Востоков Станислав

Дзын

Дхар Ма, наставник монастыря Киото, собрал своих учеников на очередную духовную лекцию.

— Скоро, — сказал он, — наступит время Орла и человек из Киото понесет свет нашего учения дзэн в далекую северную страну.

Ученики Дхар Ма переглянулись: кому из них выпадет эта честь?

— Не переглядывайтесь, — сказал Дхар-Ма, — человек, которому суждено это почетное дело, еще даже не знает, что на земле есть такое место — Киото. Он работает слесарем в далеком русском селе Чушки.

Неуверенность в жизни

Константин Крыжовников прожил на свете тридцать два года, и через несколько месяцев ему должно было исполниться тридцать три. Иисус Христос в этом возрасте совершил самые великие дела своей жизни. Константин тоже успел немало: он починил двадцать тракторов, наладил много комбайнов. Так что был Костя ничего себе мужик. Работал не за страх, за совесть.

— А чего мне боятся? — думал Костя. — Что я, не знаю, с какой стороны к трактору подойти?

Только на десятый год работы у Крыжовникова стали появляться нелегкие мысли.

— Зачем это я тракторы чиню? — сомневался Костя. — Почему не табуретки? И зачем человек вообще на земле появился? Уж, наверное, неспроста!

Точит Костя болванку для трактора на станке, а сам думает:

— Зачем я ее точу? Какая от этого человечеству польза?

Неуверенность Кости в жизни даже его напарник, знатный слесарь Златорукий, заметил. Посмотрел он на болванку, которую Костя выточил и сказал:

— Нет в этой детали уверенности. Не видно руки мастера. Вставишь такую шестерню в трактор, он и не поедет. А-то и взорвется вовсе.

Не на шутку испугался Костя Крыжовников. Потому что на тракторе ездил его дядя Липыч. Он возил в райцентр молоко, надоенное с сельских коров. Костя представил себе чушкинские дома, облитые взорвавшимся молоком, и грустного Липыча, раненого Костиной шестерней прямо в сердце.

— Нет, — решил Костя. — Так жить нельзя!

Но потом задумался:

— А как можно?

— Как же жить? — спросил Костя мастера Златорукого.

— А ты это у киотских монахов спроси, — сплюнул на пол Златорукий. — Они как раз над этим все время размышляют.

— Почему же они размышляют, а мы нет? — заволновался Крыжовников.

Мастер Златорукий плюнул еще раз, да так точно, что попал в первый плевок.

— А потому, что им делать нечего. Станков-то у них нет, — ответил он и кинул Костину деталь в ящик с браком.

— Дзын, — сказала деталь.

Ночь слесаря Крыжовникова

В эту ночь совсем не спалось слесарю Косте Крыжовникову. Слышал он, как в темноте совсем не по времени покрикивают чушкинские петухи. Как где-то за рекой играет гармонь. Как похрапывает за стеной его тетка Василиса Липовна. А ближе к утру деревенский пес Бушлат стал прятать под дом кость. Он скребся за стеной и поухивал. Видимо, рыл яму.

— Где ж он кость-то спер? — думал Костя.

Вдруг все стихло и послышался глухой и мягкий стук в землю. Словно за стеной подпрыгивал гимнаст.

— Утрамбовывает что ли? — гадал Костя.

И тут раздался долгий вой. Словно кто-то громко дул в водопроводную трубу.

Костя тихо встал с кровати и выглянул в окно.

Под стеной, задрав морду к ночному небу, сидел Бушлат.

Костя также посмотрел вверх. Небо над Чушками было затянуто серыми прогнувшимися вниз облаками. Казалось, что кто-то положил на них сверху что-то очень тяжелое.

— Чего воешь, дурак? — спросил Костя. — Луны-то нет.

Бушлат посмотрел на Костю и хмыкнул. Видимо понял, что Костя знает, где спрятана кость. Пес вздохнул и начал разрывать хорошо утрамбованную землю.

Вот он сунул морду в глубину ямы, и в его зубах облачно блеснула кость.

Только это была не кость, а деталь, которую вчера выточил Костя.

— Ну, блин! — сказал Костя.

— Вот тебе и блин! — подумал Бушлат и побежал перепрятывать "кость" к соседу слева, Липычу.

— Брось! — тихо крикнул вслед Костя. — Это же брак!

— Я еще не дурак, — думал Бушлат, ныряя в дыру соседского забора, — чтоб такую вещь задарма отдать. Что я зря за нее пинок от Златорукого получил?

Бушлат уже разрыл приличную дыру под клеткой с кроликами, когда на крыльцо, потягиваясь, вышел знатный тракторист Липыч.

— Ну, блин! — подумал Бушлат, схватил шестеренку и кинулся обратно к забору.

— Лиса! — закричал Липыч. — Лиса кролика унесла!

Лиса

— Лиса, кролика унесла! — услышал Костя Крыжовников.

— Какая лиса? — удивился Костя. — У нас до ближайшего леса вон сколько километров.

Он вышел во двор и услышал, как Липыч считает кроликов в сарае.

— Какая лиса! — крикнул Костя. — У нас до ближайшего леса вон сколько километров!

Липыч показался из сарая и смущенно пригладил растрепанные седые волосы.

— И-то верно, — сказал он. Кролики-то все на месте.

В это время из окна выглянула Василиса Липовна.

— Может, тогда волк? — спросила она. — Кость, ты чего завтракать не идешь?

— Волк! — ухнул Липыч. Эта мысль была неожиданной и тяжелой. От ее тяжести Липыч привалился к сараю.

Костя махнул в Липыча рукой и пошел завтракать. За завтраком он все вспоминал, как мастер Златорукий кидал в ящик выточенную им деталь и как плевал в пол. Да так точно, что попадал в первый плевок.

— Только в этом ли смысл жизни? — размышлял Костя.

— Кость, — похлопала племянника по спине Василиса Липовна. — Чего ты квелый такой? Не заболел ли?

— Теть, — сказал Костя, отложив бутерброд с жирным вологодским маслом, — А где это, Киото?

— А на кой? — спросила Василиса Липовна.

— Да, так, — махнул рукой Костя и пошел в мастерскую.

Но сердце тетушки Василисы Липовны почуяло, как говорится, неладное.

— Слышь, Матвеевна, — сказала Василиса Липовна, соседке справа, которая с утра уже вешала на веревку белье. — Костик-то мой сдвинулся! Хочет побриться налысо и в Киоту ехать.

— На кой? — удивилась Матвеевна.

— Чтоб на иголках спать!

— Господи! — громко вскрикнула Матвеевна и уронила чистую простыню в коричневую чушкинскую грязь.

От дома Матвеевны к забору метнулся Бушлат, которому в то утро так и не удалось спрятать бракованную Костину деталь.

Высокогорный монастырь Киото

Этой же ночью Костя Крыжовников, слесарь шестого разряда, надежда села Чушки, уехал в Киото, который, как оказалось, находится в Японии.

Утром Василиса Липовна, как всегда, встала, уложила на голове растрепавшиеся за ночь волосы тугим пучком и пошла стряпать завтрак.

Вскоре комнаты дома залил запах оладий и подсолнечного масла "Золото Кубани". В это время на террасу взошла соседка Матвеевна, занесла одолженные с позавчера пятьдесят рублей.

— Чтой-то Костик сегодня залежался, — сказала Василиса Липовна и направилась в комнату племянника.

Однако никакого племянника на кровати не было. Она вообще была аккуратно заправлена. А возле подушки, поставленной треугольничком, лежала записка.

"Тетя Василиса, — прочитала Василиса Липовна. — Я решил уехать ненадолго в Киото. Чтобы понять смысл жизни. А когда приеду, то и тебе расскажу. Только ты, это, не плачь. Твой родной племянник Крыжовников Константин".

Василиса Липовна прижала записку к сердцу и заплакала.

— От прокуратуры сбежал! — уверенно сказала Матвеевна — В работе, небось, какую халатность допустил, и ходу. Мой племяш, когда от армии текал, тоже говорил, что на Север едет.

Однако Костя Крыжовников держал путь не на Север, а на Восток, потому что монастырь Киото находился именно там.

Прибыв в японскую столицу Токио, Костя спросил одного из местных жителей:

— А где у вас здесь берут в монахи?

— Это вам нужно в монастырь религиозной школы дзэн, — объяснил местный житель. — Только там нельзя мяса есть и ругаться.

Костя вспомнил, как мастер Златорукий кидает испорченную деталь в ящик с браком и как она издает звук: "Дзын!"

— Подходит, — сказал Крыжовников и направился в монастырь.

Костю сразу приняли в монахи, только побрили наголо, одели в специальную одежду, похожую на большой платок, и поручили мастеру Дхар Ма.

Однако мастер Дхар Ма был непохож на мастера Златорукого. Он не плевал в пол, а учил Костю смыслу жизни.

Три года провел Костя в монастыре. Мастер Дхар Ма научил его сохранять спокойствие в самых трудных ситуациях, видеть душу людей как на ладони и уметь сидеть на снегу, при этом не чувствуя холода. Лежать на иголках, между прочим, Дхар Ма Костю тоже научил.

Дхар Ма

В конце концов Дхар Ма позвал к себе Костю и сказал:

— Вижу я, ты овладел всем искусством киотских монахов. Умеешь сохранять спокойствие и сидеть на снегу, не чувствуя холода.

— Я, мастер, даже спать на иголках научился, — дополнил Костя.

— И спать тоже, — согласился тот. — Теперь ты должен отправиться назад на родину и нести там свет учения Дзэн.

Костя вспомнил, как бракованная деталь падает из рук Златорукого в ящик, и тоска по родине сжала его сердце.

Но он произнес про себя особый дзэнский звук "Авалокитешвара" и тут же обрел спокойствие.

— Я очень хочу помочь родине, — согласился Костя и на следующий день вылетел из Токио самолетом Аэрофлота.

Вот тебе и "мама"!

В селе Чушки Костю ждали никак не раньше чем через десять лет. Односельчане были уверены, что он скрывается в сибирской тайге от милиции и ждет, пока его дело не прекратят за давностью срока. Когда перед проплаканными глазами осиротевшей Василисы Липовны однорукий почтальон Кадыков предоставил телеграмму от племянника, она заревела белугой и повисла на единственной руке Кадыкова. Отчего она рыдала, от горя или от радости, Василиса Липовна и сама не разбирала. Рыдала и все тут!

Костю встречали, как солдата с фронта. Кроме, Бушлата и Василисы Липовны, которая тревожно мяла в руках кухонное узорное полотенце, пришли Матвеевна, мастер Златорукий и старик-бурят Айгай. Подошел однорукий Кадыков. И, между прочим, участковый, Семашко.

Он собирался выслушать объяснения Кости, а если ему они не понравятся, взять Крыжовникова под стражу. Чтобы знал, как от прокуратуры бегать. Ведь эдак все начнут в Киото от милиции прятаться, и никаких наказаний никому не будет! Одни преступления останутся.

Вот, наконец, к дому с надписью "Чушкинский сельсовет" подъехал трактор Липыча "Кировец", и из него вышел лысый человек обернутый в оранжевый платок. Интересно, что человек этот был к тому же босой.

Костю Крыжовникова, может, и не узнали бы, если б Василиса Липовна не увидела на голом плече приехавшего человека родинку, которую помнила не меньше тридцати двух лет. Две одинаковые родинки в одном том же месте у двух разных людей исключались.

— Царица небесная, — сказала Матвеевна, — от нас уехал слесарь шестого разряда, а приехал неизвестно кто!

— Как неизвестно? — ответил Костя Крыжовников. — Известно — последователь религиозной школы Дзэн.

— Мама! — сказала Василиса Липовна и уронила полотенце в чушкинскую придорожную грязь.

— Вот тебе и "мама"! — произнес Липыч, завел свой трактор "Кировец" и повез молоко на комбинат.

Милиционер Семашко

Милиционер Семашко был, в общем-то, человек добрый и сажал людей редко.

О нем говорили так: "Если уж Семашка посадил, то непременно за дело". А Семашко сажал только за одно дело. За уголовное.

И вот теперь ему предстояло решить нелегкий вопрос, уголовное ли дело Кости Крыжовникова или обычное? За которое можно не сажать, а просто взыскать штраф. Или лучше вынести строгий выговор.

Чушкинскому участковому Костик Крыжовников всегда был по душе. Семашко, которому было под пятьдесят, вспомнил, как катал его пацаном в трехколесном милицейском мотоцикле, а Костик сидел в коляске и говорил: "Тр-р-р!".

— Да и Липовну жалко, — думал Семашка. — Тетка все-таки.

А тетка, Липовна, стояла возле племянника и не знала, что с ним делать. То ли обнимать, то ли и впрямь вести в участок, чтобы знал, как от нее убегать.

Нечеловеческая борьба кипела в большом сердце Василисы Липовны. Наконец материнские чувства взяли верх. Со вздохом: "Кость!" Липовна наступила на узорчатое полотенце и повисла на шее племянника.

— Ну, теть! — сказал смущенно Крыжовников, чувствуя, как мокнет его одеяние от слез Василисы Липовны.

Теперь все видели, что приехал все-таки Костя Крыжовников, хотя и киотский монах.

Почтальон Кадыков дружески похлопал Костика по участку спины, свободному от объятий Василисы. Мастер Златорукий плюнул в землю, пожал своему напарнику руку и сказал:

— Молодец Константин! Как у них там с тракторами?

И плюнул еще, да так точно, что попал в первый плевок.

Даже соседка Матвеевна, решила, что приезжий, конечно, Костик, хотя он и того…

— Жалко парня, — подумала она. Но сказала, однако, другое.

— Смотри, — сказала Матвеевна. — Уехал-то пацан пацаном, а приехал-то…!

Все посмотрели на Матвеевну, чтоб узнать, кто же все-таки приехал?

— Мужик приехал! — ухнула крыжовниковская соседка.

Хотя все видели, что вернулся-то Крыжовников, участковый Семашко в этом убежден совсем не был. Своим глазам он никогда не верил. Он верил только одному — документам.

Поэтому он шагнул вперед и окончательно утопил узорчатое полотенце Василисы Липовны в чушкинской размытой дороге.

Стараясь не замечать известной ему родинки на плече Костика, он приставил ладонь к виску, как будто к чему-то прислушивался и произнес:

— Ваши документы, гражданин!

Никто с самого детства не называл Крыжовникова "гражданином".

В Чушках его звали Константином, Костюшкой, Костяникой. А человека, который теперь стоял перед ним, приставив ладонь к виску и словно бы к чему-то прислушивался, он называл дядей Василем.

Только теперь, конечно, перед ним был никакой не дядя Василь, а участковый Семашко, человек из органов.

Костя хотел обомлеть, но тут про себя произнес киотское слово "Авалокитешвара" и восстановил душевной спокойствие.

— Это что же такое, — подумала Василиса Липовна. — Не успел племянник вернуться, его опять из дома забирают?

— Это что же такое? — удивился почтальон Кадыков и взмахнул одной имеющейся рукой. — Не успел человек вернуться, его опять забирают?

Но участковый Семашко продолжал стоять перед якобы неизвестным ему гражданином Крыжовниковым и вслушиваться в звуки, собирающиеся над селом. Вдали, вроде бы, гремели коровьи колокольчики.

— Не стадо ли гонят? — подумал участковый Семашко.

Но это было не стадо. С комбината возвращался, громыхая пустыми бидонами, "Кировец".

— Ты чего Василь? — сурово произнесла Матвеевна. — Какой он тебе "гражданин"? Вон родинка, вон тетка обнимает. Чего еще?

— Когда я на службе, для меня все граждане, — сурово ответил Семашко.

— И я? — удивилась Матвеевна.

— И ты, — подтвердил участковый села Чушки.

— Чтоб тебе леший бороду выдрал, — пожелала Матвеевна. А Семашко ей ничего не ответил, потому что был он Матвеевне родным братом. А бороды-то, между прочим, у Семашко не было.

Бога нет

Вслушиваться в голоса, стуки и бряцанье над Чушками участковый не перестал. Хотя звон пустых бидонов о борта "Кировца" уже и так было хорошо слышен. Трактор подъехал к сельсовету, качаясь на ухабах, словно пароход на волнах. Двигатель в машине устало вздохнул и заглох.

В окно высунулось лицо Липыча. Оно интересовалось, признали ли его племянника или уже ему дело шьют? Вскоре лицо в тракторном окне сильно удивилось: хотя племянника, вроде бы признали, ему все же шили дело. При этом участковый Семашко, хотя и шил дело, на портного похож совсем не был. Он был похож на Илью Муромца с картины художника-передвижника Васнецова. Как сказочный богатырь, тяжело он держал руку у козырька, пристально вглядываясь в Крыжовникова. Его взгляд словно проникал в Костину честную душу, интересуясь, есть ли у этой души документики или нет? Может, это и не Костина душа вовсе? А душа иностранного шпиона, временно вселившаяся в тело чушкинского слесаря?

Костина душа заметалась, пытаясь скрыться от взгляда Семашко. Она-то прекрасно знала, что документиков у нее нет. Первое, что сделал монах Крыжовников, ступив на родную землю, — уничтожил свой паспорт. Утопил его в мусоре одной из аэропортовских урн. Киотский мастер Дхар Ма всегда учил Костю: "Все люди — дети одного бога и потому — братья". А разве будет брат требовать паспорт у брата?

Между тем духовный брат Семашко настойчиво требовал у брата Крыжовникова паспорт.

Но Костя, как мы знаем, умел владеть собой. Он произнес киотское слово "Авалокитешвара", и душа его тотчас успокоилась. А взгляд участкового запутался в глубинах Костиного огромного сознания и был вынужден вынырнуть наружу. Сознание Крыжовникова почувствовало неуверенность Семашкиной души. Перед ним во весь рост встала такая картина: они с мастером Дхар Ма сидят голышом на снегу, а Дхар Ма-то и говорит: "Неси, Костя наше учение заблудшим и отчаявшимся. Покажи им дорогу, в конце которой бьет родник истины".

Первым к роднику истины Крыжовников решил привести милиционера Семашко.

— Дядь Василь, ты в бога-то веришь?

Как держал руку у виска участковый Семашко, так и продолжал держать. Хотя она уже порядком затекла, да и в виске стучало порядочно. Мозги за виском пульсировали и, время от времени, стукались о него с другой стороны. Соображали — верит Семашко в бога или не очень? Еще лет десять назад Семашко ни в какого бога не верил. Ни в нашего, ни тем более в заграничного.

Какой такой бог? Если бы он был, то его бы на небе наши космонавты увидели. Однако они много раз в космос летали и никого там кроме американцев с корабля "Аполлон" не встретили. Хотя, если покумекать, Аполлон — тоже бог.

Все эти мысли сплелись в голове под милицейской фуражкой в тугой серый узел. Разум Семашко помутился. Глазные яблоки налились кровью и стали похожи на спелые яблоки сорта "Уэльс". Рука вцепилась в козырек, потому что сил держаться у козырька в ней уже не было.

— Какой бог? — заголосила вдруг Матвеевна и ткнула в брата пальцем, словно красноармеец с плаката "Ты записался добровольцем?". — Он в церкву сроду не ходил. Ни одной свечки ни родительнице, ни родителю, царствие им небесное, не поставил. Все Матвеевна должна, а Матвеевичу — до лампочки!

Василиса Липовна согласно кивала. Она-то в церкву хаживала регулярно. Один из углов большой комнаты в доме — весь в иконах. Особо в тех, что с Богородицей. Липыч поддерживал Матвеевну из окна. Он хоть на службы и не ходил, в бога верил сильно. И представлял его себе очень подробно. Таким — с бородой, усами, крепким стариком. И круг вокруг всей головы.

Липыч пощупал крестик на груди, на месте ли? Крестик, слава тебе Господи, был на месте.

Почтальон же в боге сомневался. А Златорукому это было до лампочки, хоть и был он мастер.

— Главное, чтоб заработанную плату давали, — подумал он и плюнул в землю.

Однако не знали чушкинцы, что готовит им именитый слесарь Крыжовников.

— А ведь бога-то нет! — вдруг уверенно провозгласил он.

— Царица небесная! — сказала Матвеевна и так поглядела на Костю, словно видела его самый первый раз в жизни.

Златорукий плюнул на землю и не попал в первый плевок.

Трактор Липыча ухнул и на всей скорости поехал задом-наперед в сторону комбината. Однако, чего ему там делать, было неясно, ведь молоко-то чушкинское Липыч уже сдал.

Бог есть

Тем не менее, исчезновения большого трактора никто не заметил.

В тугом сером узле под фуражкой забрезжил свет и даже сложился над головой Семашко в некое подобие милицейского нимба. Рука участкового окрепла. Она так твердо упиралась в козырек, что на нее теперь можно было вешать булаву, подобно той, что украшает руку богатыря Ильи Муромца.

— Ага! — подумал участковый. — Нет-таки Бога!

— Как так нет? — тихо спросила Костю Василиса Липовна. — А кто ж землю-то сотворил? А?

Однорукий почтальон Кадыков значительно посмотрел в сизую тучку, зависшую над сельсоветом.

— Большой взрыв! — сказал он. — Взрыв неимоверной мощи все создал. Сначала ничего не было, а потом ба-а-х! И все стало.

— Какой такой "бах"? — не понимала Василиса Липовна. Она не представляла себе, как взрывом можно что-то создать. — А Бог-то где?

— Оглянитесь вокруг! — призвал земляков Костя. — Присмотритесь!

Все тут же заворочали головами. Матвеевна настороженно обвела взглядом сельсовет и дорогу, которая твердо упиралась в горизонт, словно ручка от зонта. Василиса Липовна осмотрела тучку. Не сидит ли на ней Бог? Тучка клубилась ватными боками и закрывала солнце. Хотелось ее отодвинуть, дать дорогу свету, чтобы он понесся на землю и развеял туман, собравшийся в головах чушкинцев.

Брат-участковый метнул глазами сначала влево, потом вправо, но следов Бога также не заметил.

— Ну что, — спросил Костя, — видели Бога?

Семашко решил не отвечать прямо на вопрос. Боялся подвести свой участок — деревню Чушки.

— А что? — спросил он.

— А то, — ответил Костя. — Мастер Дхар Ма говорил, что для тех, кто Бога не видит, его и нет. А для тех, кто его различает, имеется.

Тучка над сельсоветом махнула ватными боками, словно огромная рыба плавниками и поплыла по небу в сторону горизонта. Солнечный свет рухнул в головы чушкинцев, и в каждой голове произошел небольшой "большой взрыв".

Хотя нельзя сказать, чтоб сразу после этого там появилась Земля.

Только в голову Семашко свет и не проник. Наверное, этому помешали большие поля милицейской фуражки.

— Тогда пройдемте, — сказал он и взял Костю чуть выше локтя.

Тело и сознание

Участок деревни Чушки находился в известной избе. Когда-то в ней был штаб партизан, которые громили отходящие отряды французского императора Наполеона. В левой части избы находился музей партизанского движения села Чушки, а в правой — участок. При этом левую-то половину посещали куда чаще. А в участок сроду никого не приводили. Костя был первым. Однако этому факту он совсем не радовался. Он сидел на дубовой лавочке, на которой, должно быть, сиживал самый известный партизан Денис Давыдов. Со стены на Костю смотрел, прищурившись, знаменитый полководец Михаил Илларионович Кутузов. На груди его, как на ночном небе, сияло множество больших и малых звезд. Самая большая походила на Альфу-Центавра.

Крыжовников вспомнил, как Дхар Ма учил его выходить из тела и летать на другие планеты. Костя решил при случае обязательно слетать на эту звезду.

В участке Семашко почувствовал себя надежнее. Как партизан, который знал, что снаружи может и француз с палашом напасть, а уж за дверью-то вряд ли. Да и с Кутузовым за спиной было спокойнее. Полководец отечески поглядывал на участкового.

Семашко вздохнул. Как дядя Василь, он, конечно, знал, что на лавочке сидит Костя Крыжовников, однако, как представитель закона, он должен был найти этому доказательства. Семашко выдвинул ящик из тумбочки стола и достал из него папку цвета молодой картошки. Пыль на папке лежала как снег на крыше зимнего дома. Семашко осторожно потряс папку над урной, и пыль сугробом съехала в железное ведро. Участковый положил папку на стол. Если бы Костя стоял рядом, он увидел бы, что на ней написано: "Протоколы", но он сидел на лавочке возле стены и ничего этого, понятно, не видел.

— Фамилияимяотчество, — сказал Семашко.

— Крыжовников Константин Викторович, — ответил с лавочки Костя.

— Пока все сходится, — думал Семашко и радовался. Все-таки ему хотелось, чтобы Крыжовников оказался Крыжовниковым.

— Паспорт имеется?

— Дак нет, — ответил Константин.

— Что ж так? — опечалился Семашко, который теперь все же смахивал на дядю Василя.

— Дак он же был на человека с сознанием Константина Крыжовникова, а того уж нет.

— Убийство! — закрутилось в голове у Семашко. — Мокрое дело!

Он незаметно опустил руку и расстегнул на поясе кобуру. В ее глубине черным светом блеснула ручка похожая на ручку электродрели. Только та дрель, что была в кобуре, могла продырявить куда сильнее. Вот теперь Семашко гораздо больше походил на участкового. Кутузов над дядей Василем щурился как бы через прицел еще не поднятого пистолета.

— А где же тело? — спросил участковый, настороженно держа свою руку на ручке пистолета. Только у пистолета ручка была короче Семашкинской. С ладонь.

— Да вот оно, — сказал Костя и опустил заплечный мешок на деревянный пол, чтобы дядя Василь лучше мог его, Костю, разглядеть.

— В мешке тело! — пронеслось молнией в затуманенной голове участкового. — На куски порубил и в мешок! Рецидивист! Особо опасный!

Солдаты-герои 1812-го года за спиной Кутузова держали ружья "на караул". Казалось, что стоит Кутузову дать команду, они вступят с Бородинского поля прямо в участок, чтобы взять Костю под стражу. И не посмотрят, что Крыжовников — наш. Михаил Илларионович, щурясь, будто размышлял: дать команду или погодить.

— Да вот оно тело-то, — повторил Крыжовников и поднялся, чтоб участковый лучше его разглядел. — Тело-то прежнее осталось, да сознание уж не то.

Облегчение. Неведомое доселе облегчение почувствовал Василь Матвеевич. Казалось, что из его твердых лопаток, чуть ниже погон, выросли громадные светлые крылья. Да такие, что тут же уперлись в углы избы и заслонили не только портрет полководца, но и всю стену. Уж не на дядю Василя был похож сидящий за столом человек, а на ангела. На Георгия Победоносца. Семашко понял, что зря сомневался в Косте. Костя — он парень нашенский. Такой мужик с верного пути легко не сойдет.

Рука участкового отпустила пистолетную ручку и звонко защелкнула кобуру.

— Тело-то осталось, — толковал Костя, — только прежнего сознания у меня больше нет.

— Где ж оно?

— Слилось с Богом, — ответил нашенский парень Крыжовников.

Мышление в масштабах Вселенной

Семашко глядел на Костика и вспоминал, как возил его на милицейском мотоцикле "Урал" по деревне и как рядом бежали деревенские псы, пытаясь укусить машину за колеса.

— Вот задурили мужику голову-то! — соображал участковый, вроде бы помахивая огромными крыльями. — Был сознательный парень, перспективный, а теперь-то как же?

— Как же ты без сознания-то ходишь? — спросил участковый. — Без сознания на земле лежат, бледные. А ты вон какой…

— Какой? — поинтересовался Костя.

— Не бледный, — ответил участковый.

— Сознание-то у меня есть, — поправил Константин, — только оно теперь стало космическим. Я мыслю в масштабах вселенной. Надо, чтоб теперь у нас вся деревня думала в таких размерах. Думайте в масштабе космоса, дядя Василь, — попросил Крыжовников.

Но Семашко-то мыслил все еще в масштабах своего участка. Ведь если он начнет думать из космоса, то вряд ли увидит правонарушения, которые творятся в Чушках.

— Костик, — сказал Семашко. — Я к тебе по-человечески. Как старший товарищ. Выбрось дурь из головы, тетку с дядькой пожалей. Приходи завтра, мы тебе новый паспорт оформим.

Когда Костик уже выходил, Семашко крикнул ему вслед:

— И думай хотя бы в размерах страны. Не пересекая границ.

А по бокам головы участкового покачивались огромные световые крылья.

Невиданная гора Меру

Василиса Липовна встала с завалинки участка и, вытирая платком горькие слезы, подошла к Косте. С ее левого плеча свисал выцветший туристический рюкзак. Возле Костиных ног радостно завертелся Бушлат.

— Ну что, Кость, — сказала тетка, — тебя насовсем отпустили или эта…, — здесь дыхание Василисы Липовны ненадолго прервалось, — …вещи собрать?

Понял Костя, что пока он пытался расширить сознание дяди Василя, тетка паковала ему вещи в долгую сибирскую дорогу.

— Да насовсем, теть, насовсем, — задумчиво ответил Костик и почесал за ухом приникшего к нему Бушлата. — Только ведь, дзэнскому монаху все равно, на свободе он или в тюрьме.

На сердце Василисы Липовны стало радостно оттого, что Костя вернулся, и оттого, что его, вернувшегося, не увозят от нее опять. Поэтому ей не хотелось спорить с племянником. Василиса Липовна вынула из рюкзака пирожок с мощным капустным запахом и протянула Косте.

— Это, конечно, — вроде бы согласилась она. — А все ж на свободе-то лучше. А, Кость?

Крыжовников один пирожок надкусил сам, а другой кинул Бушлату. Пес клацнул зубами и вытянул из пирожка длинный капустный лист. Он был похож на зеленого червяка, которого рыбак достает из земли. Бушлат отходил все дальше, а капустный лист все не кончался, потому что свернут был в пирожке особым способом. Казалось, Василисе Липовне удалось запечь в пирожке целый кочан, и притом все его листья между собой склеить. Наконец Бушлат дошел до забора и понял, что отступать дальше некуда. Пес вроде бы удивленно крякнул и двинулся в обратном направлении. Создавалось такое впечатление, что в пирожке и в Бушлате были две магнитофонные бобины, соединенные зеленой лентой. Сначала одна размоталась, а теперь ленту наматывала другая, та, что была в собаке. Наконец пес воткнулся носом в пирожок. В Бушлате что-то щелкнуло. Сейчас бы было в самый раз заиграть какой-нибудь музыке, однако пес, как небольшое подкошенное дерево, закачался и, абсолютно молча, упал к ногам Кости.

— На какой свободе? — переспросил Костя, почесывая серебряный бок Бушлата. — А что, теть, вокруг-то?

Василиса Липовна оглянулась. Позади располагался участок с милиционером Семашко внутри. За избой был сельский сад, который горел яблоками сорта "Белый налив", словно ожерелье жемчугом. По другую сторону дороги, за участковым забором имелся колодец, похожий на небольшой терем с дверью в крыше. А накрывало все это хозяйство голубое чушкинское небо.

— Село наше вокруг, — пожала плечами Василиса Липовна, — Чушки. Чему ж еще быть?

— Тюрьма вокруг, — вздохнул Костя. — Весь наш мир для свободного духа — тюрьма!

— Это отчего ж? — удивилась Василиса Липовна. Пятьдесят пять лет она прожила в родной деревне и не знала, что все это время находилась в тюрьме.

— А оттого. Вот, к примеру, захотела ты хлеба за пять пятьдесят. Приходишь в магазин, хлоп-хлоп по карманам, а денег-то нет. Нет пяти пятидесяти. Чего делать будешь?

Бушлат глухо икнул из-под ног. Вроде бы тоже интересовался, мол, чего же будешь делать, Василиса Липовна, коли денег нет? Хотя ему-то было все равно. Поскольку сыт он был до безобразия.

— Как чего? — удивилась тетка. — Домой сбегаю. Нешто далеко? Или тут же, у продавщицы, у Вальки, займу.

— А не даст Валька, что тогда?

— Как это не даст?

— А вот не даст. Обидится и не даст.

— Кто обидится? Валька-то?

— Ну.

— Права не имеет. Я ей тысячу раз занимала. Ножницы давала кусты резать. Секатор. А она не даст? Чой-то?

— Ну всякое же бывает. Мелочь кончится. Не будет же она тебе сто рублей на хлеб занимать?

— Сто не будет, а пятьдесят, пожалуй…

— Да не будет пятидесяти.

— Тогда у Златорукого возьму. Златорукий у меня прошлый год тачку все лето пользовал. Колесо восьмеркой сделал. До сих пор чинит.

— А и у него меньше ста не будет. У всех только больше.

— Да что-то я тебя, Кость, не пойму. К чему клонишь-то?

— А к тому, что наш мир — тюрьма. Не будет у нас пяти пятидесяти и помрем с голоду. Надо, чтоб все забесплатно было. А такое на Земле быть не может. Это возможно только на горе Меру.

— Где? — не поняла Василиса Липовна.

Костя поднял взгляд своих зеленоватых с просинью глаз над участком и, как говорится, устремил вдаль. Вдали стояла, сверкая снежной шапкой, невиданная гора Меру.

— В Киото учат, что в центре вселенной стоит гора Меру. И на ней живут те, кто достиг бессмертия. Уж там не надо ни воды, ни еды. Там все всегда счастливы. Они посылают на землю особые лучи добра.

Бушлат будто бы из-под земли утвердительно икнул. Будто бы он сам бывал на легендарной горе, и сам посылал вниз чудесные лучи.

Василиса Липовна тревожно вгляделась в синюю толщину неба. Но прошибить ее взглядом и добраться до заснеженной шапки Меру не смогла.

— Лучи, так лучи, — подумала про себя Василиса Липовна. Главное, племянник — дома.

Сапог Матвеевны

Серая кошка бежала по деревне Чушки. Стояла ночь, и в ночи не было видно, действительно ли эта кошка серая или окрашена в какой-нибудь иной цвет. Например, в белый или чепрачный? Но ее цвет все же был серым, потому что это была известная кошка. Кошка старика Айгая. Казалось, что это даже не кошка, а просто две желтых Луны несутся невысоко над улицей Широкой, иногда ныряя в какую-нибудь заборную дырку или заглядывая в чью-нибудь помойку. Только зачем Луне заглядывать в помойку? Верно, незачем. Этот спутник нашей планеты лишь отражался в паре кошачьих глаз, и потому, казалось, что он ныряет в заборные дыры и ищет рыбные остатки в ржавых чушкинских мусорках. Перебежав дорогу наискосок, от заброшенного участка к наделу Крыжовниковых, кошка старика Айгая нырнула в очередную дыру и встала, будто крепко и глубоко вкопанная. Обе луны в кошачьих глазах померкли, и разум помутился. Перед нею на картофельной грядке сидел почти голый Костя Крыжовников и медитировал в позе лотоса. Можно было подумать, что на огороде Василисы Липовны вырос удивительный тропический цветок. Возле него словно бы пробивался из земли молодой бутон. Но это был не бутон, а старый пес Бушлат, притулившийся возле Костика. Казалось, он тоже медитирует.

Бушлату чудилась огромная гора Меру. Где все жили "за так", и где всем раздавали огромные кости с хрящами. Вот к Бушлату подошел человек с усами и бородой, и большой светящейся шапкой на голове. Под мышкой он нес бедренную коровью кость. Пес уже готов был с хрустом запустить в нее клыки, как вдруг его медитация стала неспокойной. С волнением он уловил тонкий кошачий запах.

— Что делать этим бестиям здесь, на мифической горе Меру? — подумал он. — Где же справедливость?

Горячее сердце Бушлата заработало в военном ритме. Кровь ударила в виски барабанной дробью.

Кошачий запах стал сильнее. Пес открыл левый глаз и увидел неподалеку сразу две Луны.

— Что за бред? — подумал он. Закрыл левый глаз и открыл правый. Этот глаз видел то же самое.

Между двух Лун дернулся розовый нос. Кошка старика Айгая уловила неприятный запах псины. Понимая, что этот запах ни к чему хорошему привести не может, она мягко оттолкнулась лапами и черной ночной птицей взлетела на забор. Бушлат взорвался, как небольшая мохнатая бомба, и его возмущенные вопли осколками разлетелись по всей деревне. Тут в каждом дворе словно бы стало взрываться по ручной гранате. Псы просыпались, начинали греметь цепями и брехать в темноту.

— Наших бьют! — кричали они.

Из под дома Матвеевны короткими очередями била дворняжка Рыжая. Она была похожа на автоматчика, который стрелял из окопа.

В доме Матвеены зажегся свет, и соседка вышла на крыльцо. В ночной рубашке она напоминала дзэнского монаха. В руке ее виднелся кожаный сапог с молнией.

— А ну уймись! — крикнула Матвеевна и запустила сапогом в то место, откуда из-под дома бил автоматчик. Блистая в лунном свете молнией, этот предмет одежды, как бумеранг, пролетел по кривой и вспахал землю прямо перед носом Рыжей. Тотчас все заглохло. Не только участок Матвеевны, все Чушки снова погрузились в сонную вязкую тишину. Будто бы запущенный сапог накрыл собой сразу всю деревню.

Только Костя не проявил к ночному шуму никакого внимания. Потому что его просто в этот момент не было в деревне Чушки. Еще час назад он вышел из тела и отправился в своем астральном облике к мастеру Дхар Ма.

Однако, беседуя с мастером о том, какими лучами лучше обрабатывать деревню, он услышал отдаленный собачий лай. И очень тому удивился. Потому что собак в Киото сроду не было.

Воплощения Кости Крыжовникова

Утром Крыжовников поел спелых теткиных блинов и отправился к участковому Семашко за паспортом.

Хотя над всею страной стоял уже поздний октябрь, в деревне словно бы еще не кончился сентябрь. Сельский сад был утыкан желтыми листьями и зелеными яблоками.

— Как-то неправильно все в этом мире, — думал Костя. — Яблоки-то должны быть желтыми, а листья — зелеными. У нас же все наоборот.

С ветки яблони сорвалась большая серая ворона и с карканьем улетела в сторону Москвы. Она будто бы хотела донести президенту Костины слова о том, что все у нас не так. Бушлат бросился за вороной, но вскоре понял, что ему ее ни за что не догнать. На всякий случай пес пометил яблоню, с которой слетела ворона, и побежал за хозяином к участку.

— В следующий раз поймаю, — решил он.

С одной стороны в избу поднимались школьники, которые шли в сельский музей, поглядеть, как их деды разобрались с Наполеоном. С другой — в дом поднялся странный человек в оранжевом платке.

Костя толкнул ручку, за которую, наверное, когда-то держался русский генерал Барклай-де-Толли.

— Можно?

— Давай, — согласился участковый Семашко.

Он по-прежнему сидел под портретом Кутузова, будто бы, не уходил с этого места со вчерашнего дня.

— Паспорт оформлять будем? — поинтересовался участковый дядя Василь.

— Ну, — скромно кивнул Костя.

— Та-ак, — сказал дядя Василь таким голосом, что Костя сразу понял, что, хоть дядя Василь и есть дядя Василь, а все же — участковый.

Перед Семашко вновь легла седая от пыли папка, похожая на большой глазурованный тульский пряник. Только цвет у этой папки был другой — бурый. В ней содержались сведения о всех, кто проживал на территории участка участкового Семашко. Там даже была бумага, на которой значилось, сколько лет деду Айгаю, и что по национальности он — бурят. Только фотографии на этой бумаге не было, потому что Айгай боялся фотографироваться. Он считал, что если тебя снимут на карточку, то из твоего тела исчезнет душа.

Семашко достал новый бланк и замер над ним с ручкой. Надо сказать, хоть бланк-то был новый, а все ж таки желтоват. Видимо, в Чушках давно не выдавали новых паспортов.

Проговаривая про себя слова, участковый принялся заполнять бланк ровным милицейским почерком.

— Крыжовников Константин Викторович?

— А то не знаете…

— Год рождения? — Семашко занес ручку над новой строкой.

— Вам только это воплощение? Или вообще? — спросил Крыжовников.

— Как это? — ручка в руках дяди Василя изогнулась и стала напоминать знак вопроса.

— Я на земле жил пятьдесят раз, причем тридцать из них — в Индии, а двадцать пять — в Корее.

Ручка в кулаке Семашко вздрогнула и превратилась в совершенно прямой восклицательный знак.

Единственный глаз изображенного на портрете Кутузова открылся донельзя. Огромный коричневый зрачок ошеломлено смотрел на Костино лицо, которое появлялось в этом мире пятьдесят раз, причем двадцать пять — в Корее.

Мысли Семашко снова начали двигаться в направлении образования мощного узла.

— Дак у тебя ж загранпаспорта нет, — осенило Семашку. — Ты без загранпаспорта что ль воплощался?

— Наверное, — засомневался Костя.

— Вот как у них там милиция работает, — осуждающе покачал ручкой дядя Василь. — Так работает, что ни фига не работает.

— Ну с этим-то ладно. Пол?

— Что?

— Пол, какой? — поинтересовался Семашко.

— Вообще-то я в Индии три раза был женщиной. Но сейчас-то уж — мужской.

Участковый хмыкнул и написал в графе "пол": "мужской".

— Годов сколько?

Костя уже открыл рот, когда дядя Василь добавил вопросу определенности.

— Из этого явления.

— Из этого — тридцать пять. А вообще, тыщ за сорок.

— Так, "дом" — улица Широкая 1. Верно?

— Верно, — согласился Костя.

— Сегодня же отправлю в РУВД. Может, к рождеству паспорт и получишь. Работать-то куда думаешь?

— Работать думаю я слесарем, — поразмышляв, ответил Крыжовников.

— Давай, — согласился дядя Василь, — селу слесари нужны. — У тебя ведь и разряд шестой.

Костя сложил по-дзэнски руки бутоном и поклонился участковому.

Когда он вышел, Семашко постучал ногтями по столу, так что вышла мелодия: "Пусть всегда будет солнце…".

— Интересно, — подумал Семашко, а мне ж тогда сколько лет?

Однако он точно знал, что лет ему пятьдесят и что воплощался он всего один раз. В селе Чушки.

А в этот момент с крыльца участка ступил на землю Крыжовников, который жил пятьдесят раз. К нему тут же кинулся радостный Бушлат, который, видимо, все время, пока Костя был в участке, пытался медитировать.

Тут с другой стороны избы хлопнула дверь и на улицу вышли школьники, которые теперь знали, как их деды боролись с французами.

Мысли мастера Златорукого

К обеду у мастера Златорукого был припасен большой бутерброд с сыром. Именно его мы бы с вами увидели, если бы заглянули в 12.30 в мысли Златорукого. Мастер, спрятав глаза за специальными защитными очками в кожухе, умело обтачивал на станке вал от трактора "Кировец". Его голова была наполовину погружена в старую шапку, которую принято назвать "ушанкой". Ее "уши" плотно облегали уши самого мастера и не пускали в них громкие воющие звуки обтачиваемой детали. Меж тем тишины в голове Златорукого не было. Ее затмевали довольно громкие размышления о прелести сыра. Особую приятность размышлениям Златорукого придавало то, что в целлофановом пакете под бутербродом с сыром помещались завернутые в газету "Труд" два огурца летнего посола.

Златорукий ловко подводил резец станка к детали, и с нее слетала тонкая витая как береста, стружка. Причем слетало именно столько, сколько надо. Ни больше, ни меньше. Стружка с железным шорохом падала на пол и лежала там большими, словно бы сырными кольцами. Вероятно, такую форму им придавала сила мыслей мастера.

Наконец, он нажал на черную кнопку с зычной надписью "стоп" и поднял очки на лоб. В этот миг Златорукий был похож на летчика Чкалова, после того как тот совершил трудный перелет через Северный полюс и опустился в американском городе Нью-Йорк.

Златорукий взял со станка целлофановый пакет и извлек оттуда жирный бутерброд с сырным запахом и сверток, на котором было написано: "Примут ли Россию в Европейское сообщество?"

— А чего ж не примут? — громко подумал Златорукий. — Нешто мы в Африке живем?

Под его пальцами газета с шорохом развернулась, открыв два небольших глубокого, осеннего цвета огурца.

Златорукий взял в левую руку соленый огурец, а в правую сырный бутерброд.

Совершенно счастливым ощущал себя в эту секунду работник слесарного дела Златорукий. В правой руке сырный бутерброд, в левой — огурец летноего посола. Чего ж еще человеку надо? От радости мастер плюнул себе под ноги.

Вот в этот-то момент и вошла фигура, окутанная оранжевой материей, словно пламенем костра — Костя Крыжовников.

Однако душевного настроя слесаря она не изменила.

Мастер дружески плюнул в пол, да так ловко, что попал в первый свой плевок.

— Обед! — крикнул он Косте и с железным хрустом откусил огурец.

Видать и внутри-то Златорукий был весь из железа.

Кричал он потому, что собственного голоса почти не слышал и думал, что разговаривает обычно, как все люди.

Чтоб не отвлекать мастера от еды, Крыжовников подошел к станку и стал вспоминать, где на нем чего включается, и что как двигается.

Увидев, что тракторный вал надо бы малость подточить, Костя надел очки и нажал на красную кнопку, под которой имелось другое сильное слово: "Пуск".

Деталь завертелась, набирая обороты. Костя медленно подвел к ней резец, и вал завизжал от страха резким металлическим голосом. Страшной силы звук прошиб даже мохнатые уши слесарской шапки и разогнал сырные мысли Златорукого. Но Костя-то, конечно, сказал про себя дзэнское странное слово "Авалокитешвара", и в голове его получилось ясная, пустая тишина. Какая бывает только в зимнем лесу.

Вот уже первая стружка, гнутая как березовая береста, слетела со станка, но тут чей-то палец снова уперся в кнопку. В ту, что имела черный, останавливающий цвет. Палец принадлежал Златорукому.

— Уши береги, — посоветовал мастер. — Оглохнешь.

И Златорукий наклонил свою голову к груди Крыжовникова, будто вслушиваясь в сердце бьющееся изнутри Кости. Так он предлагал Косте снять с себя шапку с ушами и надеть тому на голову. Сам он этого сделать, понятно, не мог, по причине огурца и бутерброда с сыром, которые к этому моменту в своих размерах сильно поубавились.

— Дак мне она ни к чему, — улыбнулся Костя. — У меня-то в голове всегда тишина.

— А мысли? — рассуждал Златорукий. — Мысли же! Значит, какая же тишина?

Тут Костя снял с шапку с головы Златорукого, приблизил к нему свою и со всей мощи крикнул в ушную раковину слесаря:

— А-а-а!!!

Что-то хрустнуло в черепе мастера. Нечеловеческий силы крик потряс его ушные перепонки, отозвался в самых дальних закоулках тела и, наконец, затих где-то в кирзовых сапогах. Затем наступило полное, абсолютное безмолвие, которое долго не тревожила ни одна мысль.

— Вот примерно такая, — объяснил Костя и нажал на станковую кнопку, покрытую красным запускающим цветом.

Несостоявшееся украшение села Чушки

На следующий день киотский монах Костя Крыжовников продолжил приобщение жителей села Чушки к религиозному учению дзэн.

Хотя этот следующий день и был субботой, в которую среди русских людей работать не принято, Костя не собирался сидеть, сложа руки. Сложа руки, он ходил по улице Широкой. Только сложены они были особым дзэнским образом, бутоном. Недалеко от сельсовета Крыжовников увидел заграждение из различного размера плашек, балок и сломанных плинтусов. Видимо, на слом пустили сарай, который раньше располагался неподалеку от сельсовета.

— Жалко голубятню! — загрустил Костя.

Ведь, раньше в сарае имелась голубятня. Да, видимо, потом она совсем одряхлела.

— А что, — подумал Костя, — не построить ли из этих палок чего?

Он взял две самые большие доски и поставил их огромной буквой "Л".

Однако гигантская буква шаталась от ветра и норовила упасть. Тогда Костя подпер ее деталью бывшего дверного косяка, и буква "Л" превратилась в гигантский треножник.

Мимо шел однорукий почтальон Кадыков. Правый рукав его почтальонской куртки был заправлен в карман, и казалось, что рука в нем все-таки есть, только он Кадыков ее все время отчего-то держит в кармане. На его правом плече имелась сумка, из которой выглядывала свернутая в трубку пачка газет.

Он задумчиво остановился возле деревянного треножника.

— Вигвам делаешь? — поинтересовался Кадыков. — Индейское народное жилище?

— Не, — ответил Костя, подтаскивая бревно к постройке, которая, как оказалось, не была индейским вигвамом.

Почтальон присел на случившуюся рядом чурку и принялся размышлять, чего-ж этот Крыжовников строит. Не шалаш ли?

— Да не шалаш ли? — спросил почтальон.

— Не, — объяснил Костя, — не шалаш.

Почтальон так задумался, что стал даже качать одной ногой. Словно подкачивал из земли в голову мысли. Но, видимо, мысли шли слабо.

Он достал из сумки газету "Труд" и стал бродить по ней глазами, пытаясь найти что-то похожее на творение Крыжовникова.

Передовицу украшала фотография с силуэтом парижской Эйфелевой башни и надписью: "Нужно ли России в НАТО?".

— Ейфелевая башня! — ахнул почтальон.

Кадыкову представилось родное село, украшенное перед сельсоветом знаменитым творением архитектора Эйфеля.

— Давай, пособлю!

Он положил сумку на пенек и одной имевшейся рукой принялся пособлять.

Через два часа балки и плинтуса кончились. В центре села Чушки стояло сооружение, разрезавшее родное небо неродными, незнакомыми очертаниями.

— Елка что ли? — с сомнением почесал лоб удивленный почтальон.

— Не, японское национальное здание. Пагода.

— Ну? — ответил почтальон, удивляясь, что одною рукою смог построить такую интересную штуку.

— Мы теперь ее под гараж пустим, — предложил он. — Или под картофельный склад. У нас давно в Чушках картофельный склад надобен.

Крыжовников задумчиво вертел в руках последнюю небольшую, но крепкую деревяшку. На конце ее было утолщение, придававшее палке сходство с посохами, которыми дрались монахи из монастыря Шаолинь.

Вдруг Крыжовников испустил боевой, восточного оттенка клич и ахнул палкой по самой большой, опорной балке пагоды. Словно раненая, она наклонилась и стала покачиваться, выбирая место, куда бы упасть. Наконец, сделав выбор, она ухнула точно в то место, где покоилась в виде военного заграждения типа "еж" два часа назад.

Пыль и какие-то голубиные перья оседали на остолбеневшего почтальона Кадыкова. Кое-что даже залетело в рот, который еще долго оставался незакрытым.

— Привязываться к вещам — вредно, — объяснил Крыжовников и, что-то напевая, удалился в сторону дома под номером 1 по улице Широкой.

Если бы почтальон прислушался к его песне, то все равно бы ничего не понял, потому что пел Костя киотскую песню — хвалу восходящему солнцу, которая переводится примерно так: "Сколь приятно, сидя у ручья, встречать новый день!"

Мудрость Маши Златорукой

Был в селе Чушки дом под номером 5. Так себе был дом. Обычный. Зеленый, с резными, почему-то сиреневыми, наличниками. Странно смотрелись ажурные сиреневые прямоугольники на зеленых стенах. Но сколько в России зеленых домов с наличниками подобного цвета! Поэтому, можно сказать, что снаружи дом был вполне обычный. Самое-то необычное было у дома внутри. А в доме жили два брата-близнеца. Причем у одного была фамилия Яблочкин, а у другого — Багратион. Во как! А случилась такая штука, оттого, что у папы близнецов была фамилия Яблочкин, а у мамы Багратион. Чтоб такая хорошая фамилия не пропадала зря, ее и решили дать одному из братьев. Теперь в доме номер 5 всех было поровну и Багратионов и Яблочкиных. Первый-то брат был Мишкою, а второй Егором. Было им ровно по восемь лет. Однако имелся в селе Чушки и кое-кто, кому было семь. А именно — Маша Златорукая. Понятное дело, она была дочерью знатного мастера Златорукого. Любимым занятием Мишки Багратиона и Егора Яблочкина была игра в казаки-разбойники. А Маша Златорукова ни казаком, ни разбойником быть не желала. Она хотела быть дочкой-матерью. Но других товарищей по игре, кроме Багратиона и Яблочкина, у Маши не было. Самые молодые девчонки, какие жили в Чушках, имели такой большой возраст, что были бабушками. Поэтому почти каждое утро, надев на плечо ружье, вырезанное ее отцом из тракторного железа, Маша Златорукая уходила на войну. И иногда возвращалась убитая. А иногда живая. В зависимости от того, кто победил, "наши" или "ненаши". Однако генерал Багратион и маршал Яблочков так умело воевали, что "наши" почти не проигрывали. Надо думать, "ненаших" это сильно бесило. Да и проиграть, когда в твоих рядах находится человек с фамилией Багратион — трудно.

В тот день с утра "нашим" удалось захватить вражеский обоз и целую роту во главе с именитым генералом, родственником Наполеона, де-Нейем. Правда, враги чуть не взяли в плен Златорукую, но ее быстро отбили и рассредоточенный неприятель скрылся в непроходимых окрестных лесах.

— В болотах увязнут, — рассуждал маршал Яблочкин, похлопывая своего боевого белого коня.

— Опасность ликвидирована, — соглашался генерал Багратион, поглядывая на свою армию в лице Маши Златорукой.

Ружье оттягивало ей плечо, а ноги после завершающего марш-броска жутко ныли.

— Может в "классики" сыграем, — предложила она. — Или в "паутинку"? У меня и нитки с собой.

И Маша достала из кармана куртки нитки, с которыми удобно играть в "паутинку" — тонкие, но не очень. В самый раз нитки.

— А вдруг не увязнут? — встревожился маршал Яблочкин, и боевой конь под ним беспокойно заржал.

— Надо проверить, — согласился Багратион и вскочил в седло своего вороного.

— Армия, за мной! — приказали военачальники. Но потом поправились: — Армия, за нами!

Однако армия села на поваленный телеграфный столб у дороги и сказала, что никуда не пойдет, потому что у нее болят ноги.

— Ну и лады, — сказал маршал Яблочкин. — Мы что вдвоем врага не разделаем?

— Под орех! — согласился Багратион.

Подняв тучу военной седой пыли, кони унесли своих седоков к театру военных действий, который, между прочим, располагался не в каком-нибудь городе, а в окрестных полях и рощах.

Маша тяжело вздохнула и подперла подбородок рукой. С деревьев за заборами наконец-то стали облетать чего-то зависевшиеся листья. Алые кленовые, желтые березовые и охристые дубовые. Ветер гонял их то вверх по Широкой улице, то обратно к сельсовету. Они были похожи на стаю необыкновенных осенних бабочек. Над листьями в небе мотались неприкаянные вороны и отчего-то громко каркали. Им хотелось, подобно журавлям, улететь в теплые края, но вороний характер не отпускал их далеко от родного села, где всегда можно найти кусок хлеба, который не доел, к примеру, мастер Златорукий.

Маша встала, взяла ружье и пошла вслед за листьями, которые ветер теперь гнал вверх по Широкой. Время уже было, можно сказать, вечернее. Возле небольшого домика старика Айгая сидел старик Айгай, а рядом — недавно приехавший из-за границы дядя Костя Крыжовников. На коленях у Айгая муфтой лежала его кошка. Время от времени Айгай грел об нее зябнущие руки.

Собеседники смотрели на летающие то влево, то вправо листья и собеседовали.

Листья понеслись дальше, а Маша свернула и присела на лавочку возле Айгая.

Ей нравилось, как говорил старик — вроде по-русски, а не совсем.

— Ветер летел, — сказал задумчиво он. — Потом листья летели. А теперь вот Маша Златорукая прилетела.

— Ага, — согласилась Маша, — прилетела.

— И чего это она прилетела? — рассуждал Айгай. — Не кошку ли подержать?

— Ага! — обрадовалась Маша и стащила кошку с коленей Айгая на свои. Кошка слабо сопротивлялась. Можно было подумать, что в ней на время выключили энергию.

Старик Айгай считался самым мудрым в деревне. У него была длинная тонкая борода и косматые брови. Такие густые, что, казалось, Айгай все время супится. Но на самом деле он был добрый и мудрый.

— У каждого мудрость есть, — рассуждал Айгай.

— Но не каждый ею пользуется, — соглашался Крыжовников.

— А как же ею пользоваться? — интересовался Айгай.

— Нужно научиться всех понимать, — подсказывал Крыжовников. — Камни слушать. С деревьями разговаривать.

— Разговаривать с деревьями важно, — соглашался старик.

— А умеет ли Костя Крыжовников разговаривать с камнями?

— Умеет, — убеждал Костя.

— А может ли Маша Златорукая животных понимать? — спрашивал Айгай.

Задумалась Маша Златорукая и удивленно посмотрела на кошку. Как же с ней говорить-то? Кошка старика Айгая дрожала как небольшой трактор и дышала теплым воздухом на Машины ладони. Когда кошка вдыхала доносилось:

— Хрр.

А когда выдыхала слышалось:

— А-шо!

Вместе получалось "Хрр-а-шо! Хрр-а-шо!". А иногда даже, вроде, слышалось:

— Здор-р-рово! Здор-р-рово!.

— Могу, — сказала Маша, — могу я животных понимать. Уж кошку-то, наверное.

— Это хорошо, — погладил свою длинную бороду Айгай. — Значит, и у Маши Златорукой мудрость есть. Теперь ей надо деревья научиться понимать.

А где-то за последним чушкинским домом раздавались звуки горна и барабана. Там военачальники Багратион и Яблочков взяли в плен солидное вражеское соединение. Звуки были такими мощными, что их любой без всякой мудрости услышал бы.

— Ну, мне пора! — сказал Костя Крыжовников, встал и отправился домой, слушать камни.

Матвеевна в кастрюле

Утром Василиса Липовна любила жарить спелого цвета блины да оладьи. А уж Крыжовников любил их есть. Бывало, сядет утром за стол и ест, и ест.

А Василиса Липовна и рада:

— Ешь, Костик, ешь, поправляйся.

Только на одних блинах здорово не поправишься.

— Мяса Костику надо, — поняла Василиса Липовна и решила приготовить борщ. Наваристый, со сметанкою.

Возвращается как-то вечером Костик с работы, а на столе кастрюля. И из-под неплотно закрытой крышки дух борщевой тянет.

Пес Бушлат услыхал тонкий мясной и капустный запах, стал в дверь скрестись, поскуливать. Мол, как это, без него борщ едят?

Едва Костик кастрюлю на столе увидел, сразу подвох почуял. Поводил носом над столом:

— Чего это в кастрюле-то? — спрашивает. — Не борщ ли?

— Борщ, — подтверждает тетка. — Украинский, с говядинкой и со сметанкою.

— Со сметанкою? — нахмурился Костик.

— Ага, с вологодской. Сметанка вологодская, борщ украинский.

Костик, как солдат, повернулся и двинулся к двери. На выход.

Тетка хвать его за монашескую одежду.

— Куда? А борщ?

— Я мертвое не ем.

— Как так, мертвое? — не поняла Василиса Липовна.

— У тебя там в борще кто? Корова, аль баран?

— Говядина вроде, — засомневалась тетка.

— Нешто живая?

— Да не, того… — совсем неслышно шепчет.

— Вот те и того. А я что, волк, мертвечину жрать?

— Дак все ж едят, Кость?

— А я не все. Человек — он всему живому брат, и ему все братья. А он других — жрать! Может, нам и друг друга кушать? Может, нам с тобой Липыча слопать? Он ниче мужик, наваристый. А из Кадыкова холодец хороший выйдет. Крепкий.

Василиса Липовна прижала ко рту ладонь и стояла, не двигаясь. Думала, как это — крепкий холодец из Кадыкова?

— А, лучше всех Матвеевна. В ней жиру много. Давай из нее колбасу сделаем!

Страшно стало Василисе Липовне. Накормила она племянника утрешним пирогом и напоила чаем с липовым медом.

Когда Костик уже лег спать, она решила выставить борщ на улицу, чтоб не пропал. Подняла крышку, а ей в кастрюле соседка Матвеевна мерещится. Вот ужас-то!

Трактор в реке

Уже картошка была убрана с серых чушкинских полей. Сено, вроде бы, все было заготовлено. Осталось, делов чуть, отвезти картофель в райцентр, а оттуда привезти продукты в сельский магазин. Сделать запас на зиму. И в этот ответственный момент случилась беда. Когда Липыч вел трактор по берегу речки Вожки, он наклонился и боком съехал в мутную от долгих дождей воду. Липыч едва успел взмахнуть рукавами телогрейки и словно невиданная птица вылететь на прибрежный камень.

Липыч наблюдал, как пуская крупные пузыри, трактор скрывается под водой цвета чая с молоком, и не знал, что делать. Нырять в Вожку или бежать за помощью? Наконец, он решил, что за помощью-то бежать вернее, но трудно было ему оторвать глаза от того места, где скрылся трактор.

Вскоре все мужское население Чушек собралось на берегу Вожки, здесь был даже однорукий Кадыков. Однако мужики понимали, если уж Липыч не вынул машину двумя руками, то где уж Кадыкову одной!

— Надо веревку кидать, — сказал Златорукий.

— Зачем? — удивился Кадыков.

Он не понимал куда и какую веревку надо бросать.

— Трактор цеплять, — объяснил Златорукий. — А то в глубину уйдет.

Принесли веревку, стали кидать чуть дальше того места, где вроде бы на дне стоял "Кировец".

— А он у тебя на ходу был, когда тонул? — интересовался дзэнский монах Костя Крыжовников у бледного от горя Липыча. — Мотор работал?

— Работал, — припомнил Липыч. — А что?

— Как бы по дну не уехал, — сомневался Костя.

— Не уедет, — плюнул в воду знатный слесарь Златорукий. — От воды машина глохнет.

Он плюнул снова, но в первый плевок не попал, его унесла мутная Вожка.

Наконец, вроде зацепили веревкой трактор и даже затянули на нем под водой петлю. Да как его тянуть? Машин-то в Чушках больше ни одной.

— Как его тянуть-то? — огорчался Липыч. — Тягловой силы нет.

— Самим придется, — сказал Кадыков и ухватил одной рукой за веревку. — А-то как же продукты из райцентра везти?

Тут все окончательно поняли, что если трактор из реки не выедет, то и продуктов на зиму не будет.

Чушкинские мужики впряглись в веревку и стали очень похожи на бурлаков с картины И. Репина.

Грязь ожесточенно хлюпала под сапогами, и в получавшиеся от них следы тут же вливалась вода Вожки цвета чая с молоком. Однако на трактор это хлюпанье никакого действия не имело. Он оставался в мутных Вожкинских глубинах. Липычу мерещилось, что в этот момент на его водительское место залазит нахальный водяной и начинает нагло крутить руль, нажимать педали.

Вскоре кирзовые сапоги окончательно смешали бережок с водой и стерли его, так сказать, с лица земли.

На помощь тянущим трактор прибежали братья близнецы Багратион и Яблочкин. Они были похожи на мышек, которые помогают Деду, Бабке, Внучке и Жучке вытянуть хорошо укоренившуюся репку.

— Беда-дело! — сказал, наконец, Кадыков и бросил веревку.

— Дело-труба! — согласился с ним слесарь Златорукий.

Следом разжали ладони Кадыков и братья-близнецы. Только Липыч отчаянно продолжал тянуть трактор. Будто бы один мог вынуть его из реки.

За Липычем с дороги, сверху, наблюдал старик-бурят Айгай.

— Липыч зря трактор тянет, — толковал он. — Человек легкий, а трактор тяжелый. Надорвется Липыч.

Железная логика Айгая подействовала. Липыч понял, что "Кировец" он свой больше не увидит. И что есть чушкинцы на Новый год, ничего кроме картошки не будут.

— Ладно, — сказал вдруг Костя Крыжовников, — коли такое дело. Придется свои способности применить.

— Какие, это? — заинтересовался Липыч.

— Скрытые, — объяснил Костя. — У каждого человека они имеются. Только надо уметь их проявлять.

— Нешто умеешь? — засомневался Липыч.

— А-то! — подтвердил Костя. — Нужно только дыхание правильно регулировать. Японская школа "Танцующего журавля"!

— Давай! — заинтересовался Златорукий и потопил метким плевком проплывающий лист.

Костя вышел на берег, развел руки в стороны и с каким-то свистом втянул в себя прозрачный осенний воздух. Затем Крыжовников поднял одну ногу и стал действительно похож на осеннего журавля, который собирается улететь в теплые заморские страны. Однако улетать Костя никуда не стал. Он опустил ногу и осторожно сбежал к воде. Хотя мужики видели, что бежит-то к воде Костя, им казалось, что по берегу двигается прозрачный речной воздух, принявший облик Крыжовникова.

— Щас по воде пойдет, — сообразил Кадыков.

И точно. Кирзовый сапог Крыжовникова наступил на мутную воду, но река под ним, вроде, затвердела и даже не прогнулась. Подскакивая на волнах, Крыжовников побежал на середину реки и уставился в серую муть.

Через минуту Костик снова прыгнул на берег.

— Мелко сидит, — сообщил он. — А зацепилось хорошо. За бампер. Теперь тянуть надо.

— Дак тянули ж, — развел одной своею рукой Кадыков.

— Теперь иначе будем, — сказал Крыжовников.

Он отбежал повыше на берег и постучал сапогом по земле. Проверял, тверда ли? Затем опустил руки по швам и выдохнул в холодное сизое небо. В Косте теперь не осталось ни капли воздуха и неимоверная тяжесть вдавила его в берег Вожки. Земля выдержала Костю с трудом.

— Давай веревку! — завопил он.

Липыч раскрутил канат словно лассо и накинул его на Крыжоникова.

Костя уперся грудью в петлю, нажал сапогами на речной берег и двинулся вперед.

Земля дрогнула. Яблочкин и Багратион, не удержавшись, упали на берег. Липыч закачался.

Как былинный богатырь, наклонясь, Костик Крыжовников шел по дороге, соединяющей Чушки с райцентром. Вода в реке клокотала и ходила водоворотами. Казалось, снизу ее беспокоят речные бесы. Наконец, показался трактор, похожий на некоего речного кита, который выплыл на поверхность цвета чая с молоком, чтобы подышать свободным воздухом. Отчего-то кит этот решил не возвращаться в мутные глубины и, чмокая грязью, выполз на берег.

Тут уж все собравшиеся мужики, включая братьев-близнецов, закричали и бросились помогать Косте.

На дорогу трактор выволокли всем селом.

Липыч сразу бросился проверять радиатор трактора и нажимать на его педали. "Кировец" откашливался и фыркал как спасенный утопленник.

— Во, дядя Кость! — сказал брат Багратион показывая Крыжовникову некрупный, но все ж таки большой палец.

Костя смущался и делал вид, что вытащить трактор из воды любой может.

— А летать? — спросил брат Яблочкин. — Летать-то ты, верно, тоже могешь?

— Летать-то? — задумчиво переспросил Крыжовников, растирая стесненную канатной петлей грудь. — А чего ж? Можно и полетать.

Он развел руки, вдохнул и полетел к деревне.

Усы писателя Лермонтова

Прошел со дня возвращения Костика месяц. Отработал Крыжовников у станка двадцать четыре рабочих дня. Настало время получать зарплату.

— Константин, — сказал на двадцать пятый день слесарь Златорукий. — Иди-кось заработанную плату получать.

А Костик-то как раз точил напильником интересную деталь с лошадиным названием "хомут".

— А что, — сказал Костя. — И пойду!

Положил напильник и пошел.

Своего человека, который деньги выдавал бы, в Чушках не было. Бухгалтер Тамара Эдуардовна приезжала из райцентра каждое пятое число. В тот день как раз пятое число и было.

Приезжая Тамара Эдуардовна располагалась за прилавком сельского магазина и отсчитывала всем зарплату.

Обычно в магазине деньги тратят. А вот в Чушкинском их получать можно.

Тамара Эдуардовна была грузна и усата. Усы у нее были, конечно, не генеральские, а все ж имелись. Небольшие. Как у Лермонтова. Тамара Эдуардовна даже охранников-инкассаторов с собой никогда не брала. Она всех разбойников усами на расстоянии держала.

Навалившись мощными локтями на прилавок, бухгалтер из райцентра сверяла записи в своей счетной книге. Все ли получили заработанное? Получалось что все. Только молодой слесарь Константин Крыжовников еще не приходил. Тут открылась дверь магазина, и вошел как раз молодой слесарь Крыжовников.

Тамару Эдуардовну оранжевый платок Крыжовникова сильно потряс. Сама-то она в лисьей шубе ходила. Но еще больше изумили Костю лермонтовские усы бухгалтерши.

— На поэта-то как смахивает, — удивлялся Костик. — Не на Пушкина ли?

— Он, наверное, беженец, — размышляла в свою очередь Тамара Эдуардовна. — Ходить не в чем. Вот на зарплату-то и купит.

— Фамилия? — спрашивает бухгалтерша.

Костик с трудом оторвал взгляд от небольших усов и переместил его на располагающиеся выше глаза. Они были пронзительные. Как у участкового Семашко. Только у дяди Василя усов не было.

— Крыжовников, — говорит Костик. — К. В.

— Кирилл Владимирович? — интересуется бухгалтер.

— Константин Викторович, — объясняет Крыжовников.

— Ну, что ж, тогда получай зарплату.

Тамара Эдуардовна ткнула мощным указательным пальцем в счетную книгу и попала прямо в пустое пространство между надписью "Крыжовников" и цифрами "1.500".

— Распиши-кось.

Пока молодой слесарь Крыжовников расписывался, Тамара Эдуардовна сильно сомневалась, что он все-таки Кирилл Владимирович, но отчего-то не хочет в этом признаться.

— Тыща пятьсот, — объявила бухгалтерша, крупно плюнула на пальцы правой руки и принялась отсчитывать деньги.

Бухгалтеры всегда плюют себе на пальцы правой руки. Конечно, если они не левши.

— Чой-то много, — вдруг говорит Костя. — Мне, пожалуй, восьмисот хватит.

К этому моменту усатая бухгалтерша добралась до пятисот пятидесяти пяти рублей и остановилась передохнуть. Тамара Эдуардовна работала давно и в разных организациях. Она привыкла, что людям денег не хватает. То, что кому-то переплатили, Тамара Эдуардовна слышала в первый раз. И это ее совсем не обрадовало. Ей-то платили как раз за то, чтоб она все деньги, сколько посчитано, другим отдала. Не больше, конечно, а все же и не меньше. В соответствии с бумагами.

— Не на базаре, — сказала бухгалтерша. — Ишь, расторговался.

Она плюнула на правую ладонь второй раз и стала считать дальше. Купюры были мелкие. Считать приходилось долго, а уж плевать — часто.

— Нет, — снова говорит молодой слесарь в странном оранжевом платке. — Вы мне только восемьсот давайте. Чего мне с остальными-то делать?

— А чего хочешь. Хоть на лоб себе клей.

— Дак кабы одна купюра можно и на лоб. А у вас их пачка. Их только на спину лепить, как горчичники.

— Можешь на спину, — отвечает бухгалтерша и считать продолжает. А купюра-то совсем мелкая пошла. По десятке.

Тамара Эдуардовна утомленно остановилась. Дала пальцам немного отдохнуть.

— Что ль торгуешь чем? Приторговываешь?

— Слесарю. Деталь точу.

— А, деталями приторговываешь, — смекнула Тамара Эдуардовна.

— Не, мы их в трактора вставляем. — И, подумав, Костя добавил: — Чтобы ездили.

— Интересно как, — подумала бухгалтерша, — не приторговывает и денег не хочет. — Может больной? — вдруг испугалась она. — С рельсов сдвинутый? В оранжевом платке ходит.

Однако лицо у молодого слесаря было светлое. И даже мудрое.

— Теть, вот ты всю зарплату проедаешь? — вдруг спрашивает слесарь Крыжовников.

— Всю не проедаю. А треть — пожалуй.

— А остальное куда ж?

— Коммунальные платежи нынче велики.

— Нешто, такие большие?

— Немалые, — подтверждает бухгалтерша. — А ведь еще дача имеется недостроенная. Знаешь, туда сколько материалу надо?

Видно, материалу требовалось много.

— Шубу надо брать, новую. В этой-то ходить стыдно.

Между тем в лисьей шубе Тамары Эдуардовны было бы не стыдно ходить и русскому царю.

— А чем же эта нехороша?

— А тем, что на лису мода кончилась. На норку началась.

Тамара Эдуардовна снова смочила пальцы и стала листать денежную стопку. Со стороны казалось, что в шубе бухгалтерше стало жарко и поэтому она обмахивается китайским зеленым веером.

— А вот помрете, — сказал вдруг Крыжовников. — На кой вам, мертвой, шуба и дача?

Зеленый веер замер. Стих сухой шелест купюр. Будто кто-то шел по усыпанной осенними листьями дороге и вдруг отчего-то остановился.

— Как так, помру?

Видно, помирать Тамара Эдуардовна не собиралась.

— А так, — наседал Костя. — Скоропостижно.

Страшно сделалось бухгалтерше из райцентра. Ей привиделось, что она вдруг умерла, а дача и шуба продолжают жить на этой земле. И живут в даче совершенно не знакомые, неприятные люди, одетые в ее лисью шубу.

Стало Тамаре Эдуардовне больно и горько.

— Что же делать? — сетовала она. — Как же теперь жить?

— А так, выписывайте мне восемьсот рублей.

— А остаток-то?

— Остаток в сельсовет отдайте. Путь на новый трактор копят. А-то старый не ходкий. Вот-вот и кончится. Давайте подпишу чего надо.

Костя подписал чего надо и пошел с восемьюстами рублями к двери.

— До свиданья.

— Будьте здоровы, Кирилл Викторович, — ответила Тамара Эдуардовна.

«Медвежатник» Дрын

К концу ноября на Чушки стал сыпать мелкий, словно просеянный через некрупное сито, снег. А уж в начале декабря сито прорвало, и на село обрушились снежные горы. Они падали с неба прямо сугробами. Да так ловко падали, что накрывали собою целые дома. Теперь будто и не было села Чушки. Вместо домов стояли вдоль оледенелой реки Вожки семь белых папах, из которых торчали трубы и, иногда, телевизионные антенны. Казалось, так они и упали с неба. С трубами и с телевизионными антеннами. Только возле первого сугроба, если глядеть от райцентра, иногда виднелось оранжевое пятно. Можно было подумать, что кто-то развел у дороги небольшой костерок. Но это был не огонь. Это возле своего дома медитировал дзэнский монах Костя Крыжовников, одетый в японскую национальную монашескую одежду. Этот парень жил на ползарплаты, а вторую ползарплаты отдавал на покупку нового сельского трактора. Потому что старый-то был совсем не ходкий. Глох, чуть что. Кроме того, имел парень Крыжовников необычные способности. К примеру, мог вытащить утопший трактор из Вожки или малость полетать.

Однако не все знали о таких ненормальных для обычного человека качествах. Не ведала об этом и одна темная личность, которую, узнав поближе, можно было бы смело назвать черной. Угольно-черной была ее душа. И жгла уголь этой души лишь одна страсть. Страсть к чужой собственности. Интересно, что звали обладателя угольно-черной души Дрыном. Видимо, оттого что для выполнения своих темных дел он пользовался штукой, к которой только это слово и можно было применить: "дрын". Окрестная же милиция звала Дрына "медвежатником". Хотя, надо сказать, никакого отношения к медведям он не имел. Он их даже никогда не видел. Может быть, потому что из своего логова он выбирался поздно ночью, когда все медведи спят, объевшись грибами и земляникой. Не спала по ночам лишь районная милиция, ожидая известий об очередной краже, даже, возможно, со взломом.

— Кто же, елки-моталки, этот "медвежатник"? — думала окрестная милиция.

Это мы с вами знаем — кто, а милиция не догадывалась.

Но вдруг в участке райцентра раздавался звонок. Наряд прыгал в "газик", а "газик" прыгал по темным не обустроенным дорогам, раскидывая по окрестным лесам свет тусклых фар. После такой дороги наряд еще долго не мог успокоиться и невысоко подпрыгивал на месте преступления. Хотя прыгать им было уже особенно незачем, преступник всегда успевал скрыться. Лишь где-нибудь под сломанной дверью торчала штука, которую иначе как "дрын" и не назовешь.

Это был своеобразный автограф преступника. Как художник подписывает своей фамилией созданные им картины, так правонарушитель "подписывал" дрыном свои преступления.

Вот такая головная боль была у районной милиции. И с каждым днем эта боль усиливалась. Потому что блюстители порядка понимали, что как раз вот в этот самый момент медвежатник сидит и думает, кого бы ему еще ограбить?

— Кого бы мне ограбить? — думал Дрын. — Какого бы лопуха на бабки кинуть?

Тут надо пояснить, что ни в каких бабок лопухами Дрын кидать не собирался. "Лопухами" он называл всех порядочных людей, а "бабками" — деньги. "Кидать" на его языке означало "грабить".

Так вот.

— Какого бы лопуха на бабки кинуть? — мозговал Дрын. — Говорили, в Чушки один лопух из-за границы вернулся. Не его ли?

Дрын посоображал еще немного и решил, что, пожалуй, "его".

Обмозговав это дело, правонарушитель подошел к куче грубых железяк, наваленных прямо в его логове, и поворошил ее ногой в жестком кирзовом сапоге. Наконец, нагнувшись, он поднял самый грубый и самый толстый дрын.

Преступник попробовал представить себе "лопуха", которого он будет грабить. Получился толстый дядька с пухлыми щеками, в черных заграничных очках.

— Й-эх! — сказал Дрын и в воображении треснул железякой по темным импортным очкам.

На улице было неважно. Казалось весь райцентр и прилегающие к нему села кто-то засунул в огромный холодильник.

Однако преступника грела мысль о чужом имуществе, которое вскоре перейдет в его собственность.

— Видак, наверное, есть, — подсчитывал чужое добро Дрын. — Телек. Сотовый, понятно. Не дурак же он, без мобилы ходить?

Сам-то Дрын ходил без "мобилы" и дураком при том себя не считал.

Метель дула в лицо преступному элементу, словно пыталась задуть его обратно в райцентр. Подальше от глубинного села Чушки. Но задуть Дрына не получалось из-за кривой железяки, которая сильно добавляла ему веса.

Наконец темноту впереди прошибли три яркие точки, похожие на звезды, или даже планеты. Однако это были не небесные светила, а окна, освещенные изнутри несильными шестидесятиваттными лампочками. Одно из них горело в доме небесного человека Кости Крыжовникова, у которого, между прочим, никакого "видака" не было.

Но не знал этого Дрын. Не ведал он и того, что второе освещенное окно было вделано в сельский милицейский участок. Там внутри, под неярким светом, на своей фуражке подремывал участковый Семашко и во сне подрагивали под его голубой форменной рубашкой могучие мышцы.

А если бы Дрын заглянул в третье окно, то наверняка увидел бы стол, окруженный гостями. Хотя нет. Стола бы он все-таки не увидел, поскольку трудно его было разглядеть под салатницами с салатами, тарелками с огурчиками, мисочками с баклажанной икоркою и много еще под чем. Все это было для гостей. А уж гости-то были — для агронома Яблочкина, который, кстати сказать, вчера приехал из Африканской республики Буркина Фасо, где он учился выращивать пальмы.

Между гостей увидели бы мы и Костину тетку Василису Липовну и дядьку его Липыча. Только пса Бушлата мы бы не углядели, поскольку находился он глубоко под столом.

— Бананы! — объяснял загорелый Яблочкин. — Финики!

И разводил руки, показывая огромный рост бананов и немалые размеры фиников.

— Компьютер у него, наверное, имеется. — соображал Дрын, навалившись на забор перед домом Крыжовниковых. — Стиральная машина программная. И еще микроволновая печь.

Но, разглядев серую трубу, соединенную с небом призрачным пепельным дымом, грабитель решил, что микроволновки у "лопуха", пожалуй, все-таки не имеется.

— Жмот, — решил Дрын и ахнул железякой по калитке.

— Дрын! — сказала калитка и в обмороке упала на снег.

Тяжело погружаясь в сугробы, которые издалека могли показаться сахарными, Дрын пробрался к двери чуть покосившегося серого дома.

Преступник, конечно, не знал, что днем-то этот дом зеленый с белыми резными наличниками.

— Дрын! — охнула дверь и свалилась куда-то в теплую черноту дома.

В лицо преступнику ударил запах блинов и ватрушек, но, к сожалению, остановить его не смог.

Едва грабитель скрылся в доме, шапка небольшого сугроба перед крыльцом съехала от тяжести вниз, и под нею обнаружилось лицо. Причем без каких-либо признаков щек и очков. Как обычно Константин Крыжовников медитировал, сидя на снегу в японской специальной одежде. Хотя Крыжовников к моменту появления Дрына успел слиться со вселенским разумом, его собственный ум не спал. Костя прекрасно видел, как плотный замерзший тип, на плечах которого имелась гнутая железяка, взломал дом и исчез внутри.

— Каждый делает собственную карму своими действиями, — рассуждал Крыжовников, подразумевая под дзэнским словом "карма" русское понятие "судьба". — А потом получает за них награду или несет ответственность.

За прямоугольником окна столовой комнаты запрыгал мячиком свет карманного фонаря. Вдруг в доме что-то лопнуло и брызнуло в стены со стекольным звоном.

— В данном случае, конечно, имеется в виду ответственность, — раздумывал Костя.

Световой мячик поскакал дальше и переместился в окно спальни. Там что-то грохнуло, а затем ухнуло.

— Но мы-то не должны вмешиваться, — мыслил Костя. — В этом есть кому разобраться.

Тут дом вздрогнул от погреба до самой крыши. Казалось, что где-то внутри него неожиданно произошел заворот кишок.

На крыльце дома появился Дрын. Луна холодным блеском своего лица осветило лицо преступника. Стали видны мощные надбровные дуги, под которыми двумя угольками горела неудовлетворенная чужим имуществом душа.

— Где видак? — читалось в блеске под надбровными дугами. — Где мобила?

Мысли преступника были такими громкими, что Костя Крыжовников, обладавший неслыханными способностями, их сразу услышал.

— Нету, — сказал Костя. — У нас только телевизор "Славутич" есть и холодильник "Орск". А звонить мы в райцентр ездим. В почтамт.

Страшно. Страшно сделалось Дрыну от этих слов из под сугроба.

С криком: "Леший!" он бросился к калитке, возле которой, уже поигрывая мышцами под форменным пиджаком, стоял участковый Семашко.

А по улице Широкой поднимались все мужики села Чушки, которым чего-то надоело сидеть дома.

— Эх, дуби-и-нушка у-ухнем! — доносилось снизу Широкой. — Э-эх, родимая, сама пойдет.

Понял Дрын, что против этой "дубинушки" чушкинских мужиков, его железяка слабовата будет и поднял вверх руки, за которые его, впрочем, тут же и отвели куда надо.

— В этом есть кому разобраться, — сказал Костя и, стряхнув с себя снег, пошел в дом.

А "видак", между прочим, привез себе из Африки агроном Яблочкин.

Душа-булыжник

— Материя. Везде материя, — говорил слесарь Златорукий, сидя на лавочке у сельсовета. — Она мне душу теснит. Воздуха не дает.

"Материей" слесарь Златорукий назвал радиоприемник "Весна", который держал на коленях.

— Ураган разрушительной силы обрушился на побережье Флориды, — сообщил мужской голос из радио.

Златорукий окаменел, вслушиваясь в радиослова. Есть ли жертвы? Велики ли разрушения?

— Есть жертвы, — подтвердило радио. — Разрушения значительные.

— Во дела! — горестно закачалась голова Златорукого и, видимо, в знак сочувствия жертвам, плюнула в снег. Причем плюнула-то она слюной, а в снег уже упала сосулька.

Не понятно, что потрескивало в воздухе, то ли радио "Весна", то ли крепкий тяжелый мороз.

— Материя тяжелее души. Потому что материя это матерьял, а душа, это дух. То есть дыхание. А уж матерьял завсегда тяжелее дыхания.

Это сказал однорукий почтальон Кадыков, который сидел на лавочке рядом со слесарем. В военной плащ-палатке он был похож на солдата-разведчика.

В доказательство своих слов он выдохнул в морозный воздух. Из почтальона, словно из кипящего чайника, вылетела струя крутящегося теплого пара. И сразу полетела в небо, по которому, как по замороженному окну, расползались узоры недвижимых облаков. Сразу стало видно, что дух Кадыкова легче его материи, которая продолжала сидеть на расчищенной от снега лавочке и вроде никуда лететь не собиралась.

— Леса Австралии охвачены пожарами, — задумчиво и грустно сообщил мужской голос. — Пожарным не удается остановить распространение огня.

Мимо лавочки с коромыслом на плече прошла Матвеевна. "Хрусть, хрусть", — говорил снег под ее валенками. "Бряк-бряк", — стучали ведра на коромысле.

— Слышь, Матвеевна, — сказал Кадыков, — Австралия горит. Пожарные не справляются.

— Им плотют, наверное, мало, — ответила Матвеевна. — Платили бы много — справлялись бы.

И пошла дальше. У нее были дела поважнее австралийских пожаров. Нужно было замесить тесто на пирог и выстирать рубашку брата Василя, местного участкового.

— Нет в людях сочувствия к ближнему, — огорчился Кадыков. Хотя до Австралии от этой лавочки было не менее шести тысяч километров.

Златорукий, соглашаясь, снова плюнул в снег да так точно, что второй плевок попал в первый. "Дзынь!" — раздалось из-под ног мастера.

— В республике Буркина Фасо вспыхнул межнациональный конфликт, — сказала "Весна".

— Не могу! Душу давит! — Златорукий схватил себя за грудки. Казалось, он сейчас начнет на себе что-нибудь рвать. Однако одет он был в крепкую черную телогрейку, которая с годами становилась лишь крепче. — Душа ноет! Веришь?

Кадыков приобнял слесаря за крепкое плечо, скрытое под черной телогрейкой.

Если бы у него имелась и вторая рука, то он, конечно, обнял бы Златорукого покрепче.

Показалась возвращающаяся от колодца Матвеевна. "Хрум, хрум" — говорил снег, на который теперь, кроме веса Матвеевны, давило двадцать литров воды. Ведра молчали как убитые.

— Обымаются! — ахнула она. — Там к колодцу снега намело, не пробраться, а они обымаются! Тьфу на вас. "Хрум, хрум. Хрум, хрум" — пошла дальше Матвеевна. Видимо, даже двадцать литров колодезной воды не имели давления на ее крепкую душу.

— Не понимает! — горевал Кадыков. — Горя разделить не хочет!

С подвыванием скрипнули замороженные петли сельсоветской двери, и из-за нее показалось японское национальное одеяние. Это вышел хоть и киотский, а все же местный монах Костя Крыжовников.

Снег под босыми ногами Крыжовникова был совершенно беззвучен. После Кости оставались только неглубокие следы с отпечатком крупных больших пальцев. Можно было подумать, что в сельсовет заходил снежный человек.

— Кость, — сказал Кадыков. — Мир гибнет! Люди страдают! Даже и жертвы имеются.

— В штате Пенджаб землетрясением разрушены сотни домов, — подтвердила "Весна". — Много пострадавших и раненых.

— Слышь, пострадавших много.

— И раненых, — глухим голосом добавил Златорукий, сплюнув. "Дзынь!" — раздалось из снега.

— Материя на душу давит!

— Что же делать? — Кадыков схватил себя за грудки, но понял, что одной рукою солдатскую плащ-палатку порвать сложно.

— Дай-кось радио, — сказал Крыжовников.

Сомневаясь, Златорукий протянул "Весну" Косте. Если материя давит, надо запасы духа увеличивать, — сказал Крыжовников, покачивая "Весну" на ладони. — Духом на материю надавливать.

— Как это?

— Просто.

Вдруг Костя закрутился на месте, как метатель диска и, выдохнув с громким звуком: "Й-е-а-е-х!", выпустил радио. Словно птица вылетело оно из рук Крыжовникова и, махая ремешком, будто черным крылом полетело в сторону сельсовета.

— А теперь о погоде… — крикнул на прощание приемник и, врезавшись в угол здания, брызнул по сторонам какими-то проводочками и катушками.

Стало видно, что никакого диктора внутри нет. Там, где детали вонзились в снег, сугробы подтаяли, получились квадратные и многоугольные проталины. Видимо, не зря радио называлось "Весна". Златорукий мигом вскочил с лавочки. Даже, вроде бы, взлетел.

— Ты че? — закричал слесарь. — Радиоприемники ломать?

— Если они давят на душу, — ответил Крыжовников, — надо ломать.

— Ты чего сказал? А ну повтори! Да у меня душа — булыжник. Ее даже телевизором не возьмешь. А ты об угол!

— На кой ж тебе душа-булыжник? С такой душой ты никуда и не улетишь. На земле останешься.

— Кто не улетит? Я не улечу? — спросил слесарь и почему-то шепотом добавил: — Куда не улечу? — Однако он понял, куда не улетит. И еще он понял, когда не улетит и, самое главное, почему.

А Крыжовников отправился домой, напевая песню-хвалу киотским высоким горам, которые в Японии почему-то называют "ямы".

Человек с головой-трубой

Костя Крыжовников был хорошим слесарем. Только Златорукий был еще лучше. Потому что Крыжовников простой слесарь, а Златорукий — мастер. Он такие штуки на станке выпиливал, что потом сам удивлялся.

— Золотые руки у нашего Златорукого, — говорила Василиса Липовна, Костина тетка. — Не руки, а крылья!

И верно, взмахнет своими крыльями Златорукий, и готова тракторная полуось. Еще раз взмахнет — получайте карданный вал. Ездите на здоровье! Рулите-разруливайте!

Но хоть и махал он крыльями, а летать все ж не умел. Зато Костик мог. Про это все чушкинцы давно знали. А помогали в этом Косте тайные способности, раскрытые в годы учения в далеком горном японском монастыре.

— Полетай-кось, — просят чушкинские ребята, братья-близнецы Яблочкин и Багратион да дочка Златоруковская Маша.

Костик тут же поднимается над крышами и летает, и летает!

А так-то он целый день детали для трактора "Кировец" точил. Только он не все время их делал. Иногда и обед случался.

— Шабаш! — говорил тогда Златорукий и жал в бок станка, где имелась красная кнопка с надписью "Стоп". А потом садился на табуретку. Как раз под плакатом с надписью: "Не забыл ли ты о правилах безопасности?".

Но Златорукий, конечно, об этих правилах помнил хорошо и во время работы надевал специальные защитные очки, которые глаза от железной пыли защищали. И руками в станок не лез.

А на табуретке он ждал, когда дочка прибежит, еду принесет. Обед то- есть. И Машка всегда вовремя прибегала. Конечно, когда не опаздывала. Тогда она немного задерживалась. Но всегда помнила, что на работе отец голодный под плакатом сидит, потому все же поторапливалась.

— Чего у нас там? — спрашивал Златорукий, разворачивая аккуратный сверток и раскладывая на коленях то, чего в свертке было. Обычно — хлеб с маслом, сыром, колбасой да огурчик. Хотя иной раз бывал и помидорчик.

— Эвон! Помидорчик! — радовался Златорукий и принимался брызгать помидорным соком на пол, овощ ел, хлебом закусывал.

Ну и Костик, конечно, свою еду ел. Блинчики-булочки. А иногда с молоком.

Тогда на молодом Костином лице получались седые усы. А другой раз случалась и борода, если торопился. В такие моменты он сильно на Деда Мороза смахивал.

— Дядь Кость, — просит Машка. — Научи-ко летать.

— Садись на ящик, — соглашается Костя. — Сейчас полетишь.

Машка садится на ящик с бракованными деталями и ждет, когда же полетит.

— Закрывай глаза, — предлагает Костя.

Маша крепко зажмуривается.

— Да не так крепко, а то мышца устанет.

Тогда Маша легонько прикрывает глаза, чтоб мышца не устала. Будто дремлет.

— А теперь ни о чем не думай. Чтоб голова пустая стала.

— У нее и так голова пустая, — ворчит Златорукий из-за помидора. — По сложению тройка.

— Да? — открывает глаза Машка и становится похожа на трехведерный закипающий самовар, — а пятерка по письму? Или забыл?

— Дак случайность, — махает хлебом Златорукий. Помидор он уже доел.

— Закрывай, закрывай глаза-то, — говорит Костя. — И не думай.

Машка закрывает глаза и сильно старается не думать. Брови хмурит, носом двигает — это она мысли отгоняет. Только пока она одну мысль выпроваживает, на ее место обязательно какая-нибудь другая забирается. И Маша тогда ее думать начинает. А когда спохватывается, уже поздно, мысль целым раздумьем становится. Во всю голову.

— Не, — вздыхает Маша и открывает глаза. — Не могу. Я думать привыкла.

— Да и как же не думать? — удивляется из-под плаката слесарь. — Если мы ни о ком думать не будем? Кто об нас подумает? Президент Путин? А коли он тоже ни об чем думать не будет. А? И прощай Россия-матушка?

— Закрывай-ка глаза, — снова говорит Костя. — Ты в речке купаться любишь?

— А-то! — отвечает Маша с ящика. — Только не сейчас. Летом.

— Ну, представь, что теперь лето. Представила?

Маша кивает. Представила, мол.

— И ты лежишь себе в речке. У берега.

Маша представила, как она лежит летом в речке у берега, и как маленькие рыбы пощипывают ее за ноги. А над водой качает крыльями крачка и кричит.

— А голова под водой? — интересуется Маша.

— Под водой, только нос торчит.

Ага, значит, над головой качает крыльями крачка и кричит, только ее не слышно, потому что голова под водой.

— А голова у тебя пустая. Вода через нее, как через трубу проходит. С одной стороны вливается. А уж с другой выливается. Течет.

Маша почувствовала, что и впрямь у не вместо головы — труба. Вода унесла все мысли, а вместо них приплыли караси и стали удивляться. Это ж надо лежит в реке человек, а вместо головы — труба!

— Ну, как, — спрашивает Костя. — Есть мысли-то?

— Не-а, — отвечает Маша. — Нету. Вместо них караси.

Златорукий заволновался. Как это? У его дочки в голове караси? И так-то голова пустая. Ни о чем не помнит. По сложению тройка. И еще караси!

Это хорошо, — говорит Крыжовников. — Мысль, она к земле тянет. С мыслью далеко не улетишь. Ну, теперь взлетай потихоньку.

Караси в Машиной голове забили хвостами и со всех ног бросились в речную глубину. Маша поднялась над водой и вдруг услышала крик речной крачки, в котором имелось много удивления по поводу летающего человека. Запоздалый карась подполз по-пластунски к краю трубы и с высоты трех метров ахнул в речку.

Мастер Златорукий выронил бутерброд и принялся жевать челюстями теплый воздух слесарной. Не меняя сидячего положения, его дочь приподнялась над ящиком.

— Э! Э! Э! — сказал слесарь. Почему-то ничего кроме этого странного звука он произнести не смог. Только это и повторял: — Э! Э! Э!

— Ух! — сказала Машка, продолжая, между тем жмуриться. — Легко-то как!

— Теперь будешь летать в свободное время, — вроде бы похвалил ее Костя. — А у нас как раз и обед кончился. Ты лучше во дворе летай. Там простору больше.

Маша кивнула и вылетела на улицу.

Слесарь Златорукий медленно поднялся с табуретки, подошел к двери и, протянув руки к небу, сказал:

— Э! Э! Э!

Никифор Никифорович Подберезовиков

Глава райцентра Никифор Никифорович Подберезовиков был настоящей головой своего района. А район был, вроде бы, его телом, и жить друг без друга эти части не могли. Поэтому Никифор Никифорович, понятно, хотел поближе узнать свое тело-район и тех, кто в нем проживает. И в этом был, конечно, громадный плюс Подберезовикова.

Никифор Никифорович считал, что должен лично знать всех граждан, проживающих в его районе. И его все должны знать, Никифора Никифировича Подберезовикова. А если все будут друг друга знать, то район станет похож на одну большую семью. Все станут друг другу, вроде как родственники, и за все дела будут браться сообща, вместе. Тогда район превратится в один из лучших, и Никифора Никифоровича переведут работать в Кремль, чтоб он и нашу страну сделал не самой последней.

К своей цели Никифор Никифорович шел твердым размашистым шагом. Глядя, как уверенно глава ведет район в лучшие, жители района удивлялись: "Что за фамилия у нашего главы-то? Подберезовиков? Надо бы Буревестников! Или Альбатросов!"

"Ну и что, — думал Никифор Никифорович, — у Жукова тоже фамилия не ахти была".

Спускаясь к народу, Подберезовиков поднялся до удивительных высот.

Когда в паспортный стол приходил новый паспорт для жителя района, Никифор Никифорович отвозил его жителю лично. И ни провалы районных дорог, ни ржавые, неприятно поскрипывающие, мосты его не смущали. Зато сильно робели граждане, увидев возле своей калитки похожую на корабль черную "Волгу". В голову граждан сразу начинали лезть нехорошие мысли, больше связанные с милицией, чем новым паспортом.

Но это, как мы знаем, Никифора Никифоровича не останавливало. Белым альбатросом он летел в черной "Волге", которая удивительным образом чувствовала сельские колдобины и умела в них не заехать. Она была похожа на верного вороного коня.

В тот момент сердце Подберезовикова билось радостно и мощно. А на сердце лежал паспорт на имя молодого парня из села Чушки. Впрочем, имя это прочитать Подберезовиков не успел. Знал лишь адрес "Широкая, 1".

Неслышно подплыл черный корабль к дому Крыжовниковых. Невидимый, он покачивался в волнах чушкинской грязи. Только блеснуло в лунном свете стекло открывающейся двери. "Бамс!" — сказала дверь.

Пес Бушлат залился лаем. Он подпрыгивал в сенях как резиновый и зачем-то оскорблял невидимого пока гостя. Вдруг в дверь уверенно и размашисто постучали. Бушлат задумался и побежал за Василисой Липовной.

Костик в этот момент штопал в спальне свою японскую одежду.

Василиса Липовна, шаркая тапками словно лыжами, вышла в сени.

— Кто? А?

За дверью сказали:

— Кхм, кхм.

— А? — не поняла Василса Аедревна. — Кто это там?

— Это глава района, — ответили с улицы. — Никифор Никифорович Подберезовиков то есть.

Такое сообщение Василису Липовну ошеломило. За дверью стоял глава района, а здесь она, Василиса Липовна. А между ними дверь. Откроешь, а там глава района, а за ним черная "Волга". Вот ужас-то!

Василиса Липовна, впервые поняла, что в ее доме имеется тупик, и вот в этом тупике она сейчас и находится.

С криком: "Кость! Кость!" — Василиса Липовна бросилась к племяннику.

А между тем на крыльце дома Крыжовниковых мерз глава района, потому что в районе в этот вечер был мороз с серьезным минусом. Никифор Никифорович удивлялся и сердился. Ему, как главе района, полагалось находиться в тепле и удобстве, а он мерзнет в глубинном селе Чушки. Как же так?

— Что за кость? — изумленно думал Подберезовиков. — Суп они варят что ли?

Только супом в доме Василисы Липовны и не пахло. Там пахло блинами.

С круглыми выпученными глазами Василиса Липовна появилась в спальне. Куда бы они ни смотрели, в них отражался тупик.

— Там, эта, глава района на крыльце. Зайти хочет. Чего делать-то?

— Какого района-то? — спросил Костя, наблюдая, чтоб стежки на материи получались ровные, без загогулин. — Какого района? Нашего?

— Щас спрошу, — поняла Василиса Липовна и кинулась в сени.

— А вы какого района глава-то? Нашего? Иди может чьего-нибудь еще?

— Да какого же другого? — вроде бы развели за дверью руками. — Этого!

— Этого! — кричит Василиса Липовна Косте. — Нашенского!

— А че надо-то? — интересуется Костя.

— А вам, извините, чего надо-то? Вы не вор?

— Да какой ж это я вор? Я глава нашенского района Никифор Никифорович Подберезовиков. Меня каждая собака знает.

Василиса Липовна посмотрела на Бушлата. Знает он Никифора Никифоровича или нет? Бушлат вроде бы пожал плечами. Мол, первый раз слышу.

— А чего надо-то? Чего в такую даль ездите?

— Документ вашему сыну привез. Паспорт получить надо бы. Расписаться.

— Кость, паспорт привезли! — кричит Василиса Липовна вглубь дома. — Может открыть?

"Открыть! Открыть!" — думал за дверью Подберезовиков.

— Не, — ответили из спальни. — У нас не прибрано. Перед главой района стыдно. Пускай в следующий раз приезжает. Когда приберемся.

— Вы, это, — поворачивается Василиса Липовна к двери. — В следующий раз приезжайте. А-то у нас не прибрано. Беспорядок у нас.

За дверью послышался выстрел. Но это был не выстрел. Это скрипнуло крыльцо, сквозь которое чуть было не провалился Никифор Никифорович.

Мороз пробрался под его итальянское, однако похожее на наше, пальто и принялся хлопать холодными ладонями по плечам и спине. Мысли начинали стыть в голове, словно студень в кастрюле. Однако вдруг под бараньей шапкой типа "папаха" появилась теплая живая мысль.

— Знаете что, — сказал Подберезовиков. — Давайте будем считать, что я не как глава района. Я к вам, как частное лицо. Как Никифор Никифорович Подберезовиков. А-то уж больно холодно.

— Кость, — крикнула в спальню Василиса Липовна, — он как простой мужик, Никифор Никифорович. Может, пустим? Холодно, ведь.

— Простой мужик? — Костя откусил зубами нитку и надел японскую одежду.

— Просто мужика грех не пустить. Отпирай что ль.

Притоптывая и ухая, Подберезовиков ввалился в сени. Он был похож на Деда Мороза, привезшего под Новый год подарки.

— Ну, Никифор, — хлопнул гостя по спине Крыжовников. — Заходи что ль.

Спина Подберезовикова пошла звоном. В глазах сверкнули желтые молнии. От него повалил пар.

"Как так? — удивился Подберезовиков. — Меня, главу района, простой парень по спине хлопает? Конечно, к народу спускаться надо. Но должен быть предел!".

Однако тут Никифор Никифорович вспомнил про мороз на улице и сделался мягче.

— Только у нас полы не мыты, — предупредила Василиса Липовна. — Кость, веди гостя за стол. Блины есть будем.

От блинов Никифор Никифорович стал совсем своим.

"Может я недостойный глава района? — думал он. — Может, и правда, лучше остаться простым мужиком Никифором? Вот отец мой был простым мужиком Никифором, и ничего".

— Как семья? Как дома? — спрашивала тем временем Василиса Липовна. — Все ладно ли?

— Бог милует, благодарствуйте, — совсем уж по-мужицки отвечал Подберезовиков и, попивая чаек, отдувался в чашку как простой ямщик.

— Как работа? — интересовался Костя. — Движется ли? Продвигается?

— Вашими молитвами, — кивал Никифор Никифорович. — Помаленьку.

За блинами он и не сразу вспомнил, зачем приехал.

— Да вот, паспорт тебе, Константин, привез. Распишись что ль?

— Давай, Никифор, — ответил Крыжовников и чиркнул свою фамилию на бланке. Получил, мол.

Потом еще немало блинов было съедено Подберезовиковым, прежде чем он откланялся и, обнявшись уже на улице с Костей, скрылся в своем черном корабле.

"Волга" огласила Чушки пароходным гудком, замигала огнями и скрылась в белых холодных волнах.

Попрощавшись с гостем, Крыжовников решил немного помедитировать на ночь. Он сел перед домом на снег в позу лотоса, а рядом большим цветочным бутоном притулился Бушлат. Во рту его что-то блестело. Это была та, самая первая, выточенная Костей деталь, которую когда-то слесарь Златорукий списал в брак.

— Посмотрим, как я на снимке получился? — Костя открыл паспорт. Бушлат тоже ткнулся носом в страницы. Как, мол, вышел? Не криво ли?

Но чистым, абсолютно чистым был паспорт Крыжовникова. Как окружающий его снег.

Торопясь в Чушки, Подберезовиков, вместо Костиного, взял пустой паспорт, который предназначался совсем для другого гражданина.

Бушлат чихнул снегом в красную книжечку и закрутился возле хозяина, притаптывая себе место.

— Да! — удивился Костя. — Ошибся Никифор-то. Чистый паспорт привез. Ну, да ладно. Бывает. Ведь главное не это. А что главное?

Бушлат открыл пасть, словно хотел ответить, что же в этом мире главное.

Но ничего не произнес. Зато за него ответила деталь. Выпав изо рта Бушлата, она стукнулась об лед и сказала: "Дзын".

Content

Востоков Станислав
Дзын

Неуверенность в жизни

Ночь слесаря Крыжовникова

Лиса

Высокогорный монастырь Киото

Дхар Ма

Вот тебе и "мама"!

Милиционер Семашко

Бога нет

Бог есть

Тело и сознание

Мышление в масштабах Вселенной

Невиданная гора Меру

Сапог Матвеевны

Воплощения Кости Крыжовникова

Мысли мастера Златорукого

Несостоявшееся украшение села Чушки

Мудрость Маши Златорукой

Матвеевна в кастрюле

Трактор в реке

Усы писателя Лермонтова

«Медвежатник» Дрын

Душа-булыжник

Человек с головой-трубой

Никифор Никифорович Подберезовиков