У нее дочь – проститутка, сама не работает, не может работу найти, еще кто-то в семье. И она с такой, знаешь, даже радостью, с вызовом: дочь нас кормит, а что такого, если государству на нас плевать. Вот, мол, вам – родную дочь на панель пришлось выпустить…

– Мда. – Борис затушил в хрустальной пепельнице окурок, покряхтывая, встал с постели. – Ясно, ясно… – Стал одеваться. – Успокойся, мурлыська моя, что же поделаешь, таковы сейчас люди.

– Но надо же как-то… Куда мы так скатимся? Что со страной будет, с обществом?

– Это общая проблема, везде она. В каком государстве нет проституции?.. Кстати, забавный случай вспомнил! – И, присев на деревянное раздвижное креслице возле туалетного столика, Борис стал рассказывать: – Лет десять назад уже это случилось. Один мой знакомый поехал в Париж. В командировку, и первый раз сам по себе, без сопровождающего, без наблюдения. И решил попробовать… Кхм, ну, как говорится, за деньги. Интересно же, советский человек, а тут свобода, тем паче – Париж… В общем, нашел Пляс Пигаль, взял девицу на час, купил вина, устриц; она его в комнату привела. Сидят, выпивают, он французский немного знает, болтают. Не торопится – хорошо. Ей тоже, судя по всему, приятно. И, хе-хе, ровно через час она его выставляет: всё, время вышло, хочешь дальше – плати. А он только стал созревать для… гм… для этого самого. В итоге пришлось доплачивать.

Марина пристально посмотрела на Бориса, спросила тихо, с боязнью:

– А у тебя с ними ничего не было?

Он улыбнулся, потрепал ее по голове:

– Я предпочитаю честных женщин, мурлысь!.. Что ж, надо продегустировать «Шардоне», а то уже времечко…

– Да-да, конечно.

Борис ушел в комнату. Марина накинула халат, подняла с пола презерватив. Растянутый, с густой белесой жидкостью внутри; он был мягкий и приятный на ощупь. Пока несла в туалет, потирала тоненькую резину подушечками пальцев. Несла осторожно, как будто что-то хрупкое, слабенькое, живое.

– Слушай, а где у нас штопор? – спросил Борис из комнаты.

– Кажется, на столе и лежит, – с неожиданным раздражением отозвалась она, бросила презерватив в унитаз, спустила воду.

7

Снова они друг напротив друга. По глоточку пьют вино, ласкаются взглядами. Но, видимо, что-то в лице Марины не так, потому что Борис попросил:

– Пожалуйста, успокойся, родная. Главное, что мы счастливы. Так?

– Конечно, мы счастливы! – Марина игриво взяла яблоко, по-ребячески, с хрустом, откусила. Протянула Борису: – И ты кусай, мужчина!

Он откусил.

– У-у, мед!

– Нравится?

– Из твоих рук мне всё нравится, мурлысь.

– Всё-всё?

– Абсолютно.

Марина потянулась к нему, он поцеловал ее сначала в нос, потом в губы…

Становилось почти темно; включили фонарик на стене.

– Марин, – после паузы, серьезным тоном позвал Борис, пристально глядя на узоры бокала, – я вот хотел спросить тебя. Может, сегодня и не самый подходящий момент, но… Можно, да?

– Конечно, любимый. О чем?

– М-м… О наших отношениях хочу поговорить. – Он коротко взглянул на Марину и снова уставился на бокал, взгляд серьезный и твердый, сейчас это взгляд Бориса Эдуардовича, а в голосе – нерешительность. – Ты бы не хотела… у тебя нет желания все-таки сделать наши отношения более… м-м… Н-ну, оформить наши отношения?

Время от времени Борис спрашивает об этом, точно проверяет ее чувство к себе; Марина научилась отвечать ему.

– Борис, а как же твоя семья, дети? Вся твоя жизнь может развалиться, если начать ворошить. Ты же сам знаешь, как бывает… Не надо, милый. Нам же хорошо сейчас, вот так. Тебе хорошо?

– Хорошо. Но…

– И не надо «но»! Эти «но» всегда всё портят. Давай будем без них.

Борис отставил бокал, посмотрел на Марину, лицо его помягчело.

– Давай.

– И хорошо! – Она куснула яблоко, махнула рукой. – Наливай вина, давай же выпьем как следует за нашу любовь!

Выпили. Как будто стараясь оправдаться, Борис объяснил:

– Вчера время выдалось… фильм посмотрел. Старый фильм, кажется, хотя и не видел до этого. Редко получается у телевизора посидеть. Там о человеке моих лет примерно, и он весь фильм бегает, разрывается между женой, любимой женщиной, дочкой, работой. И кругом он подлец какой-то… И, хм… – Борис грустно усмехнулся. – Не хочется на него быть похожим.

– Ты и не похож. Нисколечко! – заверила Марина. – Во-первых, у того машины не было и мобильника, хи-хи, а во-вторых, его любовница дергала, а я тебя разве дергаю? – Она сменила шутливый тон на просящий. – Не надо, любимый, не забивай себе голову, ради бога. У тебя все хорошо, у меня – тоже. Не надо… Ну, если хочешь, если ты очень загружен сейчас, давай встречаться реже. Я не против, если так нужно.

– Марина, – Борис поморщился, – я не в том смысле… А ты? Ты как? Тебе и о ребенке, наверное, думать пора, о…

– Я думаю о ребенке. Я же тебе говорила: рожать буду в тридцать пять.

– А не поздно? Первые роды…

– Сейчас многие и позже рожают. Представь, как я сейчас с ребенком? Терять два года, как раз тогда, когда с работой все стало получаться…

– Да, да, – кивал Борис, – понятно… Ладно, мурлысь, закончили, ладно… – И поманил ее: – Иди сюда.

Марина пересела к нему на колени.

– Не будем больше об этом, – попросила.

– Не будем.

– Обещаешь?

– Честное пионерское!

Без десяти одиннадцать снизу на мобильный позвонил шофер, и Борис стал собираться.

– Ты не очень на меня обижаешься, милый?

– Нет… Да за что я должен обижаться? И вообще, – Борис сдвинул брови, сжал губы, и, хотя он явно шутил, лицо стало страшным, – обида мужчину оскорбляет. Мужчина должен не обижаться, а сердиться.

– Ой, улыбнись скорее!

Он улыбнулся.

– Всё было прекрасно, мурлысь, просто замечательно! И вино, и мясо, и оливки, и яблоко. И ты – самая лучшая женщина!

– Да? Только не обманывай меня.

Борис затянул галстук, Марина оправила воротник сорочки и обняла его. Борис прошептал ей на ухо:

– Тебе я говорю всегда только правду, милая. Только правду. Не веришь?

– Верю. – Она спрятала лицо на его груди и тут же отпрянула.

– Что случилось? – испугался Борис.

– Так… Да нет, показалось, что рубашку запачкала помадой.

– У тебя не осталось помады, – Борис снова обнял ее, – всю помаду с твоих губ я стер своими губами… Да, кстати, как с финансами у тебя?

– Нормально.

– А точнее?

– Тысячи три, кажется…

– Ну, разве это нормально! Погоди. – Он вынул бумажник, достал из него двести долларов. – Вот, на эти дни. И надо счет тебе открыть… Всё из головы вылетает.

– Не надо, не надо! – Марина отстранила деньги. – Тем более у вас там проблемы с газетой.

– Хм, на мне лично эти проблемы вряд ли особенно отразятся. Держи, мурлысь, и не спорь.

Марина взяла бело-зеленые бумажки, положила на стол рядом с бутылкой «Шардоне».

– Что ж, – вздохнул Борис, – надо ехать.

– А я спать лягу. Завтра начну готовиться к эфиру. Следующий у меня про лесные пожары. Представляешь, по всей России…

– Слышал, слышал, мы вчера буквально выпустили большой материал. Можешь воспользоваться, хе-хе!.. В Марьине торф горит, рядом с нефтезаводом, жилые дома в трехстах метрах.

– Ужас какой!

– Да, мурлыська, сделай копию сегодняшней программы. Хочется посмотреть.

Марина передернула плечами, точно ей напомнили о чем-то отвратительном.

– Что там смотреть… В людей после таких программ верить перестаешь…

– А ты не отчаивайся, милая, в людей верить при любых условиях необходимо. – Борис погладил ее по голове, как маленькую, готовую разреветься девочку, затем взглянул на часы. – Ох, побегу! Значит, в пятницу, в восемь?

– Я тебя буду очень ждать.

– Может, хочешь сходить куда-нибудь?

– Пока не знаю. Придумаю – позвоню. Хорошо?

– Звони, конечно. Я всегда твой.

Ей послышалась в тоне Бориса неискренность, внутри сжалось… Нет, это просто из-за спешки он так сказал, ведь он опаздывает.

– Беги, любимый. До пятницы! Ничего не забыл?

– Вроде бы нет.

Они обнялись на прощание, поцеловались. Борис ушел.

Заперев дверь, Марина вошла в комнату. Включила большой свет и стала носить посуду на кухню. Вымоет завтра… Покрутила в руках подарок Бориса, карманный компьютер – пластиковая коробочка размером с пачку сигарет «Данхилл», экранчик, пять кнопочек, сбоку прикреплен стерженек-карандаш. Даже и не скажешь, что чудо техники… Деньги убрала в шкатулку: пусть полежат, менять их пока нужды нет, а курс доллара медленно, но повышается…

Села в удобное плюшевое кресло, набрала номер телефона своего помощника.

– Алло, Вадик? Добрый вечер! Узнал? Извини, что так поздно. Как тебе программа?.. Отлично?.. Нет, у меня другая оценка… Острота остротой, но ты видел, как люди-то реагируют? Для них это норма жизни, просто одна из профессий, действительно… А?.. Вадим, от тебя я не ожидала! Как это – большинство так живет?! Перестань чепуху пороть! Не надо, Вадим, а то я разозлюсь. Ладно, я вот что звоню: ты мне к пятнице запиши этот эфир, ладно? На обычную кассету. Надо тут кое-кому показать… Да нет, это личное… Сделаешь? Спасибо, Вадик, спокойной ночи.

Марина положила телефон, поднялась. Медленно прошлась по комнате; спина ныла, ноги были тяжелыми, непослушными… Огляделась, сказала, будто вокруг нее кто-то стоял:

– Ох, люди, люди… Если б все так жили, то во что бы превратились мы?.. Чепуху просто порют какую-то…

2000

Приближаются сумерки

На первом этаже в подъезде – ряды почтовых ящиков с цифрами-номерами квартир на дверце каждой ячейки. Сто пятнадцать, это его… Ташевский, Юрий Сергеевич, достал блестящий, отполированный за многие годы ношения в кармане ключик и сунул в щелку замка. Повернул, дверца открылась. В ящике – газета. Юрий Сергеевич взял ее, как всегда радуясь, что она есть, что двадцать минут в метро благодаря ей пройдут по возможности незаметно. Когда читаешь, поездка кажется не такой длительной и однообразной. Кроме газеты – ничего. Времена, когда чуть ли не каждое утро ящик был забит всяческими рекламными буклетами, политическими брошюрками и агитками, похоже, миновали. Брошюры и буклеты теперь предпочитают продавать, а не разбрасывать всем подряд наудачу… Писем же, в общем-то, ждать не от кого. Замкнув ящичек, Юрий Сергеевич хотел было вернуть ключ обратно в карман пиджака… А интересно, неужели все ячейки с разными замками? Он посмотрел на свой ключ. Две простенькие зазубринки; нет, не верится, что у соседей замки другие – у каждого особенный. Гм, а ведь можно проверить. Вполне можно проверить… Вот этот, например, сто девятый, старушки с одиннадцатого этажа, вечно пустой, с пыльной дверцей… Юрий Сергеевич, осторожно держа ключ двумя пальцами, почти что вставил его в щелку, но тут же опомнился, отдернул руку. Ключ выпал, с оглушительным звоном ударился о плитку пола… Поднимая его, Ташевский с удивлением подумал: «Зачем? Ну и желаньице! – усмехнулся, спрятал ключ в карман. – Любознательный нашелся какой! Возьми еще спичку брось к девяносто третьему – проверь, перекинется ли огонь с его газеты на что там есть у девяносто второго или потухнет. Мда… взрослый человек…»

Издеваясь и посмеиваясь над собой, Юрий Сергеевич вышел на улицу. До метро три троллейбусные остановки, но он предпочитает, если позволяет время, конечно, ходить пешком. Сегодня время вполне позволяло.

«Хулиган, хулиган в тебе дремлет, господин Ташевский! – продолжал поддевать себя Юрий Сергеевич. – Что там замочки какие-то, мелочь. Лучше попробуй вот “Запорожец” этот поставить набок. Слабо́?»

На обочине проезжей части, заехав на бордюр тротуара правой стороной, стоял брошенный, раскуроченный «Запорожец» с побитыми фарами и фанерой вместо стекла на заднем окне… Вроде в шутку предложил себе Ташевский перевернуть машину, но тут же и серьезно задумался: сможет или нет? Один бок на бордюре, приподнят, колеса не спущены… Юрий Сергеевич замедлил шаг, разглядывая «Запорожец», примериваясь. На вид машина довольно легкая, а он, без ложной скромности, человек крепкий, сильный, в самом расцвете, как говорится; по юности баловался штангой. Гм, вполне ведь может получиться.

«Тьфу! Да что ж это я!» – и пошел быстрее, отвернувшись от злосчастного «Запорожца». Как-то неприятно стало, ледяные мурашки защекотали спину.

Юрий Сергеевич торопливо искал тему для размышлений, чтоб отвлечься от таких вот странных, опасных желаний. Ключ, газета, «Запорожец»… Его всерьез пугали они, эти вдруг возникающие желания.

Началось месяца два назад, и словно приоткрылось тогда, а затем все росло и крепло в Ташевском, устоявшемся, зрелом, уважаемом человеке, какое-то другое существо, глуповато-лихое, агрессивное даже. С чего это?.. Юрий Сергеевич догадывался, еще при первом подобном желании начал догадываться. Помнится, тогда он вдруг остановился посреди комнаты и долго следил за минутной стрелкой старого механического будильника, стараясь проследить ее движение, и, когда это не получилось, ему до зуда в пальцах захотелось разобрать будильник и посмотреть, как он там устроен. И тогда вот появилась догадка, что причина странных желаний – его вдруг улучшившееся зрение. Конечно, не совсем «вдруг», просто-напросто сделали операцию, подтянули роговицы. Сначала правый глаз, потом левый… И, странное дело, вскоре после операции и началось, даже в тот самый день, когда возвращался из клиники с забинтованным, спрятанным под марлей правым глазом, почувствовал что-то новое, смутно тревожное. Левый глаз, как всегда, видит окружающее расплывчато, разноцветными пятнами, точно бы мир – сырая зыбкая акварель, а правый там, за бинтом, уже зажил иной жизнью, на сто процентов беспощадно зрячей.

«Да нет, бред все это, – мотнул головой Юрий Сергеевич, отгоняя неприятные догадки и воспоминания. – Ведь радость, счастье же – все видеть как надо, идти вот и видеть мир!» Он посмотрел вокруг. Мир был четкий и правильный, стены домов твердые, надежные, прямые, а не рыхлые и бесформенные, как представлялось ему раньше; он ясно видел идущих навстречу людей и не боялся с ними столкнуться, не боялся машин, переходя улицу, не щурился беспомощно, когда нужно было прочитать надпись на указателе или вывеске.

Ташевский не носил очки. (Нет, они всегда были при нем, лежали в футляре во внутреннем кармане пиджака, лежали и сейчас, по привычке, совсем не нужные после операции.) Глупый комплекс, оставшийся с детства: он стеснялся очков. Еще в третьем классе, когда нацепил их впервые и когда его стали дразнить очкариком, он возненавидел эти два стеклышка в темно-синей оправе, прятал их на дно портфеля. Пользовался ими лишь в крайних случаях, даже читал без очков, из года в год все ниже склоняя лицо над книгой. Да, зрение ухудшалось, но Юрий Сергеевич прекрасно ориентировался в привычных, хорошо знакомых местах, даже порой сравнивал себя с полностью слепым человеком – дескать, не пропаду! Слепой, скорее всего, в своем доме чувствует себя уверенно, чуть ли не лучше зрячего, все вещи у слепого всегда на местах, он знает, где что лежит, до последней пуговицы. Так же и Юрий Сергеевич – его домашний кабинет, ближайшие магазины, дорога до метро, тот метрополитеновский маршрут, которым всегда ездил на работу, в институт, где преподавал, – все это было им изучено досконально, он мог бы и с закрытыми глазами безошибочно пройти в нужный отдел гастронома, найти аудиторию, где предстояло читать лекцию. Но новые места пугали его – Юрий Сергеевич оказывался в неожиданной, страшноватой, непривычной обстановке; тут-то часто и требовалась защита и помощь очков…

Люди на улицах, в метро, в магазинах раньше были безликими, размытыми; лишь напрямую сталкиваясь с ними, Ташевский убеждался, что действительно эти густые движущиеся пятна реальны и тверды, за ними нужно следить, чтоб не сталкиваться снова и снова. Теперь стало проще. Да, с одной стороны, проще, а с другой…

Очень рано, наверняка благодаря плохому зрению, он привык быть один, точнее – с книгами. Тот мир, что открывался ему на страницах, жил куда более ярко и разнообразно, увлекательно, чем действительно существующий… К музыке у Юрия Сергеевича было особое отношение, она как бы включала в себя и живопись, и кино, и театр – когда он слушал музыку, ему всегда рисовались в воображении картины и сцены, рожденные голосами инструментов. Вообще любые звуки окрашивались для него внутренне-зрительными образами. А вот с недавнего времени эти картины и образы возникать перестали…

Девушку, что стала затем его женой, Ташевский заметил и потянулся к ней, прежде всего, изза ее голоса, ласкового, плавного, чудесного голоса. После обретения отличного зрения его отношение к жене, да и к детям тоже, несколько изменилось – точно он увидел рядом с собой не совсем тех людей… тех, да не тех…

А лекции… Гм… Много лет Юрий Сергеевич читал, точнее, рассказывал свои лекции в аудитории, заполненной студентами, именно студентами – абстрактными молодыми людьми, слушающими его, сидя за столами, ряд за рядом. Теперь же с кафедры он видел лицо каждого, глаза, равнодушные и пустые; видел, что многие заняты своими делами, некоторые дремлют, другие постоянно передают друг другу записки, шепчутся, поглядывают на часы. Это крайне раздражало его, лекции превратились почти в пытку, он даже начал подумывать об уходе из института. «Да им же совершенно плевать, оказывается, – злился Ташевский, – на всех моих вагантов, трубадуров, миракли!»

В последнее время, после операции, очень многое изменилось для Юрия Сергеевича, и, странно – многое точно бы побледнело, а другое исказилось, изуродовалось. «Хм, – усмехнулся он пришедшему на ум сравнению, – это как будто… Вот есть муха: крылья, ножки, летает, жужжит. Обычная вроде, муха и муха. А положить под лупу – превращается в отвратительное мохнатое чудище…»

Наконец вот и станция. Перед входом – ряды женщин с мешками и клетчатыми сумками, полными мандаринов, помидоров, винограда. У старушек висят на груди этакие витринки – десятка два сигаретных пачек.

– Мужчина, возьмите свеженьких помидоров! – обратилась одна из женщин к Ташевскому. – Вам, как первому покупателю…

Он посмотрел на женщину. Тонкая, с узким бледным лицом; неприятный взгляд возбужденных надеждой глаз…

– Вкуснейшие помидоры, – добавила она уже почти равнодушно вслед открывающему тяжелую стеклянную дверь Юрию Сергеевичу.

Вестибюль, некогда просторный и строгий, превратился в продолжение окружающего станцию рынка. Аптечный киоск, лотки с газетами, журналами, столик с духовной литературой, образками, календарями, игровые автоматы, экспресс-фото, экспресс-кафе… Раньше Юрий Сергеевич, щурясь, с интересом пытался разглядеть происходящее в вестибюле, пока шел к эскалатору, а теперь прятал глаза, чтоб не наткнуться на унылые или не по-хорошему радостные лица продавцов, на рты, пережевывающие хот-дог, на руки, стучащие по кнопкам игровых автоматов, листающие книжку или свеженький эротический журнал… И сейчас, доставая из нагрудного кармана пиджака магнитную карту-проездной, он вспомнил о еще одном своем желании, чуть ли не ежедневном желании подойти к одному из столиков-тумб экспресс-кафе, к тому, из которого торчат краники, и открыть их. И смотреть, как на пол текут вязкие струйки кетчупа и горчицы… Занятное, наверно, зрелище.

Вставляя магнитную карту в турникет, Юрий Сергеевич почувствовал, как его щипнул бдительный взгляд дежурной. Взглянул в ответ. Она стояла где и обычно, у своей будочки. Немолодая женщина, полная и озабоченная поддержанием порядка, в синей униформе и нелепой красной шапочке, подозрительно ощупывала глазами следующего пассажира, преодолевающего турникет.

«Интересно, – подумал Ташевский, – по скольку у них эта вахта? Часа по два… или по четыре…»

По соседнему эскалатору выезжают из подземелья люди. Плотной полоской, один за другим. Стоящий впереди на голову выше следующего. «Как матрешки!» Вереница мужчин, женщин, девушек, стариков, детей… Некоторые торопливо топают вверх, куда-то, видимо, опаздывая, и смотрят на ступеньки, словно гонятся за ними, прихлопывают тяжелыми подошвами… «Да, там на некоторых цифры есть, – вспомнил Юрий Сергеевич, – кажется, на каждой пятой: 35, 40, 45…» И усмехнулся, даже не поняв, отчего именно. Кстати, да, он стал с недавнего времени частенько усмехаться своим мыслям, порожденным впечатлениями от увиденного в прояснившемся для его глаз мире.

Эскалатор длинный, стоять и ждать, пока спустишься на платформу, томительно. Бывает, Ташевский шагает вниз, правда, это неудобно – раньше из-за близорукости он постоянно цеплялся за стоящих справа то локтем, то портфелем, опасно оступался, боялся потерять равновесие; теперь же ориентируется куда лучше, только вот прежнее ощущение неуверенности слишком сильно, и он предпочитает стоять, держась за поручень. Разглядывать людей на соседнем эскалаторе.

Они разные, люди. Да, теперь они кажутся совершенно разными. И надо ж природе иметь столько фантазии, создавая людей. Каждого в отдельности. Бесчисленное количество комбинаций…

Два людских ручейка постоянно посылают друг другу взгляды-прикосновения. Парни обшаривают соседний ручеек, выискивая симпатичных девушек; женщины с грустинкой разглядывают, кто как одет и кто что везет; немолодые завистливо смотрят на молодых… Много откровенных, почти наглых глаз. А чего опасаться? Это не тротуар, не автобус, здесь нет опасности, что тебя спросят: «Чего уставился?» Ты защищен пространством и движением. Секунда-другая, и человек уже миновал тебя, проехал дальше, и можно разглядывать следующего, и тот тоже уплывет, на его месте появится третий…

Юрий Сергеевич вспомнил, как однажды, спускаясь к поезду, он наблюдал карабкающихся вверх. Соседний эскалатор почему-то остановился, людям пришлось подниматься самим. И те, кто плавно и благополучно спускался, смотрели на карабкающихся, неуклюжих и жалких, с подсознательным превосходством, а те, в свою очередь, на спускающихся – со злобной завистью.

«А вот если кому-нибудь язык показать… – вдруг пришло в голову Ташевскому новое дурацкое желание. – Высунуть так язык до подбородка или пальцем у виска покрутить, как отреагируют? Может, тем же ответят, а может, начнут догонять, чтоб разобраться». И тут же наткнулся на подходящее для эксперимента лицо: солидный мужчина, полный, налитый силой, глаза умные, даже какие-то ленивые от избыточного ума… Мужчина равнодушно глядит на плывущих в противоположную сторону соседей, зрачки не перескакивают с одного на другого, а просто скользят по фигурам. «Никого не видишь – да? – не замечаешь…» Юрий Сергеевич задержался на этом лице лишнее мгновение и почувствовал, что язык готов выскочить и подразнить солидного. «Ну-ка, отреагируешь?» Конечно, очнется, оглянется, чтоб рассмотреть ненормального с высунутым языком, а потом полдня будет всплывать перед ним эта странная секундная сценка… Но Ташевский удержался, стиснув зубы, заперев за ними язык. Отвел взгляд, вцепился им в спину стоящего впереди пассажира…

Уезжаешь ты,

Может быть, и навсегда.

Уезжаешь ты,

Вот и все мои слова,

– поет почти девичьим, тонким голосом долговязый парень с несчастным лицом, подыгрывая себе на гитаре. Перед ним расстелен матерчатый футляр, где лежит несколько монеток. Глаза парня прикрыты, он будто выражает этим свое презрение к толпе или же просто стесняется, а может, и действительно страдает искренне. Юрий Сергеевич, как и все, прошел мимо парня, отыскивая на ходу свободную скамейку. Нашел, поставил на нее портфель, снял кепку и вытер лоб платком. После той чуть не случившейся выходки с языком его прошиб пот, холодный и липкий. «Неужели загриппую… – попытался обмануться Юрий Сергеевич, найти причину своего состояния. – Да не-ет, никакой это не грипп… Переутомился, что ли? Скорее всего».

Рядом остановился маленький сутуловатый старичок в мощных очках. Пушистая, темнорусая, с седыми прядями борода спускалась на отвороты пальто.

Старичок поставил сумку рядом с портфелем Ташевского, расстегнул пальто и размотал на шее шарф. На Юрия Сергеевича пахнуло ароматом одеколона, нет, не одеколона, а чего-то нежного, сладковатого, как женские духи… «От него?» – изумился и испугался Ташевский.

Спрятав шарф в сумку, старичок покопался в кармане пальто и достал часы – этакую увесистую серебряную шайбу, – щелкнул, и крышечка отскочила. Заиграла простенькая мелодия, странно знакомая Ташевскому… Старичок посмотрел на часы и осторожно опустил крышечку. Мелодия оборвалась. Он сунул часы обратно, взглянул на Юрия Сергеевича. Взгляд подозрительный, почти враждебный.

«Специально доставал, чтоб покрасоваться? – спросил себя Ташевский. – Ведь вот же часы висят». Действительно, прямо перед ними – табло с электронными часами. Даже близорукий легко увидит… «Или просто привычка: ожидая поезд, лезть в карман за часами?»

В глубине туннеля вспыхнул свет, пропал, а через секунду появился снова, стал разрастаться, и вместе с ним послышался грохот спешащего к станции поезда.

«Скорей бы», – Юрию Сергеевичу становилось все тревожней, он чувствовал, что с трудом владеет собой; в голове словно бы кипело, ему почти виделось, как лихорадочно делятся и сгорают клетки его мозга… Казалось, что окружающие присматриваются к нему, ловят каждое движение. Мраморные плиты, покрывающие стены, готовы вот-вот обвалиться все разом, колонны – рассыпаться, неподъемными глыбами завалить его, сжать, раздавить… Давным-давно, в детстве, во время какой-то тяжелой болезни было у него похожее состояние, и сейчас Юрий Сергеевич вспомнил себя маленького, одного в темной комнате, окруженного кошмарами, болтающегося между сном и явью. Но тогда, даже в бреду, он помнил, что болеет и что стоит ему вскрикнуть – прибегут родители, возьмут на руки, защитят, успокоят. А сейчас… Кажется – вскрикнешь, вот тогда все и набросятся, колонны разлетятся, потолок рухнет…

Утренний час пик миновал, поезда в это время полупустые. Это хорошо, что не давка. Или наоборот… Ташевский устроился на сиденье, поставил на колени портфель, постукивал пальцами по прохладному металлу застежки… Куда деть глаза? Куда смотреть?

Бросил взгляд вдоль вагона. Люди торопятся занять свободные места, некоторые стоят. В основном заняты чтением или готовятся читать. Конечно же, конечно – газета! Как он мог забыть?! Впервые за столько лет… Журналисты знают свое дело, поскучать не дадут… Скорей газету.

Юрий Сергеевич достал ее из кармана куртки, развернул, стал шарить глазами по странице в поисках многообещающего заголовка.

– Осторожно, – объявляет спокойный и деловой женский голос из динамиков, – двери закрываются.

«Удар! Еще удар!», «Президент мочит розги», «Чеченская рулетка»… Поезд тронулся. «Все в ЦКБ».

«Уже давно нам не угрожали так тупо и нагло. Вчера в кабинет главного редактора…» – стал читать Ташевский, но как-то безотчетно, точно не слов касался его взгляд, а безразличной пустоты; все же его внимание было обращено на происходящее вокруг: вокруг он угадывал сгущающийся частокол тел, и эти тела медленно, осторожно, скрытно и решительно приближались, подкрадывались к нему. И он ясно представлял их хищные лица, напрягшиеся багровые кулаки…

Сколько было возможности, Юрий Сергеевич держался глазами за газетный лист; в нем кипела борьба его привычного, уравновешенного, здравого и нового, пугливо-злобного, всклокоченного; первый уговаривал успокоиться, пытался внушать: все хорошо, все вокруг как всегда, а другой трясся и, торопясь, захлебываясь, шептал: вот они, они со всех сторон, сейчас ринутся и задавят, опереди их, слышишь, о-пе-ре-ди!

И он резко опустил газету – та жалобно зашуршала, измялась, – огляделся. Люди, казалось, предугадав его движение, заранее замерли, сделали вид, что заняты, увлечены своими делишками, ожиданием, когда поезд довезет их до нужной станции, погружены в чтение… Напротив Ташевского на сиденье – шесть человек. Мужчина лет тридцати пяти, с мягким редким пушком на почти облысевшем надлобии; рядом паренек в короткой кожаной куртке, играющий в «Аполло»; девушка с длинным острым носом, уставленным в читаемый ею журнал, и с двумя проводка́ми наушников, касающихся розоватых скул; следующий пассажир – отёчная женщина с болезненным, исстрадавшимся лицом, но в кокетливых белоснежных сапожках, так не идущих к ее грузной фигуре; еще один мужчина, работяга на вид, решительный и простой; шестой сидела молодая женщина в дорогой шубе, но некрасивая, с шершавой, покрытой заметными волосками кожей на лице и тусклыми, ничего не выражающими глазами. «Никакие они не опасные, ничего им от меня не надо», – твердо сказал себе Ташевский и почти успокоился, стал разглаживать газету.

И тут на него пахнуло теми духами. Юрий Сергеевич повернул голову и окаменел от необъяснимого, моментом парализовавшего его ужаса.

Он!.. Ну и что? Обыкновенный – да! – обыкновенный старичок с седоватой бородой, немощный, ссохшийся. Какой-нибудь книжный червь, как и сам он, Ташевский, Юрий Сергеевич… Чего в нем такого ужасного? Нелепый запах женских духов? Допотопные часы с музыкой? Борода, очки? Что?

Старичок медленно листал потрепанный, затасканный блокнот, кажется, что-то искал, какую-то запись, шевелил губами, и от этого вся его здоровенная борода тоже шевелилась, каждый волос послушно двигался вслед за губами. С минуту Ташевский, замерев, следил за этой плавно шевелящейся бородой… «Почему он снова рядом? – наконец оформилась мысль. – Там тоже, на скамейке… и сейчас…» – «Да что же странного! – удивился здравый комочек в Ташевском. – Там рядом стояли, вместе вошли, увидели пустые места и сели. Вот и все». От такого объяснения он вроде бы пришел в себя, хотел было отвернуться от старичка, но глаза, наоборот, все трогали, изучали соседа, изучали со страхом и интересом. Две заклепочки на коричневой дужке очков, выпуклые стекла, морщинки на дряблом ухе, большие поры на припухшем носу… Ниже, по волосам ухоженной бороды, по ворсистому драпу пальто, ниже, туда… Туда? Да, карман оттопырен, карман чернеет соблазнительной и доступной ямкой. И рука Ташевского в считаных сантиметрах от него, от кармана, в котором… «Господи, да что же это я! – вскричал в душе Юрий Сергеевич. – О-ох… Так нельзя!» Но другой голос, сильнее этих восклицаний, внятно рассказывал дальше: «А там, внутри, там часы, увесистая серебряная шайба, так приятно покачать на ладони. Откроешь крышечку – мелодия. Знакомая, но забытая тобой мелодия. Послушай, может, вспомнишь. Ну-ка, давай смелее. Дава-ай!»

Точно кадры из нескольких фильмов, разом побежали картинки, всё о том, как ловко одни люди достают содержимое карманов у других людей. Кошельки, деньги, платки, бумажники… И картинки сделали свое дело, отвлекли Ташевского от наблюдения за собой, от удержания своего очередного, опасного желания, и он опомнился, когда уже пальцы умело и уверенно, под покачивание вагона, коснулись ткани чужой одежды.

– А! – выдохнул Юрий Сергеевич, схватил левую руку правой; газета измялась окончательно и упала на пол большим комком.

Старичок оторвался от своего блокнота, огромными под стеклами очков, бесцветными глазами непонимающе посмотрел на Ташевского.

– Извините, – быстро сказал тот, поднял газету, стал ее расправлять. – Мда-а…

Поезд сбавляет скорость. Носатая девушка убрала журнал в рюкзачок, поднимается и идет к дверям, по пути надевая рюкзачок на плечи. Ташевский наблюдает за ней и неожиданно возбуждается. Как в юности. Напряжение в паху, лицо горит, хочется вскочить… У девушки стройная фигура, открытые для взглядов ноги в шерстяных колготках, юбка короткая, но не обтягивающая, а широкая, – так и тянет сунуть под нее руку… Юрий Сергеевич словно бы со стороны видит свое лицо, свои жадные глаза, приоткрытый рот. Тщетно он ищет в девушке отталкивающие черты; даже ее длинный нос, который теперь, в профиль, кажется еще больше, с крупной ноздрей, возбуждает… «А если пойти за ней… может… Нет, просто пойти, еще несколько минут понаблюдать за ней. А? Издалека. Да, да… О господи!» Он дернулся, с трудом перевел взгляд на измятую, запачканную газету.

Пыльная полутьма за окнами сменилась ярким светом. Поезд ворвался на станцию. Затрещали динамики, предвещая объявление.

– Станция «Тимирязевская».

Какой уверенный голос! Ни капли сомнения. А ведь теоретически поезд может проскочить мимо, сбиться с маршрута, сойти с рельсов. Конечно, да, он благополучно выгрузит и заберет пассажиров, продолжит путь по серой ветке. Как же иначе?

Остановились. Носатая вышла из поезда и зашагала куда ей нужно. Юрий Сергеевич проводил ее взглядом, но следовать за ней ему теперь не хотелось. Очень хотелось одного – скорее добраться до института, снять куртку на кафедре, переброситься парой слов с коллегами и… «А разве там это пройдет? – тут же усомнился он. – Разве там не появятся новые идиотские желания?» Вряд ли это кончится просто так… И, будто в подтверждение, левая рука зазудела, вспомнив о близости оттопыренного кармана.

Вошли несколько человек. На свободное место, где сидела девушка, шлепнулся коренастый парень в туго обтягивающей круглую голову шапочке. Лицо бандитское, глаза бесцеремонно тормошат соседей по вагону, точно выискивая объект, к которому можно привязаться и дать по зубам.

«Вот он! – крикнуло внутри Ташевского. – Вот он и появился. Этот!..»

Юрий Сергеевич поспешно убрал с парня взгляд, вперился в ближайшую наклейку-рекламу, стал читать то, что на ней написано.

С жестким хлопком сомкнулись двери, что-то зашипело под днищем поезда, и после толчка он тронулся; колеса стучали все торопливее, станция промелькнула и – снова узкий полутемный туннель, какие-то бесконечные шланги и кабели на стенах.

«ТАРРАГОНА – чудесный шоколад из Швеции, – специально медленно, вдумчиво, почти шепотом читал рекламу Ташевский. – ТАРРАГОНА обладает совершенно невероятными свойствами: она способна повышать настроение…» Но мысли брали свое: «Скоро следующая станция, хорошо… Как же он плетется!.. Неужели все из-за глаз?.. А ведь они опять все на меня смотрят! Готовятся…» Страшно, страшно оторваться от рекламки и оглядеться; Юрий Сергеевич изо всех сил цепляется за текст о шоколаде: «Даже если моросит противный дождик, завтра – трудный день, и вообще…». Слева зашевелился старичок, снова острый запах духов. И Юрий Сергеевич потерял рекламу, повернул к соседу лицо.

Старичок, видимо, только что спрятал блокнот в сумку и снял очки. Теперь он сидел, прикрыв глаза, чинно сложив руки на животе, зажав очки между пальцами… А карман все так же оттопырен! Что ж он думает?..

…Рука Ташевского, не заботясь об осторожности, не слушая разума, сунулась в карман и вытащила часы.

Некоторое время Юрий Сергеевич с детским интересом разглядывал узор на крышке – сплетение серебряных веточек вокруг какого-то незнакомого ему герба. Потом нашел кнопочку и нажал… Крышка отскочила, раздалась мелодия, отчетливо слышимая даже сквозь завывание бегущего поезда. Что же все-таки за мелодия? Такая знакомая.

«П-позвольте! – судорожно нацепляя очки, заикаясь, хрипит старичок. – Что з-за безобразие?!»

Юрий Сергеевич смотрит на него: оглупевшее от изумления и возмущения лицо, линялые глаза, смешно увеличенные стеклами очков. Нижняя челюсть отвисла, видны длинные зубы, желтые, ломкие, словно вываренные кости, и шевелящийся синеватый язык. Юрий Сергеевич хохочет, чуть не опрокидывается на тихую соседку справа. Но смех приводит старичка в чувство, он хватает Ташевского за руку, где часы, царапает ее, пытается разжать пальцы.

«Отдай! – продолжает хрипеть, до сих пор не сообразив, что можно кричать, звать на помощь. – От-дай, с-с…»

Кулак Ташевского впечатывается ему в висок. Дужка очков ломается, проволочка впивается в кожу; что-то хрустит у старичка в голове, она отлетает на подоконник, стукается об него. Рука перестает бороться за часы, обмякает. «Какая легкость!» – успевает с удивлением обрадоваться Ташевский, и тут же его стягивают с сиденья, бросают в проход, на грязный пол. Заламывают руки, куртка трещит под мышками. Вырываться бесполезно – над ним несколько человек. Держат крепко, как многотонные камни.

«А-а-ай! – визжит какая-то женщина, точно это ее пришибли. – Вы видали?!»

«Старикана проверьте, – командует парень, что сидит на Ташевском. – Нехило он ему приложил».

«Да уж…»

Юрию Сергеевичу легко и почти радостно. «К тому и шло, – постукивает в голове, – к тому и шло». Щекой он чувствует шершавый от грязи и песка пол, это неприятно, но приподнять голову лень. Теперь ему ничего не хочется. Совсем ничего. Он зажмуривает глаза и расслабляется. «Сумеречное состояние, – вспомнился вдруг медицинский, кажется, термин, и Ташевский с удовольствием беззвучно повторяет: – Сумеречное состояние. Хе-хе…»

Сверху суета и возня, обсуждение, смакование случившегося. Восклицания, вздохи, междометия.

«Милицию надо», – объявляет кто-то тоном специалиста.

Ему таким же тоном в ответ:

«Сейчас станция будет, найдем».

«Как там старик-то?» – голос сидящего на Ташевском.

«Не шевелится. И глаза… глаза открыты!»

«Не дышит».

«Может, шок?»

«Искусственное дыхание надо! Как его делают, кто знает?»

«Да какое дыхание тут… Наповал».

«Н-ну, парень, – с веселинкой говорит Юрию Сергеевичу сидящий на нем, – я тебе не завидую». – И еще круче заламывает его правую руку; руку прокалывает боль, но даже стонать Ташевскому не хочется. «Пусть делают что хотят, – вяло, почти сквозь дрему думает он, – а я свое сделал. Значит, это надо было…»

«За что он так его?» – интересуется кто-то.

«Да хрен их разберет».

«Я, я видела! – отзывается с готовностью женщина (Ташевский уверен – голос принадлежит той грузной, в идиотских сапожках). – Он часы у этого вытащил, да вот они!..»

«Не трогать! Сдурели, что ли?!»

«Машинистам надо сообщить, – вспоминает один из мужчин. – Где их эта связь?»

«Сообщите ясно, чтоб задержались. А то ведь не успеешь… они сразу дальше…»

«Как – задержать? У меня работа!»

«Тут человека хлопнули, какая работа…»

Люди одновременно замолкают. Юрию Сергеевичу становится интересно, почему они замолчали. Он открывает глаза, хочет поднять голову, но ее тут же прижимают обратно к полу.

«Лежи смирно! Не дрыгайся!»

«Алло, алло! – крик издалека. – Товарищ машинист! У нас тут случилось… драка! Кажется, человека, это самое… А? Человека убили! А?.. Да, да, хорошо… – И кричавший докладывает пассажирам, словно удивительно важную новость: – Сейчас станция будет!»

«И слава богу, слава богу!» – дружно радуются пассажиры.

Ташевский усмехается: «Как они оживились-то! Сбились в дружную стаю, только появилась угроза. Скрутили… Я – угроза! Но мне конец… У-у, всех вас надо…»

– Гады, – прошипел он вслух с бесконечным презрением, презрением попавшего в капкан зверя; напрягся, собрал силы и поднялся с сиденья, выпутался из своего бреда.

Те, что находились поблизости, взглянули на него слегка удивленно и снова уткнулись в книги, газеты или просто отвели, прикрыли глаза.

Юрий Сергеевич запихал свою испорченную газету в карман и прошел к дверям. Поправил кепку, достал платок, принялся вытирать лицо, глядя на надпись «Не прислоняться»; особенно старался над левой щекой, где, казалось, налипли грязь и песок с затоптанного пола.

2001

Новый реализм

– Дай-дай-дай! – Младшая, которой неделю назад исполнилось год и восемь, тянула правую руку к принтеру, а левой била Романа Валерьевича по ноге. – Дай, да-ай!

– Да сколько можно! – Он не выдержал. – И так всю бумагу перетаскала, а мне завтра работу распечатывать.

– Да-ай…

Приподнялся, вытянул лист:

– На!

– Паиба, – поблагодарила дочка и потопала в соседнюю комнату; через две минуты вернется с исчерканным и потребует новый…

Роман Валерьевич уперся взглядом в экран ноутбука, продолжил вдумчиво, стараясь не пропускать опечаток, стилистических ляпов, читать:

«Закурив, Чащин подошел к окну. Отогнул пластину жалюзи. Кирпичные, окрашенные лет тридцать назад желтой и зеленой краской дома. Темные прямоугольники окон, черные потеки под карнизами. Антенны торчат из коричневых жестяных крыш, как скелеты. Сыплется мелкий – не снежинками, а крупинками – снег. Такой снег ничего не спрячет, ничего не украсит».

В правом нижнем углу экрана коротко, мгновенно мигнуло, но и этого хватило, чтобы Роман Валерьевич отвлекся – глянул туда, наткнулся на прямоугольничек часов. 10:27… Где же жена? Повезла старшую в школу к девяти, и до сих пор нет. Знает ведь, что у него в одиннадцать встреча.

Матернулся, выключил ноутбук, закрыл, отодвинул подальше от края стола. Посидел, глядя в стену… Повесть, над которой мучился два года с перерывами, сейчас, при холодном прочтении, оказалась сырой и растянутой. Да и, честно говоря, неполучившейся… Он сам замечал, что от третьего лица у него плохо выходит, даже если писал о себе. Первые вещи, где называл героя прямо – «я», в конце девяностых годов вызвали некоторый отклик, за них ему дали парочку литературных премий – «яркий дебют», – с удовольствием публиковали в журналах. Худо-бедно продолжали публиковать и теперь. Если вдруг рукопись отвергали в одном журнале, приходилось нести в другой, если не брали в другом, он нес в третий, четвертый. В итоге где-нибудь принимали, выдерживали с полгода в очереди, а потом выдавали авторский экземпляр и две-три тысячи рублей гонорара…

Ладно, не там, так там и это напечатают. Правда, очень длинно получилось. Не повесть, а эпопея какая-то о нескольких днях жизни молодого творческого интеллигента в современной России. Заставят сокращать… Что-то слишком многословным он стал на бумаге. В жизни без предварительной подготовки складно и несколько слов произнести не может (люди объясняют это природной застенчивостью, писательским складом ума), зато на бумаге… Да, расписался.

– Пигабай, – сунула ему в руки исчерканный лист младшая и тут же потянулась ко вложенной в принтер чистой бумаге. – Дай-дай-дай!

– Нет, хватит, всё. – Роман Валерьевич поднялся. – На этом дорисовывай.

– Дай, дай!

– Не дам.

Младшая захныкала… В двери спасительно заскреб ключ. Роман Валерьевич пошел открывать – замок в последние месяцы барахлил.

– Представляешь, ужас какой! – сразу, только вошла, начала жена. – У них послезавтра концерт!

– М-м, ужас, действительно.

– Я серьезно! – Она почувствовала иронию. – Надо белую блузку купить. Я сейчас забежала – четыреста рублей самая простенькая. Что делать?

Роман Валерьевич обувался:

– Посмотрим вечером… Я опаздываю.

Жена помолчала, подумала. Спросила с надеждой:

– Тебе там заплатят?

– Наверно. Взял несколько книг, может, продам.

Притопала, всхлипывая, младшая. Жена взяла ее на руки:

– А ты чего, малышонок? Кто обидел такую девочку?

– Папапа.

– Бумагу чистую ей не давай, – сказал Роман Валерьевич. – Мне повесть распечатывать. Сто семьдесят шесть страниц.

Он шагнул в ванную, смочил край половой тряпки, протер туфли. Отметил в который раз: лакировка с носов совсем пооблезла, и хоть протирай, хоть не протирай, кажутся грязными. «Реагент вонючий!»

– Ну всё, я пошел.

– С богом, дорогой.

Метро было рядом – буквально полсотни метров от дома. Конечно, очень удобно, хотя в последнее время Роман Валерьевич жалел, что нет возможности пройтись по какой-нибудь аллее, подумать, вдохнуть воздуха. А тут – выскочил из подъезда, нырнул под землю, впихнулся в массу, слился…

Часы на платформе показывали десять часов сорок две минуты, но час пик еще не закончился. Народу – полно.

Где-то когда-то Роман Валерьевич прочитал, что в один метрополитеновский вагон можно набить больше двухсот человек. В поезде пятнадцать, ну пусть двенадцать вагонов. Это, значит, получается пассажиров… С математикой у него было всегда неважно… В общем, получается приличная цифра. А сколько поездов сейчас бежит по всем этим веткам, и сколько везут людей. Миллионы.

От станции «Коломенская», где жил, до станции «Тверская», где его должна в одиннадцать ждать Наталья Алексеевна, минут двадцать езды. Он понимал, что опаздывает… Ничего, подождет. Вообще, это надо додуматься устраивать встречу с читателями в такую рань!

С Натальей Алексеевной он познакомился в две тысячи третьем. На книжной ярмарке во Франкфурте. У него тогда вышли подряд две книги на русском и одна на немецком, он вообще был тогда популярен в литературных кругах. И Наталья Алексеевна предложила заняться продвижением его вещей на англоязычном рынке. «Это непросто, но шансы есть». Кое-кого ей уже удалось продвинуть – Роман Валерьевич об этом слышал, – с ними заключали контракты, выплачивали неслабые гонорары, приглашали в поездки; он подумал несколько минут и согласился. И вот три с лишним года ждал результатов.

Иногда Наталья Алексеевна радовала его известием, что одно из издательств заинтересовалось, готовится переводить, но потом происходил облом; раза два-три в год она предлагала встретиться с читателями. Читатели почти всегда были сплошь женщины: жены дипломатов, атташе, экономических представителей. Они интересовались культурной жизнью в России и теоретически могли помочь опубликоваться на Западе. Если очень понравится и сумеют убедить мужей или кого там еще… Такие случаи бывали…

Роман Валерьевич ходил, встречался, рассказывал о писательском творчестве, о сибирской провинции, откуда был родом, о своем взгляде на будущее России, о направлении прозы, одним из лидером которого считался… После встречи, как правило, ему выдавали вознаграждение – двести-триста евро; случалось, покупали его книги по двести рублей за штуку.

И сейчас у Романа Валерьевича в сумке лежало несколько экземпляров плюс парочка книг, на которые нужно было к понедельнику написать рецензии. Эти книги прислали на конкурс престижной литературной премии, в жюри которой он входил. Прочитать – не прочитать, но заглянуть под обложку стоило. И отписаться. За членство в жюри платили.

Всю дорогу вагон был битком, и поработать в пути не получилось… Куда они все? Рабочий день начинается в восемь, в девять, в десять утра, а сейчас… И целыми днями так, и повсюду, во всех переулках… В Москве ему было невыносимо, удушливо, тесно. Но деваться некуда – приходилось жить здесь.

Наталья Алексеевна стояла, где условились – у ресторана «Армения». Кому-то звонила по мобильному. Наверняка ему.

– Ната… Наталья Алексевна… – Роман Валерьевич сделал вид, что запыхался. – Простите, пожалуйста… Ужасные пробки.

– Да, я сама только что добралась. – Она спрятала мобильный в карман, улыбнулась: – Здравствуйте! День-то какой. Весна…

Наталья Алексеевна общалась в основном с иностранцами и, наверное, поэтому мало походила на русскую. Невысокая, полноватая, с короткими волосами, в очках, в брюках, каком-то сером полупальто… Так пожилые немки выглядят. Может, и вообще европейки, но, кроме Германии, Роман Валерьевич нигде не бывал…

– В доме, где встреча, – говорила Наталья Алексеевна, когда пошли по Тверскому бульвару в сторону Никитских ворот, – протек потолок. Я предложила отменить, хозяйка отказалась. Нас уже ждут.

Чтобы что-то ответить, Роман Валерьевич бодровато сказал:

– Тут, кажется, недалеко. – Не сбавляя шага, закурил, взглянул направо, где пыльно желтело здание Литературного института.

Он много где учился: в разных педах, в ПТУ, в училище культуры на кларнетиста, – но закончил лишь два заведения – поварскую школу КГБ СССР в Петрозаводске (не закончить ее было невозможно, так как учился он во время армейской службы) и вот это, Литературный институт в Москве.

На первом курсе еще решил бросить: пили в общаге каждый вечер до отруба, зимнюю сессию сдать удалось наполовину, и в деканате требовали ходить и умолять преподавателей досдать, выклянчить зачет или тройку. В итоге Роман Валерьевич (в институте приятели звали его Хрон, потому что любил выпивать) устал, запутался и стал собираться домой. «На хрен всё это!»

Спасибо добрым людям – преподавателям: убедили продолжить учебу, сказали, что он, Роман, нужен литературе. И в те же дни встретилась ему будущая жена – красивая женщина с квартирой… В общем, остался, доучился, получил диплом, прописку. Еще студентом его стали публиковать.

После выпуска прошло пять лет, Роман Валерьевич находился в свободном полете. Редакции, издательства, редактура, халтура, повести и рассказы в журналах – большинство проходных, но иногда заметные, – гонорары, премии, чтения, творческие вечера в полупустом Малом зале Центрального дома литераторов…

Приехал в Москву в двадцать пять, сейчас ему тридцать пять. Еще через десять лет будет сорок пять, потом – пятьдесят пять… Встречая на фуршетах своих старших товарищей, вроде бы благополучных писателей, Роман Валерьевич видел, что большой славы и уважения годами писания и публикации текстов не нажить, всё, в лучшем случае, будет продолжаться вот так. Для настоящей славы нужно какое-то чудо, а какое именно, он не знал. И спросить было не у кого: прославленные на фуршеты не ходили. Или ходили на какие-то другие, для прославленных.

День был веселым: солнце припекало, с крыш активно капало, и иногда на тротуар падали сосульки, разбивались на искристые, слепящие глаза кристаллики.

– Ну вот, почти пришли, – сказала Наталья Алексеевна возле серого здания ТАСС. – Большая Никитская, двадцать четыре. Я здесь еще не была… мы ведь в разных местах собираемся.

Роман Валерьевич уважительно мыкнул.

Нашли нужный дом, набрали по бумажке код, и замок запищал, давая понять, что дверь открыта. По пологой лестнице поднялись на последний, четвертый этаж. Позвонили в квартиру восемь.

– Хэл-ло-о! – встретила симпатичная, внешне совсем молоденькая, прямо лет семнадцати, девушка. – Пожалуйста, прошу.

Но при свете в прихожей Роман Валерьевич увидел на ее лице множество мелких морщинок – будто лист бумаги долго-долго мяли и терли, а потом тщательно разгладили. Да и кожа была тонкая, поношенная. Как у всех иностранок, которых он видел…

– Нужно разуться, – улыбаясь, сказала она.

Нет, все-таки симпатичная. И фигура есть, и одета со вкусом, хоть и без наворотов. Бордовая кофточка с широким, открывающим наливные плечи воротом, внизу из-под этой кофточки торчит другая, пестрая, какая-то хипповская. Голубые джинсы с низкой талией, черные женские носочки. Волосы густые, вьющиеся, рыжеватые. Глаза блестящие. Приятно на такую смотреть.

– Познакомьтесь, – сказала Наталья Алексеевна, – Роман Валерьевич…

– О-о! – лицо морщинистой девушки вытянулось в восторге и удивлении, улыбка стала еще шире, обнажились крупные белые зубы. – Оччень приятно! – Подала ему руку.

Потом Наталья Алексеевна представила девушку; Роман Валерьевич не расслышал имени (он вообще плохо запоминал имена), но понял, что она хозяйка квартиры и она из Бельгии… Про Бельгию ему много рассказывал его приятель, тоже писатель, Илья Кочергин. В прошлом году он месяц проторчал там по гранту на какой-то вилле.

Илье выдали компьютер, предоставили питание, покой, а он скучал по жене и по России, часами с тоской наблюдал, как бегают по лужайке за окном белые кролики. Теперь же, сидя в своей двухкомнатке на юго-восточной окраине Москвы, писал об этом повесть…

– Да, Бельгия, – вздохнул Роман Валерьевич, – знаю, знаю.

– Вы посещали Бельгию?

– Нет, к сожалению. Но много слышал.

– О, там очень хорошо. – Говорила хозяйка по-русски слишком правильно и выразительно и этим выдавала в себе иностранку. – Очень красиво.

Квартира была не похожа на квартиру: никакого хлама, громоздких шкафов, сервантов с сервизами, ковров. Почти пусто. Скорее напоминало место для неформальных встреч – некоторые крупные издательства имеют такие помещения в жилых домах. Иногородние авторы там останавливаются, душевное и одновременно деловое общение происходит… Но здесь явно жили: в соседней с гостиной комнате Роман Валерьевич заметил двуспальную кровать, мужской галстук на спинке стула.

Больше всего впечатлил потолок. Как в Питере: метров пять, но не закопченный, а белоснежный, с лепниной по краям. Правда, портило его в гостиной желтое пятно, с которого в пластиковый таз время от времени падали капли.

– Такое несчастье, – углы губ хозяйки загнулись книзу. – Крыша. Сказали: слишком быстро… снег быстро… – Она запуталась, подбирая слово, просительно взглянула на Наталью Алексеевну.

– Слишком резко стал таять снег? – сформулировала она.

– О да, так! Проходите.

В углу огромной, объединенной из двух комнат – на стенах были заметны следы перегородки – гостиной вокруг журнального столика сидели несколько женщин. Стопроцентные иностранки. С избыточным весом, в мешковатой одежде, с короткими волосами. Возраст определить было невозможно, но явно не девушки.

Отздоровались, поулыбались; хозяйка принесла большой стеклянный кофейник, чашки, печенье. Женщины раскрыли блокнотики и тетрадки.

– Роман, – тихо сказала Наталья Алексеевна, – сначала я расскажу о вас. Представлю. Они читали отрывок из вашего романа, по крайней мере, я рассылала. А потом начнем диалог. Я буду говорить по-английски, они русский язык очень плохо…

– Да, да, – кивал он, – конечно.

– Ну вот. – И Наталья Алексеевна начала рассказывать.

Английский Роман Валерьевич не знал. Лет пятнадцать в общей сложности – в школе, Литинституте, других учебных заведениях – он учил немецкий, но в памяти осталось лишь несколько слов. Арбайтен, киндер, катце, штрифтштеллер, шрайбикус… Когда начались поездки в Германию, поначалу было стыдно, что он ни бум-бум ни в немецком, ни в английском, ни во французском. Люди были готовы разговаривать с ним на любом из них, но он только глупо улыбался и говорил: «Извините, не понимаю». А потом решил, что это незнание ему на руку – такой вот, из глухой, дикой провинции, пробившийся природный талант.

Сейчас он сидел, упершись взглядом в тарелку с печеньем, – разглядывать некрасивых женщин было неинтересно, а симпатичную хозяйку неудобно, – слушал непонятную речь и чувствовал, что она убаюкивает, расслабляет, распрямляет мозги… Ох, закрыть бы глаза… Действительно, зачем в одиннадцать утра такие дела устраивать? Лично он в это время привык быть за столом, писать или вычитывать, редактировать чужое, набирать на ноутбуке рецензии… Лучше бы вечером… Хотя. Хотя ведь муж, или кто там, наверняка сейчас на работе, а ей скучно. Вот и решила занять досуг, устроить салон. А вечером придет ее мужчина, она наденет платье и пойдет с ним в ресторан. Тут много, в этом районе… Какой-нибудь «Пушкин», где окрошка на сладком квасе. Позорятся перед иностранцами… Да, ей удобно, нескучно, а у него все утро насмарку. А может, и день.

Появились две кошки – серая и бурая. Медленно, осторожно побродили меж ножек стульев и стали обнюхивать его носки. Серая даже покусывать попыталась. Роман Валерьевич поджал ноги. Вспомнил: один носок порван на пятке… Блин, вечные геморрои: синтетические крепкие, но начинают пахнуть на третий день, а хлопчатобумажные рвутся…

– Ну вот, – неожиданно перешла на русский Наталья Алексеевна. – Теперь – вопросы. Плиз, – обратилась к женщинам.

Одна из иностранок, со словно бы неделю не мытым каре, в коричневой мешковатой толстовке, заговорила, и Наталья Алексеевна тут же стала переводить:

– Ирена спрашивает: Роман, почему у вас все так мрачно? Действительно ли жизнь в России так ужасна?

Этот вопрос задавали ему постоянно. На всех встречах, в каждом интервью, да и, что было неприятно, в повседневной жизни. Даже жена иногда спрашивала. И он научился отвечать почти складно. Без мыков-пыков:

– Я не могу согласиться с тем, что в моих произведениях все так уж мрачно. – Приостановился, давая возможность Наталье Алексеевне перевести.

– Вы говорите, говорите, – шепнула она, – только не очень громко. Я буду синхронно…

– Так вот… Понимаете, в своих произведениях я обращаю внимание на то, что литература обычно обходит стороной. Разные житейские проблемы, неурядицы, нехватку денег, часто перманентную. И – нереализованность идей, мечтаний. Воот… Наша жизнь вообще, если задуматься, состоит из череды мелких неприятностей. Крупные я стараюсь не трогать. – Пальцы на левой ноге стали грызть. Было небольно, но неприятно. Он дернул ногой, под стулом раздался возмущенный мявк. – Но… но большинство людей эти неприятности стараются не замечать, забыть, я же обращаю на них внимание. По крайней мере, в литературе. И своего героя я стараюсь показать многогранно. У меня нет законченных злодеев или каких-то абсолютно положительных. У человека ведь в делах или в мыслях есть много всякого. И нелицеприятного… И я это не утаиваю. Может быть, из-за этого и возникает ощущение мрачности.

После тычка кошки переключились на журнальный столик. Поднимались на задние лапы, обнюхивали чашки. Хозяйка, прекращая конспектировать, досадливо покачивала головой, отгоняла кошек легкими хлопками по ушам.

– А что касается России… – Ужасная жизнь в России интересовала иностранок больше всего; часто только эта тема, правда, в разных вариациях, становилась основной в такого рода встречах. – Гм… – Роман Валерьевич сделал вид, что задумался. – Судя по историческим материалам, Россия переживала и не такие страшные времена. – То, что сейчас страшное время, он, конечно, знал, но давно уже не чувствовал: десять лет почти безвыездной жизни в Москве были тяжелы, но вряд ли страшны. Честно говоря, он был доволен своей жизнью; могло быть и хуже. Да и те, кого видел вокруг, вряд ли бедствовали, кроме, может, бомжей, хотя бомжи порой были веселее благополучных. – Понимаете, были и татаро-монголы, и Смута, и преобразования Петра Первого, которые современникам казались концом света. И Гражданская война, репрессии. Так далее. Но после них наступал период относительного улучшения, спокойствия. Думаю, улучшение не за горами.

Наталья Алексеевна перевела заключительную фразу и посмотрела на Романа Валерьевича вопросительно: будет что-то еще говорить?

– Всё, – сказал он и сделал глоток крепкого, горького кофе.

Одна из женщин стала задавать свой вопрос. Говорила долго, жестикулируя. В ручейке английских слов Роман Валерьевич уловил родные – «новый реализм». Про себя не без гордости усмехнулся: «Еще один всемирный термин. “Спутник”, “перестройка”, “новый реализм”». И стал готовиться к ответу.

Это словосочетание – «новый реализм» – он услышал в конце двухтысячного года на какой-то литературной тусовке. Тусовка была скучной, фуршет нищим – даже выпивку приходилось покупать за свой счет в буфете. И вот там, пристроившись к группке немолодых, неизвестных то ли писателей, то ли критиков, он и услышал: «Только какой-нибудь новый реализм способен спасти русскую литературу!» Эта мысль его поразила, тем более что про его прозу говорили: это нечто новое.

Пришел домой трезвым, по-боевому раздраженным и написал статью «Новый реализм – литература нового века». Отдал в малогонорарный интернет-журнал, а спустя несколько месяцев в престижном «Новом мире» появился манифест юного прозаика Сергея Шаргунова под названием «Отрицание траура», где было подробно про преодоленный постмодернизм, новый реализм, достоверный вымысел, живительную искренность…

Роман Валерьевич познакомился с Сергеем, они стали вместе ходить на творческие вечера, выступали, разъясняли, почему их реализм новый. И в конце концов термин прижился, стал предметом критических дискуссий; даже разновидности появились: «матовый новый реализм», «глянцевый», «преображающий», «отражающий»… Но в этих тонкостях Роман Валерьевич уже мало разбирался, ему было достаточно своего, первоначального, и статуса основателя нового литературного течения.

– Понимаете, – объяснял он сейчас неспешным, почти преподавательским тоном, – это не какая-то группа писателей. У нас нет правил, четкой программы. Но нельзя не согласиться, что на стыке девяностых и нулевых годов, то есть на стыке столетий, даже тысячелетий, в литературу пришло новое поколение писателей со своим языком, своим миропониманием. Это вообще оказалось первое по-настоящему свободное поколение. Его почти не затронул советский тоталитаризм, оно не знало идеологических рамок. И это поколение, бесспорно, оживило русскую литературу.

Серая кошка вконец обнаглела и запрыгнула на стол. Задрала хвост, победно выгнулась. Хозяйка вскочила ее согнать, кошка увернулась, и одна из чашек опрокинулась, упала на пластиковый паркет. Кофе разбрызнулся.

– Ой, простите! – Тонкая кожа хозяйки стала красной. – С ума сошли! – И уже без церемоний отшвырнула кошку в сторону прихожей.

– Что ж, весна, – попытался пошутить Роман Валерьевич; Наталья Алексеевна перевела, женщины осторожно посмеялись.

Хозяйка затерла кофе бумажными полотенцами, потом вынесла таз с накапавшей с потолка водой. Роман Валерьевич, наблюдая за ней, поднял глаза на пятно. В центре оно было уже не желтым, а темно-серым. В юности Роман Валерьевич недолго учился в строительном училище, определил: скоро отвалится кусок штукатурки. «А перекрытия-то наверняка деревянные. Тут мощно может рухнуть». Потолок было жалко.

– А скажите, Роман, проза всех новых реалистов так мрачна? – последовал новый вопрос.

– Гм, честно говоря, я не понимаю, что значит «мрачна». – Он стал показно раздражаться, это часто шло на пользу встречам. – В том-то и дело, что проза новых реалистов не мрачная, не чернушная, а предельно объективная. Мы показываем реальность во всем ее многообразии. Среди новых реалистов есть писатели бодрые, жизнеутверждающие, как, например, Сергей Шаргунов. – Наталья Алексеевна поморщилась, она не любила Шаргунова. – Но нельзя сказать, что он не пишет про темные стороны жизни. Есть Илья Кочергин, москвич, который жил на Алтае несколько лет. Его тема – неприкаянность нынешних тридцатилетних, неустроенность их в новых реалиях. Есть эпатажная Ирина Денежкина, которая честно и беспощадно пишет о молодежи. – В голосе Натальи Алексеевны послышалось уже явное неудовольствие, Денежкину она не считала за писательницу, но Роман Валерьевич упорно продолжал. – Кстати сказать, ее чуть ли не на все европейские языки перевели… Еще есть Аркадий Бабченко, воевавший в Чечне. – Женщины набросились на свои блокнотики и тетрадки, а Наталья Алексеевна шепотом сообщила ему:

– Я им Аркашу приводила. Очень хорошая была встреча.

– Да, вот Аркадий Бабченко, – воодушевился Роман Валерьевич. – Его повесть «Алхан-Юрт» – это даже не совсем повесть, а документальное и в то же время высокохудожественное описание нелепого, бессмысленного боя и вообще войны… В общем, главное в новом реализме – достоверное описание действительности. Будет правда жизни, будет и художественная правда.

– Спасибо, – кивнула Наталья Алексеевна и обратилась к женщинам: – Сам мо квэсчинс.

– Я хотела бы, – заговорила хозяйка. – Разрешите, я буду… инглиш? Я не очень хорошо могу выражать по-русски…

– Да, конечно! – Роман Валерьевич обрадовался, что вопрос будет задавать она: можно открыто смотреть на приятное лицо, делая вид, что пытаешься понять, о чем она.

Девушка говорила слегка гнусавя, и от этого становилась по-особенному, по-новому соблазнительна. И Роману Валерьевичу показалось, что он не в этой тесной, перегруженной Москве, а где-то там, в неведомом Брюсселе или в ведомом Берлине; что через час выйдет отсюда, завернет в тихий кабачок, выпьет неспешно бокал хорошего вина. Нет, сто граммов шнапса. Закусит куском жареной свинины… Вечером погуляет на улице красных фонарей, посмотрит, пофантазирует, отдохнет душой…

Заметил не сразу, но первым – одна из женщин, слева на диване, стала странно заваливаться на бок. Молча, медленно. Уронила блокнот и ручку.

– Эй! – перебил Роман Валерьевич долгий вопрос хозяйки. – Смотрите.

Началась паника, суета. Суетились, конечно, женщины; Роман Валерьевич поднялся со стула и всячески показывал, что он наготове, но не знает, что именно делать.

Уложили женщину, подоткнули подушками, чтоб не упала. Много и вразнобой говорили по-английски. Выделялось, как заклинание, слово «Ана»…

Роман Валерьевич рассмотрел ту, что потеряла сознание. Довольно молодая, оказывается, но полная, оплывшая какая-то. Большая грудь увиделась, лишь когда женщина оказалась в горизонтальном положении – такие сдобные блины. Лицо вроде бы симпатичное, но неухоженное, без косметики, без чего-то такого, что заставило бы им любоваться.

Хозяйка прибежала со стаканом воды. Лежащей стали брызгать на лицо, слабо шлепали по щекам, мяли пальцы.

– Нашатырный спирт надо, – сказал Роман Валерьевич хозяйке; та посмотрела на него непонимающе и протянула трубку радиотелефона.

Роман Валерьевич передал ее Наталье Алексеевне.

Дозвонились до скорой, объяснили, что иностранка, гражданка Румынии, потеряла сознание и не приходит в себя. Диктовали адрес, код замка внизу… Серая кошка, воспользовавшись моментом, снова запрыгнула на стол и легла между посудой, круглыми своими глазами глядела на людей, словно бы призывая их взять ее за шкирку и сбросить на пол.

Конечно, Роман Валерьевич был растерян – растерян, но не напуган. Его взбадривали такие происшествия, заставляли очнуться от полусна однообразности. В мозгу начинали работать какие-то новые участки, рождались молодые клетки…

То ли вода помогла, то ли шлепки: женщина приоткрыла глаза, что-то пробормотала. Роман Валерьевич сел на стул.

– Что с ней? – спросила Наталью Алексеевну.

– Она, оказывается, беременна, и почувствовала кровь.

– М-м, нда. – Роман Валерьевич поискал, что бы сказать еще, нашел: – Для беременных специальная скорая есть. У меня жена, когда младшую дочку ждала, вызывала. Номер, жалко, не помню.

Сидели вокруг журнального столика, грустно, уголками губ, улыбались. Румынка пришла в себя, но продолжала лежать, лицо было неживое, желтое.

– Что ж, мы сделали все, что могли, – произнесла Наталья Алексеевна, будто оправдываясь. – Ждем скорую помощь… Может быть, продолжим? Это уместно?

Роман Валерьевич пожал плечами. Она задала тот же вопрос по-английски. Женщины несмело закивали, взяли свои блокнотики и ручки.

– Я спрошу коротко, – выпрямилась на стуле хозяйка. – Где вам нравится, в Москве или… или провинция? Вы ведь из Сибирь?

Это тоже была непременная тема встреч с иностранками. И, почти не задумываясь, не подбирая слов, Роман Валерьевич стал повторять то, что говорил раньше:

– Как писателю, мне интересна и Москва, и провинция. Везде в избытке тем для рассказов, повестей, романов. У меня довольно много вещей посвящено сибирской провинции. Это вообще уникальный мир, там живут совершенно другие люди, нежели в больших городах…

Румынка зашевелилась на диване, что-то со стоном проговорила. И женщины снова стали над ней хлопотать. Роман Валерьевич умолк. «Нет, продолжать не имеет смысла». Посмотрел на часы. Было около часа.

По просьбе румынки позвонили ее мужу – он работал неподалеку. Потом дали ей кубик рафинада. Роман Валерьевич поинтересовался, не диабет ли у нее. Нет, диабета не было.

– Простите, – обратился к хозяйке, – у вас где-нибудь можно покурить? Ну, смокинг.

– Ах, да, да, на лестнице там. Я дам пепельница. Мой бойфренд… друг, тоже курит.

С пепельницей вышел в подъезд. Спустился на площадку между четвертым и третьим этажами… Так, гонорар вряд ли светит, да и книги на русском не разойдутся – кроме этой хозяйки, никто по-русски ни слова…

Внизу, на улице, послышалось завывание. Смолкло. Вот и скорая. Быстро.

Чтобы не оказаться в центре событий, Роман Валерьевич скорей затушил окурок и вернулся в квартиру. Сел на свой стул.

– Ну что, – сказал Наталье Алексеевне, – видимо, продолжить уже не получится.

Она явно собиралась возразить, но в дверь позвонили, хозяйка, невольно совершая изящные движения, побежала открывать. «Бойфренд, – вспомнил Роман Валерьевич. – Жалко. Вот одна бы в такой квартире…»

– Кто именно вызывал? – первым делом поинтересовался врач.

Наталья Алексеевна приподнялась:

– Я. А что?

– Почему код неправильно назвали? Хорошо, что человек как раз выходил, а то бы уехали…

– Извините, я здесь первый раз. Хозяева квартиры – иностранцы.

– Ясно. Так, все, кроме близких, освободите комнату. – Врач стал раскрывать свой железный чемоданчик. – Она на русском-то хоть говорит?

– Нет.

– Тогда переводчик нужен. Что с ней вообще?..

Роман Валерьевич вышел в прихожую. Потрогал стену – не известка, – прислонился. Слышал:

– Как ее зовут?

– Ана.

– Что – она?

– Ее зовут Ана. Фамилия – Родеску.

– Отчество?

– Отчество?.. У нее нет отчества – она иностранка.

Роман Валерьевич почувствовал, как кольнуло, словно слабым током, кончики пальцев: «Надо запомнить». И тут же досадливо поморщился – было. Кажется, в фильме «Осенний марафон», когда Басилашвили выкупал из вытрезвителя профессора-датчанина…

Взял с тумбочки пепельницу, снова пошел курить… Вообще бы уйти, но неудобно – вдруг помощь понадобится. Носилки, то-сё…

Вернувшись, нашел женщин, включая и Наталью Алексеевну, в проходе между прихожей и спальней. Они возбужденно разговаривали. Конечно, на английском. Кошки, задрав хвосты, терлись об их ноги.

– Кыс-кыс-кыс, – позвал Роман Валерьевич, не зная, чем себя занять.

Кошки не реагировали. Он подошел к женщинам. Послушал, стараясь понять, о чем они. От непонятных слов заломило в висках.

– Ну что, как там? – не выдержал, обратился к Наталье Алексеевне.

– Сорри? – Она не сразу сумела перейти на русский. – Подозревают выкидыш. Сейчас повезут в больницу…

– О, это ужасно, – выдохнула хозяйка и как-то обжигающе взглянула на Романа Валерьевича. – Извините, что так…

– Да что вы… – И он чуть было не добавил «наоборот». – Что вы. Всяко бывает.

– Как? Я не совсем поняла.

– В жизни многое случается.

– О да!

Серая кошка встала на дыбки, принялась точить когти о джинсы хозяйки. Мурчала. Хозяйка совсем по-русски согнала ее:

– Кыш!

– А кошки у вас бельгийские? – спросил Роман Валерьевич. – Оттуда привезли?

– Нет-нет. Эта – здесь. Такой комочек нашли в парадное. Теперь – красавица. А та из Санкт-Петербург везли. Мы один год назад приехали из Санкт-Петербург.

– М-м, красивый город.

– О да!

Во время их разговора Наталья Алексеевна что-то говорила остальным. Может, переводила.

– Я хотела спросить, я не совсем поняла… – Хозяйка сделала полшага к Роману Валерьевичу и оказалась так близко, что захотелось ее обнять, притиснуть. – Новый реализм, это совсем как было? Это нон фикшен?

– Да нет, – Роман Валерьевич осторожно поморщился, – нет. Понимаете… – Рассуждать о литературе сейчас казалось нелепым, но что делать. – Понимаете, основа у нового реализма документальная, но форма вполне художественная. Что-то додумывается, какие-то факты меняются местами. Понимаете?

– Да, почти. Я читала вашу новеллу о службе. Об армий.

Роман Валерьевич уточнил:

– Которую Наталья Алексеевна перевела? – У него было несколько рассказов о своей службе в пограничных войсках.

– Да, да. Эта… И вот… И правда ли, что в вашей армий так? Так ужасно. Беспросветность. Невыносимо.

Роман Валерьевич про себя усмехнулся: «Какие слова знает сложные». А вслух изумленно воскликнул:

– Что же там невыносимого? Дедовщины нет, никто не погибает. М-м… Простите, я забыл, как вас зовут.

– Нинка.

– Нина?

– Да, это по-русски Нина, а на флэмиш – Нинка.

Роман Валерьевич замялся:

– А как лучше называть?

– Лучше – Нинка. Я так привыкла.

– Хорошо. Так вот. – Роман Валерьевич настроился подробно объяснить, что в его рассказе нет ничего невыносимого, а просто описаны сутки жизни на пограничной заставе. Обыкновенные двадцать четыре часа без чепэ, нормальные, не самые плохие из семисот тридцати…

Да, только настроился, подобрал аргументы, вспомнил факты настоящей невыносимости, но тут в прихожую медленно втекла процессия. Врач вел под руку согнувшуюся румынку, за ними – врачиха с чемоданчиком.

Женщины торопливо стали прощаться, что-то ободряюще говоря; снова слышалось это заклинающее:

– Ана… Ана…

Роман Валерьевич тоже посчитал нужным подать голос:

– До свидания, выздоравливайте.

Румынка измученно улыбнулась, пробормотала неразборчивое. Кажется, извинялась.

Проводив ее, и остальные засобирались. Как-то суетливо обувались, неловко натягивали плащи и куртки… Эта неприятность с румынкой выбила из колеи, и Роман Валерьевич чувствовал, что устал. Даже спать захотелось.

Пошел в гостиную за сумкой, глянул на диван и поежился – на кремовой обивке бурело пятно крови. Отвел глаза, взял сумку… Жалко диван: или чехол придется менять, или целиком выбрасывать. Скорей всего выбросят. Как на нем сидеть, помня, что он пропитан кровью? Тем более – любовью заниматься.

Быстро вернулся к дверям.

– Нинка, вы по-русски читаете?

– О, так… совсем плохо.

Роман Валерьевич вытащил книгу.

– Вот, возьмите на память. Может, полистаете на досуге.

– Хорошая книга, – сказала Наталья Алексеевна. – Здесь совсем короткие рассказы. Очень выразительные.

– Как новелла про армий? – Хозяйка не принимала книгу.

– Ну, – Роман Валерьевич усмехнулся, – примерно.

– Ой, тогда я буду плакать.

– Как хотите. – Он сунул книгу обратно в сумку, нагнулся, стал обуваться.

И тут в гостиной ухнуло, тяжело плеснулась вода. Нинка прикрыла глаза ладонью.

– Щ-щит…

У потолка отвалился приличный кусок. Сантиметров тридцать квадратных. Будто гниловатые ребра, желтела деревянная решетка старинной штукатурки. Вода уже не капала, а лилась несколькими тонкими струйками на расколотый таз.

– Давайте убирать, – вздохнул Роман Валерьевич. – Кастрюли надо, банки. Сейчас до соседей снизу дойдет…

Хозяйка взглянула на него с обидой и злостью. Лицо задрожало, страшно сморщилось; и она стала выкрикивать:

– Это!.. Это новый реализм? Да? Ана. Это. Да?

– Да нет. Это уже перебор. – Роману Валерьевичу стало азартно от этих криков, приятно, как от похвал. – Это уже гротеск какой-то… Ладно, давайте убираться. Аварийку надо вызывать…

– Идите! – визгом перебила хозяйка. – Не хочу больше. Нет! Идите! Я все сама! Я не хочу еще. Нет!

Наталья Алексеевна стала ее успокаивать, кажется, объяснять, что Роман Валерьевич не виноват в том, что произошли такие неприятности. Нинка тоже что-то говорила, но обидчиво и истерично… Вода продолжала литься.

– Ладно, Наталья Алексеевна, – не выдержал Роман Валерьевич, – я пойду. До свидания.

– Идите. Я попытаюсь ее успокоить.

…На улице было почти жарко. Снег дотаивал, от темных сугробиков и ледяшек поднимался парок. Люди, надевшие утром зимние пальто и куртки, сейчас несли их в руках как ненужное тряпье…

Роман Валерьевич огляделся. Залитая солнцем Большая Никитская показалась ему совершенно немосковской; он словно оказался где-нибудь на уцелевшей после Второй мировой улочке Кельна… Домой не хотелось. Жене обещал вернуться часов в пять, а сейчас около двух. Есть свободное время, да и в любом случае после всего случившегося нужно побыть одному.

Он вынул из потайного кармашка сумки тысячную бумажку. Так, жене скажет, что продал три книги по двести рублей. С лихвой хватит на блузку старшей. А на остальные можно посидеть. Голод зверский. От нервотрепки, что ли…

Вспомнил: здесь, в двух шагах, напротив театра Маяковского, есть рюмочная. Недорогая и уютная. Посидеть, выпить, отойти от произошедшего… Описать – не поверят, скажут: сгустил… Да, выпить двести граммов, закусить котлетой. Только бы столик свободный оказался. Или стул, по крайней мере. Всунуться с тарелкой и рюмкой. Передохнуть и – домой. Там тоже что-нибудь произойдет.

2007

За сюжетами

К этой поездке готовились года три. Нет, нельзя сказать, что готовились – так, обсуждали ее возможность и необходимость. Собирались вместе у Ильи или Романа, расстилали на полу подробные карты областей, планировали маршруты:

– Вот, смотри, можно до Старой Руссы поездом, оттуда на автобусе до Холма… Нет, лучше, наверно, до Наволок. А там уже до Рдейского рукой подать. Сказочные, я по телику видел, места…

– Вуоксу думаю обойти… Нет, вот эту – повдоль всего перешейка. Не дикие, конечно, места, но интересно. Из Питера электричкой до Громова, и – побежали хоть по западной стороне, хоть по восточной… Правда, несколько дней займет. На майские вполне реально вырваться.

– А забуриться на Мезень!..

– По костромской глубинке! Одни названия чего стоят: Галич, Солигалич, Чухлома, Ворваж, Сусанино!..

Эти планирования доставляли удовольствие. Тем более что происходили под пиво.

Оба – Илья и Роман – были родом из дальней провинции, оба по юности независимо друг от друга много попутешествовали, много чего повидали, а теперь уже лет пятнадцать жили в Москве, получили высшее образование, женились, обзавелись детьми, квартирами; работали в редакциях еженедельных газет. Мечтали о командировках, но командировок в их газетах почти не случалось: информация собиралась по Интернету или от корреспондентов на местах, да и информации особой было негусто, так как газеты имели литературно-аналитический профиль.

Роман и Илья являлись писателями. Поэтому и попали в свое время в Москву – поступили в Литературный институт, там и познакомились.

Писали, как и подобает серьезным русским писателям, мало и долго; раз-два в год в журналах появлялись их рассказы, повести, иногда удавалось выпустить книгу. В определенный период их активно приглашали за границу – Романа в основном в Германию, а Илью во Францию, – устраивали их чтения, но потом как-то перестали. И вскоре после того, как эти поездки прекратились, они и стали сидеть над картами, попивая пиво, хрустя сухариками. Вяловато мечтая.

А вокруг бегали дети, в соседней комнате жены рассматривали в компьютере фотографии, сделанные во время воскресных прогулок, на детсадовских утренниках, школьных праздниках…

Однажды, в по-московски темный, дождливый день, Илья вывел Романа на лоджию, плотно притворил дверь и сказал:

– Не пишу ничего. Два месяца ни строки не получается. Пишу и стираю, пишу и стираю. Не могу. И страшно знаешь как?!

Роман кивнул сочувствующе, грустно закурил сигарету; собрался было посоветовать: «А попробуй написать о том, что не можешь писать. Постарайся психологически показать ситуацию», – но вовремя понял, что это пошло. Удержался. Еще покивал, посмотрел в окно, за которым был тихий перекресток Второй и Четвертой Рощинских улиц, аскетичные желтые пятиэтажки тридцатых годов постройки. По тротуарам брели редкие, съежившиеся от ветра люди… Посмотрел и сказал:

– Надо ехать.

– Да-да! – задрожал Илья. – Ехать! Понимаешь, нужен толчок…

– Пошли, женам скажем. – Роман раздавил в пепельнице окурок. – Действительно… И у меня ведь тоже… Вымучиваю дерьмо всякое.

Собрали с пола карты, залпом допили из бутылок пиво и тогда уж объявили женам, что им необходим поезд, новые пейзажи, новые люди, новые слова.

Жены поначалу горячо поддержали, потом обиделись, что хотят ехать без них, без детей, и потребовалось объяснять, трудно, подробно, что без этой поездки, диковатой, мужской, на них, как на писателях, можно ставить крест.

– И куда вы собрались? – спросила одна из жен.

– Куда?.. – Роман с Ильей растерялись, в головах обоих замелькали причудливые названия неведомых городов, и одно из них Илья озвучил:

– Чухлома. В Чухлому поедем. На выходные.

– О! Это где расписные игрушки?

– Игрушки в Хохломе. А в Чухломе ничего нет интересного. Райцентр обычный… Название только.

И в тот же день, чтобы не передумать, они помчались на Ярославский вокзал за билетами.

Билеты купили до города Галича – до Чухломы железной дороги не было – на поздний вечер пятницы. Поезд «Москва – Абакан». И сразу же обратные – на дневной до Москвы.

– Удобно, – радовался Роман, пряча свои билеты в обложку паспорта. – Хотя можно было куда-нибудь в другое место.

– Какая разница, – отмахнулся Илья, – мне хоть куда сейчас…

На привокзальном рынке взяли по бутылочке «Бочкарева» и, поглядывая на выставленные в витринах ларьков диски с эротикой, стали пить.

– Вкусное пиво.

– Да-а.

И даже вечер после пасмурного, ветреного дня выдался каким-то приятным – солнце на краю неба проглянуло, воздух замер. Ощущение было, что не конец ноября сейчас, а середина марта, и только-только сошел снег.

– Так, – очнулся Роман, – пора к женам и детям. Заберу – и домой. Завтра же понедельник…

Илья вздохнул:

– Целая неделя еще.

– Ничего-о, зато потом!..

В пятницу Роман освободился пораньше, плотно поужинал. Жена нажарила ему в дорогу пирожков с фаршем, наполнила термос чаем, вытащила из заначки две банки сардин в масле, какие-то орешки… В общем, вместе с запасными носками и свитером полная сумка вещей получилась.

– Да зачем столько всего?! – изумился Роман. – Я же не в тайгу на месяц. Так, съездим туда-сюда.

– А вдруг что случится? – И до самого порога жена зорко следила, чтобы он ничего не оставил, не выложил…

Через час, купив по пути бутылку «Старого Кенигсберга» и упаковку пластиковых стаканчиков, бродил перед расписанием движения поездов, ожидая Илью.

Тот появился за двадцать минут до отхода поезда, одетый в полушубок, ватные штаны. На ногах валенки в галошах, на голове – собачья шапка, за спиной – огромный туристский рюкзак.

Роман снова поизумлялся, на этот раз виду товарища. Сам он был в пальто, черных джинсах, демисезонных ботинках, и планов Ильи «заночевать под елочкой» не разделял.

Влезли в поезд, кое-как уместили рюкзак под сиденьем, сняли верхнюю одежду. Еще до того как тронуться, выпили по сотенке коньяку, а потом, когда поехали, – еще. За удачу.

Соседи по плацкартному отсеку оказались немолодыми, усталыми и вскоре легли спать. А Роман с Ильей долго сидели в полутьме, молча смотрели в окно. Там проплывали Сергиев Посад, Александров, Ростов…

Вспомнили, что надо предупредить проводницу, чтоб разбудила перед Галичем. Побежали, нашли, предупредили. Еще выпили, сняли обувь и уснули на голых полках – на постельное белье решили не тратиться.

А просыпаться было тяжело – зря выпили и так поздно легли. Бестолково тыкались на узком пространстве меж полок, вздыхали, то и дело тянулись к стоящей на столе бутыли «Аква Минерале». Головы побаливали, глаза слипались, руки не слушались.

– Ребята, – громко зашептала проводница, – готовы? Давайте-давайте, две минуты поезд стоит!

– Идем, сейчас вот только…

Собрались кое-как, пихая впереди огромный рюкзак, пробились в рабочий тамбур. И поезд как раз остановился. Проводница открыла дверь, скрежетнула спускаемой подножкой.

– Ну, до свидания.

– Счастливо, ребята.

Спрыгнули на перрон и с минуту стояли жмурясь – даже в мути раннего утра ослепительно белел снег.

– А в Москве слякоть до сих пор. Неделя до календарной зимы.

– В Москве давно уже хрен знает что…

Закурили. Роман посмотрел в ту сторону, куда ушел поезд. Сказал:

– Еще двое с половиной суток на нем – и, считай, моя родина.

– А если на нем до Новосиба, а потом на юг двести километров – моя, – добавил Илья.

На перроне было пусто, зато на станции – тесно. На лавках сидели и чего-то ждали люди. Темные, большие, несдвигаемо-монолитные в своем ожидании. Правда, и суетящиеся имелись – суетились в основном коренастые парни в кепочках и кожаных куртках; в Москве такого вида ребята исчезли лет десять назад.

Опасливо косясь на них, Роман с Ильей пробрались к свободному пятачку у стены. Поставили рюкзак. Немного повеселили друг друга, пошутив по поводу висевшей над головой картины – Владимир Ильич Ленин на дощатой трибуне, в окружении алых стягов что-то страстно говорит. «Вот тебе и местная достопримечательность». – «Колхозником себя ощущаю пятидесятых годов».

– Что ж, – бодро, видимо, наконец проснувшись, сказал Илья, – схожу узнаю насчет автобуса до Чухломы. Посмотришь за рюкзаком?

– Давай.

Илья ушел, а Роман стал поглядывать на людей, обстановку станции. Поглядывал не прямо, не затяжно – Москва отучила от этого, – а быстро и вроде бы мимо. И вспомнился автовокзал в родном районном городишке: сидели, а то и лежали там, в таком же полубараке на лавках, в темное одетые люди, терпеливо, без нервов ожидая то ли автобуса, то ли еще чего. Может, какого-нибудь события, которое изменит их судьбу. Одни молчали, другие тихо переговаривались или подробно, но не занудно рассказывали.

Роман любил подсесть к таким рассказывающим и послушать и многое узнавал о людях, о жизни. Кое-что стало сюжетами его первых рассказов, которые он написал в начале девяностых; однажды отнес несколько в местную газету, состоявшую из коротеньких новостей, объявлений, поздравлений и некрологов; главному редактору рассказы понравились, она их поставила, а потом посоветовала Роману попытаться поступить в Литературный институт: «Что вам здесь? Вам пробиваться надо». И через полгода он сидел с родителями на жесткой лавке – ждали автобуса до ближайшей железнодорожной станции.

И Илья наверняка из такого же барака в Литинститут уезжал – родом он из маленького городка на Северном Алтае, вряд ли вокзал там из стекла и бетона…

С ближайшей к Роману лавки одновременно, но не сговариваясь, как-то по отдельности, поднялись мужчина и женщина. Пошли к двери, противоположной двери на перрон. Роман скорее подтащил к лавке рюкзак. Уселся широко, на два места.

Прикрыл глаза, но к происходящему вокруг прислушивался напряженно. Ловил голоса, фразы, пытался найти что-нибудь колоритное, зафиксировать в памяти. Ничего не было, лишь невнятный гулдеж, вздохи, зевки, хлопанье дверей. По полу то и дело прокатывались волны холода, и у Романа постепенно стали коченеть ноги. Он сжимал-разжимал стиснутые туфлями пальцы, жалел, что не купил сапоги на меху. Хотя в Москве они не очень-то и нужны – добежал от дома до метро, от метро до работы; магазины, редакции журналов и издательств, Центральный дом литераторов, школа, где учились дети, тоже находились неподалеку от дома или станций метро. Замерзнуть не успевал.

– А, вот ты! – испуганно-обрадованный голос Ильи. – Смотрю, нет…

Роман разлепил отчего-то слезящиеся глаза, подвинулся. Илья сел рядом.

– Автобус через час почти. Билеты при посадке.

– Куда подходит?

– Да сюда, к вокзалу.

– М-м, вокза-ал… – На Романа наваливалась дремота, хотелось в свою квартиру, лечь на тахту, накрыться теплым одеялом… Чтоб взбодриться, предложил: – Что, по пятьдесят?

– Можно.

Незаметно, опасаясь милиционеров или какого-нибудь алкаша-попрошайку, разлили остатки коньяка по пластиковым стаканчикам.

– Ну, за продуктивную поездку.

Выпили.

После коньяка Романа потянуло курить. Вышел на улицу – так сказать, в сторону города. Там оказалась небольшая, зажатая напоминающими сараи зданиями площадь, на которой тарахтел «пазик» с табличкой в окне «Галич – Сусанино». Рядом с ржавой, забитой мусором урной двое парней в кепках спорили и, видимо, готовились к драке.

– Ты не имеешь права, понял?! – наскакивал один. – Не имеешь!

– Да с чо ты взял? Никому я ничо не должен, – отпихивался второй.

– Ты не имеешь права так поступать!

Удивляясь, что парни на грани мордобития не матерятся, а, если записать их слова просто на бумаге, выражаются вполне интеллигентно, но все же боясь быть втянутым в их разборку, Роман быстро выкурил сигарету и вернулся на станцию.

Илья перебирал бумаги – несколько листов формата А4 с тускловатым, отпечатанным на струйном принтере текстом.

– Ром, – протянул один из листов, – пробеги вот это. Пока делать нечего.

– А что это? – Как всегда, когда ему предлагали рукопись, Роман почувствовал тоску.

– Ну, глянь. Мнение твое интересно.

Роман стал читать:

«Я люблю оружие. Мне нравится винтовка, так же, как нравится скрипка, яхта и прочие предметы, имеющие форму, доведенную до предельного совершенства. – Покосился в низ листа; к счастью, текст оказался короткий, просто напечатан был четырнадцатым кеглем. – Уметь держать в руках хорошую винтовку – это много для мужчины. Держать в руках, так естественно, как женщины держат детей. И винтовка обязательно должна быть своя, личная. Имея винтовку, мужчина не пойдет вешать записку с угрозами на дверь коммерческого киоска, где ему продали просроченное пиво. Я говорю не о вооруженной расправе, а о той ответственности за свои действия и о чувстве достоинства, которые появляются у мужчины, если он держит в руках винтовку».

– Ничего, очень даже ничего, – сказал Роман, из приличия сразу не возвращая лист, а покачивая его в руке. – А что это?

– Да вот, решил написать историю своего карабина.

– М-м, интересно.

У Ильи в комнате, между книжных шкафов, находился стальной сейф для оружия. Обосновавшись в Москве, Илья привез с родины старый фамильный карабин, перед тем долго собирая какие-то справки, получая разрешения, проверяясь у психиатра. Мечтал бродить по подмосковным лесам. Стрелять – не стрелять, но – охотиться. Лучший, говорил, отдых для души… Может, и съездил несколько раз, а в основном использовал карабин, чтоб детей веселить – стрелял капсюлями в форточку. Дети визжали от восторга.

– …Карабин-то еще дедовский, – тихо, будто стараясь, чтобы посторонние не услышали, рассказывал сейчас Илья. – А он охотником-промысловиком работал. Еще в тридцатые годы. И я сам не слышал от него, но вроде из этого карабина бандита застрелил…

– Интере-есно, – перебил Роман. – Ты лучше напиши, а я потом прочитаю. А то ведь выговоришься – и остынешь.

– Ну да… Может, еще по капле?

– У меня кончилось.

– Да нет, – Илья скорей стал расстегивать рюкзак, – у меня есть. Виски, водку?

– Давай виски. Водку успеем еще.

Думали, что за места в автобусе будет битва, но пассажиров оказалось человек десять.

– Странно, утро субботы, и никого, – удивился Илья, – у нас, помню, из города было не выехать. Все по деревням к родным…

– Денег, наверно, нет у людей.

– Наверно.

Заняли сиденья в конце салона. Было холодно – «пазик» еще не прогрелся. Пришлось глотнуть виски прямо из горла. Зажевали пирожками.

– Вкусные, – похвалил Илья, – жареные. Не люблю московские печеные.

– Да, особенно когда с мясом, а тесто сладкое. Отвратительно. А один раз, – оживился, стал вспоминать Роман, – приехала журналистка из Гамбурга. Со мной интервью делала. И пригласила в ресторан «Пушкин». Знаешь, на Тверском бульваре?

– Знаю. Дорогой, говорят, ужасно.

– Цены запредельные, – с удовольствием подтвердил Роман. – И я заказал окрошку. И ей посоветовал. Жарко было, думаю, окрошка – само то. Ну и приносят эту окрошку. Я хлебнул, и чуть не вырвало. Представь – сладчайший квас, без газа, без брожения, а в нем колбаса, огурцы…

Илья сморщился, прикрыл рот ладонью, замотал головой. Роман решил не досказывать.

Выехали за город, и водитель включил магнитофон. Из динамиков зазвучала песня группы «Золотое кольцо». Две старушки тут же стали подпевать:

Ты скажи, ты скажи,

Чо те надо, чо те надо,

Может, дам, может, дам,

Чо ты хо-о-шь…

Илья с Романом смотрели в окна. Там, вдалеке, синели ели, а вдоль дороги были или пустоши, или торчали хилые голые деревца. Лежал сероватый снег, и не верилось, что здесь бывает солнечно, весело, растет трава, цветут цветы… Роману тошно стало смотреть, отвернулся. Кольнуло раскаяние, что уехал из дома, так глупо тратит выходные. И ведь не отдохнет к понедельнику… Достал из бокового кармашка сумки свой старый блокнот, стал листать.

Этот блокнот всегда помогал ему коротать время в очередях в детской поликлинике, во время длительной поездки в метро, на скучных литературных вечерах. Он путешествовал взглядом по страницам, вспоминал людей, чьи номера телефонов были когда-то торопливо записаны, но так и не понадобились, читал цитаты или собственные мысли, наверняка казавшиеся, когда фиксировал, очень важными и глубокими, но так, за редким исключением, не вошедшие ни в повести, ни в рассказы… Вообще, он замечал, что записанное на бумаге быстро отмирает в душе, а то, что остается в голове, не дает покоя годами и в итоге прорывается в текст.

Но читать запечатленное в блокноте было интересно. Интересно и как-то по-особенному грустно – словно возвращаешься в хорошее, невозвратное прошлое.

«Все, кто отпустил бороду, начинал со щетины.

Познать мир на современном уровне.

Цепляясь за ниточку сознания.

Ее мягкий журчащий голосок раздражал сильнее бормашины.

При виде счастливого человека всем стало скучно (А. Чехов).

Враги человека – его домашние (из Еванг.).

“Стреляться не с кем! Не с кем стреляться!” – провопил он и выстрелил сам в себя.

Побочки любви.

Хоть гирше та инше (укр. посл.).

Заговоривший человек должен быть выслушан.

Свиная щетинка на голове.

Неконтролируемое сочувствие.

Посмотри на Париж с Монмартра. Это же груда костей!»

Роман остановился на последней записи, вспоминая, его ли это собственная мысль или цитата. Скорее всего, цитата, но почему тогда не указан источник?.. Сам он однажды побывал в Париже – получил такую своеобразную премию за свою прозу: поездку в Париж на пять дней. И, глядя на город со смотровой площадки на Монмартре, вполне мог подумать, что здания – почти все белые, из известняка, – напоминают старые, выбеленные солнцем, запыленные ветром кости. Но, может, не подумал, а услышал это от стоявших рядом, тоже премированных поездкой, молодых писателей-острословов. Или вычитал где-нибудь у Перрюшо, у Мопассана, Селина, Гюисманса… Вот вставит куда-нибудь в повесть, а бдительный критик обнаружит и раструбит: «Это он украл! Ай-ай-ай!» А мысль-то хорошая, точная…

То ли на самом деле путь оказался короток, то ли блокнот помог, но Роман не успел истомиться в автобусе и даже удивился, что так скоро приехали.

В первый момент города не увидели. Лишь пятиэтажное здание рядом с автобусной остановкой, напоминающее то ли общежитие, то ли больницу. А вокруг только высокие сугробы.

Лишь затем стало ясно, что за сугробами скрываются домишки, заборы, навесы с поленницами.

Было непривычно тихо, хотя звуки, конечно, раздавались. Но главенствовала тишина, и она впускала в себя звуки, как гостей. Они не заполняли собой все, к чему привыкли Роман и Илья в Москве.

– Кла-ассно, – выдохнул Илья. – Сразу захотелось засесть, что-нибудь такое начать.

– Давай номер снимем в гостинице, и засядешь. В понедельник позвони в газету, скажи, что отпуск берешь на месяц. О твоей семье я позабочусь.

Посмеиваясь, грустновато пошучивая над своим писательским призванием, вспоминая Юрия Казакова, пошли по, видимо, одной из главных улиц в сторону вероятного центра. Расспрашивать жителей, где гостиница, где какие достопримечательности, не хотелось. Так шли, гуляя, оглядываясь по сторонам, стараясь впитать в себя новое.

По пути попалась избушка с вывеской «Кафе».

– Кофейку надо бы, – сказал Роман.

– Да, взбодриться…

Вошли, заказали кофе.

– А кофе нет, – удивилась такому заказу немолодая, но тугощекая, миловидная продавщица. – Чай есть, очень вкусный.

– Чай так чай. И… и можно, мы свои пирожки поедим?

– Да пожалуйста.

Стояли за высоким столиком, поглядывали в окошко на пустынную, покрытую спрессованным снегом улицу. Громко отхлебывали горячий, не из пакетиков, а из заварника, чай… Роману хотелось поговорить с женщиной, понимал, что поговорить нужно для работы – выудить сведения о городе, какую-нибудь, может быть, историю, но московская привычка не общаться с незнакомыми, мешала. Единственное, что пришло в голову, это задать дежурный вопрос:

– А снег-то давно у вас?

– Да уж с месяца полтора. В сентябре таял, а с октября – лежит, – охотно ответила продавщица.

– А в Москве слякоть и слякоть. И новогодние елки уже везде понаставили.

– Так вы из Москвы?

Роман как-то виновато кивнул, а Илья уставился в окно, обняв ладонями чашку с чаем. Так обнимают горячее намерзшиеся, наконец оказавшиеся в жилье или у костра таежники…

– Мы писатели, – объяснил Роман. – Решили вот съездить… Не были еще в Чухломе.

– У нас много чего интересного. И озеро какое, и монастырь, музей у нас есть, имени Писемского, тоже писателя. И обязательно чу́хломского, – продавщица сделала ударение на первом слоге, – карася попробуйте. Вку-усный!

– Чухломской карась… М-м, надо не забыть. Спасибо. – И Роман повернулся к Илье. – Что, пойдем?

Тот с детской завороженностью все смотрел в окно.

– Илю-ух, пора просыпаться.

– А?

– Пойдем дальше. Снимем гостиницу, достанем ручки и засядем.

– Нет, – не понял шутки Илья, – лучше погуляем.

– Ну жильем-то нам надо обзавестись. Вдруг сейчас толпа каких-нибудь художников подвалит, все места займет. Или уже.

– У нас зимой мало кто бывает, – серьезно сообщила продавщица. – Мы не Галич, где все время туристы.

Центр оказался буквально в ста метрах от кафешки. Рядок двухэтажных каменных домиков позапрошлого века с орнаментами из кирпичей (под кровлей кирпичи лежали уголками, над окнами – полукругом). Такие же домики были и в родном городе Романа, но там они перемежались с пятиэтажками брежневских времен, а здесь составляли единый ансамбль. Даже рекламных щитов не было, вывески же оказались скромны и тоже словно из далекого прошлого: «Цветы», «Продукты», «Ателье “Силуэт”», «Ткани», «Аптечный пункт». Немного даже удивляло отсутствие твердых знаков в конце слов и ятей.

Гостиницу нашли без посторонней помощи. Да и трудно было ее не заметить – выделялась размерами и своеобразием: первый этаж каменный, а второй – деревянный.

Оформление происходило долго. Женщина в окошечке тщательно, с удовольствием заполняла карты гостя, выбирала номер, что-то отмечала в своих бумагах. Даже поинтересовалась целью визита.

– Мы писатели, – сказал Роман. – Хотим изучить Чухлому.

– Чу́хлому, – быстро, но без раздражения поправила женщина, переставив ударение с третьего на первый слог.

– Да… И, может быть, что-то написать. Город-то, как мы уже успели заметить, симпатичный.

– Понятненько. Что ж, милости просим. – Женщина с приветливой улыбкой подала паспорта и ключ. – Чайник-то нужен?

– Что?

– Чаёк будете пить?

– Да-да, конечно! – закивал Илья.

Женщина всунула в окошечко железный электрочайник годов семидесятых.

– Только чаю у нас нет. – Роман глянул на Илью. – Нет?

– У меня имеется, – наклонилась куда-то вбок женщина. – По рублю за пакетик. Или вам заварки?

– Нет, лучше в пакетиках. Удобней. И сахару, если можно…

Комната была узкая, прямоугольная, без излишеств. Две койки, две тумбочки, стол. Выцветший натюрморт на стене.

– Ну ничего-о, – иронично покривил губы Роман. – Почти как в литинститутовской общаге.

Развеселила поделка-украшение на столе. Этакий букет, сделанный из пластиковых бутылок. Как-то причудливо они были порезаны, соединены, склеены – даже не сразу поймешь, что цветы, листья, стебли, сама ваза собраны из кусочков обычных бутылок из-под колы, газировки, пива.

Стукнув в дверь, вошла женщина с постельным бельем. Роман тут же спросил:

– А это кто у вас такой умелец?

Женщина глянула на букетик:

– Да дочка технички. А что, убрать?

– Нет-нет, наоборот. Прикольно.

Оставшись вдвоем, чуть-чуть выпили. Илья стал разбирать рюкзак. Там оказался кофр с фотоаппаратом, два спальных коврика, топорик, ножовка, бутылка водки, целлофановый пакетик с сухим спиртом.

– Зачем ты это набрал? – все удивлялся Роман.

– Вдруг что. Может, в лесу ночевать придется.

– Хорош пугать. Давай еще хлопнем по пятьдесят и рванем вдоль по улице. Двенадцатый час как-никак.

Решили застелить постели, чтобы вечером не возиться. Белье оказалось накрахмаленным, приятно хрустящим, но серым, цвета «серебристый металлик», как пошутил Илья.

– Это ж сколько ему лет? – снова удивился Роман. – Писемский, наверно, на нем еще спал.

Илья поддержал:

– Писемский не Писемский, а Александр Зиновьев – вполне мог.

– Он что, тоже отсюда?

– В этом районе родился. В одной из деревень.

Воздух был непривычно чистый, и этим доставлял некоторые неудобства, – Роману с Ильей все время казалось, что его не хватает, в легкие поступает какая-то пустота. И, поднимаясь по улице в гору, они даже остановились отдышаться. Тем более что Илья захватил с собой рюкзак.

Слева внизу лежало широкое белое поле озера. Почти круглое. Противоположный берег не различался, но справа вдалеке виднелись купола.

– Авраамиев Городецкий монастырь, – щурясь, сказал Илья. – Я читал, что уникальный…

– Нам дотуда не дойти, – перебил Роман, закуривая, чтобы чем-нибудь наполнить легкие. – Километров десять.

– Да, где-то так. Может, завтра по утречку сбегаем.

– Посмотрим…

Честно говоря, «бегать» куда-то Роману не хотелось. Вообще, то ли от выпитого, то ли от смены обстановки, все сильнее тянуло спать.

Городок, куда попали, был действительно симпатичный, но наверняка скучный. Что тут может быть особенного? Вон, впереди по улице, на горке, церковь. Колокольня, напоминающая многие московские колокольни, но менее нарядная, недоделанная будто: поверху красиво, кокошники или как там это называется, а чуть ниже – просто стены… Дома эти – двухэтажные, хоть и приятные глазу, но Роман насмотрелся на них в родном городе… Природа вокруг, огромное заснеженное озеро, небо от горизонта до горизонта, но ведь не будешь же на всё это часами любоваться. Хотя если бы домик тут купить и приезжать на выходные…

Нет, на выходные не получится – ночь сюда, ночь обратно: больше устанешь, чем отдохнешь. А вот если получить какую-нибудь солидную премию, с изданием книг процесс наладить, то можно бы поселиться. Одному. Семья пусть в Москве, а он – здесь. Встречать жену и детей раз в месяц на остановке, а раза два в год приезжать в Москву. В полушубке, шапке-ушанке. Как Илюха сейчас. И в таком виде – по редакциям рукописи отдавать, в издательствах договоры подписывать. А по вечерам заваливаться на поэтические вечера, к какой-нибудь Анне Русс, и наводить там шороху… Через два-три дня возвращаться сюда, в тишину, раскрывать чистую тетрадь и писать, писать, потом набирать на компьютере, править, распечатывать на принтере, класть рукопись в папку с завязками и, надев полушубок, шапку, садиться в автобус.

И Роман вкратце поделился своими мыслями с Ильей. В шутливой форме сказал, но Илья отнесся неожиданно серьезно и с энтузиазмом стал поддерживать.

– Ладно, – пришлось его останавливать, – ты что… Деньги-то где взять хоть для будки? С собой вот полторы тысячи наскреб, у жены пять. Два месяца по квиткам не плачено… Пошли.

Увидели музей – двухэтажное (конечно) мрачное здание из красного, но почерневшего от времени кирпича, – вошли.

Сразу за дверью их встретили две служительницы. Одна пожилая, почти старушка, другая – молодая, симпатичная, светло-русая. Уставились на посетителей растерянно.

– Здравствуйте! – заулыбался Илья. – Осмотреть можно экспозицию?

Пожилая стала суетливо искать билеты. Молодая куда-то побежала… Роман огляделся, увидел на стене несколько портретов. Портреты были старинные, потемневшие, написанные явно неважным художником – лица изображенных людей имели карикатурный вид, непропорциональные черты. А может, изображенные в самом деле были такими – какой-нибудь вырождающийся дворянский род.

Помня, что Илья купил билеты на автобус (за гостиницу заплатили порознь), деньги в музей выложил Роман. Вход стоил тридцатку.

– Вам с экскурсией или сами посмотрите? – спросила пожилая. – На цену не влияет.

– Тогда с экскурсией. Чем больше соберем сведений, тем лучше.

Служительница насторожилась:

– Каких сведений?

– Ну, о городе вашем, районе. – И, видя, что тревога женщины только усилилась, Роман стал объяснять: – Мы из Москвы приехали, писатели.

– Да?.. И с какой целью?

– В смысле? Приехали?.. С городом ознакомиться. Может, повесть напишем, вся Россия узнает.

Тут вернулась молодая, запыхавшись, выпалила:

– Можно начинать осмотр.

– Оксана, – то ли суховато, то ли ответственно сказала пожилая, – молодые люди – писатели. Проведи, пожалуйста, экскурсию.

Оксана расцвела, взяла со стола указку:

– Пожалуйста!

Впрочем, осматривать особенно было нечего – традиционный набор краеведческих музеев. Выделялись лишь коллекции женских головных уборов (правда, выцветших и пыльных) и стеклянных бутылок разнообразной формы.

– А эти портреты, – приподняла указку экскурсоводша к тем картинам с карикатурными лицами, – из усадьбы Катениных, находившейся…

– О, как скучны статьи Катенина, – автоматически произнес Роман одну из самых распространенных в Литинституте поговорок: так там обычно отвечали на вопрос, понравился ли такой-то текст такого-то студента.

– Павел Александрович Катенин, – голос Оксаны стал звеняще строгим, – замечательный русский писатель, критик, переводчик. Это именно о нем Александр Сергеевич Пушкин сказал в своем бессмертном романе в стихах «Евгений Онегин»: «Там наш Катенин воскресил Корнеля гений величавый». И вообще отношения Пушкина и Катенина отмечены какой-то особой теплотой и взаимной симпатией. Хотя они принадлежали к разным направлениям русской литературы – Пушкин был членом прогрессивного «Арзамаса», а Катенин являлся сторонником ревнителей русского языка. Но именно Катенина Александр Сергеевич призывал в одном из писем: «Голос истинной критики необходим у нас; кому же, как не тебе, забрать в руки общее мнение и дать нашей словесности новое, истинное направление?» По одной этой цитате видно, насколько Пушкин ценил литературный талант Павла Александровича Катенина.

В музее было очень жарко натоплено (именно натоплено – воздух попахивал печкой), Роман почувствовал, что его развозит; слушать становилось все тяжелее, глаза слипались, нижнюю челюсть выворачивала зевота. Но приходилось расплачиваться за обидевшую экскурсоводшу поговорку. Стоять и, пялясь на портреты, узнавать ненужные, в сущности, подробности.

– В одном из писем к Катенину Александр Сергеевич признавался: «Наша связь основана не на одинаковом образе мыслей, но на любви к одинаковым занятиям». И узнав, что Катенин оставил поэзию, которую Пушкин назвал «общей нашей любовницей», Александр Сергеевич неоднократно советовал Павлу Александровичу к ней вернуться. Или же всерьез заняться драматургией. «Ты сделаешь переворот в нашей словесности, – писал он, – и никто более тебя того не достоин». – Оксана перевела дух и с новым жаром продолжила: – Но надо сказать, что личное общение Александра Сергеевича и Павла Александровича, – эти частые называния имен-отчеств прокалывали Роману мозг, как иглы, – прерывалось на многие годы. Сначала Пушкин был сослан в южную ссылку, затем Катенина отправили за вольнодумство в ссылку в Кологрив. Нужно отметить, что Павел Александрович был близок к декабристскому движению, и только то, что он был выслан из Петербурга за три с половиной года до декабристского выступления, уберегло его от каторги…

– Ясно, – перебил Роман. – Спасибо вам за экскурсию, за…

– Простите, знаете, – в свою очередь перебила экскурсоводша, – очень обидно, когда человек – человек без всяких преувеличений выдающийся – для большинства людей ассоциируется лишь с каким-то анекдотом, иронической фразой…

– Что ж делать, – опять перебил Роман, – такова природа людей. – И обратился к Илье: – Ну что, пора нам? Еще церковь осмотреть.

– Вы хотите побывать в Успенской церкви? – обрадовалась Оксана.

– Ну, в той, на горочке.

– У Успенской церкви очень трагическая, но и счастливая судьба. Счастливая в первую очередь благодаря жителям Чухломы.

– Да?

– После Великой Октябрьской… – Экскурсоводша кашлянула и поправилась: – После Октябрьского переворота, как известно, началась борьба с религией. Многие церкви были закрыты, разрушены…

– Да, это мы знаем.

– Тучи сгустились и над нашей Успенской церковью. Ее то собирались снести, то устроить в ней общежитие. И здесь с самой лучшей стороны проявили себя женщины Чухломы – они прятали ключи от церковных дверей, вставали живой стеной вокруг своей святыни. – Экскурсоводша разволновалась, стала говорить быстрее и от этого не совсем грамотно. – Тогда власть пошла другим путем – ввела огромный налог на здание церкви. Люди продавали свое имущество, чтобы его уплатить. И в тысяча девятьсот сорок шестом году произошла победа – богослужение в Успенской церкви было возобновлено.

– Прекрасно! – выдохнул Роман и потянул пребывающего в каком-то странном, сонно-зачарованном состоянии Илью к выходу. – Нам пора, к сожалению.

Оксана опечалилась:

– Очень жаль. У нас ведь еще экспозиция, посвященная замечательному русскому писателю Алексею Феофилактовичу Писемскому, начинаем собирать материалы, связанные с блистательным русским артистом Михаилом Пуговкиным. У нас уже есть, – она пошла вслед за Романом и Ильей, – несколько предметов. Также собираем экспозицию о нашем земляке, выдающемся философе Александре Зиновьеве… Да, вы не знаете! Ведь недавно было установлено, что корни первого космонавта Юрия Алексеевича Гагарина – тоже с чухломской земли! Его прадед жил в деревне Конышево…

– Фуф! – Роман скорей натянул шапочку на вспотевшую голову. – Надо посидеть, пивка, может, выпить. А?

– Можно посидеть, – бесцветно отозвался Илья, – а можно пойти.

– Куда?

– Куда-нибудь. Какая разница…

Роман огляделся.

– Церковь осматривать не будем, все про нее нам уже известно… Так, рядом с гостиницей я закусочную видел. Пообедаем горяченьким заодно.

Закусочная отличалась от большинства городских построек: классическая стекляшка семидесятых годов, окна от крыши до земли.

Открыли тоже стеклянную (из оргстекла, видимо) дверь, вошли. Потоптались, сбивая с обуви снег.

То ли от топота, то ли от самого факта появления людей из-за единственного занятого стола вскочили двое парней. Молодых, лет двадцати пяти. Уставились на Романа с Ильей ошалело и выжидающе. Третий, седой и грузный, оставшись сидеть, тоже смотрел на вошедших, но спокойно. Посмотрел, оценил, сказал:

– Туристы, сука.

Молодые облегченно упали на стулья. Один из них, схватившись за пустую пивную кружку, вяло удивился:

– На хрена в такую погоду по лесу лазить?

Немного оправившись от испуга (испугались, конечно, подобной встрече), Роман с Ильей прошли к стойке. Точнее, к раздаче, как в старых столовых. Изучили висевшее на стене меню.

– Поджарка, бефстроганов, котлеты по-полтавски, карась жареный…

– Давай карасей попробуем, – предложил Илья. – Я читал, что уникальные какие-то.

Роман усмехнулся:

– Ты, вижу, подготовился к поездке. И про Зиновьева знаешь, про монастырь.

– Я еще про терема знаю. Тут в лесу стоят брошенные терема. Судя по фотографиям – уникальное что-то.

– Мда…

Заказали по карасю с картофельным пюре, хлеба и по кружке «владимирского пива». Так было указано в меню.

Уселись. Илья долго устраивал у ножки стола то и дело валящийся рюкзак. В конце концов аккуратно положил набок.

– Симпатичная стекляшечка, – оглядел зал. – И цены смешные. Вот тут, Ром, и будешь обедать после утреннего писанья. Потом прогулка, и – снова за стол.

– Спасибо, прекрасная перспектива. Особенно завсегдатаи приятные. – Роман покосился на замершую над пустыми кружками троицу.

Симпатичная, нет, скорее, свежая и соблазнительная этой свежестью официантка принесла пиво. Пенное, ярко-желтое. Сказала улыбающимся, звонковатым голосом:

– Караси жарятся.

– Прекрасно, прекрасно.

Она пошла к двери возле раздачи, за которой, видимо, была кухня, и Илья с Романом проводили ее взглядом.

– Классная девушка, – вздохнул Роман. – Лет двадцать.

– М-м… – Илья отхлебнул пива. – И что ждет ее? Я всегда в таких случаях вспоминаю официантку из «Адама и Евы». Помнишь?

– Это из казаковского рассказа, что ли?

– Да… Помнишь, там главный герой, художник, в начале сидит в привокзальном ресторане или вообще каком-то пристанционном, и его обслуживает красивая официантка. И он, пьяный, ей золотые горы обещает, что приедет, что будет ее рисовать, а она усмехается, кивает, и обоим понятно, что ничего этого не будет. И он знает, что ей это говорили сотни подобных ему, пьяных и тоскующих по чему-то такому. – Илья крутанул в воздухе кистью руки.

– Угу, – произнес Роман, – трагично.

– Скорее безысходно.

Пиво было вкусным, хотя и непривычно горьковатым, с сильным привкусом солода.

– Как из цистерны.

– Во! А помнишь эти желтые цистерны? – неожиданно оживился Илья. – Какие к ним очереди стояли? Мне тогда казалось, а мне лет десять было, что вкуснее пива ничего нет, а попробовал – гадость. Теплое, противное… Бр-р! Потом, уже подрос когда, вино пил, а на пиво не мог даже смотреть.

– Я тоже пиво не любил. Но теперь, когда домой, ну, – Роман поправился, – на родину приезжаю, пью литрами. Разливное именно, местное. В Москве бутылку выпил – и растекся, потом после еще двух-трех вроде приходишь в себя, но давит, грузит. А от того – просто хорошо.

– М-м, да-а…

Официантка принесла поднос с карасями и гарниром. Илья неожиданно для Романа с ней заговорил:

– Девушка, не могли бы нам подсказать. Если знаете… Мы сами не местные.

– Я вижу, – улыбнулась девушка и тут же как-то тревожно глянула в сторону столика, где сидела троица.

– Вы не знаете, здесь где-нибудь домик не продается? Хотим вот…

– Да ладно, Илюх. – Роман слегка пихнул его. – Шутки это всё.

– Даже не знаю, – сказала девушка. – У меня сестра в том году купила квартиру…

– И за сколько?

– Двадцать пять тысяч.

– Долларов?

– Да нет, – официантка хохотнула и снова глянула в направлении того столика, – рублей.

– Мгу! Это же копейки. – Илья даже поежился. – А больше не знаете?

Девушка подумала.

– В Носово, кажется, дом продают. Видела объявление.

– И далеко это Носово? А?

– Да нет. На трассу на Солигалич выйдете, и – справа. Там свороток. Километров пять от трассы.

Илья взглянул на Романа:

– Сбегаем?

– Ну ты что?! Куда, неизвестно, зачем…

– Там хорошая дорога, – вдруг стала уговаривать официантка, – летом мы часто гуляем… Объявление вот тут, у магазина висит. Вчера видела.

– Спасибо, конечно, – усмехнулся Роман, – но, понимаете, это мы так. Мы писатели, из Москвы. И у нас разные фантазии…

– Сбегаем, сбегаем, – перебил Илья. – Может, я куплю. Получу гонорар или что-нибудь, и будет дача.

– Да какая дача?! Если даже купишь, ездить замучаешься…

Пока Роман с Ильей спорили, девушка ушла. Но осталась у двери на кухню, поглядывала на них.

Только принялись за карасей, подошел один из парней из-за того столика.

– Что, – нагло уселся на свободный стул, – проблемы какие?

– В смысле? – На всякий случай Роман покрепче сжал вилку.

– Чо к девушке пристаете? Чо такое?

– Мы не пристаем. Просто спросили.

– А чо ее спрашивать? Меню висит, все понятно написано.

Илья улыбнулся примирительно:

– Да мы о другом. Спросили, до скольки музей работает. Мы приезжие.

– Да вот в том-то и дело, что приезжие, – голос парня слегка потеплел. – А музей дальше по улице. Дошли и узнали. К девушке только не надо лезть. Это моя девушка. Взяли, покушали спокойно и пошли. Добро?

– Угу.

– Ну вот, – парень поднялся, – приятного аппетита.

Ели молча, сосредоточенно глядя в тарелки. Пюре было вкусным – с молоком и маслом, картошка тщательно размята, – а карась…

– Карась и карась, – заворчал Роман, – кости сплошные, тиной пахнет. А говоришь – уникальный. Хм… Каждому городишке надо что-нибудь уникальное о себе придумать, чтоб отличаться. У нас вот, где я родился, – самые лучшие помидоры в мире. Прям нигде лучше нет. Даже праздник помидора ввели, в конце августа все с ума сходят – конкурсы, карнавал, машину за самый большой помидор… Как-то в Армавире побывал, на Кожиновских чтениях, так в Армавире этом – лучшее в мире растительное масло…

Илья кивал, тщательно выбирая кости, пытаясь наскрести на вилку рыбьего мяса.

– Ну вот видишь, Илюха, а ты говоришь – безысходность. Тоже жизнь, страсти.

– Да-а, – Илья закурил, выпустил дым в морозный воздух, – жи-ызнь. В этом и есть безысходность. Что ждет эту девушку? Такой кавалер ей шага сделать не даст. Видишь, пасет как.

– Ну, выйдет замуж за него. Или куда-нибудь в Кострому сбежит, устроится на фабрику.

– Вряд ли. И замуж – тоже. Это может всю жизнь тянуться.

– Вот, кстати, – обрадовался Роман, – напиши об этом. Повестишку страниц на сорок. В своем стиле: мечты, стремления, а в реальности – вязкая провинциальная ежедневность.

– Об этом столько понаписано. И мной в том числе. Помнишь «Потенциального покупателя»? О том же самом, в сущности… Ладно, – Илья бросил окурок, – пойдем объявление посмотрим.

Как Роман ни упирался, Илья настоял пойти в деревню Носово посмотреть дом. Тем более что, по расчетам Ильи, это должно было занять в общей сложности всего часа три.

Без особого труда нашли трассу на Солигалич. Нужно было пройти по ней, как узнали от местных, с километр, а затем свернуть направо. «Свороток не пропу́стите, он там один». И действительно, свороток оказался на месте. Свернули, пошли по узкой дороге. Было холодно, снег громко и резко хрустел по ногами – хрум-хрум-хрум.

– В детстве очень взрослым завидовал, что под ними снег хрустит, – со сладковатой грустью сказал Илья. – Специально топал ногами изо всех сил, а он не хрустел. А когда стал хрустеть, мне уже все равно было – ходил и не замечал.

– А что, под детьми он не хрустит, что ли?

– До какого-то возраста не хрустит… Лет в пять не хрустит.

Дорога тянулась через большую поляну. Слегка холмистую. Поднялись на очередной холмик и увидели впереди темные пятна – судя по всему, избушки.

– Гляди, – остановился Илья, – тут лиса была недавно.

И, наклонившись к следу, точно охотничья собака, запетлял по еле заметным ямкам в снегу. Следы свернули с дороги, и Илья сразу провалился по колено.

Выбрался, сообщил восторженно:

– Оказывается, и лисы есть! Эх-х, поохотиться бы!

– Поселишься, будешь охотиться. Здесь, кажется, и охотничьи сезоны соблюдать не надо – ни одного мента, кстати, не встретили. Пали не хочу.

Илья шутку не поддержал, пошел дальше.

Деревня Носово представляла собой два ряда домов. Никаких других построек вокруг них почти не было. Даже будок сортирных. Ограды окружали участки чисто символические – низенькие, из штакетника… Роман вспомнил, как огорожены усадебки на его родине: глухие заборы в полтора человеческих роста, часто с набитыми поверху досок гвоздями.

Дома были странные – очень длинные и состоящие из двух половин. Одна половина: нормальный сруб на фундаменте, с резными узорами вокруг окон, под кровлей; вторая же – ниже, без окон, построенная словно бы из остатков того, из чего строили первую половину. Напоминали эти дома расшитую варежку с вытащенной наружу подкладкой со швами, торчащими нитями, следами грязных пальцев. Нечто такое.

Роман не выдержал:

– Почему так построено? Илюх, почему одна половина такая, а вторая как изнанка какая-то, а? Ты же готовился…

– В одной люди живут, а во второй корова, сеновал, инструменты лежат.

– И уборная там?

– Наверно.

– Хм, интересный подход.

– Удобно. Не надо по двору туда-сюда бегать, особенно в метель. Перешел из одной половины в другую – и все.

– Ясно. – Роман поднял лицо и оглядел небо; почему-то показалось, что сейчас налетит ветер, закружит снег, и придется стучаться в первую попавшуюся избушку, проситься переждать непогоду. Их впускают, поят чаем. Пожилые хозяева и их молодая дочь. Метель все не кончается, у него завязываются отношения с дочерью. Обоюдная симпатия. Он рассказывает ей о Москве. Много времени они проводят вдвоем во второй половине избы. Конфликты со стариками; как только метель утихает, их с Ильей выпроваживают. Дочь плачет… Очень в традициях русской литературы.

В одном из дворов увидели мужичка – то ли лучину щипал, то ли что-то мастерил из полена маленьким топориком.

– Здра-авствуйте! – как-то по-северному нараспев заговорил Илья. – Вы нам не подскажете, где тут Центральная улица, дом восемь? Нам в Чухломе, – ударение сделал на первый слог, – сказали, что дом продается.

Мужичок выпрямился, посмотрел на Илью и Романа удивленно, потом оглянулся на избу и крикнул:

– Ма-ам!

Дверь открылась, во двор выскочила кругленькая, в серой одежде, сером платке, с поразительно большим лицом старушка.

– А? Чо?

Роману она напомнила какой-то известный персонаж из русской классики, и он копался в памяти, пытаясь найти, какой именно. Поэтому много важного, происходящего в данный момент, упускал.

– Да вот, – приподнял топорик мужичок, – насчет дома пришли. Кудрявцевых.

– Ой, пойдемте, пойдемте! – Старушка покатилась за ограду, поглядывая на Романа и Илью с любопытством и надеждой. – Дом-то давно хозяев ждет! Рядышком тут.

Прошли несколько домов, похожих друг на друга. Перед одним старушка резко остановилась:

– Вот он.

Как и остальные, дом был одноэтажный, но с симпатичным окошечком под крышей. Сохранились остатки резных кружев. Вокруг дома – ровный снежный покров: никаких человеческих следов, лишь цепочки кругловатых вмятин – или собаки пробегали, или кошки, а может, лисы.

Роман смотрел на фасад дома с двумя темными окнами, и что-то внутри сжалось, больно и хорошо, но ненадолго – он заметил, что верхние венцы с правой стороны сруба гнилые. Шифер на крыше был там обломан, и, видимо, вода источила бревна.

– Внутрь-то зайти желаете? – спросила старушка.

– Что заходить, – досадуя на недавнюю сжатость в груди, рассердился Роман, – дом гнилой ведь. Вон, – указал пальцем на трухлявые венцы.

– Да тут работы на два дня! – голос старушки стал умоляющим. – Заплату из бревешек поставить да два листа шиферу положить…

«Родственничков ее каких-нибудь дом, – решил Роман, слушая, как она расхваливает товар. – Процентов двадцать от продажи пообещали, вот и старается».

– …Дому хозяин нужен. Еще год-два, и повалится. Жалко ведь!.. Давайте-ка внутрь войдем, там и мебель есть. И кровати, и комод стоит, и стол добрый еще, обеденный. Буфет…

– Ну что, Ром? – спросил Илья таким тоном, будто Роман действительно присматривался к этому дому, всерьез решив купить здесь жилье.

– Да не хочу я ничего! – Роман фыркнул и, вытягивая из кармана пальто сигареты, пошел в сторону Чухломы.

Метров через пятьдесят остановился. Закурил. Искоса поглядел на Илью и старуху. Те о чем-то разговаривали; Илья достал блокнот, стал записывать. Кивал словам старухи, улыбался.

«Неужели хочет сам гнилушку эту брать? – подумал Роман, но тут же догадался: – Материал собирает».

Обратно шли молча, порознь. Роман впереди, Илья чуть сзади.

Прикрытое в течение всего дня дымкой солнце сползло на край неба, и стало совсем тоскливо. Мороз усилился. Роман трясся под своим тонким свитером и пальто. Ноги замерзли. «На хрен я вообще поехал? – с какой-то детской обидой неизвестно на кого думал он. – Что хотел увидеть? Творческая командировка, блин!»

И в который раз за этот длинный день вспомнился родной городишко, побольше, конечно, Чухломы, но тоже райцентр, тоже вдалеке от железной дороги. В нем Роман жил до призыва в армию безвыездно, томясь и мечтая вырваться, посмотреть страну, на самолете полетать, проехать на поезде сначала до западного края, потом до восточного. Но не получалось – денег все время не хватало, считали, как говорится, каждую копейку.

В шестнадцать-семнадцать лет он уже ненавидел свой городок. Ненавидел, но и изучил до последнего переулка; из тридцати тысяч жителей, казалось, всех перевидал на улицах, сотни характеров невольно узнал. Ну, может, не характеров, но уж типажей – точно. И потом этот запас он использовал, когда занялся литературой. Хватило лет на пятнадцать. О Москве писать не получалось – Роман ее не понимал, да и не стремился понять. Скорее боялся. Знал несколько мест – общежитие Литературного института и его окрестности, сам институт, Коломенское, где сейчас жил, Цветной бульвар, где работал, – а остальная территория опасна, враждебна… Нет, были у него несколько вещей о Москве, но написанных за неимением другого материала. А поездки в Германию, Париж, в Сергиев Посад, Верею, Можайск, даже на родину (иногда проводил там отпуск) почти ничего в душе не оставляли. В лучшем случае – статью удавалось написать в газету. Нет, про поездку в Можайск нафантазировал яркую повесть, но это оказалось исключением…

«Что хотел увидеть-то?» – все пытал теперь себя Роман, хрустя и хрустя снегом, глядя влажными от слез (ветерок ледяной потягивал с озера) глазами на жидкие огоньки Чухломы. Очень быстро, как-то неправдоподобно быстро темнело.

«Да просто дома надоело, вот и рванул. И нечего за литературу прятаться. Новые пейзажи, видите ли, новые люди. Чухломчаночку потрогать, хм!»

Дохрустели наконец до трассы.

– Ром, погоди, – стал нагонять Илья. – Давай вон под елочками посидим.

Справа от трассы был маленький лесок – две высокие ели, десяток пониже. Как семья: мать с отцом и дети…

Роман взбеленился:

– Ты с ума сошел! Я окочурюсь сейчас… До гостиницы…

– А мы выпьем – и согреемся. У меня с собой. Выпьем, посидим пять минут буквально.

Спорить сил не было. Свернули, по глубокому снегу вошли в лесок. Илья достал из бокового кармашка рюкзака фонарик, включил.

Лапы елей опускались почти до земли. У высоких, правда, оставался зазор с полметра. Туда Илья и нырнул, через несколько секунд позвал таинственно:

– Забирайся, Ром. Кла-ассно!

Роман забрался. Стоять под лапами было невозможно, только сидеть на корточках. Хорошо, что снег под кроной отсутствовал – лишь сухая хвоя, как коврик.

Илья приставил фонарик к толстому стволу – «это у нас будет костер», – стал расстегивать рюкзак. Вынул бутылку водки, пакет с какой-то закуской, спальные коврики.

– Сверни и подложи под себя, – подал один Роману. – Эх-х! – обнаружил в рюкзаке фотоаппарат. – А фотать-то забыл совсем!

– И хорошо. Когда снимаешь, живые впечатления стираются.

– Да?

– Да, я замечал. Или фотографируешь, или на камеру снимаешь – как бы им доверяешься. И потом начинаешь вспоминать, а все блеклое – все как бы в фотки, в записи ушло. И с прозой так же…

– А, с этим я согласен, – перебил Илья. – В прозу жизнь перетекает мощно. Иногда жалко даже.

– Значит, – сам не понял, пошутил или нет Роман, – проза хорошая.

Илья налил в помятые стаканчики водки, развязал пакетик с закуской.

– Ну, – выдохнул, – за все хорошее.

Выпили. Водка была холодная, упала в желудок и стала там медленно согреваться; даже закусывать не хотелось.

– Уютно здесь, да? – огляделся Илья. – Как в шалаше. И теплее.

– Дерево греет, – поддался его умиротворенному тону Роман. – Я раньше все удивлялся, в детстве, что вокруг деревьев снег раньше вытаивает. С елками понятно, соснами – возле стволов всегда снега мало, но даже вокруг тополей и берез. Идешь по лесу в начале марта, снега навалом, а вокруг деревьев – уже ямки.

– Я тоже замечал. – Илья еще налил в стаканчики, но пить не предлагал, закурил. – Тянет побродить по тайге. На недельку забраться… Я же с юности с дедом…

– Ты рассказывал. Я тоже хочу… Не побродить, а бруснику пособирать. Гребком так ее – ших, ших, и ягоды в лоток ссыпаются, постукивают…

– У вас тоже гребком гребли? – удивился Илья.

– Ну да. А как ее иначе? Руками целый день над ведром будешь мучиться, а гребком – за пару часов по хорошей начешешь… Грибы тоже хочется… В Москве ни разу за грибами не ездил. И не тянет даже. Даже не знаю, какие тут грибы съедобные, какие нет. Иногда у бабок белые, лисички покупаем. А дома все грибы знал… Уедем в бор дня на два, – Роман говорил тихо, вяло, прикрыв глаза, и куда-то словно бы уплывал, – набьем машину груздями, маслятами, волнушками, белянками… Рыжиков мало у нас, но бывают… Во дворе в кадку сгрузим, водой зальем и начинаем чистить, мыть, сортировать. И запах такой… На всю улицу. Вкусно. Бабушка еще с огорода укропа принесет, чеснока. Варить маслята начинает, обабки жарить.

И Роман увидел себя лет двенадцати во дворе двухэтажного кирпичного дома на восемь квартир, где жил тогда с родителями и бабушкой, и саму бабушку в окне их квартиры на первом этаже. Рамы раскрыты, и бабушка хорошо видна – стоит у плиты, помешивает варящиеся маслята. Почувствовала взгляд, обернулась, лицо помолодело от улыбки. И Роман заулыбался и вдыхал, вдыхал поглубже вкусный, сытный запах грибов, чеснока, укропа, лаврового листа, перца горошком… Бабушка приподняла руку, махнула…

– Э, Ром, Ро-ом, – затормошили.

Роман распахнул глаза, выпрямился.

– Ты чего? – Илья с удивлением смотрел на него. – Бормотал, бормотал и затих… Вот так и замерзают в лесу.

– Мда-а… Устал просто. Давненько не… не бывал на природе. Пойдем в гостиницу.

– Выпьем вот налитое и пойдем.

Выпили. Илья стал собирать вещи. Роман понаблюдал, не выдержал, вылез из-под елки и стал оглядываться, стараясь понять, в какой стороне город.

– А я, наоборот, таким бодрым себя чувствую, – появился Илья, – так и побежал бы вокруг озера. Завтра, наверно, смотаюсь до монастыря, а то узнают, что был в Чухломе, а до монастыря не добрался – засмеют.

– Проводи меня до гостиницы и беги куда угодно.

Илья вздохнул, пошел сквозь ели.

– Мы туда идем? – встревожился Роман.

– Вроде бы…

Может, действительно от усталости или от количества выпитого в течение этих суток крепкого алкоголя (давно так не пил, вообще предпочитал в последние годы пиво) Роман еле держался на ногах. Каждый шаг по снегу давался с трудом, вдобавок снег попал в туфли и теперь жег ноги холодом. «Заблудиться, блин, еще не хватало. Для полного удовольствия».

Но Илья вывел из лесочка правильно – впереди засветились фонари и окна, а еще через пятнадцать минут они были в центре города.

– Половина восьмого, – сказал Илья, – а ни людей, никакого движения. Суббота ведь все-таки.

– Что ж, глушь.

Но словно изо всех сил стараясь поспорить с этим утверждением, Чухлома продемонстрировала оживление: возле одного из каменных зданий толпилась молодежь – курили, переговаривались, посмеивались, – а из-за двери, окон прорывалась танцевальная музыка.

– Ух ты! – шутливо, но тихо, чтоб не привлекать внимания, изумился Роман. – Дискач.

Илья поддержал шуткой:

– Забуримся, отожжем?

– Мо-ожно, слушай.

Музыка, группка ребят и девушек моментом оживили Романа, и захотелось посмотреть, как тут танцуют, как одеваются, как вообще выглядит чухломская молодежь. Тем более что он уже лет пять не бывал на дискотеках – последний раз на Форуме молодых писателей в подмосковном пансионате «Липки». Но это тоже нельзя назвать нормальной дискотекой – танцевали все свои: прозаики, поэтессы, критики. А вот на такой, школьной или домкультуровской, не бывал вообще лет… Да чуть ли не со школьных времен.

Внушая себе, что побывать на дискотеке необходимо, Роман вслед за Ильей вошел в гостиницу.

– Наконец-то! – обрадовалась та же женщина, которая их прописывала утром. – Я уж избеспокоилась!

– А что?

– Да как же, ночь, а вас нет и нет.

– Гуляли.

– И не мы одни, – добавил Роман, – там у вас дискотека…

– В школе? Там каждую субботу прыгают, да. Но дети, им надо порезвиться.

– А клубы есть у вас? – стал ввязываться в беседу Илья. – Дворец культуры?

– Есть Дом культуры. А толку? В основном всё в школе проходит – и спектакли, и танцы.

Илья еще хотел что-то спросить, но Роман потащил его на второй этаж, в номер.

Полежали на кроватях, потом выпили понемножку. Сходили в находящийся в торце коридора туалет.

– Что, чайку, может? – предложил Илья.

– Да ну его, давай лучше водки. И – на дискач.

– Ты серьезно? – Илья вроде как слегка обиделся. – Полчаса назад умирал, а теперь – как огурчик.

– Ну так – попал в более-менее человеческую обстановку и ожил. – Роман налил в стаканчики граммов по тридцать; из боковинки одного посочилось. – Черт, треснул! – Перелил в чашку, которую дала женщина из окошечка. – Ладно, Илюх, за поездку. Пока все нормально. – И когда выпили, закусили подвядшими уже пирожками, заговорил другим, грустным и проникновенным голосом: – Знаешь, я там, под елкой, когда задремал, увидел дом, где жил в детстве, бабушку свою… Она в окне стояла, варила маслята… И на меня посмотрела, улыбнулась так, знаешь… по-доброму. Даже не столько по-доброму, а как-то… ну, зовуще, что ли. И вроде бы рукой поманила. А она умерла лет двадцать назад. – Роман передернулся от побежавшего по телу озноба; и только сейчас, когда сказал об этом, ему стало жутко.

Илья сидел напротив за столом, склонив голову, глаз его Роман не видел, говорить дальше было трудно. Но, разжигая в себе эту приятную жуть, он продолжал:

– А я ведь об этом писал не так давно. В повести «Прикаянный» у меня…

– Да, я читал, – как-то автоматически отреагировал Илья.

– Там тоже главный герой видит во сне бабушку, она просит его остаться у нее. Он сначала отказывается, в начале повести, а в конце – соглашается. И умирает. И, понимаешь, тогда я это придумал, а теперь – на самом деле… И… И, получается, – Роман плеснул в стаканчик, чашку, – что ты меня от смерти спас сегодня, Илюха.

– Да ладно, чего ты…

– Давай выпьем.

Выпили.

Роману вдруг ясно представилась смерть, его смерть: вот он лежит на диване, он уже долго и тяжело болен, истощен, он начал много произведений, но понимает, что не успеет их завершить. Как Некрасов, Булгаков… Много было таких… И подобная смерть казалась ему сейчас счастливой для писателя. А под грузовик попасть, с балкона сорваться, по пьяни замерзнуть… Нет, лучше после тяжелой и долгой болезни.

– Вот раньше, в девятнадцатом веке, – продолжал он размышлять уже вслух, – старых писателей единицы были. По-настоящему старых. Крылов, Григорович, Лев Толстой потом… А большинство годам к пятидесяти сгорали. Ну, к шестидесяти. Даже те, кто нам пожилым сейчас кажется. Чехову чуть за сорок было, Гоголю – тоже. Да всем почти. Значит, писали, не жалея здоровья. А сейчас – семьдесят лет, а он как мальчик прыгает, и всё у него еще впереди. Я бы согласился, если бы продолжительность жизни была лет семьдесят, а то ведь обычный средний мужик в пятьдесят пять крякает, а средний писатель – лет в восемьдесят.

– Что ж делать, – вздохнул Илья. – Не стреляться же.

– Писать надо так, чтоб сердце не выдерживало. Как Леонид Андреев, Гаршин – до дурдома. Мы вот с тобой рассказик напишем кое-как, в журнале пристроим и отдыхаем полгода. Наслаждаемся. Настоящие так не делали. Они жили текстами. Напишут, сожгут или изрежут и снова пишут. Одну редакцию, другую, третью…

Илья легко согласился:

– Значит, мы не настоящие.

– А зачем мы тогда в Москве живем?

– Я, кстати сказать, – теперь Илья плеснул в посудины водки, – часто этим вопросом задаюсь в последнее время. Днем еще обычно стараюсь жить, а ночью лежу и горы вижу, речку нашу, тайгу. Иду как будто и название каждой травинки вспоминаю. И так там реально хочется оказаться! Жена даже толкает: «Ты что опять ногами сучишь?» А мне как раз казалось, что я по степи бегу… Во сне всякие сюжеты приходят, фразы, я радуюсь, стараюсь запомнить, а потом будильник звенит – и все. И ничего в голове. Вскочить, умыться, побриться – и на работу.

– А мне давно ничего не снилось. Черные провалы сплошные. Сегодня вот только под елкой… Спасибо тебе, действительно, что растолкал. А так бы застыл…

– Ну перестань. – Илья проглотил водку. – Застыть – самая легкая смерть. А мы долго мучиться будем. Хотя, может, годам к семидесяти запрыгаем. Как Веллер какой-нибудь.

Алкоголь кончился, и Роман с Ильей решили идти.

– Поглядим, как девки пляшут.

Пока сидели и разговаривали, казалось, что вроде и не очень пьяные, а стоило начать собираться, заштормило.

– Когда-то, – бормотал Роман, натягивая пальто, – полторы бутылки спокойно выпить мог и еще что-то делал. А теперь…

– Стареем, – вздыхал Илья, снова копаясь в рюкзаке.

– Не бери ты его. Оставь. На танцы же.

– Да какие, Ром, танцы! Водки купим, может, на бережок спустимся. Или – я там беседку видел на утесе. В ней. Коврики подстелем, сядем.

С трудом Роману удалось убедить не брать рюкзак. Но фотоаппарат Илья повесил на шею. Роман взял сумку с остатками закуски.

Спустились. В холле было темно.

– Как тут выйти? – Илья стал мягко биться в запертую дверь.

За окошечком, где находилась администраторша или горничная (точнее, и то и другое в одном лице), загорелся свет. Затем вспыхнула лампочка в холле.

– Что такое? – появилась женщина, жмурящаяся, закутанная в платок. – Что случилось у вас?

– Ничего. Просто на улицу надо.

– Зачем?

Роман хмыкнул:

– Например, за сигаретами. Да какая разница? Девять часов всего-то навсего…

– Я вас, конечно, выпущу, – голос женщины стал сухим, почти неприязненным, – но у нас не принято по ночам разгуливать. Не случилось бы чего.

Сначала она сняла крюк, затем подняла щеколду, а после провернула два раза по часовой стрелке ключ во врезном замке. Толкнула дверь, та открылась.

Илья приостановился в сомнении:

– А вы нас обратно пустите?

– Да пущу, конечно, что ж делать. – Женщина вздохнула. – Там звонок справа, звоните… Во сколько вернетесь-то?

– Через час-полтора…

На свежем воздухе показалось, что совсем протрезвели. Поэтому хорошо приложились к купленной за две минуты до закрытия магазина бутылке «Столичной». Пили из горлышка.

– Закусишь? – сипло, вытирая ладонью водку с губ, спросил Роман.

– Не надо. Легко как, а?! Хорошо-о… Вот она, – Илья посмотрел направо – налево в морозную тьму, – Россия.

Небо было ясное, и уже светились звезды. Впереди и внизу под кручей различалось озеро, а на утесе, в окружении высоких елей, стояла беседка с полукруглой крышей.

Роман с Ильей подошли к ней, закурили.

– Что, еще глотнем? – предложил Илья. – Душа просит очень.

– Может, на танцы? Слышишь, всё продолжают.

Со стороны ряда двухэтажек слышалась музыка и топанье.

– И не боятся пол проломить, – усмехнулся Роман. – Жилфонд-то ветхий.

– Дай глотнуть, и пойдем.

Глотнули, сделали по паре-тройке затяжек, пошли.

Возле дверей никого не было, а за ними находилась широкая деревянная лестница. Какой-нибудь городской голова жил в этом доме сто лет назад и по утрам чинно сходил к саням…

Роман с Ильей стали подниматься. Поднимались медленно, устало, с каждым шагом, кажется, пьянея сильнее – воздух становился все более выдышанный, спертый, но в то же время избыточно напитанный ароматом духов. Еще и музыка – старый добрый «Модерн токинг», – предвкушение чего-то забытого и приятного, пьянили.

…Остальное лично Роман помнил отрывочно. Помнил, что на втором этаже их встретили две женщины. Пожилые, утомленные, раздраженные. Никак не хотели пускать в зал, где танцевали. Говорили, что здесь только школьники. Роман убеждал их, что им нужно осмотреть дискотеку, что они писатели, из Москвы, что они пишут повесть про их город и им необходимы детали. Илья то тянул Романа к выходу, то принимался тоже уговаривать женщин пустить. Вокруг собрались парни и девушки. С любопытством наблюдали за происходящим. Некоторые девушки показались Роману очень красивыми… Он покопался в сумке и нашел красную корочку членства в Союзе писателей. Сунул женщинам: «По этому удостоверению меня обязаны пускать в любое место страны. Хоть в роддом!» Женщины поизучали удостоверение, сличили фото с его лицом и решились: «Хорошо, проходите». Но тут возникла проблема с Ильей – его пускать не хотели. «Да это автор знаменитых произведений! – уже по-начальницки возмущался Роман. – Лауреат премии правительства Москвы в области литературы! Илья, у тебя медаль при себе? Ему Лужков лично вручал!» Никаких доказательств писательства у Ильи не было, но его все же пустили. Открыли какой-то класс, чтобы Роман с Ильей могли положить верхнюю одежду и сумку. Роман засунул под пояс джинсов бутылку водки, прикрыл свитером.

Сама дискотека запомнилась миганьем разноцветных огоньков, громкой, с непривычки закладывающей уши музыкой, силуэтами десятков соблазнительно шевелящихся людей. И Роман тоже вскидывал руки, крутил бедрами, торсом, выкрикивал «вау!», подмигивал Илье. Илья его очень смешил в своих ватных штанах, шерстяной душегрейке… Правда, мешала постоянно сползавшая в штанину бутылка, и в итоге Роман пришел к идее ее опустошить и выбросить. Достал, открыл, отпил, передал Илье. Тот тоже отпил. «Ребятам предложи!» – сквозь музыку крикнул Роман, а сам прихватил за руку ближайшую к себе девушку и попытался притянуть к себе, чтоб танцевать рядом. Как раз медленная композиция зазвучала. Девушка дернулась, вскрикнула, будто ее ударило током, и тут же Романа окружили, повели из зала…

Была небольшая потасовка возле лестницы; Роман злился, что какие-то пацаны качают права. Он отмахивался, угрожал написать, какое тут быдло живет, а потом резко ослаб, дал себя довести до гостиницы. По дороге все удивлялся, что рядом нет Ильи. «Предал!» – клокотала внутри обида.

Проснулся на кровати одетым. С трудом сел, сбросил с затекших ног туфли… Самочувствие было терпимое – похмелье, конечно, глубокое, но, слава богу, без отравления.

Потер пальцами виски, позевал. Наконец огляделся. Напротив лежал Илья. Тоже одетый. Лежал на животе, лицо уткнуто в подушку, слышен надсадный сап.

– Да-а, мощно гульнули, – сказал вслух Роман, вспоминая вчерашний вечер, и вместе с воспоминаниями нарастал стыд. Это афиширование писательства, угрозы, махание удостоверением, хватание школьницы… Могли и морду набить.

На всякий случай прислушался к себе, пошевелил челюстью, покрутил шеей. Нет, всё в порядке, лишь тяжесть в голове, но это от водки. Похмелиться бы…

И как в сказке, на столе оказалась купленная накануне вечером бутылка. В ней граммов двести… Роман даже хмыкнул, что так все удачно.

Поднялся, просеменил к столу, сдерживая дурноту, налил в чашку немного и быстро, чтоб не засомневаться, проглотил.

Выдохнул, рыгнул, подавил рвотный спазм. Присел на стул. Посидел, подождал. И минуты через две стало полегче. Словно какие-то спутывавшие мозг нити порвались, опали… Захотелось выпить еще чуть-чуть. Роман поборолся внутренне, позвал:

– Илюх, поднимайся. Вокруг озера пора бежать. Слышишь?

Илья зашевелился, застонал, зачесался. Потом медленно встал, перебрался за стол. Присоединился к опохмелке.

Невесело посмеиваясь, делились впечатлениями от вчерашнего вечера. Открывались неожиданные подробности. Илья, оказывается, вырвался из окружения старшеклассников. Обнаружил себя на берегу озера в зарослях камыша. Без полушубка, без шапки. Долго искал гостиницу, перепутал дома, стучался в чьи-то двери. Собаки вокруг лаяли… Как оказался здесь, не помнил…

– А полушубок с шапкой – вон! – обрадовался, увидев вещи на вешалке у двери.

– Да кто-то и водку даже принес, – добавил Роман. – Так, надо решить, что дальше делать. – Посмотрел на часы в мобильном. – Половина девятого. Весь день впереди.

– Горяченького надо поесть. Щей бы жирных… А потом – до монастыря в быстром темпе…

Вяло споря, идти в монастырь или нет, допили водку. Илья хотел было заварить чаю, но тут же бросил – воду нужно было набирать в умывальнике в конце коридора, потом ждать, пока закипит в этом доисторическом чайнике… Решили плотно позавтракать, а потом уж решить, что делать.

Оделись, вышли из номера, спустились в холл. Там сидели четверо парней. Одного из них Роман узнал – подходил к ним вчера в закусочной.

Парни поднялись, перегородили дверь на улицу.

«Ну вот, – Роман похолодел, – сейчас-то и начнется». И пожалел, что выпили: будут потом разбираться, кто виноват, и признают их пьяными. Пьяными, а значит – виноватыми.

– Погодите, ребята, – сказал на вид самый старший из четверых, лет тридцати. – Далёко собрались?

– А что? – Судя по тону, и Илья готовился к драке. – Вам-то какое?..

Старший перебил:

– Давайте по-хорошему всё решим. Так, значит: вы сейчас собираете вещи, и мы вас провожаем до автобуса. Он через полчаса будет.

– С чего это мы должны взять и собираться? – изобразил Роман негодование. – У нас гостиница на двое суток оплачена.

– А я, – громко заговорила все та же женщина из окошечка, – могу вернуть за сутки. Мне такие постояльцы не нужны.

– Давайте по-хорошему, – повторил парень. – Ну перепили вчера, покуражились, а теперь и честь надо знать. Соберетесь добром, и мы вас проводим.

«Добром», – усмехнулся Роман архаичному слову; глянул на Илью. Тот явно боролся в душе: бунтовать или смириться.

– Многих вы тут назлили, – снова заговорил парень. – Не по-людски вели себя. Мы не привыкли… Проводим вас, посадим в автобус. И все будет нормально.

Заметно было, что он старательно пересиливает готовое выплеснуться раздражение, может быть, даже злобу. Судя по всему, драться он умел и был не прочь подраться и сейчас. Но наверняка кто-то велел ему разобраться мирно.

– Ладно, хрен с ними, поехали, Илюха, отсюда. – Роман стал подниматься по лестнице. – Только деньги надо забрать не забыть. Подарки я никому оставлять не намерен.

Благополучно добрались до Галича. Илья всю дорогу дремал, а Роман ловил падающие шарики в своем мобильном телефоне. Переходил с уровня на уровень, но в простом варианте игры – на более сложные не переключался: не хотелось проигрывать.

До поезда оставалось почти шесть часов. По городу ходить желания не было; после Чухломы Галич показался шумным, многолюдным, разбросанным, дома какие-то блеклые – почти все окрашены в белое и розовое.

– Как безе какое-то, – покривился Роман.

– Летом, наверное, приятно.

– Не знаю. И знать не хочется.

Нашли неподалеку от станции кафе, заказали первое, второе, пива. Ели медленно, молча. Разговаривать было не о чем, да и неловко друг перед другом, будто натворили что-то, друг друга подвели, опозорились. «На фига я на этот дискач полез и Илюху заставил? – ругал себя Роман. – Взрослый же человек, а как этот…» Илья думал, видимо, о чем-то подобном и тоже винил себя.

Как медленно ни ели и ни тянули пиво, как долго ни курили, а время почти не двигалось. Точно бы издевалось.

Роману вспомнилась армия, наряды часового. Вот когда за четыре часа брожения вокруг казармы или складов с крупой вся жизнь переживалась, всплывали и жгли все обиды, и счастливые минуты тоже жгли, потому что казались невозвратно потерянными – ведь впереди была сплошная тьма, череда новых и новых мучений, а дембель представлялся каким-то мифом, сказкой для дурачков. И потому, наверное, часовые так часто стрелялись – армейские предания послушать, так чуть не в каждом призыве случалось по десятку таких. Ходили-бродили, думали-вспоминали, осознавали, что незачем продолжать такое существование, что хватит, вгоняли патрон в патронник, приставляли дуло ко лбу и вдавливали пальцем курок… Роман тоже примеривался, убедился – АК очень удобен для самоубийства…

– Илюх, – заговорил, – а ты с собой никогда не хотел покончить?

– Еще как хотел! – с готовностью, будто ожидая такого вопроса, воскликнул он. – Я и писал про это несколько раз. Лет в семнадцать-двадцать только об этом и думал. Даже…

– Понятно. – Развивать тему Роману расхотелось. – Тогда как раз у человека перелом наступает: или послать все к черту, или смириться и впрячься в лямку. – Но все же невольно Роман разговорился. – И впрягшиеся потом до старости оправдываются, что не послали: детей делают, карьеру, баб трахают направо-налево или мужиков меняют каждую неделю. Кто-то в писатели… А все оттого, что надо каким-либо способом свое существование оправдывать.

– Ну, не все оправдывают, – возразил Илья, – большинство вообще по инерции живет. Живет и живет.

– Не скажи. Копни любого, и окажется, что у него есть какие-то оправдания. Вплоть до футбола. Бред же, на самом деле, болеть за команду определенную, а сколько их, кто за «Спартак» или за какой-нибудь «Шинник» глотку порвет… Нет, не порвет, а орать будет, внушать себе, что порвет, что… А, – Роман отмахнулся, – фигня это все. Вообще все фигня.

Подумывали было поменять билеты на ближайший поезд до Москвы, но не стали – их поезд прибывал на Ярославский вокзал очень удобно, как раз к открытию метро… Уселись на свободную лавку, стали пытаться заснуть. Иногда удавалось отключаться, но на считаные минуты. Эти засыпания и пробуждения еще более тормозили движение времени.

Часто выходили покурить, обсуждали висевшую на стене картину с Лениным на трибуне в окружении красных флагов. Один раз Илья устроил переполох – ему показалось, что забыл фотоаппарат в гостинице. Вытащил чуть ли не все вещи из рюкзака, пока не обнаружил кофр…

Наконец можно было идти на платформу – до поезда оставалось с четверть часа.

На платформе Илья не выдержал, пожаловался:

– Тяжело-то как…

– Да, отвыкли мы от ожиданий.

– Не от ожиданий, а от бездействия скорее.

– А ты что, в Москве постоянно чем-нибудь занят?

– Ну как, стараюсь. Делаю вид, что занимаюсь, если конкретных занятий нет.

– Вот-вот…

– Кстати, не прав ты, Ром, что мы постоянно писать должны. Я вот читал недавно, что Гоголь своему… ну, типа агенту писал на требование скорее сдать второй том «Мертвых душ»… Так вот, он отвечал, что у настоящего автора большая обдуманная вещь занимает всю жизнь и что невозможно произвести несколько сильных текстов. Одна должна быть…

Роман покривил губы:

– Лукавство или оправдание бессилия: если в душе горит, производишь и не думаешь… Сам-то он, Гоголь, в определенный момент строчил повесть за повестью. И только смерть Пушкина его подкосила. Но все равно писал-то он постоянно. А ты вот пишешь?

– Я говорю, пробую, не получается.

– Значит, не горит в душе. У меня тоже не горит – сажусь за стол, вяло мараю бумагу, и все не то…

В поезде сразу легли на полки, отвернулись к стенкам и уснули. Спали крепко до самой Москвы. Проснулись освеженными. Роман думал, что будет хуже. А так – можно сказать, даже бодрыми себя чувствовали. Успели и чайку выпить из стаканов с подстаканниками.

– Ну во-от, – с деланным удовлетворением выдохнул Илья, – теперь можно продолжать жизнедеятельность.

Они давно не бывали ранним утром на площади трех вокзалов и сейчас удивились, что там оживленно, как днем. Ларьки работали, реклама пестрела, музыка громыхала, люди суетились. Таксисты приглашали довезти куда угодно.

Возле входа в метро была толпа. Ждала, когда откроют станцию. Роман с Ильей пристроились у колонны недалеко от дверей, закурили. Роман проверил содержимое сумки, вылил из термоса забытый чай. Вылил в урну, а из щели урны тот растекся по асфальту.

Подошла женщина лет сорока пяти. Скромно одетая, лицо не алкашки, не бомжихи. Сказала что-то невнятно:

– А? – потянулся к ней Илья.

– Девушку молодые люди не желают?

Илья отшатнулся испуганно:

– Нет-нет!

– И почем? – спросил Роман.

– Полторы тысячи час.

– М-м, спасибо.

– Ну хоть тысячу тогда, и везите к себе.

– Спасибо, не надо.

– У нас хорошие девушки, чистые, – голос женщины стал слезным. – Пойдемте, сами посмотрите.

– Я из любопытства просто спросил, – стал раздражаться Роман.

– Странное у вас любопытство…

– Дело в том, что я писатель. Мне нужно знать.

Женщина пожала плечами и перешла к другой группке мужчин.

– Слушай, – как-то вкрадчиво произнес Илья, – а ты что-нибудь писать о поездке нашей планируешь? То есть – есть сейчас мысли какие-нибудь, а? Или – пустота?

– Да я, в общем-то, написал давно уже о подобном. Нафантазировал, как парни на выходные в Можайск оторваться едут. И их там ждут обломы сплошные.

– А, – Илья закивал, – помню. «Афинские ночи» называется?

– Угу. Так что… – Роман закурил. – А вообще жалко, что теперь творческих командировок нет. Чтоб прийти куда-нибудь в журнал, подписать договор на повесть, получить аванс и рвануть. Куда там обычно ехали?.. БАМ, Братская ГЭС… Или делегации хоть. Смеялись над этими писательскими десантами, а ведь хоть что-то. Россию-то писателю надо видеть. Прокатиться бы… А такие поездки – рискованно. Могли ведь нас там вполне уработать. И хрен кто бы нашел. Пропали и пропали, мало ли… Да? Илья что-то собрался ответить – согласиться или возразить, – но тут отперли двери станции «Комсомольская», и толпа потянула Романа с Ильей к турникетам. Стало не до разговоров.

2008

Тоже история

Николай Дмитриевич поставил портфель на стул. Выдохнул. Снял плащ, повесил его на витой крючок в стене. Сверху – кепку. Снова выдохнул. Уселся за небольшой круглый стол с пепельницей и салфетницей посредине. Чтобы не закурить, спрятал пепельницу за салфетки – курить старался по возможности реже.

В ожидании официантки смотрел в окно. Стекло было тонированное, и казалось, что на улице уже сумерки. Да и в самом деле, несмотря на одиннадцать утра, пасмурно, холодно – середина апреля, а снег пробрасывает… Ладно, зима была почти как в Краснодаре, до Нового года газоны зеленели, можно теперь и потерпеть. Скоро установится…

Как обычно после посещения книжного магазина, голова была приятно-тяжелой, состояние, словно куда-то слетал, что-то даже не увидел, а уловил и вернулся в родной мир немного другим.

Николай Дмитриевич любил это состояние, наверное, из-за него так часто и ходил в магазин «Москва», подолгу стоял перед полками, брал то одну книгу, то другую, листал, вчитывался; спускался в букинистический отдел, где, как друзей, с удивлением и радостью находил те же издания, что были в его домашней библиотеке. Новые книги Николай Дмитриевич покупал редко: не то чтобы дорого, но страшно было обмануться. Попасть в его портфель удостаивалось только необходимое в работе или то, что наверняка принесет удовольствие. И сегодня день можно было считать вдвойне удачным: книга, одновременно и необходимая, и приятная, в портфель попала. О ней Николай Дмитриевич слышал еще в советское время, встречал из нее цитаты, и вот наконец она вышла на русском языке.

– Меню, пожалуйста, – девушка-официантка положила на стол коричневую кожаную папку и повернулась уходить.

– Нет, секундочку, – остановил Николай Дмитриевич. – Двойной эспрессо, будьте любезны. И всё.

Девушка кивнула.

Проводил ее взглядом. Стройная, в черной кофточке с короткими рукавами, в голубых джинсах. Никакой спецодежды, этих казенных белый верх, черный низ, а выглядит тем не менее опрятно, стерильно даже. Такими же были официантки во многих кабачках Германии. Чистые, подвижные, молодые. Домашние… В конце восьмидесятых – начале девяностых Николай Дмитриевич участвовал в нескольких конференциях в Берлине и Кельне – тема его исследований была в моде, – там и полюбил вот так посидеть с часок в одиночестве в таких вот кофейнях. Очень успокаивало, настраивало на рабочий лад. Он удивлялся, почему в Москве их нет, даже мечтал открыть самому. Мда, было время, пытался стать предпринимателем… Но не так давно кофейни появились. На Тверской, на Мясницкой, да по всему центру десятки. И слава богу. Тихие уголки в огромном шумном городе, где можно отдышаться, подумать, приостановить суету.

Именно в кофейнях он чувствовал, что все нормально, прочно, что силы еще есть, что впереди много непустых дней, а позади – большая, тоже непустая, нерядовая жизнь. И далеко, далеко не вся она в прошлом. Шестьдесят два года, по нынешним временам – умственная и физическая зрелость. Там уж, к восьмидесяти, действительно, наверно, закат… Со здоровьем у него, тьфу-тьфу-тьфу, порядок – лет пятнадцать еще есть. А это немалый срок.

Что там было, пятнадцать лет назад? Девяносто второй год. Апрель… Вспомнилось – мелькнуло несколько живых картинок: растрепанный, со сбившимся галстуком, Гайдар на трибуне, блокадного вида старухи в Столешниковом, у ног – никого не интересующий антиквариат. Бесконечные митинги, демонстрации, разноцветные талоны на продукты, на мыло, сморщенная, с белым налетом копченая колбаса в кооперативных ларьках, длинные дни ожидания или катастрофы, или новой, наконец-то счастливой жизни…

Совсем другой стала Москва с тех пор, да и страна, и народ. Совсем другим стал и он сам, Николай Дмитриевич. Сорок семь ему было в тот год, а вел себя и, главное, ощущал как в юности. Глупости совершал, спорил часами с первыми попавшимися людьми, чуть не до драк доходило. О чем спорили, чего добились… Нет, все-таки многого, хотя и обманулись во многом.

Девушка поставила на стол маленький поднос с чашкой черного кофе и сахар в стеклянном дозаторе.

– Спасибо, – сказал Николай Дмитриевич.

– Пожалуйста.

Он приподнял чашку, губами втянул чуть-чуть кофе. Горячий, горький, но горький не противно – не как растворимый или молотый по пятьдесят рублей за двести граммов… А ведь что делалось в очередях за любым кофе! Да и за всем… Кошмар. Действительно, больше похоже на кошмарный сон, чем на реальность. Но именно тот период, примерно с восемьдесят шестого по девяносто шестой, и запомнился лучше всего.

Тогда Николай Дмитриевич безотрывно следил за происходящим в стране, даже участвовал – на скольких митингах побывал, не перечесть уже, – дни проводил у телевизора, слушал речи депутатов на нескончаемых съездах, конференциях, заседаниях Верховного совета, хлопал выступлениям межрегиональников, демсоюзовцев; пачками газеты покупал, делал вырезки, складывал в толстую картонную папку. Дневник даже вел…

Охлаждение произошло после выборов президента летом девяносто шестого. Точнее, во время выборов – между первым и втором туром, когда по телевизору с утра до ночи транслировали агитмарафон в поддержку Ельцина. Пели, плясали, шутили, пускали фейерверки, проклинали советское прошлое. А соперник Ельцина, коммунист Зюганов, появлялся на несколько минут, что-то пытался доказать, объяснить, к чему-то призвать, но не успевал. И, видя явную, но почему-то большинством как должное принимаемую несправедливость, Николай Дмитриевич почувствовал жалость и симпатию к неприятному, враждебному Зюганову, испугался этого и, наверное, чтоб сохранить свои принципы, – как историк, он лучше многих знал о преступлениях коммунистов, – выключил телевизор, утром не купил газеты, отказался пойти на очередной митинг. И очень быстро перестал следить за тем, что происходит в стране.

Сначала пугался своего равнодушия, стыдился перед собой, а потом почувствовал плодотворный, необходимый для созидания покой. И увидел, что за это десятилетие совершенно не занимался тем, что считал с юности делом жизни. Десятки статей в газетах, три-пять лекций в день в различных, в основном в годы перестройки основанных вузах, конечно, не в счет. Это хоть и отрадная, полезная, но все же поденщина. А главное дело застопорилось, многое из того, что было накоплено, осознано, выстроено, начало разрушаться за десять суматошных лет… А ведь муза любит досуг, как гласит немецкая пословица. И потребовались большие усилия, чтобы снова погрузиться в ту эпоху, которую он изучал. Точнее пытался восстановить во всех подробностях, деталях, найти и показать нюансы; пытался вжиться в нее.

И постепенно нынешнее отступило, поблекло, перестало не то чтобы совершенно интересовать, но волновать, то и дело выбивая из колеи. Лишь самое-самое вдруг кололо, как вынырнувший из густого тумана сучок. Взрывы домов, добровольная отставка Ельцина, гибель «Курска», заложники на Дубровке, в Беслане, отмена губернаторских выборов, взрыв в метро, недавний взрыв на шахте, когда разом погибли больше ста человек… И все же спокойствия – спокойствия ученого – все это не нарушало. Книга двигалась небыстро, но планомерно.

Так, ну что… Николай Дмитриевич вынул из кармана пиджака мобильный телефон. Четверть двенадцатого. Нужно допивать кофе и ехать домой. Пообедает и сядет работать. Может быть, удастся закончить главу о плебисците десятого апреля, когда девяносто девять процентов австрийцев проголосовали за аншлюс к Германии. Это событие Николай Дмитриевич изучал с юности и до сих пор не мог разобраться в нем. Сначала, в глухое советское время, ему были доступны источники, где говорилось о полной фальсификации результатов плебисцита, а теперь он готов был сделать вывод, что эта почти круглая цифра вполне достоверна: весной тысяча девятьсот тридцать восьмого года австрийцы хотели жить в государстве Гитлера.

И, кстати, книга, которую сегодня купил, вполне может помочь – подтвердить его вывод. Она ведь о том же, что изучает Николай Дмитриевич – о положении в Центральной Европе в период между Первой и Второй мировыми войнами… Гвидо Препарата – экономист и историк серьезный, не гоняется за сенсациями, как большинство нынешних модных… И Николаю Дмитриевичу стало неловко, что раньше не разыскал эту книгу, хотя бы на английском языке; обнаружил сегодня в магазине случайно. А там могут быть новые детали, убедительные статистические выкладки, которые изменят его позицию, откроют новое… Да, сегодняшний день нужно посвятить чтению.

Осторожно, краем глаза наблюдая, как к губам тянется густота осадка, доцедил кофе. Поставил чашку на блюдце. Выдохнул. Пора идти.

– Барышня, – позвал официантку, – рассчитайте меня.

Тверская выглядела традиционно для первой половины субботы – редкие автомобили, жиденькие ручейки прохожих, рекламные огоньки многих магазинов погашены… Николай Дмитриевич вспомнил Москву своей юности, когда улицы казались шире, толкотни было меньше, зато больше простора, воздуха… Он достал сигарету и с удовольствием, второй раз за сегодняшний день, закурил. Медленно направился в сторону метро «Пушкинская».

Жене не нравилась его манера ходить, уставясь в землю. «Как от кого-то прячешься!» – иногда не выдерживала она и дергала за локоть. Он поднимал голову, распрямлял плечи, виновато улыбался, но через несколько минут снова начинал невидяще смотреть под ноги, мыслями погружаясь в то, о чем писал, или в тему предстоящей лекции.

Так он шел и сегодня – задумавшись – и поднял глаза только у Козицкого переулка. Взглянул налево, направо, нет ли машин; потом вперед и резко остановился. Дальше, за Елисеевским гастрономом, на тротуаре толпились люди. Обычные мужчины и женщины, невысокие худощавые парни, а вдоль проезжей части – цепь крупнотелых, в голубовато-серых камуфляжах и круглых шлемах омоновцев.

С минуту Николай Дмитриевич стоял на месте, приходя в себя от этой резкой, неожиданной перемены ландшафта. Потом вспомнил – и стало как-то полегче: вчера вечером по телевизору предупреждали, что на Пушкинской площади состоится мероприятие «Молодой гвардии», а радикалы собираются его сорвать…

В последние годы Николай Дмитриевич старался обходить всякие митинги, пикеты стороной – чувствовал к их участникам раздражающую брезгливость, как к калекам, которые сидят в переходах, выставив на обозрение свои увечья. Слишком много было в прошлом лозунгов и возмущений, слишком часто видел по телевизору, да и в жизни, нищих и изуродованных, горячо им сострадал. В конце концов, хватит.

Первой мыслью было свернуть в Козицкий, обогнуть пушкинскую и войти в метро на «Чеховской». Лишних десяток минут. Правда, из-за этого вместо одной пересадки нужно будет сделать две… Эскалаторы вверх-вниз, ожидание поезда, захлопывающиеся двери вагонов… И желание скорее оказаться дома, пообедать и засесть за чтение книги перевесили – Николай Дмитриевич пошел прямо.

На углу Тверской и Пушкинской было спокойно. Люди тихо переговаривались, смотрели в сторону Новопушкинского сквера, где бухала музыка из колонок и развевались государственные флаги. Николай Дмитриевич кого-то, кажется, узнавал из стоящих на углу: в основном пожилые, неважно одетые, с сухими строгими лицами и выразительными глазами, у двоих-троих мужчин, почти уже стариков, – жидковатые шкиперские бородки. Эти, или такие же, составляли тысячи на митингах в начале девяностых… Возле стены галереи «Актер» – рядок из нескольких крепких старух, тоже словно знакомых по прежним митингам и пикетам. В руках – свернутые бумажки, наверняка самодельные лозунги, что-нибудь вроде непременного «Правительство – в отставку!».

Была и молодежь: симпатичные девушки с фотоаппаратами-мыльницами, десятка два небойцовского вида парней. А в основном толклись на углу журналисты; операторы, как оружие, держали на плечах камеры. У светофорного столба переминался невысокий полненький человек лет сорока, в очках, с окладистой короткой бородой. Где-то его Николай Дмитриевич тоже видел – кажется, какой-то политик нового поколения… А, ладно, некогда вспоминать.

– Разрешите. – Стал пробираться ко входу в метро. – Разрешите, пожалуйста.

До ступенек под землю оставалось метра два, когда по ним взбежал высокий, в тонкой серой куртке депутат Госдумы Рыжков. На запястье болтался складной зонтик… И тут же за его спиной возникли крупнотелые омоновцы, встали цепью.

«Ну вот», – кольнуло Николая Дмитриевича; он попытался протиснуться между ними:

– Разрешите!

Омоновцы стояли как каменные, невидяще смотрели вперед; тротуар справа тоже был уже перекрыт, даже металлические ограждения появились. Люди с обеих сторон завозмущались.

– Да дайте пройти, в самом деле! – Николай Дмитриевич слегка надавил на плечо одного из крупнотелых и получил не то чтобы толчок, а резкий, короткий, как удар тока, дёрг. Отшатнулся.

– Что это такое?! Мне нужно в метро!

Но взглянул в глаза одному омоновцу, другому и понял – его не пропустят. Его просто не слышат. Обернулся. Толпа на углу стала плотнее, Рыжкова облепили журналисты, а он своим мягким, негромким голосом жаловался:

– Вот вы сами видите, что происходит. Подходы к Пушкинской площади перекрыты, передвижение граждан ограничено. На площади проходит акция «Молодой гвардии Единой России», хотя еще полмесяца назад представители «Другой России» подали в мэрию уведомление о проведении на этом месте Марша несогласных. Уведомление было принято, а через несколько дней из мэрии поступил устный ответ, что именно в этот день и час на Пушкинской состоится митинг «Молодой гвардии». Здесь очевидный подлог…

– Каковы требования Марша несогласных? – спросила желтоволосая журналистка – на микрофоне значок «Первого канала», а голос у нее почему-то с акцентом.

– Главное требование одно: вернуть честные, всенародные выборы. Это право гражданам гарантировано конституцией…

Рыжков отвечал, как всегда, как в коридорах Госдумы, внешне спокойно и взвешенно, но глаза были тревожные, губы подрагивали; он явно сдерживался, чтобы не начать говорить резкое, из души…

Когда-то Николай Дмитриевич очень симпатизировал этому, до сих пор молодому и живому, несмотря на большой срок в политике, человеку, слушал его выступления с интересом, вниманием, со многим соглашался. Но годы шли, менялась обстановка в стране, менялись условия, а Рыжков оставался все таким же, говорил то же самое и явно гордился своим постоянством. Может, и прав он, что отстаивает программу, с которой стал депутатом в начале девяностых, но из-за этого постепенно превратился в одного из тех, кому еще при Николае Втором дали точное и обидное название – думец. Они, эти думцы, благополучно преодолевают все выборы, не выходят за рамки парламентской этики, не лишаются неприкосновенности; они исправно сидят на своих местах в зале заседаний, что-то комментируют после принятия очередного закона, иногда возмущаются, но смысл их выступлений и комментариев, энергия их возмущений уже не достигают сознания людей, да и не хочется уже вникать – надоело… В истории парламентов разных стран Николай Дмитриевич знал много таких думцев – старожилов, совершенно закостеневших в своих законодательных баталиях, и, когда за стенами парламента происходило что-то историческое, взрыв, бунт, эти старожилы уже не понимали, что это, почему, зачем. Первыми бежали прочь.

И сейчас он был удивлен, видя Рыжкова здесь, на этом углу, в окружении старух-пикетчиц, полустариков с внешностью профессоров без подработки, худосочных парней в болоньевых куртках, бессильно жалующегося в походные микрофоны и диктофоны репортеров. И снова кольнула тревожная, но и будящая, возвращающая в пятнадцатилетнюю мятежную давность мысль: «Если даже Рыжков на улице, что-то серьезное…» Да, стоило задержаться, понаблюдать. Попытаться понять.

Вопросы к думцу закончились. Люди молча глядели в сторону Новопушкинского сквера, где звучала рваная современная музыка. Долетали слова: «А в чистом поле системы “Град”! За нами Путин и Сталинград!» Старухи у стены осторожно, воровато раскрыли свои бумажки. На них фломастером и акварелью кривые строки: «Путин, мы тебе не верим!», «Бывали хуже времена, но не было подлей».

– Ну что, Володь, – подошел к Рыжкову тот невысокий полненький человек с бородой-щетиной, – мне пора. Счастливо.

Думец кивнул:

– Да, Никита.

– Простите, – окружили, словно только сейчас заметили невысокого, журналисты. – Вы Никита Белых? Как вы оцениваете?..

Тот выставил руки:

– Я здесь как частное лицо, поэтому ничего комментировать не могу. – И, ободряюще, но легонько, бережно хлопнув Рыжкова по плечу, пошел в сторону Кремля.

– Через час партия СПС проводит свой митинг на Славянской площади, – стал объяснять Рыжков. – Нам же, вместо Пушкинской площади, мэрия предложила территорию ВВЦ или Тушинское поле. На выбор. Вы представляете, где это?! Мы это иначе как издевательство расценить не можем…

– Унзинн, – покачала головой желтоволосая, и Николай Дмитриевич понял, откуда ее акцент, что это за бело-голубая единица на микрофоне – немецкое телевидение, информационный канал.

«А где наши-то?» – стал искать глазами, но не нашел. Взглянул на часы. Без пяти минут двенадцать… Ничего существенного. Кажется, совершенно бессмысленное стояние, ожидание непонятно чего. Действительно, чего ждать полусотне людей в окружении трех десятков здоровенных ребят – нет, мужиков – в шлемах, с дубинками? И, словно услышав вопрос Николая Дмитриевича, один из невзрачных парней предложил Рыжкову:

– Владимир, пойдемте куда-нибудь. Давайте до Театральной…

– Пока стоим здесь, – необычно для себя твердо, даже жестко ответил он. – Наш митинг до часу дня.

Ровно в двенадцать на крыше одного из окружающих площадь зданий, того, где внизу располагался «Макдоналдс», появился человечек с флагом. Развернул, стал размахивать. Николай Дмитриевич присмотрелся, поморщился – флаг был очень похож на нацистский: красное полотнище с белым кругом по центру, только вместо свастики внутри круга – черные серп и молот… Такой флаг, он знал, изобрели радикалы-хулиганы из лимоновской партии; к этим ребятам, в основном еще совсем юнцам, Николай Дмитриевич относился с жалостью – лезут на рожон, кидаются яйцами, врываются в здание администрации президента, получают за это приличные сроки, – хотя, если бы дали волю, оттаскал бы за уши, выпорол за один только этот символ… Но сейчас, увидев вражеский для себя, омерзительный флаг, Николай Дмитриевич почувствовал прилив сил, чуть ли не радость – словно в комнату с закупоренными окнами и дверьми, где уже нечем дышать, вдруг ворвался поток свежего воздуха.

И вокруг оживились, зааплодировали, закричали «ура!». Николай Дмитриевич оглянулся на Рыжкова – даже он, сугубый демократ, сдержанно, но улыбался. Тоже, наверное, почувствовал воздух.

А на окружающих площадь перекрестках происходило перемещение бойцов всевозможных правоохранительных подразделений. Омоновцы в голубовато-серых бушлатах, поджарые парни в черной униформе, кивая на которых, люди тихо и тревожно говорили: «ЧОП»; были и вэвэшники в зеленых камуфляжах и пепельных бронежилетах; вокруг Новопушкинского сквера вытянулась шеренга из пацанов-срочников. Милиционеров в обычной форме – синие бушлаты, шапки-ушанки – почти не видно… Проезжали мощные «Уралы» с будками и зарешеченными окнами, трещали рации. Атмосфера армейских учений. И в то же время обыденно двигались по Тверской и по Страстному автомобили, работали светофоры, на огромном экране возле здания «Известий» транслировали рекламные ролики… На тротуарах же переминались группки людей, которых сторожили другие люди, в шлемах, с дубинками.

Бессобытийное стояние утомило Николая Дмитриевича, начал донимать голод. Да, утром лишь выпил кофе, листая свежий номер «Вопросов истории» (выписывал журнал уже тридцать шесть лет), а потом поехал в магазин. Купил книгу, зашел в кофейню. Еще чашка кофе… Впереди предстоял большой, плодотворный день, который грозит превратиться в пустой и нервный, и, главное, эта нервность может перекинуться на будущие дни. И тогда – прощай рабочий настрой, необходимая размеренность, отстраненность от окружающего… Домой, домой, в кабинет.

Вход в метро был по-прежнему заперт омоновцами, тротуар в сторону Страстного бульвара – тоже. Единственная возможность попробовать выбраться – двигаться вверх по Тверской, к Елисеевскому гастроному.

– Внимание! – восклицание Рыжкова. – Представители прессы, подойдите ко мне! Пропустите журналистов… – Люди с микрофонами, диктофонами, камерами, один даже со стремянкой окружили депутата. – Я хочу сделать официальное заявление. Все здесь?.. Мне только что звонил Гарри Каспаров. Он и еще несколько человек задержаны на той стороне Тверской улицы. Их везут в УВД, какой, пока неизвестно…

– Везут, – подтвердил оператор на стремянке, – вон Гарри Кимовича везут!

По Тверской медленно проехал автобус «ПАЗ». Николай Дмитриевич заметил какие-то лица в окнах. Люди из толпы махали им, показывали викторию.

– Владимир Александрович, – снова стали уговаривать Рыжкова, – пойдемте куда-нибудь! Чего здесь ждать?!

И он каким-то плачущим голосом отвечал:

– Вы видите, что происходит? Я вас на дубинки не поведу. Будем стоять до часу, а потом разойдемся. Мы и так уже многое сделали…

Николай Дмитриевич усмехнулся: да уж, многое. Немая горстка без флагов, без транспарантов, если не считать нескольких листов формата А4… Так же почти, он слышал, выражают теперь протест в Белоруссии: собираются где-нибудь на тротуаре и стоят или молча, без лозунгов, ходят по городу. И в Германии году в тридцать пятом антифашисты таким образом показывали, что они еще существуют; и у нас троцкисты в конце двадцатых. И кто знал, как будет дальше…

Но на противоположном углу что-то начало происходить – темная масса загудела, заколыхалась, ее тут же стали сжимать, сдавливать голубовато-серые в шлемах. А люди на этой стороне закричали:

– Позор! Позор!

Часть омоновцев, огибая автомобили, побежала на крик, уплотняла цепь вдоль бордюра… Почему-то снова появился «пазик» с задержанными, нарушая правила дорожного движения, сделал круг по площади… Николай Дмитриевич, озираясь, чувствуя вполне вероятную и близкую опасность, взглянул на крышу «Макдоналдса». Флага уже не было, там ходили какие-то люди. Зато на соседней крыше – издательства «Известий» – колыхались бело-сине-красные флаги и висел транспарант-растяжка. Николай Дмитриевич прищурился, разобрал надпись: «Привет маршу валютных проституток!» И оттуда, с крыши, полетели листовки, запылали фаеры. Благодаря им и остальные на углу заметили растяжку, прочитали и засвистели, крики «позор!» переросли в хлесткое, дружное скандирование: «По-зор! По-зор!»

Да, обстановка накалялась, хотя Николай Дмитриевич не представлял, что способны сделать зажатые каменными стенами ОМОНа несколько десятков человек; депутат Рыжков то и дело поглядывал на часы, видимо, торопя стрелки добраться до часу дня, когда можно будет объявить мероприятие закрытым.

Но ситуация изменилась неожиданно и стремительно. Со стороны Елисеевского на Николая Дмитриевича обрушилась волна темных низеньких людей, а за ними катилась новая – голубовато-серая, высокая. И зазвучали сочные хлопки – пух! пух!

Еще не увидев, откуда происходят хлопки, вместе с остальными метнувшись в сторону поворота на Страстной, Николай Дмитриевич вспомнил этот звук: так хлопают резиновые дубинки, опускаясь на согнутые спины. Было время, он часто слышал такие хлопки на московских улицах… И уже после этого короткого воспоминания-вспышки, семеня в плотной массе по тротуару, он, обернувшись, увидел скрючившихся парней, старушек, женщин, мужчин, прикрывающих головы, жмущихся к стене галереи «Актер», к столбам… Люди визжали и охали, кто-то по-командирски басил: «Палками, палками не работаем!» Но хлопки продолжались, и вдалеке зазвучал гимн России.

Николай Дмитриевич лез вместе со всеми в узкий проход между домом и перекрытым спуском в метро, спина вспотела и горела в ожидании удара, в голове пульсировало: «Ну вот! Ну вот!» За мгновение из солидного, уважаемого человека, из профессора и доктора исторических наук он превратился в одно из животных, которых куда-то погнали… Спасаясь от дубинок, люди перескакивали через поваленные металлические ограждения. Старушка, маленькая и сухая, запнулась, упала, бессильно ойкнула. Николай Дмитриевич приостановился, чтобы помочь ей подняться, и получил по левой лопатке. Боли не почувствовал, но туловище противно, как не его, дернулось, кепка слетела с головы. И во рту сделалось горько.

– Да что ж это?! – стал оборачиваться, получил еще. А потом его крепко взяли под мышки, потащили.

– Вытесняем, вытесняем! – командовали сзади.

– Заполняем! Сюда давай, – руководили спереди.

Николая Дмитриевича вели к стоящим вдоль тротуара «Уралам». Двери серых будок открыты, возле них мужчины в камуфляжах с каменными лицами и прозрачными, неживыми глазами. Как из фильмов про биороботов… Разговаривать, объяснять, ругаться бесполезно.

Он глянул вдоль Страстного бульвара. Повсюду крупнотелые хватали низеньких и темных, а те уворачивались, отбегали, отбивались криком: «Позор!» На асфальте валялись бумажки-транспарантики, книжечки Конституции и почему-то много роз. Депутат Рыжков, ссутулившись, медленно двигался прочь…

– Пошел, – без злобы велел один из конвоиров; Николая Дмитриевича приподняли и забросили внутрь будки.

Было странно и стыдно даже, но негодование, возмущение исчезли. Наоборот, стало легко и спокойно… Николай Дмитриевич знал за собой такое – в сложных ситуациях в нем часто словно бы что-то переключалось и появлялась уверенность: все это происходит не с ним, а сам он смотрит на кого-то похожего на себя со стороны и чуть сверху. Смотрит без всяких эмоций… Наверное, хранящее его от инфарктов и инсультов качество…

Присел на лавку. Выдохнул. Подвигал торсом – спина чесалась. То ли от ударов, то ли от испарившегося пота.

С улицы слышались крики и визги, рыдающий женский голос повторял: «Вы люди или нет?! Вы люди?..» Квакали милицейские сирены, бухала, как пушечная канонада, музыка из мощных динамиков.

В будке, кроме Николая Дмитриевича, еще кто-то сидел, но ему было неинтересно; кого-то еще забрасывали; кто-то ругался, стонал, кто-то пытался вырваться, кто-то разговаривал по мобильному телефону…

«Кепку потерял, – без досады подумалось, и Николай Дмитриевич пригладил ладонью волосы. – Надо домой позвонить».

Достал свой мобильный, набрал номер. «А что сказать? Сказать, что в милиции? – Обвел глазами прямоугольник будки. – Ладно, когда привезут». Положил телефон обратно в карман… Мда, абсурд, действительно. И когда он начался? С чего? Ведь еще лет пять назад… «Нет, – остановил себя, – не надо сейчас вспоминать, анализировать. Потом».

Посидел, глядя в пол. Не думать не получалось. С месяц назад разогнали демонстрацию в Петербурге, года два назад в каком-то городке в Башкирии хватали на улицах всех подряд, избивали и тащили в отделения, и в Калмыкии то же самое… Еще, наверное, были случаи, но он не следил… И ведь наверняка можно найти момент, когда стало нормой вот так гонять людей, хлопать дубинками, кидать в воронки. А может, и не прекращалось…

Вспомнил про покупку. «Вот, – усмехнулся, – почитал в тишине». Расстегнул портфель, вынул книгу. Полистал, выхватывая взглядом строки, замечая таблицы, схемы. Так всегда делал в магазинах или за столом, готовясь к чтению. Разогревал себя, втягивался. И сейчас привычка не подвела, и через несколько секунд Николай Дмитриевич забыл, где он, что с ним случилось. Читал известное с детства, но все равно интересное, захватывающее, как хороший детектив:

«В ночь на 27 февраля 1933 года купол Рейхстага осветился адскими языками пламени, здание пылало, как огромный кусок раскаленного угля, собрав вокруг толпу припозднившихся гуляк. Фюрера тотчас вызвали на место происшествия. Прибыв к дымящимся остаткам того, что только вчера было парламентом, Гитлер воскликнул: “Это знамение свыше… Теперь никто не помешает нам сокрушить коммунистов железным кулаком”. Согласно официальной версии, поджог Рейхстага был “актом терроризма”, преступлением коммунистов. Но в стране не было ни малейших признаков начинающегося восстания. Все было тихо. По давно составленным спискам были арестованы тысячи коммунистических и социал-демократических активистов – на сцене впервые появилось гестапо, и концентрационные лагеря приняли своих первых заключенных».

Николай Дмитриевич потер веки – в будке было темновато, – перевернул страницу.

«Начав войну с террором, правительство обнародовало два декрета – 28 февраля и 7 марта соответственно, “для защиты народа и государства”, – которые ограничивали свободу прессы, личные свободы и право на собрания. 12 марта флаг со свастикой был объявлен официальным национальным символом».

– Так, этих на Якиманку вези, – раздался приказ снаружи. – Дорогу-то знаешь? Давай тогда.

Дверь захлопнулась, скрежетнул замок. Мотор «Урала» завелся.

Один из задержанных громко, протяжно вздохнул, другой достал шуршащий пакетик с сухариками, стал кидать их в рот, с хрустом раскусывать. Николай Дмитриевич прикрыл глаза – очень хотелось есть, даже подташнивало. «А ведь у нас после Беслана подобное началось, – невольно пришло сравнение. – Не так резко, конечно. Но выборы губернаторов отменили, даже президентов республик теперь назначают, оппозицию прижали окончательно, Дума ерундой занялась, лучше бы и не было… Да, похоже. И… и что тогда впереди?» От этого жутковатого вопроса Николай Дмитриевич встряхнулся, словно пытаясь проснуться, спина снова стала холодной и влажной. «Неужели?..»

Машина тронулась. Проехала несколько метров и стала медленно сворачивать налево. «В Малый Путинковский, – определил Николай Дмитриевич. – Нет, в Нарышкинский переулок».

– Глядите! – радостно вскричал сидящий у зарешеченного окна парень с багровой шишкой на лбу. – Пошли! Они пошли!

Николай Дмитриевич приподнялся, глянул наружу. По тротуару Страстного бульвара двигалась короткая, но густая, плотная колонна. Из переулков, подворотен и будто прямо из стен в нее вливались новые, новые люди. Появились флаги – разноцветные и в основном неизвестные Николаю Дмитриевичу. Черный со сжатым кулаком, синий с надписью «Смена», лимоновский, светлые с аббревиатурами ОГФ, РПР, НДС…

– Молодцы! Вперед! – радовались люди в будке; и у Николая Дмитриевича защипало в груди, захотелось что-нибудь закричать.

Колонна стремительно, ежесекундно росла и вот, не уместившись на тротуаре, вылилась на проезжую часть… «Урал» еще раз свернул, колонна исчезла из виду. Ее сменили бегущие куда-то омоновцы с желтыми нашивками на рукавах «САРМАТ»… Николай Дмитриевич сел обратно, наугад раскрыл книгу.

«В мае гитлеровцы принялись решительно искоренять всю партийную систему Веймарской республики: в полном составе было арестовано все руководство СДПГ; одним ударом организация, в которой состояли 4 миллиона рабочих и которая обладала капиталом в 184 миллиарда рейхсмарок, была стерта в порошок. Ниоткуда не последовало ни малейшей реакции, не говоря уже о сопротивлении. После этого наступила очередь полувоенных националистических организаций типа “Стального шлема”. Потом пришла очередь католиков»…

– Простите, – тронули Николая Дмитриевича за плечо; он обернулся. Рядом сидел немолодой, с морщинистым лицом, мужчина. – Можно поинтересоваться, что читаете?

Без удовольствия – общаться ни с кем не хотелось – Николай Дмитриевич показал обложку.

– «Гитлер, Inc. Как Британия и США создавали Третий рейх», – прочитал мужчина. – А “Inc.”, это что такое?

– Видимо, увеличение на единицу, с английского. Всё?

– Гм, опасное название. Очень.

– Почему?

– Да как – сейчас привезут, обыскивать будут. Могут за нее вам экстремизм повесить.

Николай Дмитриевич пожал плечами:

– Я эту книгу купил в государственном магазине. У меня чек сохранен. Не надо глупостей…

– Х-хе, – перебил усмешкой морщинистый, – это теперь ничего не значит. Им повод главное. Раструбят, что задержали с экстремистской литературой, и – всё. Затаскают. Моего знакомого за книгу о холокосте таскали… Советую как-нибудь… – Морщинистый поозирался. – Выбросьте от греха… Вы, я вижу, человек в этих делах неопытный, не знаете, какие истории начались. Теперь не шутят. И что с нами дальше делать будут – вопрос.

2007

Инакомыслие

1

История этой страны состояла из нашествий завоевателей, угнетения местных жителей, войн завоевателей между собой за право обладать этой землей и ее жителями, вспышками борьбы за освобождение, которые заканчивались страшной резней и ужесточением ига. В эпоху последнего передела мира, когда империи теряли свои владения на всех континентах, страна стала свободной, впервые получила на политической карте свой особый цвет. Международное сообщество придумало для нее государственные флаг и герб, а молодые национальные поэты и музыканты сочинили гимн. Страну оставили в покое, уверенные, что теперь народ, веками унижаемый, истребляемый, забитый, стал хозяином, может сам выбирать путь, каким развиваться; сам изберет себе главу государства, сам построит систему управления.

На первых порах страна словно бы оцепенела. В ней было тихо, странно тихо, как после бешеной бури. Или как перед бурей… Люди сидели в своих лачугах, глядя на темные витрины магазинов, куда входить имели право лишь иноземцы, на опустевшие отели и пансионаты, где иноземцы больше не жили, на опустевший дворец иноземного управителя. Люди не могли поверить, что теперь все это – их.

Но вот один, другой, третий, осмелев, сначала прикоснулись к стенам, потом вошли внутрь, сели в мягкие кресла, осторожно отпробовали дорогого вина, закурили сигары. И вот тысячи, как муравьи, получившие сигнал, что неподалеку делят гусеницу, ринулись в отели, магазины, дворцы, захватили автомобили, учреждения, склады с оружием… Началась борьба за имущество. Сначала боролись мелкие отряды, потом организовались армии, армиями командовали вожди. Чтобы легче было командовать, один вождь объявил себя и своих подчиненных республиканцами, другой – коммунистами, третий – демократами, четвертый вспомнил о древних национальных богах и защищал веру в них, сражаясь с остальными армиями.

Сражения были непрерывны и жестоки, а страна – маленькой, расположенной на полуострове. Бежать народу от пожара истребления было некуда – единственным соседом являлась бывшая грозная империя, проигравшая в последней большой войне, – и, чтобы спасти людей, сильные государства объявили вождям армий, что введут в страну свои армии, если сражения не прекратятся.

Вожди заключили мир, по примеру сильных написали законы, выбрали президента на семь лет и парламент на четыре, в котором заседали представители бывших армий-партий.

Парламент быстро сделался источником возможной смуты, и президент распорядился арестовать бóльшую часть депутатов. Нескольких казнили, остальных заключили в тюрьму. Новый парламент был уже более послушным президенту, но и в нем появились смутьяны. Их тоже лишили свободы… Иногда в стране происходили стихийные демонстрации и митинги, даже беспорядки, которые сурово подавлялись – зачинщиков прилюдно вешали на крюках. Но до настоящей войны не доходило, и сильные государства, обеспокоенные соблюдением прав человека, свободой волеизъявления, не вмешивались. Наблюдали.

Прошло семь лет управления страной президентом. Его переизбрали на новый срок. Оппозиционеры стали утверждать, что выборы были нечестными, призвали своих сторонников выйти на улицу. На это президент ответил новыми арестами, ужесточением политической жизни. «Пора стать едиными, как сжатые в кулак пальцы!» – провозгласил он.

Каждая волна недовольства политическую жизнь все ужесточала. Ужесточение коснулось общественной, а затем и личной сфер. В конце концов откровенно недовольных не осталось, но спецслужбы находили скрытых и лишали свободы. Заключенных было так много, что не хватало тюрем и были созданы трудовые лагеря. Заключенные добывали серебро – главное природное богатство страны, – собирали автоматы, рыли оросительные каналы, строили заводы.

Первый президент старел, и политические аналитики сильных государств предрекали стране грядущие потрясения. Одна часть сильных государств ждала потрясений с радостным нетерпением, надеясь получить нового сателлита, другая – с опаской потерять стабильного покупателя новых видов оружия, станков, автомобилей.

Но со смертью президента потрясений не произошло – власть как-то естественно перешла к его сыну, который объявил отца вечно живым вождем народа, а себя – его вечным наследником…

Сильные государства следили за тем, что происходит в этой стране, всё менее пристально. Да и ничего особенного не происходило – единение народа упрочилось до однородности, стабильность окаменела.

Доходили слухи, что большая часть народа живет впроголодь, но от голода массово не умирают, что ученые вроде бы создают ядерное оружие, но до создания еще десятки лет, что периодически происходят репрессии, но не столь массовые, чтобы потребовалось вмешательство мирового сообщества.

Дипломатические отношения страна имела почти со всеми государствами планеты, иностранные послы, правда, кроме министерства иностранных дел и центральных улиц столицы, почти нигде не бывали, ничего не видели, а послы страны в других государствах вели себя так, что их называли живыми роботами – ни одного лишнего слова, ни одного двусмысленного жеста, никаких намеков.

Поразительно, что и редкие граждане страны, сумевшие убежать с родины, внятно о происходящем там рассказать не могли. Они тоже очень походили на роботов, но роботов сломавшихся, зараженных каким-то вирусом… Из сбивчивых свидетельств создавалась картина реализованного на практике государства из известной антиутопии англичанина Оруэлла.

Журналистов эта страна – фактически белое пятно на современной карте мира – интересовала много больше политиков. Материалы оттуда ценились высоко, хотя все они, как правило, ничем серьезно не отличались от официальных статей и телероликов, распространяемых отделом внешней информации: все спокойно, граждане сдержанны, на улицах порядок, на спортивных площадках – подвижные игры. Правда, нет привычной пестроты рекламных щитов, но без этого даже лучше, люди, как один, сухощавы, но от истощения не падают, на удачные удары волейболистов болельщики реагируют короткими аплодисментами, зато нет заливающих мировые стадионы агрессивных фанатов и полуголых девиц, танцующих в проходах.

Журналисты, которым удавалось побывать в стране, возвращались чаще всего восторженными, некоторые становились пропагандистами увиденного порядка, а в узком кругу подолгу и подробно рассказывали об обедах, которые давались в их честь, о вкуснейших блюдах, тихих санаториях на побережье океана… Когда же им задавали вопросы: а вы беседовали с простыми людьми, бывали в их жилищах? – журналисты пожимали плечами: там это не принято. На вопрос: встречали ли вы местных инакомыслящих? – утвердительно кивали: конечно. И добавляли: но там инакомыслие не имеет смысла, так как весь народ уверен, что создал идеальное общество. И это было, кажется, недалеко от истины…

Иногда инакомыслящие выступали на международных конференциях и очень смущали борцов за демократию, обличавших президента-наследника за репрессии и прочие преступления против своих граждан.

2

Борис давно добивался командировки в эту страну. Дело в том, что его отец, историк, занимался Дальним Востоком и много внимания уделял именно этой стране на полуострове. О ее далеком прошлом почти ничего не было известно. В некоторых источниках сообщалось, что именно там находилась столица империи, владевшей более четырех тысяч лет назад четвертью евроазиатского континента, но названия и самой империи, и ее столицы не сохранились. Отец Бориса пытался отыскать документы, установить историческую справедливость.

С детства Борис помнил толстенькие журналы об этой стране, которые выписывал отец. Иллюстрации были в основном красного цвета от обилия флагов и транспарантов: на каждой странице помещалось фото парада, праздничного шествия, юбилейного митинга. И так из номера в номер, из года в год. Отец все искал статьи о древности, исследования и факты, но находил лишь фразы о том, что у страны «великая история». Без подробностей и документальных подтверждений. Так он и умер, не собрав сколько-нибудь достоверных сведений о том, что же было на полуострове четыре тысячи лет назад.

В Борисе жило, не давало ему покоя это несбывшееся желание отца. Не желание, точнее, а нереализованная цель. И хотелось или доказать, что существование империи со столицей на полуострове – обман, или все же найти хоть какое-то достоверное подтверждение…

Тянуло съездить и любопытство. Повсюду красный цвет менялся на другие цвета, повсюду открывались границы, происходили послабления и реформы, а на полуострове все оставалось, как и полвека назад, словно мир нисколько не изменился. Но действительно ли оставалось? Может, все же и там есть перемены? Да и так ли суров в действительности режим?

То государство, в котором жил Борис, никогда не числилось ни в друзьях, ни во врагах этой страны. Находились они далеко друг от друга, торговых связей не имели, общих политических интересов тоже; дипломатические отношения хоть и были, но незаметные, формальные – как и с полусотней других стран, о существовании которых рядовой гражданин может даже не знать.

Теперь, когда командировка стала реальностью, Борису казалось, что учиться на журналиста-международника он пошел именно затем, чтобы в конце концов побывать на полуострове. И сейчас, собираясь, жалел, что совершенно не знал языка, а без него по-настоящему понять, что происходит там, где находишься, невозможно.

«Это моя ошибка», – признался-успокоил себя в итоге Борис и за оставшиеся дни попытался больше узнать об этой стране. Правда, ничего нового не обнаружилось, даже всемирная информационная сеть не помогла, – все было то же, что и многие годы назад: географическое положение, животный мир, численность населения, государственный строй и государственные праздники, те же три политические партии, две из которых названы оппозиционными, но признаки их оппозиционности, как и многие годы назад, не были обозначены. Об империи: существовала, но следов практически не сохранилось…

Перелет был долгим. Точнее, их было несколько: прямого авиасообщения между их странами не существовало. Сначала Борис добрался до столицы одного из ближневосточных государств, затем до столицы одного из юго-восточных, а уж затем небольшой моторный самолет доставил его к цели.

3

Каждый прибывающий иностранец вызывал у спецслужб не то чтобы тревогу, но подозрение. Слишком долго их землей владели чужаки, слишком жестоко общались с народом, и об этом отдел информации не уставал напоминать. Раз в неделю каждому сотруднику спецслужб показывали старую кинохронику, где были запечатлены издевательства иноземцев над местными жителями, пытки, сцены телесных наказаний. Какой-то жандарм-кинолюбитель отснял лет семьдесят назад несколько катушек пленки в центральной городской тюрьме, и теперь этот документ являлся лучшим агитматериалом, доказывающим, что каждый иностранец – потенциальный враг их народа.

Понимая это, иностранцы сюда не очень рвались – дипломаты расценивали службу на полуострове как ссылку, торговые представители скучали в офисах, так как торговля происходила вяло, была скована многочисленными ограничениями; корреспонденты нескольких СМИ, имеющих здесь свои пункты, проводили дни в гостиницах, понимая, что, кроме официально разрешенного, им увидеть ничего не позволят. Оживление возникало редко – когда в страну прибывали делегации зарубежных стран: парламентарии, министры иностранных дел, министры внешнеэкономических связей. Вот тогда и корреспонденты, и торговые представители, и дипломаты поднимались «в ружье»…

Сегодня в страну прилетел необычный иностранец. Это был журналист из малозначительной с точки зрения межгосударственного партнерства страны, журнал, где он работал, был почти неизвестен, и внешним агентам пришлось поработать, чтобы отыскать десятка два – для создания общей картины – его номеров, доставить в страну. Аналитики из отдела пропаганды тщательно изучили каждую страницу и ничего крамольного не обнаружили.

Долго выяснялось, зачем журналист по имени Борис так настойчиво добивается приезда в страну. Провели целое расследование и в итоге установили, что отец его занимался историей Дальнего Востока, выпустил несколько известных в узких кругах книг, пытался написать о древней империи, центром которой была эта страна. И сейчас сын, по всей вероятности, решил закончить дело отца.

Была разработана программа пятидневного пребывания журналиста в стране – расконсервированы раскопки на севере полуострова, где, судя по преданиям, несколько тысяч лет назад находилась столица, из запасников Центрального музея были извлечены памятники древности, подлинность которых, правда, вызывала сомнение, виднейшие историки подготовили доклады, где доказывалось, что империя действительно существовала, и объяснялось, почему следы о ней стерты из исторических скрижалей…

Визит Бориса в страну до поры до времени шел хорошо. Его свозили на раскопки и предъявили остатки глиняных стен (на самом деле стены были сделаны лет двадцать назад, в полной секретности); музейные экспонаты – осколки месопотамских сосудов, индийские и китайские монеты второго тысячелетия до новой эры, глиняные таблички с клинописью, фрагменты оружия и украшений из разных территорий Восточной Азии, якобы найденные на полуострове, – произвели на гостя впечатление, и он что-то увлеченно записывал у себя в блокноте. И доклады Борис выслушал с огромным вниманием, сочувственно кивая, когда профессора рассказывали, как иноземные завоеватели из поколения в поколение вытравляли память о великой империи, которая зародилась здесь, в этих местах, как уничтожали любые материальные свидетельства ее существования.

Каждый вечер в честь Бориса устраивался ужин; хозяева не жалели морских деликатесов, национальной, сложного приготовления, водки, которую производили путем долгой перегонки сока особого вида груш. Перед гостем выступали лучшие танцовщицы и музыканты, блюда подавали самые умелые официанты. И журналист, кажется, был полностью удовлетворен – приставленные к нему сотрудники спецслужб, по легенде, кандидаты исторических наук, уже собирались прощупать, в какой тональности планирует он писать статьи об увиденном, – но в последний день Борис стал интересоваться тем, чем интересоваться было нежелательно.

Он вдруг попросил показать ему продуктовый магазин, дав понять, что ему известно о трудностях с продовольствием… После коротких переговоров по рации с управлением получив согласие, приставленные сотрудники подвезли Бориса к ближайшему магазину (а их в столице было около двадцати). На прилавках и в стеклянных холодильных камерах лежали крабы, рыба, устрицы, свинина; на полках – пакеты с рисом, кукурузой, чечевицей.

– А где же покупатели? – удивился Борис.

– Сейчас – рабочее время, граждане трудятся, – спокойно ответил один из сопровождающих. – Вечером они зайдут сюда и приобретут продукты питания.

– Логично.

На самом деле в этих магазинах происходила не торговля, а обмен продуктов на специальные талоны, обладателями которых становились особенно заслуженные люди. Большинство же питалось в столовых; в домашних условиях приготовление пищи не приветствовалось, да и было практически невозможно – газовые и электроплиты были запрещены. И даже если какой смельчак решил бы нарушить запрет и установить плиту, воспользоваться ею он бы не смог: газ в дома не подавался, а электричество…

– Скажите, – как раз задал новый вопрос Борис, – я видел по вечерам, что люди читают книги под фонарями прямо на улице. Это удивительно. Чем это объясняется?

– Наши граждане очень любят книги. Некоторые не могут дотерпеть до своего дома и читают на улицах. Мы очень долго были лишены права наслаждаться чтением.

– М-м! – Борис понимающе покачал головой.

Но причиной чтения под фонарями было слишком слабое электрическое освещение в квартирах. Его хватало лишь на то, чтобы раздеться и повесить одежду на спинку стула, различить унитаз в туалете, не натыкаться на стены. Воду при таком напряжении было не вскипятить.

– Я слышал, – не унимался журналист, – что в вашей стране существует несколько партий.

– У нас многопартийная система, – подтвердил один из сопровождающих, – в парламенте представлены три политические партии.

– Да, да. И… – Борис запнулся, – и есть противники действующей власти. Правда ли это?

Сопровождающие переглянулись, и один стал рассказывать иностранцу о трудном процессе политической стабилизации, а другой в это время связался с управлением и попросил проинструктировать, что делать в данной ситуации. В управлении разрешили не только озвучить легенду о сегодняшней оппозиции, но и, если понадобится, свозить Бориса к одному из ее лидеров.

– К лидеру демократов, – уточнили. – Мы его подготовим.

4

Борис выказал желание встретиться с инакомыслящим, и его повезли.

Инакомыслящий, которого звали Рю, жил почти в центре города. Не в бетонной пятиэтажке, как большинство граждан, а в отдельном доме – симпатичном двухэтажном коттедже, окруженном высоким глухим забором, окрашенным в оранжевый цвет.

Ворота открыли молодые люди в черной униформе без знаков различия, и машина въехала в просторный двор.

Справа от коттеджа в тени грушевых деревьев располагалась беседка, за ней – теннисный стол и волейбольная площадка. Слева был гараж с черепичной крышей.

Рю оказался человеком высокого роста, лет пятидесяти, в темном костюме, при галстуке. С улыбкой спустился с невысокого крыльца, тепло, как с давним приятелем, поздоровался с Борисом, кивнул сопровождающим его «кандидатам». Пригласил в дом.

– Не в наших традициях, – заметил, – пускать в жилище неродственников. Обычно мы встречаемся в общественных местах… Но в исключительных случаях позволяется нарушить покой домашних духов.

– Есть поверье, что гости тревожат духов, и те разрушают уют, – добавил один из сопровождающих.

Уселись в глубокие кресла. Жена инакомыслящего, немолодая, но очень миловидная женщина, одетая как светская англичанка, подала зеленый чай, поставила на столик вазу с фруктами и тоже устроилась в кресле.

– Я – руководитель Демократической партии. – Рю очень хорошо говорил по-английски. – Наша партия была создана в год провозглашения независимости страны и с тех пор находится в жесткой оппозиции к правящему режиму.

Он посмотрел на Бориса. Тот покачивал головой, судя по всему, ошарашенный столь неожиданной встречей, и не мог собраться с мыслями. Чтобы как-то его поддержать, хозяин спросил:

– Какие вопросы вас интересуют? Задавайте любые, даже самые острые.

– Гм… – Взгляд журналиста нашел хрустальную пепельницу. – Простите, можно ли закурить?

По закону курение в стране было строго ограничено. Иностранцам разрешалось курить в специально отведенных местах, а гражданам не разрешалось вовсе – табак приравнивался к наркотикам.

Хозяин неожиданно обрадовался просьбе Бориса:

– О! С удовольствием! Я и сам подымлю. Дорогая…

Жена поднялась и сняла с полки коробку с сигарами. Лидер демократов умело откусил конец сигары щипчиками и раскурил ее от красивой зажигалки.

– Но ведь курение запрещено, – напомнил Борис.

– Мы не признаем этот запрет, – мужественно ответил Рю. – Меня могут упрятать за решетку, могут отправить в трудовой лагерь… Наша партия с тревогой следит за ущемлением прав курильщиков в Америке, Франции. Это – бесчеловечно… Впрочем, здоровье нации оправдывает любые запреты…

– Товарищ, – перебил Борис, и хозяин от этого слова подскочил в кресле:

– Господин! Требую называть меня – господин!

– Простите, но ведь в вашей стране все должны называть друг друга товарищ…

Рю сморщился:

– Это отвратительно. Я не переношу это слово. Оно ассоциируется у меня с теми ужасными процессами, которые происходили в мире. Социализм, коммунизм – страшные эксперименты.

Борис поерзал в кресле, глубоко затянулся сигаретой и затушил ее. Он наконец был готов к серьезному и откровенному разговору.

– Видите ли, господин Рю, в мире давно утвердилось мнение, что в вашей стране отсутствует демократия. Что ваш президент… Гм… Думаю, вам известно, что его считают диктатором. И для меня откровением стало, что здесь действительно существует многопартийная система, есть люди, открыто высказывающиеся против… Я очень рад нашей встрече. Но почему о вас ничего не известно в Европе?

– Ничего не известно? – удивился лидер демократов. – Я часто бываю за рубежом, выступаю на конференциях, симпозиумах. У меня есть книги, изданные в Париже. Впрочем… – Он задумался и горестно покачал головой, и Борис заметил, как напряглись сопровождающие его молодые люди. – Да, вы правы, мой друг, обо мне, и моей партии, и о партии Небесного пути, которая отстаивает интересы верующих в национальных богов, – о нас знают очень немногие. Во-первых, западным демократиям невыгодно представлять нашу страну как страну с твердой демократической основой – им выгодно иметь пугало, которым можно останавливать укрепление какого-либо государственного руководителя. Выгодно поддерживать страх скатывания к тоталитаризму… А во-вторых, мы, как это ни грустно признать, не пользуемся поддержкой народа. Даже самой малой его части. Мы, – господин Рю качнулся к столику, бережно сбил с сигары пепел, – мы принимаем участие в выборах, имеем возможность свободно агитировать, озвучивать свою программу, мы, никого не боясь, критикуем действующий режим, но все бесполезно. Народ не желает идти за нами. В предыдущем парламенте мы имели трех депутатов, в этом – всего одного… Это я. У партии Небесного пути положение чуть лучше… Надо признать – народ не с нами.

– Но ведь народ, – попытался поспорить Борис, – как говорят, да и я сам это заметил, живет очень… – Он не смог подобрать нужное слово. – Люди даже одеты, как солдаты.

– Да, люди живут сурово. Сурово… Рабочий день составляет двенадцать часов, один выходной день, досуг не очень разнообразен. У нас нет ночных клубов, казино, рестораны закрываются в восемь часов вечера… Но, с другой стороны, у нас нет проституции, нет блудоманов, пьяных хулиганов, спекулянтов. Мы – маленькая страна, мы живем за счет собственных сил, без чужих капиталов. Мы должны неустанно работать. Наш народ любит работать. Труд всегда был у нас не обязанностью, а почетным долгом. Так повелось издревле… Конечно, существуют недостатки, имеются даже факты преступной деятельности, мешающей народу идти по прямому пути побед, но с ними борются, виновных сурово наказывает суд.

Борис кивнул:

– Я слышал, что у вас очень много заключенных.

– Заключенные есть, – горестно покачал головой господин Рю. – В любом государстве есть те, кто нарушает закон.

– И, как пишут в западной прессе, их используют как рабскую силу.

– М-м? Рабскую силу?.. Я знаю, что заключенные действительно трудятся, и они рады тому, что им позволяют трудиться. Пребывание в тюремной камере – это намного страшнее, чем трудовой лагерь. Отбыв срок, человек получает не только права гражданина, но и сумму денег… Понимаете, – встрепенулся инакомыслящий, – о нашей стране распространяется много лжи. Я читал чудовищные вещи: что у нас запрещена всякая оппозиция, что народ голодает!..

– Я тоже об этом читал.

– Эта ложь опутала весь мир. Но вот – я перед вами. Я самый радикальный диссидент в стране. И я на свободе, я могу говорить. А что касается голода… Вы были в продуктовых магазинах?

– Да, мне показали…

– И что? Есть в них еда?

– О, даже крабы! Но я не видел, чтобы кто-либо делал покупки.

– Когда вы посетили магазин?

– Часа три назад.

Господин Рю слегка иронически усмехнулся:

– В это время все находятся на рабочих местах. У нашего народа органически стальная дисциплина… Да и разве, – он вставил потухшую сигару в ложбинку пепельницы, – разве, если бы люди голодали, они могли бы совершать такие подвиги?! Вот пример: один рабочий из южной провинции проработал без сна и отдыха двадцать девять часов, перетаскал пятьсот восемьдесят мешков с песком, чтобы уложить дамбу, и справился с задачей за пять дней, а не за двадцать, как предполагалось планом. Это поразительно!.. И разве бы вообще наш свободолюбивый народ стал терпеть какую-либо несправедливость со стороны руководства?! Тем более голод! Наш народ, который сотни лет держали впроголодь иноземные изверги! Да он бы в едином порыве смел такое руководство. Вы разделяете мою убежденность, мой друг?

Борис как-то механически покивал.

– Но есть еще проблемы, – вздохнул господин Рю, – много недоработок, перегибов. И с ними мы беспощадно боремся. Нас никто не заставит молчать. Меня и мою партию! Наш народ достоин того, чтобы жить еще лучше.

Вскоре беседа стала угасать. Инакомыслящий раскурил свою сигару и, посасывая ее, время от времени повторял:

– Я горжусь моим народом! Горжусь!..

Напоследок Борис спросил:

– Скажите, а вы давно занимаете пост лидера Демократической партии?

– Три года и восемь месяцев.

– А что стало с вашим предшественником?

– Он находится в заключении.

– Да? – Борис почувствовал, как натянулось что-то в груди, даже дышать стало трудно.

– Да, – спокойно подтвердил господин Рю. – Мой предшественник призвал к насильственному изменению государственного строя, он хотел вывести людей на улицы. Хотел пролития крови. Крови моего народа! И я считаю, он получил по заслугам. Как бы мы ни были несогласны с отдельными процессами, но экстремизм – недопустим. Да!.. Думаю, и в вашем государстве, где торжествует демократия, с ним поступили бы так же. Или я не прав?

Борис снова покивал, не совсем уверенно, но – покивал…

– И, – господин Рю приблизил лицо к его уху, – хочется дать вам совет, мой друг. Не нужно лить грязь на наш народ. Нам, как это ни покажется, может быть, странно, доступна любая пресса, издающаяся на планете. Любой злобный выпад обнаруживается. Многие журналисты-лжецы уже поплатились за свою клевету. Они вкусно едят у нас в гостях, мягко спят, а потом – лгут, измышляют. Нет, так не пойдет. Понимаете?

Медленно подошли к автомобилю. Господин Рю широко, совсем по-американски, улыбнулся:

– Что ж, очень и очень рад нашему знакомству! Надеюсь, мы еще встретимся, подымим от души. Так, мой друг?

– Думаю, да…

5

На следующее утро Бориса везли в аэропорт. В голове дображивал хмель выпитой накануне национальной водки, а телу было легко, кровь живо бежала по артериям, казалось, организм переполнен кислородом… Наверное, морепродукты так влияли. Крабовое мясо, акульи плавники, свежие мидии, живые устрицы, салаты из водорослей… При воспоминании о том, что скоро опять будет жевать разогретые в микроволновой печи сандвичи, картофель-фри, жирные бифштексы, подташнивало.

Борис смотрел в тонированное окно автомобиля. По тротуарам плотным потоком шли на работу мужчины и женщины в почти одинаковой светло-серой одежде. Невысокие, как один сухощавые, со строгими лицами… Сейчас займут свои места и будут выполнять почетную обязанность двенадцать часов подряд, а вечером так же дружно направятся домой. И не было в этой простой схеме места заходу в магазин, покупке продуктов, приготовлению полезных и сложных блюд, какими пять дней потчевали Бориса…

Нет, не нужно пока задаваться сложными вопросами. Он устал. Не физически, а иначе. Очень много впечатлений… Потом всё обдумает… Сейчас – сесть в самолет, расслабиться в удобном кресле, закрыть глаза… А ведь еще пересадки, ожидания нужных рейсов в аэропортах, расписания, визовые контроли, предпосадочные боксы, взлеты, приземления…

На родине навалились дела; статью о поездке у Бориса не требовали, а он даже не делал попыток ее написать. В профессиональном плане командировка не дала результатов.

Борис не знал, что целый отдел специальной службы страны на протяжении нескольких месяцев пристально следил за ним, изучал каждую его новую публикацию. На полуострове ждали, как он опишет то, что увидел, как передаст свою беседу с лидером оппозиции. Был даже продуман план его ликвидации в том случае, если бы он слишком очернил страну. Такие формы кары иностранцев, да и своих перебежчиков применялись нередко: или укол медленно действующего яда в людном месте, или сбрасывание с виадука, замаскированное под самоубийство, или сбивание автомобилем… Но Борис молчал, и в конце концов слежка за ним была ослаблена.

Борис потерял интерес к далекой стране. Своей цели – убедиться или разувериться в существовании древней империи – он не достиг (раскопки, музейные экспонаты, лекции все-таки вызывали у него большие сомнения); он не увидел тех ужасов, о которых иногда говорили побывавшие на полуострове или сбежавшие оттуда, но и не поверил, что люди живут счастливо, как одна крепкая семья…

Однажды ему случайно попалась заметка о международном конгрессе по детскому образованию. В перечне участников он увидел: «Господин Па, руководитель Демократической партии». Что случилось с господином Рю, Борис догадался, хотя подтверждения этому не нашел. Да, впрочем, и искал не очень настойчиво.

2008

«Жить, жить…»

Еще не так давно в районе станции метро «Новокузнецкая» была целая россыпь дешевых кафе и пельменных, в которых можно было выпить и закусить от души, не боясь, что этим нанесешь непоправимый урон своему и своей семьи материальному положению. Теперь же от того изобилия осталась лишь рюмочная «Второе дыхание», которую вообще-то стоило бы закрыть первой. Тесный, душный подвальчик с несколькими липкими, «стоячими» столиками, такая же липкая стойка бара, железные пивные бочонки у стен, скудное меню: суховатые бутерброды, пельмени с искусственным мясом, креветки, почему-то всегда подкисшие… Впрочем, в рюмочных и не должна быть изысканная закуска. Рюмочные существуют, чтобы забежать в них, хлопнуть скорее сто граммов и бежать дальше по жизни, но на самом деле большинство посетителей спускаются сюда надолго, маются за высокими столиками часами, а то и днями, морщась, пьют гадкую водку и заедают ее такой же гадкой закуской…

Прошедшей весной почему-то именно «Второе дыхание» стало тем местом, где я проводил свои дни. Чаще всего – с приятелем Володей. У обоих нас не клеилась семейная жизнь (вроде бы есть жены и дети, но на самом деле они нечто отдельное, почти враждебное), на работе еще осенью, из-за этого мирового кризиса, возникла неопределенность (вроде бы числишься и даже зарплату получаешь, хотя и пониженную раза в три, но зато туда можно вообще не ходить, и начальство даже радо, что не ходишь)… Как-то все совсем мрачно было прошлой весной, и мы с Володей встречались на «Новокузнецкой» с утра, в начале рабочего дня, и спускались во «Второе дыхание».

Тем для разговоров особых не возникало; были мы с Володей знакомы лет двадцать, вместе учились в институте, работали в одной сфере, часто пересекались, то похваляясь успехами, то жалуясь на трудности. И вот теперь, не очень уже молодыми (под сорок), оказались на грани пропасти – попадем под сокращение, и что тогда? Куда? Таких, как мы, востребованных все девяностые и почти все нулевые, было навалом, все мы были при деле и вдруг стали лишними. Оставалось гадать, на время лишними или… Нет, профессия, конечно, стала такой на время, а вот мы конкретно, тридцативосьмилетние, уставшие, не очень уже креативные Роман и Владимир?..

– В Сети вчера вечером прочитал, – грустно-иронично делился Володя. – Из Питера целая группа рекламщиков типа нас подалась в фермеры. Прикинь, им какой-то бизнесмен дал безвозмездно гектары, которые не использовал. Мол, стройтесь, засевайте, свиней разводите…

Я зевнул, но не сонно, а нервно:

– И что?

– Да ничто. Начали строиться. Планы у них.

– Я лучше в дворники соглашусь, чем крестьянином…

– Кто тебя возьмет в дворники? Это таджикская мафия или какая там… Сторожа – ментовская. Это раньше можно было в дворники и сторожа, а теперь – хрен-то там. – Владимир приподнял пластиковый стаканчик с водкой, покрутил и поставил обратно на стол. – Теперь и в грузчики не устроишься. Нету нам места…

– Тогда повешусь. Мне давно все надоело.

Владимир пристально посмотрел на меня; отозвался не как обычно, с иронией, а серьезно:

– Лучше не вешаться, а отравиться. Ноотропил знаешь? Говорят, шесть таблеток – и всё. Даже не успеешь помучиться. Паралич сердца.

– Мда, – покивал я, – травануться неплохо… Хотя сейчас модно под поезда бросаться. На днях в Германии какой-то бывший миллиардер под поезд бросился. В Штатах тоже масса случаев.

– Не знаю. – Володя поморщился. – Под поезд, это как-то… Наверно, лень просто было готовиться, а людям потом эти куски… Я бы лучше отравился все-таки… Что ж, давай пропустим по капле…

Так обычно мы беседовали в рюмочной «Второе дыхание». Как жить в Москве, чем заняться, если уволят, как прокормиться, не представляли. Иногда то я, то Володя приносили с собой журнал «Вакансии» и листали его, читали объявления, выбирали, а в итоге неизменно приходили к выводу, что все эти вакансии не для нас. Всем нужны специалисты (от управляющих предприятиями до сантехников), с опытом работы, желательно до тридцати пяти лет…

Постепенно почти шутливые, по пьяни брошенные слова о самоубийстве стали превращаться в довольно-таки реальный план, и мы с увлечением отстаивали преимущества каждый своего метода. Нам казалось, что это на самом деле единственный выход и даже необходимость: проглотить шесть таблеток ноотропила или забраться куда-нибудь в глубь Лосиноостровского парка, привязать на надежный сук петлю (я уже научился завязывать на галстуке этот специальный узел) и сунуть в нее голову. Несколько секунд потрепыхаться, а дальше – блаженная пустота.

«Суици-ыд, – вспоминалась песня, – пусть будет легко-о!»

И фигня это все – жены, дети. Женам нужна уже только наша зарплата, которой им всегда не хватает (то одно, то другое, и все как бы исключительно на детей), а дети… Лет до пяти, хоть и плачущие, капризничающие, но они действительно родные и дорогие существа, их приятно тискать, целовать, можно часами любоваться ими, а теперь, когда им уже по семь-двенадцать – чужие какие-то. И дальше, по всем приметам, чужесть эта будет только сильнее.

Родителей жалко, если я с собой что-то сделаю. Но, с другой стороны, когда мне было лет четырнадцать и они в очередной раз и как-то особенно агрессивно на меня набросились с упреками, что я ничего не делаю по дому, плохо учусь, с ними общаюсь через губу, я ответил: «А я не просил, чтобы рожали. Зачем вы меня родили? Я не просил». Они тут же замолчали и с тех пор больше меня не упрекали, а если им что-то от меня нужно было, просили как об одолжении. И те полудетские слова я готов был повторить им и сейчас: «Я не просил»… Действительно, зачем родили? Чтобы мучился?

Вообще – это особенно отчетливо, остро осознавалось в душной нечистой рюмочной, – все получилось неправильно, плохо. Как-то катилась, катилась жизнь незаметно и вроде бы сама собой, как камень по пологому склону, и вот забуксовала. А чтобы подтолкнуть ее, сил нет. Да и зачем, в сущности, толкать, куда? К старости, немощи, маразму, пенсии, на которую ни фига не купишь…

Нет, все-таки, наверное, лучше уйти теперь. А что? Ничего исключительного. В мире ежедневно кончают с собой по нескольку десятков людей. В месяц – тысячи, в год – десятки, а может, и сотни тысяч. Значит, это действительно выход и природа вложила в нас такую функцию. По существу, никому я ничего здесь уже не обязан…

– Да и я тоже, – поддерживал Владимир, полысевший, порыхлевший по сравнению со студенческими годами, – я тоже никому не обязан. Пусть расхлебывают, если хотят, а я – не хочу. Я не животное, за существованье бороться. И мне ничто не интересно… Когда-то думал, что секс – главное. Так, наверно, и есть, то есть должно быть. Но что-то совсем он вялый какой-то стал, и после него чувство такое, что лучше б и не было.

– Ты секс с женой имеешь в виду?

– Ну да.

– У меня со своей так же… Любовниц для этого заводят.

Володя вздохнул:

– Для любовниц деньги нужны. А главное – энергия. А тут – утром на работу, вечером с работы. Теперь вот времени полно, зато денег… Да и какой смысл вообще?.. Нет, куплю ноотропила, и – на хрен.

– А я в Лосиноостроский парк с веревкой.

– Мда, Ромка… Ну, давай накатим по глотку.

Посетителей «Второго дыхания» мы особо не разглядывали, правда, любой в тесном зальчике волей-неволей попадал в поле зрения. Да и кто там мог быть интересный… В основном тихие, измученные алкоголем полубомжи, медленно, через силу, казалось, набиравшиеся дешевой водкой; они даже в компании почти не разговаривали, пили, словно противное, но необходимое лекарство, пережидали минут пятнадцать, а потом, насчитав на следующие пятьдесят граммов, подбредали к стойке… Заходили и быстро проглатывали водку вполне благообразные мужички – бытовые алкоголики… Иногда в рюмочную спускались пацаны-музыканты с гитарами в чехлах, шумно, со спорами брали водку или пиво, закуску, устраивались в углу и начинали галдеть, ржать, толкать друг друга; очень они раздражали нас своей жизнерадостностью… Бывало, на лесенке появлялись симпатичные, совсем молодые девушки, но тут же, поняв, куда попали, вскрикивали: «Ф-фу!» – и выбегали.

Пару раз мы видели там похожих на нас – неплохо одетых, еще нестарых. Тихо, но горячо они что-то говорили друг другу, в чем-то убеждали. Судя по всему, у них были те же проблемы, и они пытались найти пути их преодоления. Хотелось подойти и все им объяснить. Убедить, что нет выхода – только веревка и ноотропил…

Однажды наше внимание привлек высокий, метра два, мужчина. Грузноватый, одетый в черное, в кожаной, несмотря на жару, куртке, волосы ниже плеч, хотя такая прическа совсем не шла ему. Какой-то нелепый он был, как нынешний Оззи Осборн. И особенно странно он передвигался: на прямых ногах, шаркая, но не старчески, а точно робот из фильма «Гостья из будущего». И шеей не двигал, а поворачивал голову вместе со всем туловищем.

Еще когда он спускался по небольшой, но крутой лестнице в зал, и я, и Владимир на него посмотрели, а потом невольно, отвлекаясь от разговора, следили за ним.

Мужчина прошаркал к бару, заказал стаканчик водки и два бутерброда с колбасой. Голос у него был обычный – мягкий, типично московский тенорок, – и от этого я успокоился: в первый момент, когда увидел его, уже прилично подпивший, решил, что это некто оттуда, куда мы с Володей всё собираемся, но никак не отправляемся. Вот устал слушать и пришел помочь. Стало жутко.

Но голос стер эту жуть, я продолжил излагать Володе свою мысль:

– Знаешь, я в последнее время много читаю. Что еще делать… Оказывается, вся литература, философия, вообще культура доказывают одно: жизнь – это цепь страданий. Одно страдание сменяет другое, и так бесконечно, до полного добивания человека. И в итоге человек ждет не дождется, когда же придет смерть-избавление. Понимаешь? Ему уже невыносимо становится, ничего не мило совершенно. А?

– Ну да, – кивнул Владимир. – И что?

– Что?! А смысл страданий какой? Смысл, а?

– Да никакого, наверно.

– Вот и я про то же. Для самоукрепления, чтоб силы жить были, выдумывают тот свет, царство небесное, прочую лабуду, а на самом деле…

– Ты прав. – Владимир протянул для чоканья свой стаканчик. – Давай.

Мы выпили теплой горькой водки. Я шумно выдохнул, помотал головой, обвел взглядом зальчик «Второго дыхания». «Вот она, наша могила». И сказал вслух:

– По большому счету, Вов, мы свою миссию исполнили: в армии послужили, произвели по два гражданина России, так или иначе их обеспечили… Ты кредит за квартиру успел выплатить? – Володя кивнул. – И я тоже… В целом – оправдали свое пребывание. А остальное… Я не хочу больше мучиться, не хочу бегать и искать… Меня завтра выкинут из агентства, и куда проситься?

– Да никуда. Только в крестьяне.

– Туда – нет! Лучше в петлю. В Лосиноостровский парк, на ближайший сук…

Наши разговоры шли по кругу. Мы встречались три-четыре раза в неделю (почти каждый рабочий день) и говорили об одном и том же. Но это, как ни странно, не надоедало.

– Я устал. Я не вынесу, если меня попрут на улицу, – бубнил Владимир слезливо.

– И я! Я тоже… Куда мне? – отвечал я. – Пять лет учился на специалиста по рекламе, пятнадцать лет отработал, и хорошо отработал. Устраивал. И что? Одна дорога – на сук. Суици-ыд, – тихо запел-зарычал, – пусть будет легко-о!

– Да давай отравимся, – в который раз заспорил Володя. – Шесть таблеток всего. И там. А вешаться… Обмочишься, язык вылезет синий. Еще и столько всего обдумать успеешь, пока удушение длиться будет. Я тут в Интернете просматривал свидетельства выживших. Страшно. Зачем тебе?..

– А я хочу, чтоб страшно, – упрямился я. – Хочу подумать. Я ни разу в жизни ни о чем всерьез не подумал. Жил и жил. Школу закончил, в институт поступил. Случайно почти. Прочитал где-то, что за рекламой будущее – и решил. И – дальше по инерции, по общему плану. Женился даже не думая. Хорошая девушка, небедная, неистеричка, и… Тогда была неистеричка… Работал. Хорошо, считаю, работал, но ведь не думал. Не думал всерьез.

– Думать – вредно, – парировал Володя.

– За пять сек до черноты – полезно… Нет, не знаю, как ты, а я вешаюсь. Вот тебе клык: только меня официально увольняют в агентстве, беру веревку и еду в Лосиноостровский…

– А я глотаю колеса. Сегодня же куплю упаковку!

И мы подняли пластиковые стаканчики, чтобы закрепить свои обещания водкой.

– В тайгу вас надо с зажигалкой и перочинным ножиком, – раздалось от соседнего столика.

Мы обернулись.

Это сказал тот шаркающий мужчина. Сказал не раздраженно и зло, а как-то презрительно. Мы с Владимиром даже и не сразу нашлись, что ему ответить, хотя обычно быстро реагировали на хамство.

А мужчина, не спрашивая разрешения, переставил на наш столик стаканчик и бумажную тарелку с бутербродом. И добавил, несколько объясняя свое вторжение в нашу беседу:

– Я раньше таким же был. Читал всяких жизнененавистников… Шопенгауэра, Леонида Андреева. Тоже мечтал с собой покончить. Правда, у меня причина была более весомая – полное отвращение к жизни. Не то что у вас: маленькая напряженность на работе, и вы готовы. Я прав?

– Слушайте, – отозвался Владимир, – вас никто не звал. Мы с другом беседуем, это наше личное дело…

Мужчина приподнял руку:

– Секундочку. Разрешите, я коротко расскажу, а вы послушаете? Десять минут роли не сыграют, а может быть, вам полезно окажется. Если желаете, я водки возьму.

– Да мы сами в состоянии. – И я шагнул к барной стойке, купил двести граммов и самую дорогую во «Втором дыхании» закуску – две порции куриных грудок в панировке по шестьдесят шесть рублей…

– Игорь, – сказал мужчина, когда чокались; мы с Володей тоже, правда без охоты, представились.

Выпили по глотку, заели.

– Я без всяких прелюдий, – заговорил Игорь. – Услышал вот ваши слова и не смог промолчать. Может быть, действительно полезно вам будет… Мне пятьдесят два года, я по образованию архитектор, правда, никогда ничего не проектировал, да и желания не было. Так, поступил по совету родителей, отучился… Вообще все делал без желания. С ранней юности жить не хотелось.

– Понятно, – усмехнулся Владимир.

– Нет, это сложно понять… У любого желания должна быть причина, а у меня… – Мужчина покривил губы. – Виной этому была наша домашняя библиотека. Много старых книг. Ницше, Фрейд, Шопенгауэр, Селин… Как раз в мою юность издали Сартра. И все эти книги однозначно утверждали, что жить не стоит… Да, еще Есенин, конечно, Андреев – я их перечитывал раз по двадцать… У нас была интеллигентная семья, и мои родители принимали мое состояние за наличие большого ума. Но что такое ум? От ума должен быть толк, реализация. А что толку в том, что я сутками мог увлеченно… нет, это не увлечение было, что-то другое… сутками читал Ницше? Знал наизусть почти всего Есенина, из Андреева целые рассказы?.. Мда-а…

Видимо, почувствовав, что нам надоедает слушать его, мужчина спохватился:

– Коротко говоря, однажды мои сослуживцы утащили меня на Урал. Все тогда были туристами, сплавлялись по рекам, на горы лазали… Уговорили. Сутки на поезде от Москвы, там два дня пешком с привалами у костра и рыбалкой… Видимо, хотели помочь: видят, что человек в двадцать шесть лет в таком состоянии и не выходит из него, и потащили в поход. Сплавляться я категорически отказался, пошел пешком вниз по реке. Они должны были меня ждать… И по пути я заблудился, да так, что… – Игорь жестом предложил выпить; мы выпили. – У меня с собой был рюкзак с одеждой, к нему был привязан чайник, в карманах – бензиновая зажигалка, сигареты, перочинный нож… И семнадцать дней я бродил по тайге. Этих семнадцати дней мне хватило, чтобы полюбить жизнь.

Владимир снова усмехнулся; рассказчик понимающе покачал головой.

– Да, на словах это смешно, а на деле… Вот, посмотрите. – Он неуклюже повернулся к нам спиной, поднял руками волосы, и мы увидели на его шее большие, как от ожогов, шрамы. – Это я сам себя. Такое же на ногах, на пояснице…

– В смысле? – спросил я.

Игорь уронил волосы, развернулся.

– Я срезáл с себя куски, чтобы есть. Варил в чайнике. Пил бульон.

Внутри меня булькнуло; я сморщился, сдерживая тошноту.

– Срезáл куски, рану бинтовал… Слава богу, не задел артерии…

– Да вы гоните! – резко, словно проснувшись, вскрикнул Владимир. – А заражение… Да и как сам себе? Шок болевой… Что, совсем нечего было есть? Лес же, грибы, ягоды…

– Какие грибы в июне… Мы в июне поехали.

– Ну, там, петли ставить на зайцев, рыбу ловить. Да и вообще… – Владимир стал раздражаться, но за этим раздражением чувствовался испуг. – Человек может прожить без еды сорок дней. Доказано! А недавно вообще, я в Интернете читал, один парень сто с чем-то…

– Хорошо, – спокойно перебил мужчина, – попробуйте не поесть семнадцать дней… Ладно, парни, я ничего не хочу вам доказывать. Петли, крючок из еловой шишки – это все в книгах. Я этого не умел и не умею. Я просто боролся за свою жизнь. Когда я жил в удобной квартире, мне она была не нужна, но когда попал в такую ситуацию… Я даже сам удивлялся, но я очень захотел жить. Шел и шептал: «Жить, жить…» Отрезáл от себя куски, чтобы жить. – Игорь один, не приглашая нас, допил из стаканчика и доел остатки бутерброда. – И вот – живу.

Мы молчали. Как-то это нас с Владимиром потрясло. Неожиданностью, скорее… Я долго подбирал слова и, наконец-то подобрав, спросил:

– И как, нравится вам теперь жить? В таком… м-м… в таком состоянии?

– Нравится. – Мужчина ответил без промедления, уверенно и даже с веселостью. – Стал бабником, и женщины, кстати, с удовольствием, несмотря на это, – потрогал себя за шею. – Еще в советское время открыл свое дело – кроссовки шили очень хорошие, и некоторые спортсмены носили. Теперь стереосистемами торгую. Не жалуюсь.

– И ходите по таким норам? – хмыкнул Володя.

Он огляделся:

– Да, место не очень, но иногда спускаюсь. Я не брезгливый. Да и живу рядом, напротив Третьяковки.

Еще помолчали. Расспрашивать Игоря о подробностях его плутания в тайге было неловко – не пацаны же мы, жаждущие послушать про приключения. А он и не выказывал желания рассказывать больше. Постоял и стал прощаться:

– Что ж, до свидания. Извините, что побеспокоил. Просто не могу спокойно реагировать, когда говорят о готовности умереть. Поэтому и встрял.

Слегка нагнулся, бросил пустой стаканчик и бумажную тарелку в коробку для мусора под столом и пошаркал к выходу.

Минут через десять после его ухода Владимир вдруг возмутился:

– Но другие ведь кончают! И я смогу. На хрен мне все это!

– По-моему, – сказал я, – нагнал он просто. Как это можно заблудиться, когда по реке идешь? Инвалид какой-нибудь с ЗИЛа, решил нам любовь к жизни вернуть.

– Да на хрен мне его любовь! Куплю, блин, ноотропиков и закинусь.

…Прошло уже полгода с той встречи, и мы всё еще живы. Впрочем, и поводов покончить с собой так и не появилось. После весеннего шока, связанного с мировым финансовым кризисом, фирмы успокоились и в рекламные агентства снова потекли заказы. Немного, но все же. И я, и Владимир работаем. Зарплаты не очень, с докризисными не сравнить, но – терпимые. На первоочередные потребности семей хватает.

Наши встречи во «Втором дыхании» прекратились. Иногда созваниваемся, спрашиваем друг друга: «Как дела?» – и слышим: «Да так, более-менее. Живу».

2009

На черной лестнице

Максим гордился своим домом, иначе пришлось бы его ненавидеть. Он всем говорил, что такой дом остался один в Москве – доходный дом конца позапрошлого века, с высоченными, «как в Питере», потолками, с лабиринтом коридорчиков и крошечных комнат в каждой квартире, с ванной на кухне, опять же «как в Питере», а главное – с черными лестницами.

Черные лестницы по ширине не уступали парадным (уже и неясно было, какие первоначально служили черными, а какие парадными), но их завалили старой мебелью, коробками, всяким барахлом и хламом, который неизбежно набирается в местах долгого проживания людей… И здесь, на черных лестницах, Максим с ровесниками-соседями любили проводить время. Не любили, точнее, – привыкли…

Сегодня, в субботу, Максим проснулся часов в десять. Сполоснул лицо, съел, не разогревая, найденные в холодильнике две вчерашние котлеты. Радуясь, что матери дома нет (уехала, как каждую субботу, на Щукинский рынок, где продукты дешевле), порылся в ящиках серванта и набрал двенадцать рублей мелочью. И своих у него было сто шестьдесят. Для начала долгого выходного дня не так уж плохо.

Посмотрел в окно. Люди ходили в рубашках и платьях. Значит, по-прежнему тепло.

– Ништяк, – сказал себе Максим, рассовал по карманам джинсов сигареты, паспорт, мобильник, обулся и вышел из квартиры. Запер оба замка.

Дом не имел двора, то есть двор был, но за домом – поросшая мелкой травой площадка со стволом когда-то упавшего и так и оставшегося лежать тополя. Кора давно отвалилась, ветки обломались, и ствол служил лавкой. Площадку окружали гаражи-ракушки… А нынешняя парадная лестница спускалась сразу к тротуару, выводила в суету оживленного Большого Тишинского переулка. Не переулок, а нормальная, не самая узкая улица Москвы…

Максим постоял у двери, проморгался, привыкая к обилию света, и подумал, что делать дальше.

Можно позвонить парням – Дрозду, Котику, Пескарю, – предложить собраться. И Максим уже вынул мобильник, но сразу спрятал обратно – там и так в минус. Возвращаться домой было опасно – сейчас мать вернется, запряжет делами. Суббота ведь, генералка… Максим быстро дошел до соседнего подъезда, набрал код, дверь пискнула.

Поднялся на второй этаж, позвонил в восьмую квартиру.

Дверь открыла мать Котика.

– А Ко… – Максим запнулся, поправился: – Виталик дома?

– Здороваться надо, – ответила мать Котика, скрылась в глубине квартиры.

Максим остался на площадке, подождал. Минуты через две появился Котик. В одних синих футбольных трусах, худой, заспанный.

В детстве он был упитанным, розовым, с пушистой головой. Соседки любили с ним возиться и называли котиком. Прозвище это так за ним и осталось…

– Чего? – хрипнул Котик, жмурясь.

– Выйдешь?

– На фиг?

– Ну, потусуем, – Максим пожал плечами. – Ты чё, с бодуна?

– Уху…

– Выходи.

– А башли есть?

– Ну так, немного.

– Щас тогда…

Котик ушлепал куда-то и тут же пришлепал обратно в синей футболке, разношенных сланцах.

– Ты куда опять? – раздался слезливый голос его матери.

Котик молча захлопнул дверь, стал спускаться.

Не видя в руках у Котика ничего, кроме помятой пачки «Явы», Максим удивился:

– А ты пустой, что ли, совсем?.. У меня меньше двухсотки.

Котик залез рукой в трусы, покопался, достал свернутую несколько раз пятисотку. Протянул Максиму. Тот отдернул руки:

– В жопе, что ль, ныкал?!

– На, блин! И пошли резче, пока она, – Котик мотнул головой вверх, – не вылезла.

На противоположной стороне переулка, почти напротив их дома, был «Погребок». Там обычно и покупали выпивку, чего закусить.

– Где набульбенился-то вчера? – спросил по пути Максим.

– Да где… Во дворе тут… Хотел проститутку намутить, но куда ее? Эта, – снова мотнул головой Котик, – и так ворчит по любому поводу… Купил, короче, пузырь и выжрал.

– Блин, а почему без меня? Я весь вечер дома торчал. – И Максим хотел добавить, что тоже мог бы сегодня забухать один, но вспомнил, что Котик вложил пятисотку, а он всего двести, и промолчал.

В «Погребке» дежурил знакомый продавец.

– Здорово, Рагим. «Старая Москва» осталась?

«Старая Москва» стоила здесь на тридцать рублей дешевле, чем в супермаркете, была явно левой, но не ядовитой. Отравлений не случалось, и у знающих людей она пользовалась спросом.

– Для вас всегда осталась. – Рагим достал из-под прилавка бутылку. – Хватит?

– Пока что.

– Пивка еще возьми, – велел Котик, – чтоб отлегло…

С одной стороны, семьсот рублей – сумма приличная, а с другой… Туда-сюда, и их нет. И поэтому Максим и Котик долго, ожесточенно спорили, что именно купить на закуску. Рагим стоял и улыбался. То ли вежливо, то ли презрительно.

Наконец, чуть не поссорившись, выбрали двухлитровку кока-колы, полкаравая «Столичного», банку маринованных корнишонов, триста граммов ветчины (попросили Рагима порезать тонкими пластиками). Сигарет еще взяли…

По дороге во двор выпили пиво. Котик облегченно вздохнул:

– Ну вот, можно жить… Видел на неделе «Арсенал»? Лигу чемпионов?

– Нет.

– Проиграли, блин, «Манчестеру». Без Аршавина – совсем другая команда. Ничего не показали.

– Аршавин – это сила, – бормотнул Максим без энтузиазма – к футболу он был почти равнодушен, а Котик старался не пропускать ни одного матча; когда-то он ходил в футбольную школу «Динамо», подавал надежды, но пацаны стали дразнить его мусором, старшаки почмыривать, и Котик забросил тренировки, а теперь жалел – многие, с кем был в одной группе, стали известными и богатыми.

Накрыли полянку на стволе тополя, расставили закуски в давно образовавшихся углублениях и ложбинках. Настроились, что вот сейчас внутрь вольется горячее, живое, способное изменить мир вокруг, и тут оказалось, что нет посуды.

– Хер ли ты стаканчики не купил?! – поднял на Максима негодующие глаза Котик.

– Блин, а ты?!

– Что – я?!

Чуть было опять не дошло до ссоры. Максим вовремя вспомнил:

– На лестницах же заначены.

– Ну так сгоняй.

– А почему я?

– У меня ключей от нашей нет.

– Хм! – Максим достал ключи. – Вот, пожалуйста. На третьем этаже в комоде. Там салфетки даже…

– Не пойду я никуда. У меня пахма, мне лишний шаг сделать… – Котик сменил интонацию: – Сходи, Макс, принеси. Скорей принесешь, скорей хлопнем.

Максиму пришлось идти на черную лестницу. Принес. Котик налил. Выпили. Экономно закусили.

Как часто бывало с ним после первого глотка водки на этом месте, Максим по-новому увидел родной двор. Нет, не по-новому (как его, ежедневно видимый, увидишь по-новому), а как-то более отчетливо. И гаражи-ракушки, и темнеющие за ними стволы старых тополей, один или два из которых в большую бурю обязательно падали… Сам двор в мае зеленел, но сейчас, в конце апреля, был серый и скучный. Когда-то здесь гоняли в футбол, мужики по вечерам рубились в домино за большим деревянным столом, женщины сидели на скамейках и беседовали… Ни скамеек, ни стола уже давно не было. Не осталось почти и мужиков – они или умерли, или сбежали из этого дома в другие места.

Раньше в выходные весь двор пестрел развешенным бельем, вкусно пахло порошком «Лотос», но потом, когда появились импортные машинки с хорошим отжимом, белье стали сушить в квартирах – часа два повисит, и можно гладить, прятать в шкафы.

Скучно было во дворе в последние годы, тихо и мертво. Детишек у жителей дома не появлялось: остались или престарелые женщины и два-три полустарика, или такие вот, как Максим и Котик… Котик, правда, женился однажды, но у его жены в двушке были еще родители и брат, а у Котика здесь – мать оручая. Помучались с полгода и разбежались. Ребенка, слава богу, не успели заделать, а то бы мучились всю оставшуюся жизнь…

– Э, Макс, держи, – подал ему Котик стаканчик. – Уснул, что ли?

– Задумался…

– Да ты пей. Пей, не думай.

– Не слышно, как там с расселением?

Двенадцать лет назад дом был признан ветхим. Квартиры нельзя стало продавать, прописывать в них новых жильцов; на протяжении этих лет то и дело возникали слухи о скором расселении то в Митино, то в Строгино, а то и в строящиеся по соседству элитные двадцатиэтажки. Но слухи не подтверждались, а время шло.

Максим мечтал о расселении: получить бы с матерью по отдельной двухкомнатке (в их нынешней квартире было пять комнат) и зажить тогда уж настоящим хозяином самому себе, девушку завести. Или в Питер переехать – Питер Максиму очень нравился, хотя был он там всего три раза…

– Да какое расселение, – скривился Котик. – Кризис же, все заморозилось.

– Ну дома-то строят. А наш вообще на самом денежном месте.

В их районе давно посносили все хрущевки, даже крепкую еще кирпичную пятиэтажку, а этот темный, кривоватый, пыльный дом, стоящий на углу Пресненского Вала и Большого Тишинского, в семи минутах ходьбы от метро «Улица 1905 года», почему-то не трогали. Даже установили недавно новые кодовые замки.

Выпили, глотнули колы, задымили сигаретами. Тоскливо и в то же время хорошо молчали. И не хотелось разговаривать. О чем? Все уже давно было переговорено, осталось только похамливать друг другу, друг друга подкалывать.

– Сколько время там? – с усилием спросил Котик.

Максим достал мобильный, глянул.

– Половина двенадцатого доходит.

– М-м, нормально… В два «Динамо» со «Спартаком» играет, надо посмотреть… Наливай еще.

Ментов увидели издалека. Они шли со стороны метро. Трое. Впереди сержант. Сержант, тоже сразу заметивший выпивающих, заулыбался.

Максим попытался было как-нибудь спрятать бутылку, но тут же понял, что бесполезно. Скорей проглотил то, что еще оставалось в стаканчике.

– Та-ак, – спросил сержант, – распиваем?

– Ну… Суббота.

– Запрещено ведь в общественном месте. Не знаете?

– Да так…

– Что делать будем? – Сержант повернулся к рядовым ментам, на вид совсем подросткам; один из них вякнул:

– В отдел?

– Что ж, видимо…

Котик захныкал:

– Товарищ сержант, у нас нету денег. На пузырь вот кое-как наскребли. Дома предки, идти некуда…

Сержант подумал и сказал по-человечески:

– Ладно, через пять минут я возвращаюсь – и вас здесь нет. Ясно? Если будете, тогда уж не обижайтесь.

– Спасибо, товарищ сержант. – И Котик стал делать вид, что собирается.

Менты пошли дальше, в сторону Малой Грузинской.

Максим с Котиком выпили еще по одной и переместились на черную лестницу. Поднялись на третий этаж, поставили бутылки, закуску на подоконник, сели рядом на старые шаткие табуретки.

– Сколько там уже? – снова спросил Котик.

– Блин, достал! В кайф, думаешь, за временем все время следить? – Но мобильник Максим достал. – Без пяти двенадцать.

– Матч посмотреть охота. Тем более что «Спартак» на подъеме сейчас. Рубилово, скорей всего, будет.

– Да ну и хрен с ним… Водки на пару приемов всего. Выжрали и не заметили.

– Еще возьмем, – оптимистично сказал Котик. – Денег-то нормально осталось.

Выпили. Посидели.

– Телок бы, – вздохнул Максим. – Хоть поговорить, пощупать.

– Позвони Мыше, позови. Или к ней можно… У нее муж на дежурстве должен сегодня… – Котик оживился. – Звякни, вдруг!..

– У меня в минус на счету. Отключат вообще скоро.

– Ой, твою-то!.. А хер ли тогда про телок заводить?! – Котик привстал, плеснул в стаканчики. – Зря огурцы эти взяли, – проворчал, – уксус голимый. И ветчина химическая – аммиак какой-то.

– Ну а что ты хочешь за такие деньги?

– За свои по́том заработанные деньги я хочу нормальной еды, а не говна! Достало жрать!..

– Ладно-ладно, – Максим успокаивающе помахал рукой, – ты прав, Виталик. Давай.

Выпили одновременно; вырывая друг у друга бутылку с колой, запили.

На лестнице было душновато, пахло древней пылью, медленной прелью. Даже курить не хотелось: представлялось, что стоит закурить, и все заволокет дымом, дышать совсем станет нечем.

– Включи хоть музон какой-нибудь, – попросил Котик. – Или анекдот расскажи. Срубимся ведь просто в таком настроении.

– Не знаю я анекдотов. Старье одно.

– Музон тогда. Скучно же…

Максим покопался в мобильнике и нашел свою любимую песню Александра Лаэртского. Нажал “play”.

Вот самая грустная песня на свете, —

тоскливо под тоскливую музыку заблеял Лаэртский, —

Которую я сейчас спою вам.

Грустнее ее, быть может, наверно,

Лишь детство мое…

– Выруби, бля! – скривился Котик. – На хрена ты это?!

Максиму тоже стало тоскливо до слез. Выключил.

– «Кино» есть?

Максим нашел «Кино».

– «Действовать» подойдет?

– Во, врубай!

Как только зазвучали энергичные аккорды, Котик вскочил с табуретки, закачался в такт, по-цоевски вывернул правую руку, изобразил кулаком микрофон. И вместе с Цоем, выпятив нижнюю челюсть, запел:

Мы хотим видеть дальше,

Чем окна напротив,

Мы хотим жить,

Мы живучи, как кошки.

И вот мы пришли заявить

О своих правах…

– Да-а! – выкрикнул Максим и тоже вскочил, стал играть на воображаемой гитаре.

Слышишь шелест плащей?

Это мы-ы-ы!

Дальше-е действовать будем мы-ы!..

Спели всю песню. Настроение поднялось. С удовольствием выпили водки. В бутылке осталось совсем на дне. Это настроение снова понизило. – Вот была музыка, – вздохнул Максим. – А сейчас молодняку что втюхивают… Я тут послушал все эти «Ботанику», «Мельницу», «Сансару» – полное же дерьмо! Смысла даже нет. А везде крутят, все вроде тащатся. – Так же и про наши группы говорили, – отозвался Котик. – Ты вот своей матушке Лаэртского дай послушать или «Красную плесень» и спроси, что она думает. – Да ну на фиг… Но к «Кино» она, кстати, всегда нормально относилась.

– Это она вид делает. Разные поколения друг друга не понимают. В этом и смысл.

Какой именно смысл, Максим у Котика уточнять не стал. Покопался в мобильнике, выбирая, что бы еще послушать. Не выбрал – слушать расхотелось. Вся энергия выплеснулась в песне про действовать дальше… Достал сигарету, закурил. Котик, казалось, подремывал на табуретке. Не шевелится, голова свесилась…

На пятом этаже со скрипом открылась дверь, а потом так же со скрипом закрылась. Кто-то стал спускаться. Медленно и осторожно.

Максим тревожно смотрел вверх. Ожидал появления одной из старух-жиличек, которая начнет сейчас выговаривать, что опять пьют, всё задымили, погонит на улицу.

Но вместо старухи увидел Саню Дроздова, своего и Котикова соседа и друга детства.

– О, Дроздяра! – встретил его очнувшийся Котик. – Водяру учуял?

– Чуваки, есть курить? – забубнил Дрозд. – Курить надо… Вышел, думал, бычки, может, где…

Максим протянул ему пачку. Дрозд жадно выхватил сигарету и торопливо закурил.

– Что, с бодунца?

– Да какой бодунец… Нищета полная.

– Лизнуть-то хочешь? Пять капель выделим.

– Дава-айте.

Разделили водку по трем стаканчикам (их в заначке было с полсотни). Чокнулись «за встречу», выпили. Дрозд смачно выдохнул, потер грудь под домашней рубашкой.

– Давно не пил.

– Да?

– А где, на что? Зарплату второй месяц держат, предаки на курево даже щемятся. Батя-то бросил и меня заставляет… Вообще как-то все.

– Кризис, – вздохнул Котик.

– На хрен он не нужен, этот кризис… У меня вообще вечно кризис… В курсе? – Дрозд округлил глаза, как обычно делал перед началом рассказа о чем-то важном. – У меня зуб ночью выпал!

– Молочный? – пошутил Максим.

– Хер знает…

– Хер все знает, да мало что может.

– Ну, слушай, короче! – нетерпеливо повысил голос Дрозд. – Выпал ночью, и я лежу, катаю его во рту. И снится так, что это карамелька… ну, эта, маленькая, как в детстве были… в баночках…

– Леденцы?

– Во! Ну да… И лежу, хорошо так, приятно. А потом, во сне еще: чё это? Глаза открыл, сел, выплюнул на ладонь, а это – зуб. Большой, вот отсюда, сбоку. – Дрозд растопырил рот и стал показывать дыру в верхней челюсти.

– Да уберись ты! – брезгливо отвернулся Котик. – Гнилье там одно.

– Сам ты гнилье. Я прошлым летом у стоматолога был.

– А толку-то…

– Ладно, парни, хорош, – пригасил возникшую перебранку Максим. – Надо еще пузырькевич купить. Я счас схожу, а ты, Санёк, принеси чего вкусного.

– Чего вкусного? Ничего нету вкусного.

– Да не жидись ты, блин. Пельмени есть?.. Свари пельменей.

– Какие пельмени?! Ты вообще обезумел, что ли? Мать на завтрак гречку без всего сделала – жрите… Ничё у нас нету.

– Ну тогда и водки тебе не будет.

Дрозд возмущенно округлил глаза:

– А на хренища тогда первую наливал?! Мудрец, сука!.. Мне теперь еще надо.

– Принеси закуску – получишь, – бесстрастно ответил Максим. – Видишь, жрать нечего.

– Ладно, попробую, – пробурчал Дрозд, затушил докуренную до фильтра сигарету и побрел вверх по лестнице. – Да, – оглянулся, – купите мне сигарет. Хоть какие пойдут. Подыхаю вообще без курева.

– За это омлет с тебя, – хмыкнул Максим и пошел в магазин: остатки Котиковой пятисотки были у него…

Дрозд принес морщинистое яблоко, ломтик сухого сыра и три тощие сосиски. На увидевшего такой набор Максима вновь накатило негодование.

– Ну сходи к себе, – не выдержал Дрозд, – набери жратвы!

– У меня мать дома. Запряжет полы мыть.

– А у меня вообще всё стадо. И это удалось еле-еле…

– Всё, наливайте, – мрачно перебил Котик. – Надо пить скорей и… Футбол уже скоро.

Выпили. Максим с отвращением откусил сосиску, проворчал:

– Сырая. Дрисня начнется.

– Дрисня, – повторил Котик. – Ты скажи лучше, что дальше делать.

– В смысле? Сейчас допьем, пойдешь «Динамо» свое смотреть.

– Да я не про это. С этим-то ясно… Я о глобальном. Как жить вообще…

У Котика бывало такое – выпив граммов триста, он заводил разговоры о жизни. Неприятные, бередящие душу. Когда это случалось, его старались побыстрее напоить до отруба.

И сейчас Максим расплескал по стаканчикам «Старую Москву», Котику – побольше.

– Пей, Виталик. Все нормально.

– Да что нормального? Что ты мне лепишь?

– А я-то что?! – с готовностью вспыхнул Максим. – Мне, думаешь, по кайфу?..

– Чуваки, бля-а! – захрипел Дрозд, уткнувшись в окно. – Зырьте!

– Чего опять?

– Зырьте, говорю!

Котик и Максим вскочили, вытаращились на улицу, пытаясь что-то разглядеть сквозь пыльную муть стекла.

– Да чё там?

– Вон, вон, где ракушки! – хрипел Дрозд возбужденно. – Телка там!

– А, вижу!

– Ага!..

В щели между гаражами устраивалась молодая женщина. Задрала юбку, спустила ниже колен колготки с трусами, присела.

– Бля, ссыт, прикиньте!

– Охренела совсем.

– Да ну, классно…

Котик близоруко щурился:

– А рожа как, симпотная?

– Ничё. Эх, сюда бы ее.

– Погнали, Дрозд, приведем. Стопудово бухая.

– Приведем, вольем стопарик и обработаем.

– Погнали! – Максим схватил Дрозда за плечо и поволок вниз.

Выскочили во двор, почти побежали к гаражам. Максим чувствовал, как дрожат и подгибаются ноги – такую слабость он ощущал всегда, когда близость с женщиной была вполне возможна: или выпивал вместе с противоположным полом, или ждал Котика, поехавшего за проституткой…

Девушка как раз выбралась из щели меж ракушек и подходила к высокому молодому человеку с цветастым пакетом – то ли мужу, то ли… Максим с Дроздом остановились оторопело. Такого не ожидали… Молодой человек враждебно-предупреждающе взглянул на них, приобнял девушку и повел в сторону метро.

– Я!.. – выкрикнул Дрозд им вслед. – Я вам покажу, как тут ссать! Обнаглели вконец! Дома у себя на ковер поссыте!

Вернулись на лестницу. Расстроенно выпили.

– Блин, – вздохнул Максим, – теперь телку надо. Только раздразнила… – И повернулся к Дрозду: – На хрена показал?! Ну ссыт и ссыт. Нет, надо орать, пальцем тыкать. Давай мне телку теперь!

Дрозд смотрел на Максима и молчал. Того это еще сильней распаляло:

– Чего ты мне бараний взгляд делаешь?! Иди, говорю. Я хочу, чтобы меня целовали, сиськи хочу.

– Да иди ты в жопу, укурок! – наконец-то очнулся Дрозд. – Виталь, скажи ему. Я-то при чем вообще…

– В натуре, Макс, – устало заговорил Котик, – чего ты на нем-то зло срываешь? Позвони Мыше, или Птице лучше. Птицу я видел вчера. Шла одна какая-то грустная. Может, поведется. – И, видя, что Максим вынимает мобильник, спросил: – Сколько там уже?

– Час двадцать восемь. Вали на свой футбол.

– Допью и повалю. А будешь хамить – в дыню схлопочешь.

Максим нашел в адресной книге телефон Птицы, нажал “play”. Через десяток длинных гудков раздалось ее недовольное:

– Да?

– Птица, ты? Привет, это Макс!

– Я не птица, – сказала Птица, – а Юлия.

– Ну да, извини. Слушай, приходи ко мне… Не ко мне, то есть, а на лестницу. Ну, где мы раньше торчали. Мы с Котиком тут, Дроздом…

Птица вздохнула:

– Максимка, я тебе советую повзрослеть в конце концов. Сколько можно, на самом деле?

– Ну, – Максим стал заводиться, – пойдем в «Корчму» тогда, если тебе здесь западло. Штуку найду, и пойдем. Посидим. Вино, бильярд, караоке…

– Спасибо за щедрость. Я с младшей русским занимаюсь, у нее пятого тесты. Так что не могу. Привет Виталику и Саше.

И дальше в трубке – мертвая тишина. Отключилась.

– Блядь, сука, – в эту тишину сказал Максим и посмотрел на дисплей. – Минуту из-за нее потерял. У меня и так в минус там…

– Чего она? – с осторожным любопытством спросил Дрозд.

– Да мозги попарила, и всё. На хрен я ей звонил?.. Всю жизнь динамой была.

Выпили еще понемногу. В бутылке оставалось с четверть. Как-то быстро вторая разошлась… Максим попытался вспомнить, хватит ли у него денег еще на одну. Вроде хватало.

– Делать нечего, – сказал Котик, – звони Мыше теперь. Она-то должна. Все мы с ней в свое время поотрывались.

– Аха, а теперь муж у нее.

– И что? Прибежит, быстро обслужит и – обратно… Представьте, залетает, раздевается без ломок всяких догола, встает раком…

– Бля, Котяра, заткнись! – рявкнул Максим.

Вскочил, стал доразливать водку. Один из стаканчиков упал под струей; на Максима тут же обрушился шквал ругани…

Худо-бедно разделили выпивку поровну. Проглотили.

– Беги за новой, – тут же велел Котик.

– Куда тебе больше? И футбол через шесть минут.

– Шесть минут, это огромный отрезок… Плюс дополнительное время. Можно переломить ситуацию… Гони, Максыш, тащи…

– Да ты готовченко.

– Слушай, – Котик нахмурился, – давай мне тогда мои башли, я сам…

– Ладно, сиди уж. Тебя сразу такого в мусорню гребанут.

Только Максим вышел во двор – запиликал мобильник. В груди сжалось – он был уверен, что это Птица. Передумала и решила встретиться… И за те короткие секунды, пока вынимал телефон, Максим успел вспомнить всех знакомых, выбрать тех, кто способен дать ему в долг тысячу. Чтоб провести вечер с Птицей достойно.

Но на дисплее высветился номер телефона его собственной квартиры – звонила мать. Максим резко сунул пиликающий мобильник в карман… Ищет. Видимо, надо ей там что-нибудь передвинуть. Дом разваливается, а она каждую субботу генеральную уборку устраивает, мебель переставляет. Как будто это сделает квартиру современней, удобней.

Стараясь не попадать под обзор из своих окон, Максим пробрался к «Погребку», купил бутылку, упаковку корейской морковки (хорошо ей закусывать) и пачку сигарет себе на завтра. Осталось от семисот рублей несколько монет. А впереди ведь еще воскресенье…

Котик с Дроздом дремали. Максим хотел было уйти с бутылкой и морковкой домой – сейчас лечь спать, а вечером куда-нибудь выдвинуться. Но не получилось: услышав его шаги, парни тут же ожили.

– Н-наливай! – гаркнул Котик.

– Не ори.

Максим налил почти по полстаканчику. Скорей уж допиться и разойтись.

Выпив и закусив, смотрели друг на друга, ожидая каких-нибудь слов – молчать было скучно, а переругиваться тошно.

– А, парни, прикиньте, – вымученно попытался найти интересное Дрозд, даже глаза округлил, но на мгновение. – Иду как-то утром, с похмелья…

– Ну, удивил, – хмыкнул Котик. – Ты по-другому и не передвигаешься.

– Дай рассказать-то! Как собаки вообще стали… Иду, короче, и тут боковым зрением вижу: по двору что-то движется. Поворачиваюсь – птица такая…

– Да, Птица… Макс, звони Птице, пускай идет…

– Бля, не та птица! – всплеснул руками Дрозд. – А павлин.

– Что? – Максим испугался. – Он же сидит.

Павлину он должен был пять тысяч рублей, и после того, как Павлина посадили на три года за кражу дивиди-плееров со склада «Электронного мира», к Максиму приходила Павлинова сестра, требовала вернуть деньги, чтобы брату отослать на зону. Но Максим не вернул – не скапливалось таких денег…

– Ой, ну и дебилы вы-ы. – Дрозд обессиленно упал на табуретку. – Нормальный, обычный павлин. Из зоопарка сбежал и ходил тут по дворам.

– Да это когда было! – вспомнил Максим, и сразу стало легко. – Года три назад павлин этот…

– Ну, не знаю. Вроде недавно.

Заскрипела наверху дверь, и оттуда раздался старчески подрагивающий мужской голос:

– Александр, ты там?

Дрозд поднял жалобные глаза:

– Угу…

– Иди быстро домой!

– Зачем, пап?

– Иди, говорю! Жрешь опять?.. Быстро домой!

Дрозд схватил бутылку, налил себе граммов семьдесят и проглотил. Подавился, сдавленно рыгнул и, вытирая губы рукавом рубашки, поплелся на свой этаж.

Дождавшись, когда дверь закроется, Котик сказал:

– Ладно, давай по последней, и я на футбол. «Динамо» – «Спартак». Рубилово должно… У наших Кобелев, у спартачей – Карпин теперь. Должны схлестнуться.

Выпили и осели – водка наконец накрыла по-настоящему.

Котик положил голову на подоконник, Максим прислонился к комоду, закрыл глаза и словно бы отлетел…

Во сне, как часто случалось при быстром опьянении, было приятно, ласково. Максим слышал ворчание, и ему представлялось, что он в деревне под Саранском, на родине отца, и ворчит это на койке дед, почти не говорящий по-русски… Тогда, много лет назад, когда Максим был маленьким, месяц в деревне он переживал с трудом, тянуло домой, в Москву, в квартиру. В деревне же на каждом шагу подстерегали опасности, все вокруг было каким-то грязным, пыльным, от непонятных, но жутких дедовых сказок он не мог заснуть, таращился в окошко, где что-то клубилось, металось. И с бурной радостью Максим встречал приезжающих за ним родителей, первым лез в рейсовый автобус, не прощаясь с бабушкой и дедушкой, а следующим летом долго плакал и упирался, когда родители собирали его в деревню.

Теперь же, когда давно уже не было в живых ни бабушки с дедушкой, ни отца, когда жизнь его, коренного москвича, в Москве никак не складывалась, он часто видел во сне и хмельной дремоте ту деревню, тянуло туда, казалось, что там-то и найдет он некую крепость в мире, смысл приложения сил. Но в размеренном течении дней мысли взять и хотя бы съездить в далекую, в стороне от железной дороги деревушку не возникало, зато в забытьи деревня являлась, тянула к себе, в себя…

– Бля, да что ж это… – ворчание стало слышнее, слова различимее. – Ой, твою-у…

Максим разлепил веки, увидел корчащегося Котика на табуретке, подоконник и пыльное, темнеющее уже окно; голову сжала туповатая боль, рот наполнился горькой, ядовитой слюной… Максим заметил на полу бутылку с сочно-желтой жидкостью, как к спасению, потянулся к ней. Очень хотелось пить.

– Да это не пиво, дурак, – остановил Котик.

– А? А что это?

– Это я сделал…

– У-у, животное.

– Животное бы тебе на башку нассало. Давай водяры хлопнем… Все равно терять уже нечего. Матч пропустил. Целую неделю ждал и пропустил. Еще «Арсенал» вечером с «Портсмутом», но его нет на общедоступных…

– Поставь тарелку, – отозвался Максим; приподнялся, взял бутылку кока-колы и быстро влил в себя оставшееся – на пару глотков хватило.

– Сука, – бесцветно произнес Котик. – А чем запивать теперь? Водки еще полбатла.

– Отстань. Не хочу я пить.

Котик выпил один. Почесал голову, с отвращением закурил.

– Тарелку, говоришь, поставить, – сказал вроде бы как с угрозой. – А где деньги взять?

– Да копейки стоит…

– И копейки тоже. А? Зарплату – половину матери отдаю на хозяйство, половину с вами пропиваю. Да и зарплата-то… Двадцать три тыщи, это ж… И никакого, главно, просвета. Так и буду до пенсии стиральные машинки развозить, а в выходные здесь вот бухать. – Котик взял бутылку, покрутил ее в руке; Максиму показалось, что сейчас он возьмет и хлопнет ее о подоконник или швырнет в стекло, но Котик плеснул водки в стаканчик и осторожно поставил бутылку обратно. – А Ромарио вон до сих пор играет, ему сорок три уже. Андрюха Тихонов – лучший бомбардир в Казахстане. На год всего меня старше. В курсе? Мальдини играет, но он защитник. А мне каждую ночь снится, как я забиваю. Каждую, врубись только!

«И ему тоже одно и то же снится», – коротко удивился Максим. Удивляться долго не давала боль в голове, ломота в суставах, жажда.

– Как мяч принимаю, подбрасываю – и бью. И так, с-сука!.. Мяч ногой чувствую, как я его… Эх-х, дурак я, дур-рак! Насрать надо было на ваши подколы и не бросать. В дублеры мне прямой был путь, все говорили. А оттуда – в основной состав. «Динамо», блин, это ж! – Котик поднял стакан и тычком отправил водку в рот; не закусывая, сипло выдавил: – Жал-лко-о!.. А может, – уже другим, вкрадчивым голосом спросил, – пойти к Кобелеву? А? Я же знаком с ним, он тогда в старшей группе был… Пойти, предложить, все объяснить. А? Усиленные тренировки до начала второго круга, и, может, в заявку. Попробовать? Вон Роналдо вообще развалина, бегемот, а в сборную его планируют. Я-то в форме. В форме, Макс! Меня водяра закаляет только… Я иногда рывки делаю и сам удивляюсь. Смогу я, смогу! Главное, с Кобелевым встретиться, сказать, упросить, чтобы проверил. Пускай проверит, а? Как, Макс, реально? А?

– Попробуй, – вяло поддержал Максим, встал, покопался на подоконнике, поискал, что бы пожевать; не нашел.

Поднял лицо, увидел свое бледное, почти растворенное в стекле отражение. Но главное разглядел – там было лицо немолодого, испитого мужика с морщинами вокруг рта, глубокими глазницами. А рядом такое же испитое и морщинистое лицо Котика… Крутись-вертись, пытайся всех обмануть, но тридцать восемь впустую прожитых лет не спрячешь. Ну, пусть не все тридцать восемь впустую, но двадцать – точно. Отпечатались они на лицах, ничем эти отпечатки не смоешь, не соскоблишь. И от новых таких же пустых не спасешься. Вот так всё и будет еще очень долго – очень долго, тяжело и пусто.

2009

Пусть этот вечер не останется…

В половине седьмого – пошли. Нет, покупатели были в течение всего дня, но в основном домохозяйки и пенсионеры, не спеша выбиравшие сорта колбасы и сосисок, спрашивавшие о качестве, о степени свежести, иногда просившие попробовать «ветчинку» или «карбонатик». А в половине седьмого от станции метро двинулись возвращающиеся с работы. Они без раздумий и сомнений становились в очередь, без лишних слов четко бросали в окошечко: «Полкило “Сливочных”… Килограмм “Докторской”… Триста грамм “Любительской”…» И Лена автоматически открывала нужную дверцу холодильной камеры, доставала требуемое, старалась отрезать именно столько, сколько заказывали – знала, что этим, вечерним, не нравится брать больше или меньше. Впрочем, спорили редко – спорить им было некогда.

Ей легче с вечерними, вообще лучше вертеться в тесном нутре тонара, чем вести изматывающе долгие диалоги с дневными. И в этом верчении скорее, незаметнее приближается конец смены… Вот еще час-полтора аврала, запарки, а потом поток схлынет, пойдут одинокие, запоздавшие, а в девять приедет Рагим, снимет кассу, закроет тонар, и Лена тоже отправится домой отдыхать, как все…

– Мне «Чайной» колбасы на сорок семь рублей, – голос пожилого мужчины.

Лена поморщилась – такой заказ не сулил ничего хорошего. Сейчас начнется высчитывание каждого грамма.

Сунулась в тот отдел холодильника, где должна лежать «Чайная». Ее там не было. А, да, днем хорошо покупали – у пенсионеров дешевая «Чайная» пользуется популярностью. Остался лишь тот полукружок на витрине.

Достала его, положила на весы. Щелкнула кнопками калькулятора. Сказала:

– На семьдесят два рубля выходит.

– На сколько?

– На семьдесят два.

– Мне надо на сорок семь.

Говорить было тяжело, но Лена решила объяснить:

– Это последний кусок. Больше нет… Куда я эти сто граммов?

– Ну, девушка, пожалуйста.

– Давайте я «К завтраку» отрежу? Цена та же почти, тоже вареная…

– Мне «Чайной» надо.

– «Чайной» не получается.

На улице зашумели и, видимо, оттеснили старика от окошечка. Снова пошли четкие заказы: «Полкило “Домашних”… Четыреста ветчины… Полкилограмма грудинки… Упаковку заливного…» Лена доставала, резала, взвешивала, но легкости автоматизма уже не возникало, мешала мысль, почти раскаяние: «Надо дать ему было, сколько просил. Остальное забрала бы себе на бутерброды утром». Хотя колбасу она не любила в последнее время – вид ее на столе иногда даже вызывал отвращение: надоедала за время работы. Впрочем, когда торговала молочными продуктами, почти не ела ни творог, ни йогурты…

Лена окончила торговый колледж и с тех пор десять с лишним лет работала в магазинах, тонарах, палатках. Родители настаивали, чтобы получила среднее образование, но она ушла из школы после девятого – с детства хотела стать продавщицей… Нет, нельзя сказать, что это было ее мечтой. Просто… Просто одним из главных воспоминаний из детства была вечная экономия, разговоры о том, что вот до зарплаты еще неделя, а холодильник пустой. И маленькая Лена представляла себя продавщицей в гастрономе, окруженной банками со сгущенкой, булочками, конфетами. Любимой ее игрой была игра в магазин: Лена делала в своей комнате прилавок из табуреток, раскладывала на них кубики и карандаши, нарывала кусочки бумаги и звала родителей покупать тортики, батоны, сосиски, печеньки… Играла в магазин и в садике, и настолько часто, что воспитательницы жаловались.

Тяжелое начало девяностых Лена, тогда девочка десяти-двенадцати лет, часто переживала в памяти. Тогда голод, казалось, бродил совсем рядом с их домом и готов был ворваться. Папу сократили, он искал новое место, мама часто плакала; варили пшеничную кашу, от которой потом пекла изжога, ходили на Коломенский мясокомбинат за дешевой «некондицией»; вечера были тяжелые и тревожные, а утра – нервные, почти злые. Собирая Лену в школу, мама умоляюще говорила: «Поешь хорошо там, ясно? На ужин не знаю, что будет». И тогда, наверное, в те дни, Лена и решила всерьез стать продавщицей.

Но ела совсем немного, и в детстве, и сейчас к пище не испытывала жадности. Ей нравилось само ощущение, что вокруг много продуктов. Они были самой надежной вещью, самой верной защитой…

После восьми вечера покупателей становилось меньше, и Лена начинала томиться в своем тонаре. Присаживалась на стульчик, но то и дело поднималась, протирала разделочную доску, заглядывала в холодильник, проверяя, сколько чего осталось, нет ли залежавшегося, на грани просрочки, товара. Вынимала из кармана халата сотик и расстроенно-удивленно надувала щеки – время ползло очень медленно.

Из открытого окошечка тянул ледяной сквозняк. На улице метался ветер, кружа сухие крупинки снега… Хорошо, что ей до дома всего две трамвайные остановки – минут десять быстрым шагом.

Лена задумалась, вспоминая, что там на ужин, на завтрак, нужно ли в магазин заходить… Творожная масса есть, вчерашний рис в кастрюльке, яблоки. Креветок можно сварить… Да нет, выбор есть – что-нибудь приготовит. Сделает ужин, отнесет в комнату, устроится на диване, включит телевизор.

Еще раз взглянула на часы. Без семи девять. Пока перечислит Рагиму, что привезти завтра, пока снимут кассу, закроют тонар, пройдет полчаса… Успеть бы к комедии на «ТНТ».

– Есть кто? – голос в окошечке; мужской, молодой голос.

– Да. – Лена поднялась со стульчика. – Заказывайте.

– А это что у вас кровяная колбаса, что ли?

– Да. Новинка нашего предприятия.

– М-м! А вкусная?

Лена не пробовала кровяную колбасу – страшновато было: колбаса из крови, – но ответила: «Очень вкусная». В качестве того, чем торговала, она была уверена, тем более что ни разу никто серьезно не жаловался. Лишь домохозяйки иногда недовольно ворчали – «что-то “Краковская” мне вчера не понравилась, возьму сегодня “Одесскую” лучше»…

– Ну, взвесьте палчонку. Поем, о родине вспомню.

Лена выбрала побольше, положила на весы. А невидимый человек на улице (чтобы увидеть его, Лене нужно было наклониться) продолжал говорить:

– Я сам-то родом из Тувы. Это в Сибири, южнее Красноярского края есть республика. Не бывали?

Зная, что с покупателями нужно быть вежливой, Лена с доброжелательной грустинкой в голосе ответила:

– Нет, к сожалению, не бывала.

– Зря. Представится возможность, побывайте. Самое красивое место на земле. Горы, Енисей, степи… И там такую кровяную колбасу делают – м-м! Называется хан. Вкуснее ничего нет. Я хоть русский, но очень люблю.

– Шестьдесят три рубля сорок копеек, пожалуйста.

Рука положила на стеклянную плошку для денег сторублевку. Лена отдала колбасу в целлофановом пакетике, стала набирать сдачу.

– Три сорок есть у вас?

– Да есть где-то, – голос с улицы, – холодно искать.

Ее кольнуло раздражение. «Хоть бы уж наврал просто, что нету». Насчитала монеты…

– Держите.

– Спасибо.

– Спасибо вам.

– Сейчас возьму водочки, порежу колбаски и побываю в Туве.

– Приятного вечера.

Тува какая-то… Лена нигде не бывала. Нет, в детстве родители один раз ездили с ней в Феодосию, но ей ничего не запомнилось – ей было неполных пять лет. От той поездки остались хранящиеся в серванте лакированный крабик с отломанными клешнями на подставке с надписью «Феодосия» и несколько бледно-розовых камушков в надколотой фарфоровой чашке.

В ранней юности Лена несколько раз заговаривала о том, что ей хочется куда-нибудь съездить, что вот в школе собирают группы то в Тарусу, то в Михайловское, то в Петербург, а родители грустно отвечали: «Но ведь это денег стоит, доченька… У нас до зарплаты – не знаем, дотянем опять или нет».

От прошлого светлыми лучами остались дни, проведенные на даче в Толстопальцеве. Бревенчатый дом, снаружи небольшой, но внутри казавшийся огромным из-за множества комнаток; просторный участок, где была и лужайка, и заросли малины, и настоящий еловый лес с орешником и покрытым ряской прудиком. Дача эта была старая, фамильная, но в начале девяностых тетка, мамина сестра, которой эту дачу завещали (маме отошла двухкомнатная квартира, где сейчас жила Лена), продала ее – очень нужны были деньги…

Реальный мир для Лены ограничивался Москвой, да и то в основном одним районом – Нагатиным. Здесь был ее дом, здесь она ходила в садик, окончила школу, здесь, то в магазинах, то в тонарах, работала. В другие районы и центр почти не выбиралась – не было повода. Разве что иногда в гости к подруге Маринке в Свиблово…

Пять минут десятого подъехал на «жигулях» Рагим. Забрался к ней.

– Привет, – сказал, как всегда, тихо, устало. Отряхнул с головы, плеч крупинки снега. – Кáк дела?

– Нормально. Давай подсчитаем.

Лена доверяла Рагиму – кажется, честный парень. По крайней мере, за те почти полгода, что она здесь, ни разу не пытался ее обмануть, подставить. И смотрит всегда как-то тепло и тоскливо, словно жалеет ее, хочет сказать важное, но не решается. Да и понятно, в общем-то, что, и Лена знает, что ответит ему, если он вдруг решится, – ответит сразу и твердо, – но все же каждый день ждет его слов. Волнуется, слегка путается, нервничает, когда Рагим рядом.

Друг о друге им почти ничего не известно. Он для нее – экспедитор, она для него – одна из нескольких продавщиц его участка. По утрам он привозит ей товар на своем «жигуленке», вечером забирает деньги. Они закрывают тонар и прощаются.

Сегодня все было, как много вечеров перед этим. И попрощались обычно: Лена сказала «до свидания», Рагим кивнул, грустно взглянул на нее и залез в свою неказистую, помятую машину… Может, в свободное время он ездит на иномарке, но работает на такой вот, в которую девушку стыдно пригласить. Да и есть ли у него свободное время…

Через подземный переход Лена миновала проспект Андропова и по левой стороне Нагатинской улицы пошла к дому.

Дом был, наверное, сталинских времен. Пятиэтажный, из темно-серого кирпича, с полосками кирпичей бордовых между третьим и четвертым этажами и под кровлей. На первом этаже хозяйственный магазин (когда-то был магазин «Ткани»), окна там полукруглые, даже лепнина есть… Оказываясь в других местах Москвы, Лена замечала такие дома: они стояли по два-три и в центре, и на самых дальних окраинах. Словно их выстроили в одном каком-то месте, а потом разбросали по городу, туда, где они были особенно в тот момент нужны.

Когда Лена встречала эти пятиэтажки, у нее теплело в груди, она мысленно передавала им привет от дома, в котором жила; ей казалось, что они скучают друг по другу.

Возле подъезда остановилась, нашла в кармане плаща ключи, приложила один к кодовому замку. Замок запищал, дверь чуть приоткрылась. Лена вошла в подъезд, по бетонной лестнице поднялась на свой третий этаж.

В квартире пахло вкусно – Лена любила жечь ароматические палочки, клала на шкафы надушенные ватки. Впрочем, сложно было сказать, что именно она это любила, это делала ее мама, а потом, после мамы, стала делать и Лена…

Сняла плащ и сразу почувствовала, как запах духов перебил тяжелый дух копченостей. Целый день в тонаре его не замечала, а здесь ударил, неприятно защекотал ноздри.

Душ принять? Нет, завтра утром… Разделась в ванной, бросила белье на стиральную машинку, надела теплый халат, завязала пояс… Приготовить ужин, забраться на диван, посмотреть комедию… Десять минут осталось.

И через десять минут Лена уже была на большом мягком диване, купленном ею недавно взамен старого советского, со скрипучими пружинами.

Она любила этот момент – когда рядом на подносе горячий чай, фруктовый салат, стаканчик с йогуртом, печенье на тарелке, телевизор еще не включен, но дистанционка уже в руке, и впереди три-четыре часа до сна…

И себе Лена нравилась в этот момент – вот она сидит, подобрав под себя ноги, маленькая, уютная, спокойная молодая женщина. Молодая, обеспеченная и свободная.

Но, наслаждаясь этим моментом, она, не желая того, помнила, что до встречи с Виталием еще целых два дня и что он сегодня ни разу не позвонил; что наверняка позвонит Маринка и ее нужно будет терпеливо слушать, потому что она подруга с детства, самый близкий теперь ей человек…

Включила телевизор, присмотрелась и поморщилась – узнала пошловатую комедию «Полицейская академия». Сколько можно ее крутить… Подавила на кнопку дистанционки, переключая программы, остановилась на передаче «Тайные знаки». Про Блаватскую… Ну, пусть это.

Но история жизни Блаватской не увлекала, а внутри постепенно росла, выдавливала остальные чувства тревога; Лена поглядывала на молчащий телефон, и тут же, будто опасаясь, что ее взгляд кто-то может заметить и едко усмехнуться, перевела его на сервант, с серванта – на шкаф с книгами, затем сразу – на столик с накрытой фанерным футляром швейной машинкой…

Комната была просторная (оставшись одна, Лена выбросила копившийся десятилетиями и раньше, видимо, кажущийся нужным хлам), но мебель, кроме дивана, старая. Сервант темный, напоминающий ящик, громоздкий книжный шкаф со стеклянными дверцами… Возле дивана торчал кривоватый торшер с лопнувшим абажуром, на стене висел толстый, будто грозивший вот-вот сорваться и завалить пространство ковер…

Эту квартиру в пятидесятых получили ее бабушка и дедушка (мама и папа мамы), в этой квартире выросли Ленина мама и ее сестра, тетя Света. Сюда мама, уже немолодой, привела немолодого жениха, Лениного отца (тетя Света в то время уже вышла замуж, и та комната, девятиметровый пенальчик, где сейчас у Лены спальня, принадлежала маме).

Бабушка и дедушка умерли, когда Лене было чуть больше десяти лет, умерли друг за другом, не дожив до шестидесяти пяти. Так же почти одновременно и в том же возрасте умерли потом и мама с папой; умерли тихо, почти незаметно, как и жили. И Лена осталась одна…

Передача про Блаватскую кончилась, начался «Мыс страха». Его Лена уже видела несколько раз, но фильм ей нравился – решила еще раз посмотреть. Актриса хорошая в главной роли – Джульетт Льюис; она напоминала Лене ее саму. Или хотелось так, чтобы напоминала.

Несколько минут смотрела на экран и действительно увлеклась мастерски сделанными титрами и почти идиллическим началом ужастика, но тут пошла реклама. И сразу вспомнилось, что Виталий так и не позвонил. И Маринка тоже – то по пять раз на дню, а то уже третий день молчит… Может, Виталий эсэмэску прислал, а сотик в плаще. Вполне могла не услышать сигнал.

Лена поднялась, отнесла поднос (посуду сполоснет утром), достала телефон. Проверила. Нет, пусто. Зачем-то пооткрывала-позакрывала «Звонки», «Галерею», «Контакты», «Органайзер»… Вернулась в комнату, снова забралась на диван.

Реклама еще не кончилась. Пенелопа Крус красила ресницы чудо-тушью…

Лена снова встала, взяла городской телефон с подзеркальника и переставила на диван. И тут же не выдержала – сняла трубку. Очень хотелось позвонить Виталию, и чтоб не сделать этого, набрала Маринкин номер.

Длинные гудки, и – недовольный голос подруги:

– Аллё?

– Привет, Мариш, – уже жалея, что позвонила, сказала Лена. – Это я, извини, что отвлекаю.

– А, привет, солнце! – голос Маринки потеплел. – Ты как там?

– Да сижу, смотрю фильм ужасов.

– А-а, какие это ужасы. Вот у меня вчера день ужасов был – вот это действительно… Погоди, на кухню перетащусь…

Маринка с детства была говоруньей, и тихоне Лене это нравилось – она любила слушать.

– Поднимаю, в общем, Алинку в садик, – с привычным увлечением стала рассказывать Маринка, – и она сразу: «Мама, купи мне матушку». «Ладно, – говорю, – куплю». Главное – в садик собрать и увести. А она всё: «Матушку купишь, да?»

У Маринки была дочка Алина, четыре года…

– Вышли на улицу, и она меня тянет к «Непоседе». Ну, это магазин игрушек у нас тут… «Купим матушку!» – «Да какую матушку? – говорю. – Я твоя матушка». – «Нет, ты мама, а мне надо матушку». Блин, еле-еле ее в садик затащила, Алинка рыдает – надо ей срочно матушку какую-то. Прямо до истерики. «Алин, – говорю, – у меня такая сложная работа с деньгами, – Маринка работала кассиршей в сбербанке, – а ты такое мне устраиваешь. Как тебе не стыдно!» В обед позвонила, воспитательница говорит, всех там уже довела этой матушкой. И целый день как на иголках… Ну, вечером забрала, притащила домой под это ее: «Мне матушку надо!» Раздела. «Объясняй, – говорю, – что за матушка. Что это ты себе вбила в головенку». А она уже невменяемая, задыхается от рыданий своих. Пришлось валерьянку давать, лицо холодной водой… Но все равно: «Матушку надо!» – «Да какую, блин, матушку?!» Лешка пришел, тоже с ней весь вечер… Он и придумал: «Нарисуй нам матушку, и мы сразу купим». Она села, полчаса там что-то пыхтела, приносит. «Да это матрешка, а не матушка никакая», – говорим. «Матрешка, матрешка, – Алинка нам, – купите?» «Купим, конечно. И надо было весь день с ума всех сводить?!» Короче, уложили спать, утром сегодня купили эту матрешку, а сейчас она про нее и забыла уже… Вот такой фильм ужасов в реальности. Представляешь, ребенок ходит, рыдает, и одно и то же: «Купите матушку! Купите матушку!»

– Да-а, – с не очень искренним сочувствием вздохнула Лена, – действительно…

И попыталась представить себя на месте Маринки; ей показалось, что она бы сразу догадалась, что нужно ее доченьке. Хотя… Вот вскакивают они всей семьей утром, скорее глотают кофе, собираются на работу, одевают ребенка, а он рыдает и требует неизвестно чего. А минуты бегут, и до того ли, чтобы сесть, спокойно расспросить, понять…

– И еще, Лен, слушай, – голос Маринки стал тише, послышались жалобные нотки. – Лешка что-то странный совсем стал какой-то. Даже не странный…

– А что?

– Молчит все, в общем, ко мне внимания никакого. И на своем биатлоне помешался.

– На чем?

– Ну, – Маринка занервничала, – знаешь этих, на лыжах с ружьями катаются? Спорт такой.

– М-м, вроде да.

– Мужики когда, сидит просто, а когда девки – глаза прямо горят, и вдруг начинает: «Света, давай! Аня, давай!» – эта еще… – «Зайка, давай!» И кряхтит так весь… Знаешь, как во время секса… Понимаешь… А, Лен?

Лена сдержала усмешку: «Ну, Маринку понесло!» – снова сочувствующе вздохнула.

– Я сначала-то, – голос подруги стал еще тише и совсем уж горестный, – как шутку воспринимала, а тут в комп залезла – куча скачанных фоток их, переписка с какими-то, как он, тоже… «Что, – говорю, – влюбился?» Он глазами хлопает. «Ну и живи с ними». Теперь на кровати по разным углам спим. Она же огромная у нас… сексодром, блин… И, знаешь, ни разу не пристал за это время. А уже недели две прошло… Что делать, Лен, а?

– Ну… – сразу не нашлась она.

– У тебя всё «ну».

– У меня, – обиделась Лена, – тоже проблем полно, на самом деле.

– Каких проблем? – В Маринкином голосе послышались любопытство и недоумение.

– Я вообще одна. Сижу вот…

– А Виталик где? Вы же с ним, кажется, прочно…

– Прочно… На выходных только прочно.

– До сих пор, что ли, так?

Они не разговаривали об этом больше месяца, а с Виталием Лена как бы живет почти два года. Вот таким образом живет… От этих мыслей Лене стало обидно до слез.

– Да, до сих пор. И не знаю…

– Так ты скажи ему: «Слушай, милый, давай-ка решать. Мне уже двадцать восемь, мне пора ребенка делать, семью создавать». Правильно?

– Ну, правильно…

– Так действуй тогда! Правда, – Маринка сладковато вздохнула, – я так тебе иногда завидую.

– Хм! Это в чем же?

– Свободе твоей. Я бы сейчас на твоем месте поехала б в клуб…

– Да уж, после работы клуб – самое то!

– Выпила баночку энергетика, и всё нормально. Помнишь, как я танцевать любила? А теперь… Лешке иногда говорю: «Поехали потанцуем». А он кривится только или: «Ну езжай». Представь, одну готов отпустить хоть куда. Обидно так… Нет, была бы одна… Тебе когда на работу завтра?

– К девяти.

– Да? – Маринка задумалась. – Ты по полным дням, что ли, по-прежнему?

– Ну да.

– Что ты себя изводишь-то?! По двенадцать часов…

– А что еще делать? Дома тут киснуть? – Лена представила, что бы делала днем без работы одна в этой квартире, и на глазах снова выступили слезы; чтобы не расплакаться, стала себя успокаивать: – Да и полдня, даже больше, спокойные. С половины седьмого до восьми самый пик.

– Нет, зря ты так, Ленка. Здоровье сорвешь… Ты Виталику своему все выскажи. Нé хрена! Поженитесь, и – или ты к нему, или он к тебе. Одну квартиру будете сдавать, на жизнь деньги какие-то тоже…

– Он с мамой живет.

– Да? Понятно… Да, это хуже. – Голос Маринки погрустнел. – Но всё равно, Лен, ты над собой не издевайся. Зачем, в самом деле?

– А что? Здесь тухнуть?

– Блин, заладила!.. Развлекайся! Потом локти будешь грызть, когда ребенок появится… И что Виталик этот… с мамой он живет… На каждом углу по миллион мужиков – знакомься, выбирай… Погоди. – Маринка, видимо, зажала трубку ладонью, и Лена расслышала лишь интонацию женского и мужского голосов – раздраженную интонацию. Видимо, Маринка разговаривала с мужем.

Они прожили вместе шесть лет. В первый год Маринка минуты не могла прожить без своего «Лёшика», только о нем и говорила – какой он замечательный, какие подарки делает; потом, когда родилась Алинка, стала часами говорить о дочке, жаловалась, что муж мало помогает. А в последнее время все чаще жаловалась на обоих, завидовала Ленкиной свободе. И никакие слова Лены, что от такой свободы тошно и тоскливо до слез, ответные жалобы ее не переубеждали. Лене же казались наигранными жалобы подруги…

– Заходил тут, – послышался в трубке Маринкин полушепот, – по кастрюлям шарился. Поели же. И мяса нажарила, и спагетти целую пачку… Я тут опять на диету хотела сесть, но как с ним сядешь… «Давай, – говорю, – делать разгрузочные дни. Хоть два в неделю». Психует: «Я к мясу привык и буду его есть! И всё!» А мне как его готовить? Нюхать и не есть?.. Была бы одна, мне бы двух яблок на день хватало, а так… Ты много ешь?

– Да нет, – пожала Лена плечами, глядя в экран телевизора, где герой Де Ниро, прикидывающийся театральным преподавателем маньяк, разговаривал с наивной жертвой в исполнении Джульетт Льюис.

– Ну вот что ты ела на ужин? А?

– Так… Ничего почти… Ладно, Мариш, буду спать, наверно… Завтра вставать…

– Дав-ва-ай. А мне Альку в садик тащить. Скорей бы суббота. Хотя… Как пауки в банке в выходные тут…

Положив трубку, Лена некоторое время пыталась следить за отлично известным ей сюжетом «Мыса страха», а на самом деле удерживала себя от звонка Виталию.

Встала, прошла по комнате, подняла с паласа несколько соринок, сунула в карман халата. Потрогала твердый, словно неживой лист росшего на подоконнике алоэ. Оно осталось от мамы, а палочку, которая поддерживает ствол, принес папа. Их нет, уже три года никого из них нет, а алоэ продолжает расти… Лена надавила на лист пальцем, и ноготь порвал пленочку, врезался в сочную мякоть.

Испугавшись сделанного, отдернула руку, попятилась от окна. Будто от кого-то скрываясь, завернула в соседнюю комнату. Остановилась, огляделась.

Кровать с деревянными спинками, на которой Лена спала лет с двенадцати. Письменный стол с отпадающей дверцей ящика-тумбы, за которым делала уроки. Шкаф, большой, в четверть комнаты, в котором висели ее кофточки, платья, юбки, включая и те, что Лена носила ребенком. На стене полка с давным-давно не открываемыми книгами… В этой комнате, считающейся спальней, Лена бывала редко – ночи проводила в основном в большой комнате на диване. Очень тяжело было среди вещей, напоминающих о прежней ее жизни, о детстве, и Лена старалась их не замечать, но помогало плохо.

– Надо делать ремонт, – в который раз за последнее время, четко и убеждающе, сказала она. – Мебель на свалку, обои светлые, стеллажик зеркальный, комод хороший видела…

Но говоря себе это вот так, почти приказывая, в глубине души она не верила в ремонт. Если кто-то или что-то не подтолкнет к переменам, все так и останется, так и будет. И она сама, Лена, будет такой же, как сейчас и как год назад. То есть в таком положении, но не в таком же возрасте. Это в детстве время торопишь, а когда тебе недалеко до тридцати…

Хорошо, что встретился ей Виталий. Мог бы и не встретиться, и было бы тогда совсем, наверно, невыносимо. Спасибо Маринке: она в тот вечер вытащила ее в «Алмаз» – в развлекательный центр – на бильярде поучиться играть, чаю зеленого выпить, потанцевать. Там с ними и познакомился молодой человек, высокий, симпатичный, в белой рубашке. Маринка и Лена сначала приняли его за официанта и велели принести чаю и пирожных. Он принес и подсел к ним. Маринка возмутилась, а когда он объяснил, долго смеялась. Молодого человека звали Виталий, он работал бухгалтером в крупной торговой фирме. И после этих его слов вместе с Маринкой стала смеяться и Лена – в их представлении бухгалтерами должны были работать пожилые полные тетки или маленькие плюгавые дяденьки, как в клипе песни группы «Комбинация», но совсем не «такие симпатяги», как Виталий.

Поначалу Виталий выражал интерес к Маринке (да это и понятно – она всегда была заводилой), а узнав, что Маринка замужем, переключился на Лену.

Когда прощались, предложил ее проводить. Лена отказалась, но номер своего сотика дала… Виталий позвонил в следующую пятницу и позвал провести вечер вместе. Она согласилась.

С тех пор почти два года все шло без перемен: с понедельника до вечера пятницы лишь перезванивались, находясь в разных концах Москвы, а выходные проводили вместе. На работе Лену в эти два дня заменяла пенсионерка с медицинской книжкой Людмила, нервная, вечно усталая, долго пересчитывающая выручку. Рагим жаловался, что очень с ней трудно, но Лена не реагировала. Что ей, вообще все дни, что ли, в тонаре проводить? Многие приезжие так и работают, впрочем. Хотя Лена не думает, что ей предложат выбирать – или на семидневку, или увольняться. Но, не признаваясь себе, она ожидала чего-то, какой-нибудь перемены, встряски, ситуации, когда нужно будет очнуться, задуматься, пусть вынужденно проявить активность. Иначе…

В том же подъезде, этажом выше, жила Ирина. Лена отлично помнила ее еще девушкой – Ирина была лет на пятнадцать старше ее. Невысокая, но стройная, аккуратная, свежая. Скромная. Для Лены она была примером тогда… Жила Ирина одна – у ее родителей была другая квартира, – работала где-то переводчицей, давала уроки английского на дому. Иногда и Лена к ней поднималась, чтоб подтянуть знания в конце четверти, и всегда любовалась Ириной. Такой, в ее представлении, и должна быть женщина – аккуратной, скромной, спокойной.

И вот Ирине уже прилично за сорок, и она всё так же одинока. И постепенно превращается в старушку.

Несколько раз Лена вместе с Виталием встречала ее во дворе или на лестнице и замечала в глазах Ирины завистливую злобу. Наверняка бессознательную и от этого тем более открытую, от которой у Лены пробегали меж лопатками ледяные мурашки.

А ведь у Ирины тоже бывали мужчины – Лена помнила ее счастливой, под руку с молодыми красавцами. Но они быстро исчезали, и теперь новые вряд ли уже появятся. Нет, может быть, еще кто-то будет, а вот дети…

Лена прошла по комнате раз, другой, третий. Ходила медленно и словно бы расслабленно, а на самом деле ее трясло. Казалось, так тошно, так тоскливо ей еще не было… Проходя мимо дивана, подхватила сотик и нашла номер Виталия. Нажала кнопку с зеленой трубкой.

Вместо гудков зазвучала приятная, успокаивающая музыка – Виталий установил себе такую функцию, – но сегодня она не успокаивала Лену, а злила, будто над ней издевались…

– Алло, – сонный голос Виталия. – Привет, Ленусь.

Она отозвалась не сразу – перед тем, как произнести хоть слово, пришлось несколько раз глубоко вдохнуть.

– Привет… Как дела?

– Да ничего хорошего. Устал, как гоблин.

– М-м…

– Извини, что не позвонил. Совсем замотался. Домой дошел – и рухнул…

«Совсем замотался, – повторила про себя Лена. – Сколько мужчин и женщин это друг другу говорит каждый вечер…»

И от этого стало не по себе: Лена будто оказалась не в более-менее защищенной, укрытой от остального мира квартире, а в прозрачном кубе. И в соседних прозрачных кубах сидели, лежали, стояли, бродили из угла в угол тысячи других женщин с прижатыми к ушам телефонами. И отовсюду – шелест: «Тяжелый день… Совсем измотался… Очень устал…»

– Квартальный отчет готовим, – продолжал снуло бубнить Виталий, – бумаг горы. Аудиторы – дебилы. Надо другую контору искать… А у тебя как, малыш?

Лена собралась ответить так же, как и обычно: «Да нормально», – но вместо этого сказала сухо, колюче:

– Плохо. Ничего хорошего.

Виталий вздохнул. Помолчал и, кажется, с натужной ласковостью попросил:

– Потерпи чуть-чуть. Скоро уже выходные… Тяжелый год вообще, что ж… Вот сдадим отчет, возьму отпуск – и сгоняем на неделю в Прагу. Ты была в Праге?

– Нет.

– Чудесный город. Я тебя повожу…

– А ты ездил уже?

– Конечно! Самый любимый мой город.

Лена хотела спросить: «И с кем?» Сдержалась. «Глупо… Надо успокоиться». Но в груди дрожало, в горле бились рыдания… Виталий что-то продолжал говорить, устало-бесцветно; Лена не слушала – не могла вслушиваться в слова. Наконец проглотила рыдания и перебила:

– Послушай, мне очень плохо… я не могу больше так… не могу больше одна…

– А? – удивленно-испуганный звук в трубке.

– Ведь это… согласись, это ненормально, что так… что я здесь, а ты – там где-то. Если мы любим друг друга, то должны быть вместе. Да ведь? Да?

– Ну конечно, Лен. Конечно. Только… Понимаешь, Лен, с такой работой и так с ума сойдешь, а если еще каждый день по два часа в метро давиться… Я тут две станции проезжаю, и то… Давай после Нового года решим. Хорошо? Рождественские каникулы будут, будет время подумать. Хорошо, малыш?.. Алло, Лен? Ты где? Алло?

– Я здесь, – с трудом сказала Лена. – Не знаю, что мне ответить. Что ж… – продолжила, глотая и глотая бьющиеся в горле спазмы, – что ж, буду ждать Нового года. Что еще остается…

– Ле-ен, зачем ты так? Я тоже очень хочу быть с тобой… Надо, Лен, надо что-то придумать… Может, квартиру здесь где-нибудь снимем…

– Нет! – вскрикнула Лена, будто ее действительно поволокли куда-то. – Я хочу жить в своей квартире!.. Я, – она заставила себя говорить медленно и четко, – я хочу здесь, в этой квартире жить со своим мужем, и чтобы у нас были дети, и чтобы… – Рыдания прорвались на волю; Лена говорила сквозь слезы и спазмы. – И… и чтобы всё… чтобы всё у нас было хорошо! Я не хочу больше так. Не хочу! Это ненормально! И… и если ты хочешь, чтобы мы были вместе…

– Лен, Лен, что с тобой?! – недоуменно спрашивал Виталий. – Лен, ну ты что?!

– Дру… другие как-то… Другие из Подмосковья каждый день… а здесь не можешь на метро…

И, чтобы не наговорить оскорблений, она нажала кнопку с красной трубочкой, бросила сотик и долго плакала, ткнувшись в подушку. Плакала, захлебывалась и давилась слезами и удивлялась себе – с ней никогда такого не было. Всегда старалась держать себя в руках, быть спокойной, даже на похоронах родителей. И – вот прорвало…

Кое-как поднялась, всхлипывая, дошла до ванной, умылась, вытерлась полотенцем. На кухне выпила воды. Постояла возле холодильника, внимательно глядя на наклейки на его дверце. Казалось, совсем-совсем недавно, будто несколько недель назад, она наклеивала этих динозавров, машины от жвачек, ромбики с мандаринок… Лет восемь ей тогда было, теперь – двадцать девять почти…

Торопливо, чтобы снова не разрыдаться, вернулась в комнату… Надо лечь и уснуть. Завтра к девяти на работу.

Сотик голубовато светился, на дисплее покачивался конверт. СМС. Лена открыла, слегка щурясь, прочитала: «Малыш, я очень люблю тебя!». Подписи не было, но номер был Виталика… Придумывая ответ, наблюдала, как по телевизору Джульетт Льюис со своими родителями отбиваются на яхте от маньяка Де Ниро… Придумала, набрала: «Прости. Пусть этот вечер не останется в нашей памяти. До пятницы».

Отправила. Подождала. Потом отключила сотик, погасила телевизор и стала стелить постель.

2010

Суббота

Кровать занимала треть комнаты… Муж принес две чашки кофе; одну отдал жене, со второй забрался к стене, полулёг, накрыл ноги одеялом. Уставился в экран телевизора.

Некоторое время молча джиргали горячий кофе. Жена вяло переключала программы. Потом положила пульт и вздохнула:

– Какая программа скучная, нигде ничего… Суббота ведь.

Муж отозвался ворчанием:

– У людей специально вырабатывают ненависть к телевидению, чтобы наконец-то начали активную жизнь. Шли на улицу, читали книги, занимались физкультурой…

– Спасибо. Мне и в будни хватает активности.

– М-да уж…

Жена, наморщив лоб, посмотрела на мужа:

– Что ты имеешь в виду?

– Да ничего.

– Ты опять намекаешь, что я не работаю? Зато я с детьми.

– Одна в школе, другая в садике…

– А музыкальная? А хор? Балет? Студия?

Муж покривился:

– Все-все, перестань. – Взял пульт, стал жать на кнопку. – Хоть бы новости… узнать, где что взорвалось… На какой «Евроньюс»?

– Не знаю.

– Да ладно, Насть, перестань дуться! Я так, шучу… И так пять дней нервы тянули, еще и дома…

– Я просто не понимаю, – нервной скороговоркой заговорила жена, – не понимаю, почему ты меня тунеядкой какой-то считаешь и постоянно даешь мне это понять! Хорошо, я могу устроиться, и мы будем питаться в кафешке или полуфабрикатами тухлыми, детей будет водить няня. На сколько нам хватит наших зарплат?

– Ну ладно, всё, закрыли тему… А, на «Культуре» же до десяти «Евроньюс»…

Муж нашел новости и стал их смотреть. Чашку держал на животе.

Жена некоторое время тоже следила за происходящим на экране. Потом раз, другой взглянула на мужа и не выдержала, спросила:

– Что на завтрак приготовить?

– Да мне все равно.

– Ну, выбери что-нибудь. Что – омлет с сосисками? пельмени? гренки? – Подождала. – Говори, Алексей! – Ткнула его локтем в плечо.

– Да не знаю я. Мне все равно… Блин, кофе плеснулось…

– Я еще не такое тебе сделаю, – то ли шутливо, то ли серьезно пообещала жена. – Игнорировать меня никому не позволено…

– Насть, дай новости узнать. Вон опять в Дагестане министра хлопнули… Надо бы подсчитать, сколько там за последние лет десять мужчин повыбили… Так можно и генофонда лишиться.

– Не беспокойся – они по всей России расселились. Тем более у них всё там так перепутано… За наш генофонд надо бояться.

– Я двух девок сделал, теперь дело за ними – пускай мужиков нормальных находят. И мне чтоб достойную старость…

Жена усмехнулась:

– Для этого им нужно образование дать.

– Ну, пусть берут. Я без копейки и школу окончил, и второй разряд по шахматам получил, и высшее образование…

– Слушай, ты как старик. Сейчас другое время, другие правила.

– Надо менять эти правила.

– Ну так иди и меняй. Сергей Удальцов вон каждый день борется.

– Ладно, хорош. Нашла пример.

– А что?

– Да ничего. На митингах горлопанить да рассылки по Интернету слать… Борьба…

– Слушай, Алёш, а ты что предлагаешь?

– Ничего я не предлагаю.

– У него, кстати, жена отличная. Моя тезка. Мы с ней френды. Соратница мужа… Двое мальчиков… Активно живут…

– Поздравляю. Оставьте только меня в покое, дайте мне спокойно провести выходной день… Зачем я вообще проснулся сегодня?..

Жена посмотрела на мужа. Заметно было, что боролась с желанием сказать ему что-то острое или снова пихнуть локтем. Не сказала, не пихнула – сухо велела:

– Дай переключалку.

– Я смотрю новости, – такой же сухой ответ.

– Они уже кончились. По второму кругу пошли.

Муж сам стал переключать программы:

– Сейчас найду что-нибудь…

– Ну вот было! Верни.

– Куда вернуть?

– На «ТНТ».

– «Сашу и Машу», что ли? Ну, это ж старье, по двести раз каждую серию видели.

– А мне нравится… Хоть какое-то дуновение романтики.

– Да какая тут романтика?! Сплошная бытовуха и тупизм. И это при том, что у них детей еще нет. – Муж помолчал, а потом начал смеяться.

– Чего ты ржешь?

– А когда… когда дети… Когда дети – начинаются «Счастливы вместе»!

– Ой, как смешно. – Жена поморщилась и поставила пустую чашку на прикроватную тумбочку.

– Да, смешно, – уже серьезно сказал муж. – Смешно до слез.

Некоторое время молча смотрели телевизор. Потом муж попросил:

– Давай переключим. Я деградирую от таких фильмов.

– Поднимайся. Сделай зарядку. Прими душ.

– Это тебе нужно зарядку…

– Давай вместе. Я не могу, когда я прыгаю, приседаю, а кто-то лежит и смотрит.

– Кто это – «кто-то»?

– Всё, поднимайся.

– Да не хочу я. Дайте мне хоть два дня в неделю спокойно… Есть программа? В газете где-нибудь?.. Переключи. Найди что-нибудь интересное.

– У нас разные понятия об интересном…

В комнату вошла старшая дочь. Муж расстроенно буркнул:

– Ну вот…

– Доброе утро, – без бодрости сказала старшая. Села на край кровати.

– Доброе утро, Даша, – ответила жена.

– Доброе, – произнес и муж.

Старшая, глядя на экран, спросила:

– Можно за компьютер?

– Умойся сначала, зубы почисти, – сказала жена, – и сядешь. И не забывай об уроках. Экзамены вот-вот… И Марчелло повторяй.

Старшая вздохнула, поднялась и ушла.

Жена тоже вздохнула:

– Совсем обленилась девка.

– Не обленилась, а устает.

– От чего она устает? У нее довольно щадящий режим.

– Да просто от самой Москвы так устать можно…

– Ну, везде есть недостатки.

Муж завозился на кровати.

– В Москве их что-то слишком…

– Слушай, Алексей, мне надоела эта твоя песня вечная. Зачем тогда ты сюда приехал? Тебя никто не тянул.

– Чтобы встретить тебя, – нехорошим тоном ответил муж.

– Меня давно не задевает твоя дурацкая ирония… Ты приехал сюда из своего Абакана за человеческой жизнью, и ты… – голос жены начал дрожать, – ты ее получил. Красивую женщину… по крайней мере, тогда молодую и красивую женщину… с двухкомнатной квартирой, и она родила тебе двух красивых дочерей. И может сына родить, если эту женщину любить…

– Ну ладно, все, Насть, не распыхивайся. Извини, устал просто, раздражение накопилось.

– Да ладно… – В голосе жены послышалось сочувствие, но тут же – и обида: – И на кого это у тебя раздражение?

– Не на тебя, не на тебя. – Муж попытался ее обнять. – Просто… На жизнь. На Москву эту тесную, на людей. Везде люди, люди, люди… Пятнадцать лет, и как в котле каком-то кипящем…

– Ты это уже говорил тысячу раз. И что ты предлагаешь? – Жена прислушалась. – Что Дашка там так водой-то хлещет? Затопит пол опять… Ну, что ты предлагаешь, Алексей Юрьевич?

– Да ничего… А что я могу? Переезжать ты куда-нибудь не согласна.

– Конечно, мне детей надо поднимать. В твоем Абакане они, что ли, образование получат?

– При чем здесь Абакан? Можно в Питер.

– Хорошо. Найди там жилье приемлемое, и – переезжаем.

Муж протяжно вздохнул:

– М-да-а… Спасибо за совет.

Вошла старшая дочь, устроилась за компьютером.

– Даша, – сказал муж, – не надо так сильно воду открывать. От этого смеситель портится и течь начинает. Я тебя уже просил об этом.

– Хорошо…

– И не засиживайся, – добавила жена. – Нужно к экзаменам готовиться.

– Да…

– Историю выучила?

– Ну, так…

– Папа проверит сегодня. Да, папа? Папа ведь окончил истфак.

– Не сыпь мне соль, – буркнул муж.

Некоторое время молчали. Старшая сидела за компьютером, родители без всякого интереса смотрели телевизор.

– Та-ак, – стала подниматься жена, – пойду завтрак готовить. Что сделать?.. А?

– Мне хоть что, – сказал муж.

– Мне тоже, – сказала старшая.

– Хорошо, варю кастрюлю перловки.

– А сосиски есть? – спросила старшая.

– Нету.

– Тогда не знаю.

– Понятно, – с обидой вздохнула жена и ушла на кухню.

Старшая шелестела клавишами компьютера, муж переключал программы. Ни на одной не задерживался.

– Письма пишешь? – спросил он.

– Ну, так… – смущенный ответ. – Отвечаю тут…

– Кому?

– Так…

– Я-асно… О, новости… Ого, десять часов уже… – Муж сделал звук телевизора громче; в комнате зазвучал голос президента:

– Россия – не только нефть и газ, не только алмазы и золото, но и серьезный интеллектуальный потенциал…

Вошла младшая дочь.

– О-о, – улыбнулся муж, – добрый пиюта пришел!

– Па-ап, не шути, – хрипловато со сна отозвалась младшая, забралась на кровать. – Включи мне мультик.

– Сейчас новости кончатся, и включу.

– Ну-у, пап, я никогда не смотрела.

– Сходи сначала пописай, умойся, зубы почисти, и тогда будешь смотреть.

– Не хочу.

– Давай-давай, Ксения, нужно умываться. Помнишь ведь стихи, как мальчик не умывался и его чуть крокодил не съел.

– Это сказка.

– А в жизни еще хуже бывает – зубы выпадают, в ушах червячки заводятся, глазки от грязи слипаются, и человек ничего не видит… Скажи, Даш… Даша!

– Что?

– Что если не умываться, то червячки заводятся.

– Да, большие и желтые. Нас водили в медицинский музей…

– Ну включите мне мультик! – захныкала младшая.

Муж твердо ответил:

– Пока не умоешься, не включу.

Младшая сползла с кровати и ушла. Через несколько секунд раздался ее голос:

– Включите мне свет!

– Даша, включи ей свет. И с водой помоги.

Старшая фыркнула досадливо и ушла, потом вернулась и снова зашелестела клавишами.

– Всё там нормально у нее? – спросил муж.

– Угу.

– Не «угу», а «да».

– Да… Пап, а Черную молнию можно на самом деле изобрести?

Муж усмехнулся:

– Ты до сих пор этот фильм забыть не можешь?

– Мне понравилось.

– Ну да, для твоего возраста – неплохой фильм.

– А что, фильмы, которые для детей, взрослым не могут нравиться?

– Вполне. То, что мне нравилось лет в двенадцать, в семнадцать уже казалось… ну, не таким интересным. А в двадцать пять…

Снова послышался голос младшей:

– Включите свет, я хочу писить!

– Даша! – сердито воскликнул муж. – Ты же ходила включать…

– Я в ванной включила… – Старшая ушла и быстро вернулась. – А почему? Я понимаю, конечно, что сказки, мультики – это для детей…

– Бывают мультики только для взрослых.

– Ну да… А для подростков и для взрослых почему разные фильмы?

– Потому, что подросткам не всё нужно знать, что нужно знать взрослым. Жизнь, она постепенно открывается.

– И что там?

– В смысле?

– Ну, что подросткам нельзя знать?

Муж помолчал, явно не зная, как ответить. Наконец выдавил:

– Ох, много чего… Потом узнаешь… Постепенно…

– А хорошее или плохое?

– Разное, Даш, разное будет…

Вошла младшая.

– Я – всё. Включите мне мультик.

– Да, конечно, забирайся сюда. – Муж стал переключать программы. – Что-то нет уже, кончились.

– Ну-у…

– Давай диск посмотрим. Какой включить?

– Никакой. Я хочу из телевизора.

– По телевизору утром показывают. Уже прошли все. «Дважды два» нельзя, там плохие…

– Пап, – позвала старшая, – а если бы у тебя Черная молния вдруг появилась?..

– Мне нужны из телевизора, – канючила младшая.

– …ты бы как поступил? А?

– Подожди, Даш!.. Ксения, имей совесть! У тебя дисков штук двадцать, кассеты… Мне б в детстве такое… – Муж стал копаться в тумбочке рядом с кроватью. – Выбирай: «Золушка», «Щелкунчик», «Шрэк», «Варежка», «Чебурашка», «Симс», «Гонки», «Смешарики» твои любимые…

– Я всё уже видела!

– Блин, да что ж это…

– Пап… – снова голос старшей.

– Да подожди, я тебе сказал!

– Да я про другое. На тридцать пятом «Бибигон». Там, наверное, мультики.

– А, точно… Спасибо, Даш… – Муж нашел в конце концов мультик. – Это будешь смотреть?

– Да, это буду. Это я не видела.

– Да уж, «Том и Джерри»… Что ты хотела спросить, Даша?

– Ты бы как поступил, если бы у тебя Черная молния появилась?

Муж усмехнулся, погладил волосы:

– Хм… Ну и вопросы… Ну, тоже бы… Тоже бы помогал бы тем, кто попал в беду.

– Правда? – Старшая посмотрела на него с не очень большим доверием.

– Ну да… А как?.. Конечно бы, помогал.

Вошла жена.

– Так, пошли завтракать. Омлет с колбасой, какао, салат.

– Мам, – попросила старшая, – а можно здесь?

– Давайте все вместе, семьей…

– Можно всем вместе здесь, – сказал муж. – И Даша помоет посуду. Да, Даша?

– У-у… Ну ладно.

Муж, жена и старшая пошли на кухню.

– Мне омлетика принесите! – крикнула им вслед младшая. – И колбаски. И хлеба. – И продолжила внимательно смотреть, как кот гоняется за мышью.

Муж, жена и старшая вернулись с тарелками. Старшая скорей села за компьютер.

– Даша, через десять минут уступишь мне место, – сказала жена. – Слышишь?

– Да.

Сидели, ели молча. Первой не выдержала жена:

– Ну и что, мы будем мультик, что ли, смотреть?

– А что делать… – отозвался муж.

– Ксюш, можно мы с папой какой-нибудь фильм посмотрим?

– Нет! – Младшая схватила пульт.

– Ладно-ладно, – успокоил муж, – ешь.

– Поешь и расскажи стих, – добавила жена. – Нужно оттачивать… – И повернулась к мужу. – Что вообще-то делать будем?

– В смысле?

– Как день проведем?

– Ну, можно погулять… а можно и не гулять.

– Дети, мы идем гулять?

– Я не хочу, – сказала старшая.

– Я тоже, – поддержала младшая. – Я мультики буду смотреть.

– А я спать буду, – зевнул муж. – Завтра воскресенье – завтра на весь день забуримся в Коломенское. Наберем соку, чипсов, бутербродов, и туда… Согласны?

Младшая подскочила:

– Я сейчас хочу чипсов!

– Давай выбирать – или чипсы, или мультики, – сказала жена. – То есть будешь есть чипсы и смотреть мультики на кассетах в своей комнате.

– Нет, я хочу здесь.

– Понятно… Алексей, сколько раз просила антенну на их телевизор сделать…

– Я сделал.

– Которая не ловит ни фига…

– Я не электрик… – Муж поднялся. – Ладно, спасибо… Очень вкусно и приятно… – Пошел с тарелкой на кухню.

– Так, Даш, – жена взглянула на часы, – закругляйся.

– Ну, ма-ам…

– Через два часа я тебя пущу. Мне нужно срочно посмотреть важное… Ты обещала историю рассказать.

– Сейчас освобожу…

В комнату вернулся муж. Остановился перед шкафом и стал рассматривать книги.

– Леш, – позвала жена, – Дашу проверишь по истории? У нее экзамены через две недели уже.

– М-да…

– А я – по математике.

– Все, я поела, – объявила младшая. – Принесите мне сока.

– А ты сама не можешь? – спросил муж.

– Она разольет. Там двухлитровый пакет… Леш, принеси, пожалуйста. И тарелку захвати.

Муж вздохнул, забрал тарелку и ушел.

– Ксения, давай приучайся самостоятельно, – сказала жена младшей. – Пять лет почти… Или «пожалуйста» хотя бы говорить не забывай.

Старшая поднялась:

– Все, освободила.

– Так, полчаса повторяешь и сдаешь папе. – Жена заняла место за компьютером. – А сейчас на фаготе один раз сыграй.

– Угу…

Муж принес младшей сок.

– На. Не разлей только…

– Спасибо. Пап, а мы будем сегодня играть?

– Во что?

– В кукол и принца. Там будет много кукол, а потом придет принц, и они будут любиться.

– Кхм… Это вы в садике в такое играете?

– Да. Мы с Сашей играем и с Динаром…

– Насть, ты слышишь? На-асть!

– А? – с трудом оторвалась та от компьютерного экрана. – Что?

– Да ладно, потом… Конечно, жэжэ важнее…

– Что опять? – Голос жены задрожал от обиды. – Завтрак я приготовила, мясо на обед выложила. Что от меня нужно?

– Да ничего… ладно…

– Пап, – дернула младшая, – будем играть?

– Да, да, будем…

В соседней комнате зазвучал фагот. Муж и жена слушали. Младшая закрыла уши… Когда мелодия смолкла, жена громко сказала:

– Молодец! Только плавнее нужно, а у тебя рвано пока.

– Ну дак, – покривил губы муж, – ребенку такой инструмент… Потом будет болеть…

– А что ты предлагаешь?.. Тем более ей самой нравится.

Жена помолчала, затем продолжила убеждать, но убеждала, кажется, не столько мужа, сколько саму себя:

– Пианисток тысячи, и никому они не нужны. Бегают уроки дают за сто рублей… А девушка-фаготистка – это редкость, у нее, считай, уже профессия будет в кармане… Приглашать везде будут.

– Ладно, ладно, понятно. – Муж встал с кровати, потянулся со стоном, снова стал рассматривать книги в шкафу.

– Ты что-то ищешь, дорогой? – уже мягче спросила жена.

– Почитать хочу что-нибудь. Всё старье одно.

– Прилепина почитай.

– Ты уже предлагала… Это для вас писатель.

– Для кого, для нас?

– Ну, для слабого пола, так сказать.

Жена дернула плечами:

– Почему это? Прилепина и мужчины любят.

– Ну и прекрасно.

– Я не понимаю, что ты всё злишься? Пошли в Коломенское. Погода… – Она посмотрела в окно. – Там тучи… и дождь, кажется…

– И что? – усмехнулся муж. – Прилепинские герои пошли бы и в дождь гулять. И смеялись бы от счастья. И кричали бы: «Славно! Как славно!»

– До идиотизма не надо всё доводить. Хороший писатель, от него настроение поднимается.

– Я читаю не для поднимания настроения, а чтобы понять, почему так всё происходит.

– Ты жизнью недоволен? Почитай «Путешествие на край ночи». Где-то была. – Прищурившись, жена стала смотреть на корешки в шкафу. – Я купила когда-то на распродаже… Может, и выкинула уже…

– Я-асно. – Муж лег на кровать. – Спать буду. Спать и видеть сны… и зеленеть среди весны.

– Погоняй, пожалуйста, Дашу по истории. И я потом подключусь. Ее нужно подстегивать… Даш! Даша!

Вошла старшая.

– Давай папе расскажи по истории.

– Я еще не всё выучила.

– Ну, что есть. Первый билет знаешь?

– Ну, так…

Муж вздохнул:

– Неси билеты, учебник. Посмотрим хотя бы предварительно.

Старшая ушла, вернулась с учебником, листами.

– Та-ак, – муж принял их, – посмотрим-посмотрим… Первый билет, первый вопрос: «Восточные славяне в древности». Слушаю.

– Ну, древнейшие люди поселились в России в самые древние времена. Примерно… ну, где-то семьсот тысяч лет назад… На Кубани… Там был хороший климат… Они охотились на грызунов, ели ягоды… Они жили… ну, у них были человеческие стада, двадцать-тридцать человек. Так было легче… Потом наступили холода…

– Погоди-погоди. Вопрос же был о восточных славянах, а ты совсем про древних.

– Ну да, славяне в древности.

– Так, сейчас. – Муж полистал учебник. – М-м, действительно… «Глава первая. Наша родина в древности»… Нет, вот – третий параграф: «Восточные славяне». Вот это нужно рассказывать.

– Где? – Старшая посмотрела в учебник.

– Ты это читала?

– Ну, так…

– Тогда рассказывай.

Старшая молчала.

– Ну, чего? – не выдержал муж. – Где издавна жили славяне?.. – И сам стал отвечать, косясь в учебник. – В Европе и на части Азии… Нет, подожди, это индоевропейцы… Вот: «Примерно во втором тысячелетии до нашей эры из индоевропейских племен выделились балто-славяне». Они заселили – что?.. Что они заселили?

– Европу и Азию?

– Часть территории Центральной и Восточной Европы. В пятом веке до нашей эры разделились на балтов и славян. Славяне освоили территорию от среднего течения Днепра до реки Одер. Так?

– Угу, – кивнула старшая.

– Так, дальше.

Старшая молчала.

– В общем, этот вопрос ты не знаешь, – сделал вывод муж. – Следующий: «Объясните понятия: скипетр, держава, шапка Мономаха». Слушаю.

– Скипетр – это…

– Ну, ну, – листая учебник, торопил муж, – вспоминай. Что такое скипетр?

– Скипетр…

– А, вот!.. Ну, я слушаю.

– Я не помню.

– У кого был скипетр? И держава тоже?.. Дарья!

– Не мешайте мне смотреть мультик! – крикнула младшая.

– Ксения, тихо! Тут интеллектуальная катастрофа у нас… Так, ну и у кого скипетр и держава?

– У этого…

– Кто был главный в Русском государстве?

– Князь? – мучительно спросила младшая.

– Нет, позже. Когда Русь объединилась.

– Царь?

– Сла-ава богу! Ну, и что такое скипетр и держава?

– Ну-у… Ну я не помню.

– А шапка Мономаха?

– Шапка… Царь носил.

– И что она символизировала?.. Кто такой был Мономах? – И, подождав, муж покачал головой. – Так, этот вопрос тоже не знаешь. Третий вопрос: «Работа с историческим текстом». Как это?

– Ну, это там нам дадут…

– Я-асно.

Муж просмотрел список билетов, видимо, нашел подходящий:

– А вот ответь мне: «Борьба Руси с интервентами с Запада. Александр Невский». Расскажи.

– Я это еще не учила.

– А что ты учила?

Старшая молчала.

– Всё, – подал ей учебник и листы муж, – иди учи. Читай, конспектируй. Страна готовится к модернизации, ей нужны умные молодые люди, а тут… – Он усмехнулся своим словам. – В общем, завтра снова буду опрашивать по пяти первым билетам. И уже всерьез, учти!

– Учту, – буркнула старшая и пошла из комнаты.

– И не дерзи. Сама себе жизнь усложняешь… – Муж лег на кровать. – Ничего не знает. Слышишь, родительница?

Жена оторвалась от компьютера:

– А?

– Ничего… Ничего ребенок не знает. Ни про славян, ни про державу.

– Заниматься с ней надо.

– Давайте… Хотя, что такое история… Проханов тут недавно сказал по «Эхо Москвы», что вообще никакой истории нет – сплошная цепь подтасовок и фальсификаций. Проблема, в какую сторону фальсифицировать, на пользу государству или во вред… Правду никто не знает. Мы вот живем и не знаем, как мы живем. Нам кажется, что знаем, а на самом деле… Все, Ксения, закругляйся с мультиками. Мне нужно фильм посмотреть.

– Ну-у, пап, – заныла младшая, – я хочу.

– Ой-й… – Муж изможденно покатал голову по подушке. – Настя, как там поэта зовут? Ты его стихи мне читала…

– Какого именно?

– Ну, этот… «Москва набита телками, а у меня жена».

– А-а… – Жена улыбнулась. – Игорь Федоров… – И тут же нахмурилась. – А что?

– Да вспомнился. Как там у него?.. «Ничего мне с утра неохота… Ни ту-ту-ту, ни ту-ту, ни сна…» Помнишь?

– Смутно. Мне у него другие нравятся, про любовь.

– Любовь… Нет, как же там?.. «Ничего мне с утра неохота… Ничего… Ничего мне с утра неохота…»

Жена подсказала, глядя на экран компьютера:

– «…Ни омлета, ни душа, ни сна».

– Во, точно! «Не успел оглянуться – суббота, как-то вдруг наступила она. И от этого некуда деться. Помаленьку скрипит колесо. Так… так когда-то закончилось детство: не успел оглянуться – и всё!» Гениально.

– Слушай, у тебя кризис среднего возраста, что ли?

– У меня экзистенциальный кошмар. – Муж уткнулся в подушку, сдавленно заревел.

– Сходи за пивом.

– Ничего мне неохота… Ксения, закругляйся.

– Нет, я буду мультик.

– Может быть, в Интернете посидишь? – предложила жена.

– Не-ет!

– Не кричи, я не тебе. Алеш…

– И что я там найду?

– Новости всякие. Тут много чего.

– Да, там много говна.

– Не надо при ребенке такие слова… Могу сайт открыть, где фильмы бесплатно. И грузятся быстро.

– И что это за фильмы?

– Там их сотни. Я «Горькую луну» недавно смотрела, «Полное затмение».

– А «Прирожденные убийцы» есть?

– Могу посмотреть.

– Не надо… О-о-ох-х… Почитать бы что-нибудь…

– Прочитай «Какой случится день недели». Отличный рассказ. Не пожалеешь.

– Чей рассказ?

Жена секунду медлила с ответом.

– Захара Прилепина.

– Да что ты ко мне со своим Прилепиным лезешь?!

– Я, во-первых, не лезу, а советую. Хорошая литература, повышающая настроение. Таких рассказов мало… Да и людей. Смотрела недавно по питерскому про него фильм. Сильный человек, красивые дети, счастливая жена…

– А, хорош. Постановочные кадры. А на самом деле – раздражение, теснота и ругачка.

– Да с чего ты взял? Просто не можешь представить, что действительно есть люди, которые живут активно и бодро. У них есть машины, дачи…

– У нас тоже есть дача, – поправил муж.

– Это дача моих родителей.

– А-а, спасибо, что напомнила.

– Я не в том смысле. Просто мне неуютно там с моей мамой. Одно дело на день приехать, а другое – жить всем вместе, на одной кухне толочься… Мне тридцать шесть, и девчонкой себя чувствовать…

– Да, это так… Но можем купить дом где-нибудь… У этого твоего дом тоже наверняка не под Москвой.

– Он в Нижнем живет.

– Ну, тем более – там тридцать километров отъехал и покупай за десять тысяч домину… Давай купим где-нибудь под Рязанью или в Ярославской области. В общем-то – недалеко.

– И как мы туда ездить будем?

– Можно и машину купить – деньги теоретически есть. Сдавай на права.

– А почему не ты сдавай?

– Нет, я по вашей Москве ездить не смогу. Или разобьюсь, или кровавую баню устрою в какой-нибудь пробке. У меня психика не выдержит.

– Хороший ответ, – усмехнулась жена и громко велела: – Даша, сыграй еще раз Марчелло!.. Так, надо обед готовить… Что лучше – мяса пожарить, или пельмени?

– Мне хоть что, – сказал муж.

– Ксюш, ты что будешь на обед?

– Я-а? А сосисочки есть?

– Сосисок нет. Завтра купим. Пельмени со сметанкой или мясо с гречкой.

– Я тогда пельмени.

– Давайте тогда пельмени, – поддержал муж. – А мясо, может, вечером.

– Сейчас варить? – спросила жена.

– Я лично не голоден.

– Ксюша, ты есть хочешь?

– Хочу. Сто пельменей со сметаной.

Зазвонил телефон.

– Леш, он у тебя где-то. Возьми.

Муж поднял трубку:

– Алло… А, привет, Илюх! Ты в Москве?.. Что-то ты зачастил… А-а, понятно… Что, приезжай, посидим… Ну, завтра тогда давай. Хариуса-то привез? Во, классно. Как раз под водочку… Хорошо… Всё, будем готовиться… Передам. Пока. – Положил трубку. – Илюха приехал опять. Тебе привет.

– Что, когда придет?

– Завтра в час. Хоть поговорить будет с кем.

– А что, со мной тебе уже и говорить не о чем?

– Я имею в виду поговорить о родине, о юности моей… Вот жизнь – он уже подполковник фээсбэ, а я…

– Ты выбрал другой путь. Мог бы тоже в фээсбэ идти, тебе, кажется, никто не запрещал.

– М-да-а… никто…

– И что он так часто стал приезжать?

– Совещание, говорит… До этого вроде стажировки были… Завтра расскажет… Харюсков привез.

– Здорово, – жена вкусно причмокнула. – Что, варить пельмени?

– Мне все равно, – широко зевнул муж. – Вот видишь как – было нас в выпускном классе шесть парней. Трое сидят, один – подполковник фээсбэ, один – кинолог на зоне. И еще я – хрен знает кто.

Зазвучал фагот.

– Почему это хрен знает кто?! – возмутилась жена. – Старший менеджер, хорошая зарплата…

– Да, верх счастья. Слушай, давай в этом году в Абакане отпуск проведем. На самолете туда и обратно.

– Как вспомню этих ваших комаров, этих оводов…

– Это просто живая природа. Это здесь уже ничего не осталось, кроме голубей, трех мух и миллионов двуногих мутантов. Даже тараканы повымерли…

– Ты по тараканам тоскуешь?

– А что, мне лично страшно, что они исчезли. Вот куда они могли деться?.. Кстати, ты знаешь, что они по строению очень схожи с людьми…

– Ну всё, прекрати, а то меня вырвет.

Младшая резко слезла с кровати.

– Папа, пойдем играть.

– Иди готовься, я сейчас.

– Ксюш, – вспомнила жена, – расскажи стихотворение.

– Не хочу-у.

– Тогда я не захочу с тобой играть, – сказал муж. – Расскажи быстренько, и всё.

Младшая стала декламировать:

На пахад, на пахад

Все спешат с утха,

Все поют, все кхичат

Гхомкое «уха!»

Маша обижает

Стой сохдат,

Касные знамена

Огнем гохят!

– Ну, более-менее, – оценил муж.

А жена возмутилась:

– Что – более-менее?! Это кошмар!.. Ксюша, почему ты «р» не выговариваешь? В жизни же уже научилась. И – не «Маша обижает», а «маршал объезжает строй солдат»… Пап, объясни, кто такой маршал.

– Маршал – это главный командир солдат. Понимаешь?

– Как капитан?

– Еще главнее. Главнее капитана… А «объезжает»… Он на параде объезжает солдат, которые стоят вот так… – Муж стал показывать при помощи пальцев. – В общем, строем стоят солдаты… Понимаешь?

– Аха…

– Не понимаю, зачем таким маленьким стихи с такими словами задавать?.. Ладно, Ксюш, иди собирай кукол, готовься.

– А принца тебе дам, он будет капитаном и потом придет.

– Хорошо.

Ксюша ушла.

– Ох, – вздохнул муж, – когда ж она вырастет…

– Зачем? – Жена удивленно приподняла брови. – Вот оглянуться не успели, и Дарья уже совсем девушка. Почти тринадцать лет.

– М-да-а…

– Что ты так вздыхаешь-то? Прекрасная девушка. Вон как играет.

– А однажды зайдет и скажет, как в фильме Германики: «Мама и папа, идите туда-то!»

– Да ну, перестань!

– А что, сплошь и рядом такое.

– Перестань, говорю… Ты своим родителям так говорил?

– Ну, не прямо так, но по смыслу – типа того. А ты? Только честно.

Жена помолчала, выбирая, признаться или нет. Решила признаться:

– Да, один раз было. Тоже, кстати… не пустили на дискотеку. Двойку получила за контрольную, и меня не пустили. А это был класс седьмой, и у меня истерика…

– Ну вот. Нужно готовиться.

– Я тебя прибью сейчас! – Жена полушутя погрозила мужу кулаком; пошелестела клавишами компьютера и поднялась. – Так, ставлю воду для пельменей. А мясо – на вечер?

– Да.

Жена ушла, муж стал переключать программы. Вошла младшая.

– Вот принц. И вот его рубашка. Одень.

– «Надень» нужно говорить… Хотя в этом случае… «Одень принца»… «Надень рубашку на принца»… Крыша треснет…

– Надень.

– Да, Ксюш, хорошо. Иди к куклам. Готовьтесь…

Младшая поскакала в соседнюю комнату. Муж одел принца и пересел к компьютеру. Стал щелкать мышкой.

Появилась старшая.

– Па-ап.

– Что?

– Пап, а сейчас вот квартир меньше покупать стали?

– Почему?

– Ну кризис же.

– Да какой это кризис… Ну, в общем, да – меньше. И что?

– И они из-за этого дешевле?

– По идее – да.

– А сильно дешевле?

– Не знаю… вряд ли сильно… – Муж пожал плечами. – Сложный вопрос… Но, понимаешь, те, кто поставил реально цель купить квартиру, – купит. Большинство же тех, кому они нужны, даже и не мечтают. Очень дешевыми они никогда, наверно, не будут… Понимаешь, если семья зарабатывает в месяц тысяч… ну, шестьдесят тысяч рублей, а квартира стоит… миллиона два. Если даже есть одни макароны с кетчупом, то нужно копить много-много лет… Существуют, правда, кредиты, ипотека, но тоже доходы должны быть очень большими…

Старшая внимательно выслушала и задала новый вопрос:

– А у нашей семьи сколько получается в месяц?

– А что? – Муж испуганно взглянул на нее.

– Да так…

– Гхм… Даш, не забивай себе заранее голову. Все будет хорошо. Тебе еще рано об этом думать. Будет у тебя своя квартира… Все хорошо будет. Иди, пожалуйста, готовься к экзаменам. Главное для тебя сейчас – хорошо учиться.

– Да уж… – Старшая пошла к себе.

– Не дерзи, пожалуйста. – Муж некоторое время тупо смотрел на экран, потом проворчал: – А что… действительно, только дерзить остается… – Стал напевать. – Муравейник живе-от. Кто-то лапку сломал – не в сче-от… Ладно, что-нибудь бодрое надо послушать.

Набрал в «ю-тьюбе» «Эдди Кокран». Появились черно-белые кадрики. Муж нажал курсором на один из них.

Зазвучала энергичная песня «Комон эврибади». На экране пританцовывал коренастый певец с гитарой, публика, в основном состоявшая из молодых девушек, повизгивала и хлопала в ладоши… Муж грустно и задумчиво наблюдал.

– О, кто это? – заинтересовалась вошедшая жена. – Что-то знакомое…

– Рок-н-ролл пятидесятых. Эдди Кокран.

– Классно! – Жена тоже стала пританцовывать. – Девочки, идите танцевать!

Прибежали старшая и младшая. Запрыгали на тесном пространстве возле стола.

– Даш, – в экстазе велела жена, – фагот неси – будешь подыгрывать. Давай-давай, быстрей!

– Не хочу. Я так…

– Мне платье надо такое! – показала младшая на одну из девушек в белом платье.

– У-у! – подпевала жена. – Комон эврибади!

А муж в это время бормотал:

– Вот человек, двадцать один год прожил, написал штук пять вечных песен. И штук двадцать талантливых… А тут, блин, тридцать восемь лет прозябания.

Песня закончилась, экран потемнел.

– Фуф! – Жена помахала ладонями на свое лицо. – Что ты говорил, дорогой?

– Всё, говорю, отлично. Отличная песня, отлично танцуете…

– Мам, пахнет чем-то! – вскрикнула старшая.

– Это пельмени сбежали! – Жена побежала на кухню. – Вот всегда так!..

Старшая попросила:

– Пап, а можно я этот ролик скачаю. Выставлю в своем жэжэ.

– Ну, выставляй. – Муж освободил место за компьютером. – Хотя, если выставлять любые достижения человечества, не хватит никакого журнала. Очень много чего есть достойного и интересного…

– А мне такое платье надо, чтоб танцевать, – затормошила младшая.

– Купим, Ксюш, купим платье…

– Идите обедать! – позвала с кухни жена.

Старшая спрашивала:

– Пап, а что еще можно поставить? Тебе какие песни еще нравятся?

– Много чего… Чтоб всерьез ответить, целый день уйдет.

– …А когда мы платье пойдем покупать?

– …А «Абба» тебе нравится?

Снова голос жены:

– Мне сколько раз звать?! И так всю плиту залили…

– Идем мы, идем! – отозвался муж. – Ладно, пошли есть.

– Я не хочу пельмени, – вдруг заныла младшая.

– Ну, другое что-нибудь поешь. Ксения, перестань капризничать!.. Пошли, а то мама обидится… Сил надо набраться, чтоб эту субботу дожить… Даша, ты идешь или нет?!

– Иду-у…

2010

Content

Роман Сенчин
На черной лестнице (сборник)

Репетиции

1

2

3

4

5

Ложка сахара

Эфир

1

2

3

4

5

6

7

Приближаются сумерки

Новый реализм

За сюжетами

Тоже история

Инакомыслие

1

2

3

4

5

«Жить, жить…»

На черной лестнице

Пусть этот вечер не останется…

Суббота