Хроники открытия Америки

Новая Испания. Книга I: Исторические документы

Первооткрыватели Нового Света

Среди подлинных свидетельств поразительного по своей насыщенности героического и жестокого XVI века — века открытия и завоевания Нового Света, нет более ярких и значимых, чем так называемые американские хроники, фрагменты из которых представлены в настоящем сборнике. И сегодня, через 500 лет после путешествий Христофора Колумба навстречу неведомым землям за «море мрака», не утихают споры о смысле событий, наряду с другими положивших начало новой исторической эпохе — новому времени, а за ответами на вопросы, которые она поставила перед человечеством, так или иначе приходится обращаться к самым началам, к тем, кто вершил те события. В начале 90-х годов XX века страстная международная полемика разгорелась вокруг самого их определения. Испанцы, другие европейцы традиционно говорили о праздновании 500-летия открытия Америки, а мексиканцы, перуанцы, кубинцы отвергали идею празднования и требовали как минимум дополнения понятия «открытие» такими новыми определениями, как «Встреча двух миров», «Взаимооткрытие культур», стремясь тем самым преодолеть инерцию европоцентристского сознания и подчеркнуть равновесную значимость на чаше весов истории коренных индейских цивилизаций и их современных наследников. Получило известность и такое определение тех событий, как «сокрытие», передающее неутихающее чувство боли наследников погубленных народов: появление европейцев на землях Америки не открыло миру коренные культуры, а погребло либо изуродовало их под обломками истории. Но, в сущности, вся гамма современных представлений о том, что же произошло полтысячи лет назад, уже представлена на страницах сочинений прямых участников исторической драмы, особенно если мы учтем также и произведения индейцев. Мексиканские, перуанские исследователи коренных культур собрали и продолжают собирать индейские памятники той поры, передающие восприятие катастрофического столкновения двух миров с точки зрения потерпевших. И действительно, полная картина той эпохи невозможна без учета ацтекских и кечуанских плачей по погибели родной земли[1], без хроникальных записей майя о появлении европейцев, без историографических сочинений на испанском языке, написанных в XVI веке образованными индейцами, скажем, мексиканцем Эрнандо де Альварадо Тесосомоком или перуанским индейцем Гуаманом Помой де Айала[2], наконец, без осмысления точки зрения Инки Гарсиласо де ла Вега[3], выдающегося писателя, перуанского метиса, в крови и в творчестве которого слились две расы и две культуры. И вот с этой последней точки зрения открывается, пожалуй, возможность наиболее полной оценки. В сущности, правы все стороны: были и «Открытие», и «Встреча двух миров», и «Взаимооткрытие культур», и, конечно же, «Сокрытие Америки», а кроме того, еще и болезненное и драматическое «Соединение». Та трагическая эпоха вместила и благо и зло, и однозначно высказаться о ней невозможно.

В то же время следует отметить глубокое различие в восприятии и осмыслении событий XVI века индейцами — с одной стороны, и испанцами и португальцами — с другой. Уровень наиболее высоко развитых индейских цивилизаций соответствовал примерно состоянию Древнего Египта, и дошедшие до наших дней индейские памятники обнаруживают, что сознание их создателей отличалось, так сказать, непроницаемым мифологизмом — они были способны воспринять происходящее только как часть легенды. Ведь индейцы мифологизировали не только неизвестные им феномены (конь, железное и огнестрельное оружие, книга и так далее), но и сам факт появления чужеземцев и завоевание их земель. И далеко не только социальное и технологическое превосходство обеспечили европейцам победу. Такие явления, как «ласковые» встречи индейцами европейцев (что поразило Колумба и многих других первооткрывателей) и легкие победы горстки испанцев над многократно превосходившими их силами местного населения в зоне высоких культур Мексики, Центральной Америки, Перу, невозможно объяснить без учета подавляющей силы мифа. Для индейцев появление чужаков, владеющих чудесными предметами, означало исполнение пророчеств эсхатологических мифов либо о конце времен, либо о наступлении новых времен, когда они будут подчинены пришельцам-богам. В этом отношении особенно показательны легенды о предстоящем появлении белых бородатых людей, распространенные практически по всей Америке, от Мексики до Перу (мифы о Кецалькоатле и Виракоче).

По-иному воспринимали происходящее европейцы. Миф, религия, конечно, играли огромную роль в их культуре, и не случайно Колумб в первом письме, возвещавшем об открытии неведомых земель и народов, назвал увиденное «чудом» — понятием, имеющим исключительное значение для понимания культуры эпохи открытия и конкисты, да и последующей культуры латиноамериканцев. Европейцы эпохи Великих географических открытий искали чудо и были готовы к нему, и потому в их сознании при открытии Нового Света ожили и приобрели характер едва ли не массового психоза уходившие корнями в античность и в средние века легенды и мифы о монстрах, полулюдях, получудовищах, о блаженных, счастливых, райских островах, об источниках молодости, о золотых и серебряных странах. Поиски Семи городов, Города цезарей, Эльдорадо и даже земного рая — все это неотделимо от времени открытия Нового Света и его конкисты. Об этом говорят письма, записки, хроники Христофора Колумба, Эрнана Кортеса, Бартоломе де Лас Касаса, Гонсало Фернандеса де Овьедо-и-Вальдеса и многих других. Мощный всплеск мифотворчества среди европейцев, очевидно, стимулировался еще и тем, что такой самый авторитетный, священный для них источник по истории рода человеческого, как Библия, не содержал никаких сведений и даже намеков на существование найденной части света. Потом теологи обнаруживали пророчество об открытии Нового Света в библейской Книге Исаии, отождествляли Кецалькоатля, изображавшегося белым бородатым человеком, со святым Фомой, якобы осуществившим первичную евангелизацию индейцев задолго до открытия Колумба, усматривали провиденциальный смысл в том, что Первооткрывателя звали Христофором — святой Христофор перенес Христа через реку, а Колумб через воды океана — христианскую веру.

Однако мифологизмом сознание первооткрывателей не исчерпывалось. Уже в первом письме Колумба, наряду с мифологической интерпретацией, содержится и стремление дать рациональное объяснение открытой действительности, локализовать ее (пусть на первых порах и ошибочно) в географии и истории, снять с нее пелену мифа и попытаться найти прагматические ответы на множество вопросов. Ведь первооткрыватели, пользовавшиеся магнитной стрелкой, буссолью, секстаном и географической картой, были детьми кризисного века европейского Ренессанса и, так сказать, актерами, разыгрывавшими его кульминационный акт, ставший одновременно истоком и началом следующего действия мировой истории, в котором принимали участие уже вся Земля и все человечество, открытые в своем полном составе и объеме.

Конечно, было бы важно собрать под одну обложку свидетельства как индейцев, так и испанцев и португальцев, однако, лишенные такой возможности в настоящем издании, мы предоставляем здесь слово представителям иберийской культуры. На них история возложила инициативу обнаружения Нового Света, ранее развивавшегося совершенно изолированно, и включения обнаруженного мира во всеобщую историю и одновременно осмысления произошедшего.

Американские хроники XVI века — это выдающееся явление мировой культуры, подлинный автопортрет человека той эпохи, позволяющий понять ее смысл и дух, сущность процессов на переломе от средних веков к новому времени, и прежде всего их принципиальную содержательную, смысловую неоднозначность, а тем самым освободиться от стереотипов, долгое время довлевших в общественном сознании. Нет ничего более ошибочного, чем представление о первопроходце и конкистадоре (а ведь, в сущности, это почти что одно и то же, ибо открытие континента совершалось в той форме, в какой оно тогда только и могло осуществиться, — в форме военной экспансии) как о некоем закованном в средневековые латы монолите, лишь как, если использовать терминологию того времени, о «человеке алчном», «человеке жестоком». Никогда, ни в какую эпоху человек не сводился к эпохальной социальной функции, тем более не был он одномерным в эпоху огромного расширения мира и человеческого сознания. Хроники XVI века решительно опровергают всякий догматизм. Да, были и алчность, и жестокость, но наряду с этим и многое другое: величие открытия, борьба с природой, преодоление пространств, лишения, героизм и познание, любознательность и сочувствие, наконец, гуманизм и любовь — достаточно вспомнить, что выдающиеся защитники индейцев, символизируемые для всего мира образом Лас Касаса, тоже ведь были представителями испанской культуры того времени![4] Именно об этом говорят автопортреты создателей американских хроник, как они запечатлелись в их сочинениях.

Если справедливо сказать, что в XVI веке история возложила на Испанию, открывшую реальную полноту мира и человечества, величайшую миссию их познания и осмысления, то не менее справедливо сказать, что первыми и здесь были именно первопроходцы. Им выпала задача первичного осмысления увиденного и информирования Европы, а многие из них впоследствии обращались и к уже более системному изучению открытого (таковы, например, Лас Касас, Гонсало Фернандес де Овьедо-и-Вальдес, Педро де Сьеса де Леон, выдающиеся энциклопедисты Бернардино де Саагун и Хосе де Акоста, другие). Их трудами Испания превращалась в центр зарождения многих и многих идей нового времени. Ведь встреча двух континентов, двух культур стала важнейшим фактором зарождения принципиально новых представлений о мироустройстве и о человечестве, потребовала пересмотра на новом уровне знаний (в сравнении с античным и средневековым знанием) не только естественнонаучных проблем, но и коренных гуманистических, историко-культурных, философских вопросов о природе человека и границах человеческого, о происхождении человека, о многообразии культур и вер, о правах человека и народов, о справедливых и несправедливых войнах, о свободе и несвободе и так далее.

Принципиальная новизна открытого мира, существование которого, как отмечалось, не было предусмотрено ни античными историками, ни Библией, ни теологией, определяла связь любого вопроса, сколь бы малым он ни был, с глобальной проблематикой. Все, кто брали в руки перо, намереваясь писать об Америке, поневоле начинали с возникновения земли и человека, наново, в силу своих возможностей, поднимали такие вопросы, как: является ли Новый Свет Божьим творением или это царство сатаны, является ли он частью нормального мира или это мир антиподов, целостен ли мир и едино ли человечество, каково происхождение Америки и ее населения, что представляет собой ее природа, «лучше» она или «хуже» природы Старого Света, не связаны ли с Новым Светом туманные сведения сочинений Платона, Сенеки, Страбона, Плиния об Атлантиде, об островах Гесперида, о «последней Туле», с каким коленом рода Ноева следует связывать индейцев, как они появились там после потопа и так далее и так далее. В тесной увязке с перечисленными возникло и множество последующих вопросов касательно того, как обращаться с индейцами.

Следует ясно отдавать себе отчет, каким шоком для сознания европейцев были отсутствие одежды, культовый каннибализм, гомосексуализм, зоофилия, первобытный промискуитет, если говорить о племенах, находившихся на низшей стадии развития; многое было неприемлемо и в обычаях индейцев, представлявших развитые общества, — массовые человеческие жертвоприношения, идолопоклонничество и так далее. В итоге первый вопрос, который необходимо было решать испанцам того времени, состоял в следующем: индейцы — люди или не люди, разумные или неразумные, кто среди них к какой стадии человечности относится, кто к дикарям, кто к варварам и, по аристотелевской классификации, к каким классам варваров — «по природе», то есть к варварам, не способным к культуре и к самоуправлению, или к варварам, еще не приобщившимся к истинной вере, и как следует доносить до них веру. А ведь именно таковой была официальная задача, поставленная папой Александром VI в булле «Интер цетера» (1493), которая передавала новооткрытые земли в дар Испании во имя данной цели.

По мере того как первооткрытия и конкиста охватывали все более широкие пространства, и в Америке и в Испании разгоралась ожесточенная полемика между тремя основными направлениями, отражавшими интересы основных конфликтовавших между собой социальных партий: монархия и Ватикан (также имевшие противоречия между собой); новые феодалы-конкистадоры, влиятельная группа деятелей культуры, правоведов, мыслителей-эразмистов, монашества, затронутого реформационными настроениями. Борьба шла вокруг спорных вопросов правовых отношений христианского мира с «варварами» и затрагивала такие острейшие темы, как законность или незаконность войны с целью христианизации, методы христианизации, законность или незаконность порабощения индейцев и другие. В крайнем ряду стояли идеологи конкистадорской феодальной партии, стремившиеся, опираясь на антично-средневековые натурфилософские идеи (в частности, это идея жесткого природно-географического детерминизма, согласно которой в тропической зоне не могут жить полноценные люди) и на аристотелевскую классификацию, объявить индейцев нелюдьми или неполноценными, неразумными варварами и, соответственно, узаконить рабовладение. Корона, исходя из собственных интересов и опираясь на христианско-универсалистские идеи о единстве рода человеческого и равенстве Христовой паствы перед Богом, объявила индейцев полноценными людьми и вассалами монархии, подлежащими ее опеке. В разработке этой концепции широкое участие принимали представители университетских гуманистических кругов, христианско-гуманистической партии, причем радикальное крыло ее (правовед Франсиско де Виториа, Лас Касас и другие) шло в своих выводах гораздо дальше потребностей и интересов официальной доктрины. В сложной контаминации идей христианского коммунизма и провиденциального смысла открытия Нового Света рождались апологетические концепции о превосходстве природы и населения Америки как истинных христиан «по природе» (Васко де Кирога, Лас Касас и другие), мессианская утопия о том, что в Новом Свете воплотится «тысячелетнее Царство Христово». Франсиско де Виториа и Лас Касас на позднем этапе переходят к идеям «естественного» равенства людей «по природе» и к выводам о необходимости восстановления суверенитета индейского населения.

Полемика имела огромное значение для культуры XVI века, и с представленными в ней позициями так или иначе соотносилось все написанное об открытии и конкисте. Широкая гамма воззрений на Новый Свет и его население предстает и со страниц публикуемых фрагментов, начиная с Колумба.

Здесь и исполненный пророческих предчувствий, словно застывший в смущении перед величием открывшегося мира Первооткрыватель (сходен с ним пафос участника первооткрытия Бразилии Baca де Каминьи), и ловкий прагматик и в то же время восхищенный и проницательный наблюдатель Кортес, и знаменитый падре Мотолиниа, принадлежавший к плеяде первых евангелизаторов индейцев Мексики и их защитников, и простой солдат Франсиско де Херес, секретарь неграмотного Франсиско Писарро, за него в традиционном имперском духе описавший открытие и конкисту Перу, и тоже простой солдат Берналь Диас, напротив — свободный от предрассудков, с поразительно человечным и демократичным мировосприятием, и опять же простой солдат Сьеса де Леон, очень близкий к Берналю Диасу, но и, отлично от него, сочувственно воспринимающий идеи защитников индейцев, наконец, ученые мужи и яростные враги в своих воззрениях на индейцев Лас Касас и Фернандес де Овьедо — последний всегда отстаивал интересы конкистадоров.

Все они были первыми — кто первым ступил на неведомую землю, кто первым описал ее, кто первым сказал самое значимое слово о той или иной стране или о событиях и целом.

Все упомянутые участники, очевидцы и летописцы представлены на страницах этой антологии американских хроник, впервые выходящей на русском языке в таком объеме. Изданный ранее первый опыт подобной антологии при поддержке ЮНЕСКО (серия «Коллекция репрезентативных произведений») по необходимости был ограниченным по составу и тиражу[5].

В это издание, планируемое в 6 выпусках, входят расширенные в сравнении с предыдущим фрагменты из сочинений до того не переводившихся авторов (среди них Эрнан Кортес, Торибио де Бенавенте (Мотолиниа), Франсиско де Херес, Аугустин де Сарате, Педро де Сьеса де Леон, Гонсало Фернандес де Овьедо-и-Вальдес, Бернардино де Саагун) либо тоже расширенные фрагменты новых переводов (это относится к Берналю Диасу дель Кастильо[6] и к Инке Гарсиласо де ла Вега, впервые предстающего как автор книги «Флорида»).

Включаются в него переводы писем Колумба (они сопровождаются в «Приложениях» официальными документами той эпохи, расширяющими представление об обстоятельствах открытия Нового Света);[7] в значительно большем объеме сочинения Бартоломе де Лас Касаса (его «История Индий» и известный в его же изложении «Дневник» Христофора Колумба составят отдельный выпуск); фрагменты ранее изданных сочинений таких авторов, как Альвар Нуньес Кабеса де Вака, создатель замечательных записок о скитаниях по землям Нового Света — от Флориды до Калифорнийского залива;[8] как Гаспар де Карвахаль, описавший открытие Амазонки[9], и других.

Но при всем при том ждут своего перевода, хотя бы фрагментарного, еще многие и многие создатели американских хроник. Среди них — поэт Хуан де Кастельянос, автор грандиозной эпической хроники «Элегии о достославных мужах Индий», историк Педро де Симон, описавший походы знаменитого конкистадора — писателя Гонсало Хименеса де Кесады (его собственные сочинения во многом утрачены), упоминавшийся Хосе де Акоста, не говоря уже о португальских хронистах.

В подборе памятников составитель руководствовался помимо познавательной ценности также и тем, чтобы читатель, переходя от автора к автору, мог примерно проследить ход открытия и завоевания Нового Света в том географически-хронологическом порядке, как они развивались, с севера на юг, от 1492 года до середины XVI века, когда в поразительно короткий срок испанцы и португальцы прошли практически через весь открытый мир: Антильские острова, Мексика, Перу, Боливия, Бразилия, Рио-де-Ла-Плата, Чили. Другой принцип, легший в основу издания, — и он, возможно, наиболее важный, — талантливость автора, ибо только литературные достоинства этих произведений обеспечили им долгую жизнь.

Разной одаренности бывают эпохи — XVI век огромен талантами, их востребовало время предельного напряжения духовных сил, необходимость осмысления и воссоздания совершенно новых явлений. При этом следует учитывать, что мало кто из представленных здесь авторов (за исключением и ранее известного как писателя Фернандеса де Овьедо) осознавал себя литератором. Время, история сами вложили им перо в руку, и отнюдь не во имя эстетических целей. XVI век был веком информационного взрыва, открытия сломали все представления о мире, потрясли до оснований мировоззренческую систему, и прагматическая задача информирования была первой и наиважнейшей. Уже отравляя Колумба в первое плавание, Католические короли Фердинанд и Изабелла строго напутствовали, что он должен «извещать обо всем» и представлять «полный отчет». Это же относилось и ко всем последующим первопроходцам и конкистадорам. Складывается своего рода жанровая система официальной, неофициальной отчетности и самоотчетности: письма, сообщения, донесения, доклады, дневники, записки (впоследствии король Филипп II еще более строго регламентирует формы отчетности, и появляются так называемые «Географические сообщения», строившиеся на основе опросников и строгой рубрикации).

Из помещенных в настоящем издании произведений к этой разновидности относятся письма Колумба, Baca де Каминьи, письма-сообщения Кортеса, отчет-повествование Франсиско де Хереса, записки Нуньеса Кабесы де Ваки и Гаспара де Карвахаля.

Близки отчасти к этой жанровой группе по своей функции сочинения описательно-энциклопедического типа, дававшие уже не спонтанное, а системное описание природы, социума и культуры индейцев. Иногда такие произведения писались по официальному требованию, иногда — по собственной инициативе, отражая позицию автора в полемике века. Наиболее образцовыми среди них могут считаться такие выдающиеся труды, как «Всеобщая история вещей Новой Испании» Бернардино де Саагуна, «Апологетическая история Индий» Лас Касаса и «Естественная и нравственная история Индий» Хосе де Акосты; из представленных здесь к ним отчасти примыкает «Хроника Перу» Сьесы де Леона.

И наконец, «Истории», которые фактически поглощали все предыдущие жанровые формы, но и они преследовали не столько собственно литературно-исторические цели, сколько оказывались гигантскими по объему аргументами в полемике о Новом Свете. К этому разряду относятся «История Индий» Лас Касаса, «Всеобщая и естественная история Индий» Фернандеса де Овьедо, «Подлинная история завоевания Новой Испании» Берналя Диаса, «Хроника Перу» Сьесы де Леона, «История открытия и завоевания Перу» Агустина де Сарате.

Одним словом, писательство для хронистов XVI века, даже если они осознавали себя литераторами или начинали осознавать себя таковыми в ходе работы (как малограмотный, но выдающегося стихийного таланта Берналь Диас, который, попавшись в ловушку чернильницы, мучается вопросом, так он пишет или не так), либо вовсе не было целью, либо было частью гораздо более обширной и важной задачи — участие в истории, деяние истории. Отличительная черта американских хроник состоит в том, что во всех своих разновидностях они тяготеют к деловому жанру. Если в Европе историографический жанр издавна характеризовался своего рода научной спецификацией, то совершенно иная картина в Америке: здесь характернее всего жанровый синкретизм. Это становится очевидным, если задуматься, соответствует ли определение «хроника», закрепившееся за сочинениями, о которых идет речь, их форме и содержанию. Ни в коем случае. В европейской культуре хроники (или летописи по-русски) — это строго очерченный жанр повествования о былом с хронологической росписью по летам, следующий официальному мифу, изначальной легенде и отличающийся отстраненным, бесстрастным тоном и сухим стилем изложения. Ничего похожего в американских хрониках. Разительно отличаются они и от жанра европейской истории как таковой. Там с течением времени хотя и все более свободное изложение, но все равно следование авторитетам и образцам. Все иначе в американских хрониках: вместо сакрализованных авторитетов — опора на собственное знание, на личный опыт; вместо следования мировоззренческим, жанровым, стилевым канонам — свободное конструирование новых форм; вместо сухого тона или холодноватого красноречия — живая, пристрастная, горячая речь.

В основе же всех этих различий лежит совершенно иной тип творческой личности. Хронист XVI века — это личность, порожденная веком великих открытий и потрясений, личность, осознающая себя творцом, самодеятельным героем истории, имеющим право на собственную точку зрения. Никто из них не надеется на авторитеты, только на себя. «Я сам видел», «я был там», «утверждаю это, потому что сам видел» (или «мне об этом рассказали очевидцы») — такими формулами буквально пестрят произведения той поры. Даже если автор пишет собственно историографический труд, он и здесь ориентируется либо на собственный опыт, либо на сведения из первых рук, от участников и очевидцев, а повествование превращает в непосредственный рассказ, тяготеющий к форме живого повествования, даже записок, дневника. Так, скажем, сочинение Берналя Диаса написано почти исключительно по памяти; «История Индий» Лас Касаса включает сведения, полученные им из самых достоверных источников, в оправу собственного опыта и личных наблюдений; таковы же истории Сьесы де Леона и Фернандеса де Овьедо.

Все это со всей очевидностью свидетельствует, что американские хроники не только в их изначальных информационных, но и в крупных историографических формах принадлежат к тому виду творчества, что именуется сегодня документально-художественной литературой, а еще точнее было бы обозначить их с помощью жанрового определения, использующегося в латиноамериканском литературоведении: «литература свидетельства». Понятие «свидетельство» оказывается своего рода ключом для понимания жанрового строя и функции американских хроник.

Для обозначения самого процесса писания хронисты используют такие слова, как «сообщать», «повествовать», «рассказывать», «описывать» и так далее, но есть среди них одно, отличающееся особой точностью: relatar. Производное от него — relaciyn — стоит в заглавиях или в подзаголовках многих сочинений той поры. Что же означает это слово? С одной стороны, это синоним всем другим словам, обозначающим рассказывание, повествование, с другой стороны — оно содержит и иное значение. Согласно старинным словарям, relaciyn — это «рассказ или сообщение о вещах, которые произошли», a relatar помимо значения «сообщать», «рассказывать» имеет также (как и в современном языке) юридическую окраску и среди прочего означает «давать показания», «делать сообщение для властей», «выдавать». То есть то, что по-русски обозначается словами «свидетельствовать на суде», в старинном духе — «показать на суде».

И действительно, авторы хроник в первую очередь именно свидетели — свидетели на суде истории, где высшими арбитрами выступают Бог и его земная ипостась — император, король. Все сочинения той поры начинаются с обращения к этим высшим судиям и с заверений, что автор свидетельствует исключительно и только правду, а правда основана на том, что он «сам видел». Термины «подлинный», «истинный», «правда» принадлежат к наиболее частотным в сочинениях той поры. Отсюда и постоянная атмосфера судебного разбирательства, которой пронизаны американские хроники: обвинения личных недругов или идейных врагов во лжи, разоблачения, доказательства, подтверждаемые ссылки на других очевидцев, восстановление истины, как ее понимает автор, и так далее. Что ж, конкистадоры действительно нередко скрывали правду, искажали факты, чтобы сокрыть награбленное, приуменьшить свои преступления или преувеличить свои заслуги, хитрили, изворачивались. Типичный конкистадорский памятник — письмо Кортеса, который, сохраняя весь пиетет вассала по отношению к императору Карлу V, искусно строит повествование так, чтобы выглядеть непогрешимым рыцарем и единоличным героем. Этой его манере и обязано, собственно, появление другого выдающегося памятника — «Подлинной истории завоевания Новой Испании» Берналя Диаса, стремившегося в споре с Кортесом и в споре с монахами, которые обвиняли конкистадоров как преступников, показать, что то было коллективное героическое действо всех солдат и что они совершенно не были злонамеренными грабителями, а верно служили вере и монарху. Что ж, книга Берналя Диаса, простого полуграмотного солдата, ставшего выдающимся писателем уже в процессе писания хроники, действительно прекрасно показывает неодномерность человека и неоднозначность событий той поры. Его сознание — это то расширенное сознание человека XVI века, в котором воедино совмещаются самые разнообразные реакции и стимулы, вера в Бога и доверие лишь к опыту и факту, чудеса и трезвый реализм, небеспристрастный и в то же время гуманный интерес к индейскому миру, соблюдение интересов короны и уважительное отношение к противнику, своекорыстие и способность восхититься, пожалеть… Во многом близким Берналю Диасу оказывается другой простой солдат — Сьеса де Леон, глубоко сочувствующий разоренному краю инков-кечуа. Опыт жизни среди индейцев привел к коренной переоценке взглядов на индейцев Нуньеса Кабесу де Ваку.

Антагонистами были Лас Касас и Фернандес де Овьедо, сталкивавшиеся в яростном споре и в действительности, и в своих сочинениях. Лас Касас утверждал перед монархом правду гуманистов, согласно которой конкистадоры были лишь алчными и жестокими людьми, преступниками (так он их и рисовал и сам каялся, что поначалу принадлежал к их лагерю), а индейцы — «естественными» христианами, лишенными пороков. Овьедо же всю жизнь стоял на другой позиции: индейцы — варвары «по природе», неискоренимо порочные существа.

Прототипы показания, свидетельствования во многом определяли и саму структуру авторской речи, близкой устной стихии. Но этим дело, естественно, не ограничивается, ибо каждый, кто брался за перо, с необходимостью становился писателем, да и авторское тщеславие разгоралось у многих по мере работы, ведь нужны были красноречие, умение изобразить, убедить, показать, и они вспоминали какие-то образцы, примеры. Но все-таки писателями хронисты становились в большинстве своем только благодаря тому, что таковыми не являлись, так как писательские ухищрения того времени мало могли им помочь, скорее помешать. Ведь кризис системы знаний, последовавший за открытием Нового Света, был также и кризисом языково-стилистическим. Слова Колумба, которые он написал в первом письме: «…нет слов, чтобы описать новые вещи», — вслед за ним повторили и Кортес, и многие другие. Не помогали привычная лексика, традиционные стилистические клише. Разные пути искали для себя самодеятельные писатели: называли испанскими словами новые феномены (зверей, птиц, растения, утварь и тому подобное) на основе сходства, естественно искажавшими новизну (так происходило «сокрытие» нового мира, начиная уже с вошедшего в историю понятия «индейцы»), вводили индейские слова, естественно искаженные (впоследствии монахи создают надежные словари), выдумывали слова по каким-то отдельным признакам и так далее. То есть первооткрыватели были и первотворцами — они давали названия «вещам» Нового Света.

Точно такие же, если не большие, трудности вставали при поисках способов изобразительности. Каждый, кто оказывался волею судеб у «истоков времен» новой истории Америки, оказывался и в роли первооткрывателя новых литературных средств, а следовательно, основателя новой традиции, создателя первых, не отягощенных предшествующими творениями всеобъемлющих, тотальных картин неведомого мира, даже если речь шла о небольшом письме (Колумб, Вас де Каминья). В самом деле, что означало рассказать о Новом Свете, его природе, населении, открытии и завоевании? Это означало рассказать сразу все, что было доступно личному знанию, опыту, начиная с мелочей и кончая попыткой изложения некой общей идеи о новооткрытом мире, дать свою версию его соотношения со Старым Светом, высказаться по поводу его сущности. То есть в своем повествовании надо было соединить воедино все стороны бытия — от географии, флоры, фауны до человеческого мира, социума, культуры.

В энциклопедических трудах эта задача решалась впоследствии системно, разрабатывалась дотошная рубрикация; в «Историях» нередко различным сторонам жизни — природе, быту, культуре — посвящались отдельные главы, но и в этих монументальных жанрах, как и в исходных формах (письма, отчеты, сообщения), всеохватность достигалась прежде всего путем своего рода спонтанного соединения всего со всем: описываю все, что вижу. Именно такой, по сути дела, эпический художественный синкретизм и характеризует все типовые памятники эпохи. Так первопроходцы становились подлинными новаторами литературы. Разительное отличие между теми, кто описывал Новый Свет на основе личного опыта, и теми, кто создавал исторические сочинения о его открытии, не выезжая из Европы! Ведь последние были отключены от того главного, что вдохновляло американских хронистов, — от чуда новизны.

Как мы уже говорили, роль понятия «чудо» в литературе XVI века огромна — ведь и европейцы были носителями мифов и легенд. Новооткрытая действительность представала перед ними как фантастическая, чудесная, как сценарий рыцарского романа, где чудо есть норма и обыденность, где христианские святые вступают в борьбу с индейскими дьяволами. И не случайно, что такую огромную роль в создании системы мировосприятия Нового Света сыграли именно образы наибольших из чудес — образы рая и ада. У истоков этой традиции — сам Колумб, его первое письмо. Впоследствии Америку естественным христианским раем изображали сторонники гуманистов, адом — их противники; и естественно, и те и другие обращались в изображении оппозиционных образов Америки к библейской стилистике, смешивая ее с иными стилистическими пластами.

Каждый из самодеятельных писателей, в меру своего знакомства с различными литературными и историографическими источниками, стремился ориентироваться на какие-то образцы; кроме того, каждый, конечно, читал своих оппонентов, учился у них. Это также порождало образно-стилевой синкретизм. У новых писателей, в зависимости от степени образованности и направленности интересов, могли преобладать те или иные стилевые пласты — деловой отчетности, натуралистической достоверности (веризм), публицистического трактата, легендарно-поэтического стиля, поэтики рыцарского романа, евангельской стилистики, элементы ученого гуманистического стиля, стиля дневниковых записей. Все они вступали во взаимодействие, использовались не по назначению, отступали перед главной задачей — достоверно поведать о казавшемся невероятным, рассказать быль о небывалом. И общее движение, как оно прослеживается вслед за письмами Колумба и его «Дневником», — это движение от небывалого к обыденному, от фантастичности к натуральности, то есть это путь демифологизации действительности, освобождения ее от чуда. Антропоцентризм, самостояние индивидуума были теми началами, что заставляли преодолевать мировоззренческие, жанровые и стилевые каноны на пути к новой картине мира, к естественности мировосприятия и натуральности стиля. Именно такая творческая динамика предстает со страниц произведений Кортеса, Лас Касаса, Берналя Диаса дель Кастильо, Сьесы де Леона и других. Особенно значителен в этом отношении Берналь Диас, чье произведение — это разворачивающаяся на глазах дискуссия с исходными стереотипами, в ходе которой как бы происходит новооткрытие человека, психологических мотивов и стимулов его поведения и деяний.

Как все первооткрыватели и конкистадоры, Берналь Диас был читателем рыцарских романов, и элементы его поэтики налицо в «Подлинной истории завоевания Новой Испании». Увидев с холма великий город ацтеков Теночтитлан (будущий Мехико), он мог воскликнуть, что все это напоминает ему сон или сцены из романа об Амадисе Галльском, однако всякий раз в восприятии и трактовке действительности побеждал трезвый взгляд бывалого человека, поверяющего свое сознание реальными фактами. В своей книге Берналь Диас спорил не только с Кортесом, который приписал, как он считал, всю славу себе, но и с Лас Касасом, и с монахами, которые изображали конкистадоров преступниками, а индейцев — райскими существами, слабыми и невинными жителями золотого века, а также и с теми, кто изображал их как адово исчадье. Не то и не то: индейцы — настоящие люди, создатели чудесных вещей, приводящих в изумление, и достойные, мужественные противники — такова точка зрения хрониста.

Но при том, что общая линия состояла в движении от чуда к реальности, сама идея американского чуда навсегда вошла в традицию изображения Нового Света, и для культуры ценным оказался весь набор спорящих между собой «правд» о новооткрытой земле и ее населении. Мифообразы рая и ада — это исходные точки развития латиноамериканской культуры, латиноамериканского цивилизационного сознания, основа его концептуально-метафорического и стилистического кода, что в наши дни со всей ясностью обнаружила латиноамериканская эпика XX века — «новый роман», через века прямо обратившийся к истокам своей культуры, к творчеству первопроходцев, которые стали первооткрывателями Нового Света также и в слове. Этим и объясняется непреходящее значение их сочинений.

В. Земсков

Христофор Колумб. Письма

Письмо Католическим королям{1} Изабелле и Фердинанду об открытии Индий

Поелику я знаю, Государь, что Вам доставит радость великая победа, которую Господь наш даровал мне в моем плавании, пишу Вам сие послание, из коего Вы узнаете, как я за тридцать три дня{2} с флотилией, которую августейшие Король и Королева, Государи наши, отдали под мое начало, достиг Индий, где нашел многие острова, населенные бесчисленными племенами, и все их провозгласил владеньями Ваших Высочеств{3}, объявив о том через глашатая и водрузив развернутое королевское знамя, в чем мне никто не противодействовал. Первому открытому мною острову я дал название Сан-Сальвадор{4} в честь всемогущего Господа, дивным образом соизволившего нам все это даровать; индейцы называют сей остров Гуанахани. Второй я нарек островом Санта-Мария-де-Консепсьон; третий — Фернандиной, четвертый — Изабеллой; пятый — островом Хуаной; так каждому я давал новое название[10].

Достигши Хуаны, я пошел вдоль берега на запад и, обнаружив, что остров сей очень велик, думал, что это материк, провинция Катая[11]; не встречая на побережье ни городов, ни крупных селений, только маленькие деревушки, с жителями коих я не мог поговорить, ибо они сразу все убегали, я продолжал двигаться в этом направлении, надеясь, что непременно увижу большие города и селенья; но, пройдя много лиг[12], я убедился, что ничего нового не нахожу, а дальше берег вел меня на север, куда я не хотел плыть, ибо зима была уже в разгаре и у меня было намерение повернуть на юг, к тому же и ветер подул встречный, так что я решил не дожидаться смены погоды и повернул обратно, к прежде намеченной бухте, откуда послал двух человек внутрь острова, дабы узнать, есть ли там король или большие города. Они шли три дня, видели несметное множество маленьких деревушек и бессчетные толпы жителей, но никакого правительства не обнаружили и возвратились обратно.

От других индейцев, взятых мною в плен, я не раз слышал, что эта земля — остров; итак, я прошел вдоль его берега на восток сто семь лиг до его оконечности, откуда увидел другой остров на востоке, удаленный от этого на восемнадцать лиг, каковой я сразу назвал Эспаньолой[13], и отправился туда, проплыв, как и у Хуаны, вдоль северного берега на восток сто восемьдесят восемь больших лиг{5} по прямой; остров сей и все остальные плодородны в высшей степени, особенно же Хуана; морской берег там образует много бухт, куда более удобных, чем те, какие мне известны в христианских землях, и есть там много хороших, на диво красивых больших рек; острова сии гористы: на них много холмов и высочайших гор, куда более высоких, чем на острове Тенерифе{6}, и все они очень красивые, самых причудливых очертаний, и по всем можно ходить, и растут там деревья тысячи видов, иные так высоки, что чуть ли не до неба, и полагаю, что они никогда не теряют листьев, ежели я правильно понял, что мне говорили, — я сам видел, что они стояли зеленые и такие же красивые, как в мае в Испании. Одни были в цвету, другие с плодами, третьи еще не цвели — как им положено по их роду; и в ноябре там, где я высаживался на сушу, пел соловей и другие птички заливались на все лады. Есть там пальмы шести — восьми видов, изумляющие своей красотою и причудливыми формами, но удивительны также другие деревья, и плоды, и травы; есть чудесные сосновые рощи и обширнейшие равнины, есть там мед и много всяческих птиц и разнообразных плодов. В землях сих немало рудников, где добывают металлы, и людей изрядное количество.

Эспаньола — просто чудо: холмы, и горы, и долины, и равнины, и превосходные тучные земли, чтобы сажать на них и сеять, разводить всяческий скот, сооружать дома городские и сельские. Как хороши морские бухты, пока сам не увидишь, не поверишь, и рек много больших и с вкусною водой; большинство из них золотоносные. Деревья, и плоды, и травы сильно отличаются от тех, что растут на Хуане; на Эспаньоле имеется много пряностей и есть большие рудники с золотом и другими металлами.

Люди на сем острове и на всех других, которые я обнаружил и о которых слышал, ходят совершенно голые, в чем мать родила, и мужчины и женщины, хотя некоторые женщины прикрывают некое место листком или хлопковой повязкой, для того изготовленной. У здешних жителей нет ни железа, ни стали, ни оружия, да они и не годны к этому, и не потому, что слабосильны, они рослы и статны, только на редкость боязливы. Оружия у них нет никакого, кроме копий из осеменившегося тростника, и к концу копья они прилаживают завостренную палочку, да и тем не смеют сражаться; много раз случалось мне посылать в глубь острова двух—трех человек в какое-либо селение на переговоры, и к ним выходила бессчетная толпа индейцев, но, лишь завидев наших, со всех ног бросались наутек, да так, что отец забывал про сына; и не потому, что кто-то причинил им зло, напротив, во всяком месте, где я бывал и мог с ними поговорить, я отдавал им все, что у меня было, — и полотно, и многое другое, ничего взамен не получая; просто уж так они неисправимо боязливы. Правда, когда уверятся в своей безопасности и страх пройдет, они весьма бесхитростны и столь щедро делятся всем своим добром, что этому не поверит тот, кто сам не видел. Если что-то у них попросишь, никогда не скажут «нет»; напротив, сразу же дарят вещь и выказывают такую любовь, словно готовы душу отдать, и если подаришь им что-то ценное или какой-то пустяк, они любой мелочью, какова бы она ни была, довольны.

Я запретил давать им столь никчемные вещи, как черепки разбитых мисок и стеклянные осколки и шпильки; однако, когда им удавалось получить что-либо в этом роде, им мнилось, будто они завладели прекраснейшим сокровищем; одному из матросов удалось в обмен на шпильку получить два с половиной кастельяно[14] золота; другие за еще менее ценные безделки выменивали много больше. Часто они отдавали все, что у них было, будь это два или три кастельяно золота или одна-две арробы[15] хлопковой пряжи. Брали даже обломки обручей от бочек, как скоты неразумные, отдавая все, что имели; я посчитал, что это нехорошо, и запретил такой обмен. Сам-то я давал им тысячи изящных вещиц, дабы они нас полюбили, надеясь, что склоню их сделаться христианами, — ибо они расположены любить нас и служить Вашим Высочествам и всему кастильскому народу и стараются собирать для нас всяческие вещи, какие у них есть в изобилии, а для нас они необходимы. Не обнаружил я у них никаких сект или идолопоклонства, единственно они верят, что все силы и всякое благо даются небом; и они были твердо убеждены, что я, и наши корабли, и все наши люди явились с неба; и, избавившись от страха, принимали меня повсеместно с должным почтением. И происходит сие не от невежества, люди они весьма разумные, они ведь плавают по всем тамошним морям, и можно лишь удивляться, как хорошо они все понимают, единственно, что никогда не видели ни одетых людей, ни подобных кораблей.

И я, лишь только прибыл в Индии, на первом же обнаруженном нами острове захватил нескольких туземцев, дабы они научили нас языку и поведали обо всем, что там имеется; они быстро поняли нас, и мы стали понимать их, объясняясь когда устно, а когда жестами, и пользы от них было очень много; до нынешнего дня я их держу при себе, и они после многих бесед со мною по-прежнему уверены, что я явился с небес. Одни из них первыми объявляли об этом повсюду, куда я приходил; другие же бегали из дома в дом и по соседним селеньям, возглашая: «Идите сюда, идите посмотреть на людей с неба». И все как есть, мужчины и женщины, уже не опасаясь нас, приходили все от мала до велика, и все приносили что-нибудь поесть или выпить, потчуя нас с удивительным радушием.

На всех островах у них имеется множество каноэ, это такие шлюпки с веслами; они бывают побольше и поменьше, некоторые, даже многие, больше наших шлюпок с восемнадцатью гребцами; правда, они не очень широки, потому что сделаны из одного ствола, однако нашей шлюпке не угнаться за каноэ на веслах, они так быстроходны, что и вообразить невозможно; и на этих каноэ индейцы объезжают все здешние острова, коим нет счета, и развозят товар. На некоторых каноэ я видел по семьдесят—восемьдесят человек, каждый со своим веслом.

На всех здешних островах не заметил я большого различия в телосложении людей, ни в их обычаях, ни в языке, все они друг друга понимают, что весьма удивительно, и я пребываю в ожидании, что решат Ваши Высочества касательно бесед с ними о нашей святой вере, к каковой они весьма расположены.

Я уже говорил о том, что прошел вдоль берега острова Хуаны сто семь лиг по прямой с запада на восток, и, проделав сей путь, могу утверждать, что оный остров больше Англии и Шотландии, вместе взятых{7}, ибо далее сих ста семи лиг есть там на западе еще две провинции, которые я не посетил, одну из них называют Ауау, и там люди рождаются с хвостами; провинции эти в длину должны иметь не менее пятидесяти—шестидесяти лиг, как я мог понять со слов индейцев, коих держу при себе, а они знают все острова.

Другой остров, Эспаньола, имеет в окружности больше, нежели вся Испания от Колибре (в Каталонии, близ Перпиньяна), вдоль морского берега, до Фуэнтеррабии{8} в Бискайе, ибо я в один рейс прошел сто восемьдесят восемь лиг по прямой с запада на восток. Остров сей превыше всяких похвал, кто его увидит, никогда не покинет; на нем я остановился, хотя от имени Ваших Высочеств подчинил и все остальные, и все они изобильны настолько, что нет слов описать, и все я отдал во власть Ваших Высочеств, так что Вы можете ими располагать столь же полновластно, как кастильскими королевствами. На сей Эспаньоле, в месте, богатом золотыми россыпями и удобном для торговых сношений как со здешним материком, так и с другим, подвластным Великому Хану{9}, где нам можно будет выгодно торговать, я заложил большое селение, дав ему название Вилья-де-Навидад; там я обосновался и построил крепость, каковая сейчас, наверно, уже вполне завершена, и оставил в ней отряд{10}, достаточный для ее защиты, с оружием, и пушками, и продовольствием более чем на год, и одномачтовое судно, и мастера-корабельщика, способного построить другие такие же; и я завязал тесную дружбу с королем сей земли, который гордился тем, что может меня называть и считать своим братом; и даже если чувства его переменятся и он вздумает напасть на мой отряд, то ни он, ни его люди понятия не имеют об огнестрельном оружии и ходят голые, и, как я уже говорил, они самые трусливые люди на земле. Так что одного того отряда, мною оставленного, довольно, чтобы покорить всю ту землю, и, коль вести себя разумно, остров тот для наших людей безопасен.

На всех сих островах, кажется мне, обитатели довольствуются одною женой, своему же правителю или королю предоставляют их до двадцати. Женщины, показалось мне, трудятся больше, чем мужчины, но чего не смог я точно выяснить, так это есть ли у них собственное имущество, ибо, сколько могу судить по увиденному, каждый делится своим достоянием с другими, особливо же в том, что касается съестного.

До сей поры я на этих островах не встретил людей-чудовищ, о коих многие говорили; напротив, люди здесь весьма приятной наружности, отнюдь не черные, как в Гвинее[16], у них только черные прямые волосы, и они стараются не бывать там, где солнечные лучи чересчур жгучи; а солнце здесь и впрямь палит с большой силой, хотя остров удален от линии экватора на двадцать шесть градусов; на островах, где есть высокие горы, холода в эту зиму были большие; однако здешние переносят их без труда, будучи привычны и подкрепляя себя соответствующей пищей, а употребляют они много приправ и едят все очень горячее; итак, чудовищ я не обнаружил и о них не слышал, кроме как на одном острове, втором по пути в Индии, населенном людьми, которые на всех прочих островах слывут весьма жестокими, и говорят, они едят человечину[17]. У них имеется множество каноэ, на коих они объезжают все острова Индий, грабя и забирая все, что могут. Люди эти с виду не безобразнее других, разве что у них в обычае ходить с длинными, как у женщины, волосами, они вооружены луками и стрелами, тоже из тростника, с деревянным наконечником, ибо железа у них нет. Они отличаются свирепостью от прочих племен, которые сверх меры боязливы, я, однако же, нисколько не склонен ценить их выше прочих. Они общаются с женщинами с Матинино{11}, первого острова на пути из Испании в Индии, где нет ни одного мужчины. Женщины те не признают обычных женских занятий, вооружаются луками и стрелами, как мужчины — тростниковыми копьями, а заместо доспехов у них пластины из меди, каковой там много.

Есть еще остров, говорят, больше Эспаньолы, жители коего безволосы. Там, слышал я, золота не счесть, и я везу с собою индейцев с этих и других островов как свидетелей.

Надеюсь, из рассказа лишь о том, что совершено в сем довольно поспешном путешествии, Ваши Высочества убедятся, что я смогу доставить золота сколько понадобится, получив от Ваших Высочеств лишь самую незначительную помощь; пряностей и хлопка …сколько прикажут Ваши Высочества привезти, и камеди[18], каковой доныне нигде не добывали, кроме как в Греции, на острове Хиосе, и Ваши Высочества смогут ее продавать сколько угодно, и древесины алоэ сколько прикажете привезти, и рабов сколько прикажете привезти из племен идолопоклонников; и я, кажется, нашел там ревень и корицу и найду еще тысячи полезных вещей, да их уже, наверно, нашли оставленные мною люди; я же не задерживался подолгу ни в одном месте, если только попутный ветер позволял плыть дальше; лишь остановился в селении Вилья-де-Навидад, каковое покинул, укрепив его и обезопасив. И поистине, я мог бы совершить куда больше, ежели бы суда мои были в полной исправности.

Но довольно, кончаю, слава вечному Господу Богу нашему, иже дарует всем, идущим своим путем, победу в делах, казалось бы, невозможных; и сие свершение, несомненно, было одним из таковых; ибо хотя о краях тех говорили и писали, однако все то были предположения, а видеть их никто не видел, и большинство слушавших эти рассказы принимали их скорее за вымысел, чем за правду. И поелику наш Спаситель даровал сию победу нашим светлейшим королю и королеве и их королевствам, прославившимся высокими деяниями, должны ей возрадоваться все христиане и праздновать ее с превеликим ликованием и вознести благодарность Святой Троице со многими торжественными молебствиями за грядущее огромное приумножение их числа, когда столь многие народы обратятся в нашу святую веру, и также за блага земные, которые не только Испании, но всем христианам принесут утешение и выгоду. Пока сообщаю обо всем вкратце. Писано на каравелле, у острова Канарии, XV февраля года одна тысяча CCCCLXXXXIII.

Весь к вашим услугам,

Адмирал

(Перевод Е.М. Лысенко)

Мемориал Изабелле и Фердинанду, посланный Адмиралом через Антонио де Торреса

Мемориал о том, что вы, Антонио де Торрес{12}, капитан корабля «Мария Галанте» и алькальд[19] города Изабеллы, будете говорить и о чем должны бы просить от моего имени короля и королеву, наших государей; просьбы же эти таковы.

Первое, вручив мои верительные грамоты Их Высочествам, облобызайте от моего лица их королевские стопы и длани и препоручите меня королю и королеве, как моим естественным владыкам, в служении которым я желаю закончить свои дни, и все это можете изложить им подробнейшим образом, основываясь на том, что вы знаете обо мне и что вы видели сами.

// Эту службу Их Высочества принимают во внимание! //[20]

Далее, хотя из моих писем к Их Высочествам, а также из писем отца Буйля{13} и казначея[21], Их Высочества могут представить себе все, что произошло здесь после нашего прибытия, и притом по описаниям, подробным и обстоятельным, вы все же заявите от моего имени Их Высочествам, что Богу угодно было оказать мне столько милости в служении королю и королеве, что до сих пор мне немало удается и удавалось найти из того, о чем я уже писал, говорил и заверял в минувшие дни Их Высочества.

Более того, я надеюсь, что все это обнаружится с большей ясностью и в скором времени из самих дел, ибо если иметь в виду пряности, то на одном только морском берегу, не говоря уже о местах в глубине страны, имеется столько признаков и следов таковых, что есть основание ожидать еще больших успехов. То же самое можно сказать и о залежах золота, ибо, судя по тому, что двоим из моих капитанов удалось открыть в различных местах (причем они не могли задерживаться дольше из-за малого числа людей, бывших с ними), там обнаружено было много рек и в них оказалось столько золота, что те из них, которые все это видели и собственными руками отбирали образцы, вернулись обрадованные и так пространно рассказывали о великом изобилии золота, что я не решаюсь даже передать их слова Вашим Высочествам. Но так как один из открывателей, Горвалан{14}, отправляется в Кастилию, то он поведает Их Высочествам обо всем, что сам видел; здесь же останется другой, по имени Охеда{15}, вассал герцога Мединасели, весьма смышленый и разумный молодой человек, который, несомненно, открыл гораздо больше золота, чем можно заключить по описанию рек, которое он принес с собой. И, судя по его словам, в каждой из рек невероятное количество золота, так что за все это Их Высочества могут возблагодарить Бога, который благоприятствует им во всех их начинаниях.

// Их Высочества премного благодарят за то Бога и считают достойными внимания заслуги Адмирала во всем, что он совершил и совершает ныне, ибо им ведомо, что после Бога они только ему обязаны всем, что в этом [предприятии] уже обретено и обретено будет в дальнейшем, о чем они подробно напишут Адмиралу в послании, которое ему будет вручено. //

Далее, скажите Их Высочествам, что, как уже писалось, я намеревался отправить с этой флотилией гораздо больше золота и я надеялся было здесь собрать его, но внезапно большая часть людей моих была поражена недугом. Однако нельзя было дольше задерживать флотилию как по причине значительных издержек, так и потому, что как раз наступила благоприятная пора для плавания, пользуясь которой суда могли бы отправиться в путь и вскоре вернуться и доставить сюда все то, в чем здесь испытывается большая нужда; задержка же отправки привела бы к тому, что те суда, которым надлежало вернуться сюда, не могли бы этого сделать до мая. Помимо же этого, если бы я даже и пожелал со всеми оставшимися тут здоровыми людьми предпринять сейчас поход к золотым копям или к рекам, подобное дело сопряжено было бы с большими трудностями и даже опасностями. Ведь надо было пройти 23—24 лиги, переправляясь при этом через реки и заводи, а для столь долгого пути и для того, чтобы оставаться в тех местах в течение всего времени, необходимого для сбора золота, потребовалось бы много провианта; груз же этот нельзя было бы перенести на собственных спинах, а вьючных животных здесь нет, и дороги и проходы еще недостаточно приспособлены [для долгих переходов], хотя уже начаты работы по их улучшению. Да и было бы весьма неудобно оставлять здесь под открытым небом и в хижинах больных и все запасы снаряжения и продовольствия, которые имеются в этой стороне. Хотя, правда, индейцы и ранее и теперь ведут себя как люди простые и бесхитростные, но тем не менее, принимая во внимание, что они приходят сюда ежедневно и находятся среди нас, не представлялось бы разумным обречь наших людей и все запасы на волю случая, а может быть, даже и на гибель, которую может навлечь любой индеец, запалив горящей головней хижины; ведь они бродят здесь беспрестанно, днем и ночью. По этой причине приходится держать стражу в лагере, в то время как само поселение остается без защиты.

// Адмирал поступил правильно. //

Кроме того, так как мы уже убедились на опыте тех, которые отправлялись в глубь страны для исследований, что большая часть людей заболевает после возвращения (некоторые вынуждены даже возвращаться с полдороги), то было основание опасаться, что подобная участь постигнет и тех, которые пока еще здоровы. В походах же в глубь страны людей подстерегают две опасности: первая — захворать на месте работ, где нет жилища и где нельзя ждать поддержки от местного касика[22] по имени Каонабо{16}, который, судя по всем рассказам, человек весьма дурной и еще в большей мере дерзкий. Когда же он увидит там нас больных и потерявших силы, может он решиться на такое, на что никогда бы не отважился, будь мы здоровы. С этим связана и другая трудность, а именно доставить сюда все добытое золото. Мы были бы вынуждены либо переносить золото [в гавань] небольшими партиями и совершать в этом случае частые переходы туда и обратно, подвергая себя опасности заболеваний, либо отправлять помногу людей сразу (с большим количеством золота), равным образом рискуя их жизнью.

// Адмирал поступил правильно. //

Итак, скажите Их Высочествам, что таковы причины, которые не позволяют больше задерживать флотилию и вынуждают отправить только образцы золота.

Однако же, уповая на милосердие Господа нашего, который всегда направлял нас во всем до сей поры, мы будем надеяться, что люди наши в скором времени поправятся, как это уже бывало раньше, ибо их болезни вызваны тем, что эта земля некоторое время испытывает их здоровье, а потом они уже становятся на ноги.

Совершенно ясно, что, будь здесь свежее мясо для поправления их здоровья, все они скоро, с Божьей помощью, были бы на ногах и большая часть их в настоящее время уже выздоровела бы, тогда как сейчас они только-только оправляются от болезни.

С немногими здоровыми людьми ежедневно ведутся работы по огораживанию поселения и приведению его в такое состояние, при котором оно находилось бы под некоторой защитой и в безопасности могли бы оказаться запасы.

Все это скоро закончится, потому что поселение ограждается лишь альбаррадой[23]. Индейцы же такой народ, что даже если бы они и решились что-нибудь предпринять против нас, то в том только случае, если застали бы нас спящими. Так они и поступили с теми людьми, что оставались здесь, потому только, что последние были беззаботны{17}. Ибо, как бы они ни были малочисленны и сколько бы они ни давали поводов индейцам поступить так, как они поступили, никогда эти индейцы не отважились бы причинить им вред, если бы видели их в состоянии боевой готовности.

По окончании всех работ в поселении будет предпринят поход к упомянутым рекам либо сушей, для чего придется изыскать надлежащие переправы, либо морем вокруг острова, вплоть до той его части, откуда, как говорят, не должно быть более 6 или 7 лиг до упомянутых рек{18}. Чтобы золото можно было добывать и надежно хранить его, следует в тех местах построить крепость или башню и в ней держать все, что будет добыто, пока не возвратятся сюда две каравеллы, дабы затем при первой же возможности отправить его в полной сохранности.

// Хорошо сделано, и так и надлежит поступать. //

Далее, скажите Их Высочествам, что, как уже упоминалось, причина болезней, поражающих всех без исключения, — это перемена воды и воздуха, потому что, как мы убедились, поражают они всех, но в опасности оказываются немногие. Вот почему, чтобы сохранить здоровье людей, необходимо, помимо упования на Господа, обеспечить их такой пищей, к которой они привыкли в Испании, ибо никакой пользы не будет Их Высочествам от людей, ныне здесь пребывающих, или от тех, которые вновь прибудут сюда, если они будут хворы.

А съестные припасы должны доставляться сюда до тех пор, пока их не станут получать здесь от того, что будет на этой земле посеяно и посажено. Речь идет о пшенице, ячмене и виноградных лозах, каковые в этом году были посажены в небольшом количестве, потому что на первых порах нельзя было выбрать места для посевов; вскоре же после того, как оно было намечено, захворали те немногие землепашцы, которые тут имелись. Но будь они даже здоровы, им бы все равно не много удалось сделать, поскольку здесь очень мало скота, да и тот, который есть, слабосильный и отощалый.

При всем этом кое-что все же было посеяно{19}, больше, правда, с целью испытать землю, которая оказалась чудесной, так что от нее можно в дальнейшем ждать облегчения наших нужд. Мы вполне уверены и убеждаемся в том ежечасно, что на этой земле будет родиться одинаково хорошо как хлеб, так и виноград. Но надо выждать, когда будут плоды; и если они станут созревать здесь с такой же быстротой, с какой растет пшеница и развиваются немногие высаженные здесь виноградные лозы, то можно быть уверенным, что этот край не будет нуждаться во всем, что дают Андалусия и Сицилия, равно как и в сахарном тростнике; последний же, будучи посажен здесь в небольшом количестве, принялся хорошо. Поистине столь прекрасна земля этих островов, и лесов, и гор, и вод, и долин, где текут полноводные реки, что никакая другая земля под солнцем не может быть лучше и краше для взора.

// Если земля эта такова, то надо добиваться, чтобы сеялось на ней как можно больше всего, что только возможно. Дону Хуану де Фонсеке{20} надлежит без промедления отправить все, что для этого потребуется. //

Далее, скажите Их Высочествам, что наибольшую нужду мы испытываем теперь и будем испытывать и впредь в вине, и получилось так по той причине, что в пути вытекло много вина, и виной тому, по мнению очень многих, — плохая работа севильских бочаров. И хотя мы имеем еще достаточно сухарей и зерна, все же необходимо отправить сюда из Кастилии в достаточном количестве и то и другое, потому что путь сюда долог и невозможно ежедневно пополнять запасы продовольствия.

Также надлежит отправить из Кастилии мясо — ветчину и прочую солонину, и чтобы оно было лучше качеством, чем взятое с собой в этом путешествии.

Следует отправить живых ягнят, и лучше совсем молоденьких, — самок предпочтительней, чем самцов, а также телят обоего пола. С каждой каравеллой следует посылать ослов и ослиц и кобыл для перевозки грузов и для полевых работ. Ведь здесь нет животных, которые могли бы оказать человеку помощь и послужить ему на пользу.

Так как я опасаюсь, что не удастся застать в Севилье ни Их Высочеств, ни королевских должностных лиц или уполномоченных (а без особливого распоряжения нельзя будет обеспечить все необходимое для доставки при ближайшей поездке сюда, в запросах же и ответах пройдет весь благоприятный для отправления кораблей сезон, а между тем все сюда следует доставить в мае), то передайте Их Высочествам, что я поручил и дал вам распоряжение заложить или вручить на хранение какому-нибудь севильскому купцу золото, которое вы туда доставите; купец же этот возьмет на себя расходы и снабдит деньгами, необходимыми, дабы обеспечить погрузку двух каравелл вином, зерном и другими товарами, упомянутыми в мемориале. Пусть этот купец привезет или отправит золото Их Высочествам, чтобы они его увидели, получили и приказали оплатить все, что он израсходовал и истратил для отправки и погрузки упомянутых двух каравелл. И ради утешения и ободрения оставшихся здесь людей пусть сделано будет все возможное, дабы эти каравеллы могли прибыть сюда в мае с таким расчетом, чтобы наши люди могли еще до наступления лета получить свежие припасы, столь необходимые для больных. Особенно большой недостаток испытываем мы здесь в изюме, сахаре, миндале, меде и рисе, каковые должны были быть отправлены в большом количестве, а в действительности их взято было немного, то же, что прибыло, уже израсходовано и потреблено, равно как и большая часть лекарств, которые были привезены сюда; ведь больных здесь очень много. Мою памятную записку обо всех этих товарах, необходимых как для здоровых, так и для больных, вы везете с собой. Если хватит денег, отправьте немедленно все полностью или по крайней мере самое необходимое, с расчетом, чтобы все было тут же погружено на упомянутые две каравеллы, то же, что не будет отправлено, вы должны при поддержке Их Высочеств отослать на других судах в наивозможно короткий срок.

// Их Высочества приказали Хуану де Фонсеке немедленно доложить о тех, кто виновен в этой мошеннической проделке с бочками, и за их счет восполнить ущерб, вызванный утечкой вина, а также издержки. Проследить, чтобы отправляемая солонина была хорошего качества и чтобы все прочие товары, о которых здесь говорится, были доставлены в краткий срок. Уже решен вопрос о двух каравеллах, что выйдут первыми. //

Далее, скажите Их Высочествам, что так как нет здесь толмачей, с помощью которых этих людей [индейцев] можно было бы наставить в нашей святой вере, как того желают Их Высочества, а также и все пребывающие здесь, хотя все, что можно было сделать, сделано для этой цели, то с этими кораблями отсылаются несколько каннибалов — мужчин и женщин, мальчиков и девочек. Их Высочества могут поручить их таким лицам, которые, используя их в услужении, обучили бы их наилучшим образом языку, и соответственно этому, проявляя о них больше заботы, чем о других рабах, добились бы, чтобы одни учились у других. Если они не будут разговаривать друг с другом и не будут общаться между собою некоторое время, они гораздо скорее научатся языку, чем будучи здесь, и станут хорошими толмачами; впрочем, и тут делалось все возможное для этой цели. Дело в том, что так как жители разных островов мало общаются друг с другом, то и в языке их имеются различия, в зависимости от того, насколько далек один остров от другого. А так как острова, где живут каннибалы, наибольшей протяженности и обильнее населены, то здесь считают самым правильным брать именно жителей этих островов и отправлять их в Кастилию, ибо таким образом, освободившись от этого бесчеловечного обычая пожирать людей и обучившись в Кастилии языку, они скорее смогут принять крещение и обеспечить спасение своих душ. Более того, мы приобретем таким способом великое доверие других племен, которые не придерживаются этих обычаев; они увидят, что мы берем в плен людей, причиняющих им вред, людей, при одном только упоминании о коих они приходят в содрогание.

Заверьте Их Высочества, что приход в этот край нашего флота, столь слаженного и красивого, придал бы нам великий авторитет и обеспечил бы наши грядущие начинания. Когда все население этого столь большого острова и иных островов убедится в том, как хорошо обращаются с добрыми и как карают злых, оно быстро придет в повиновение, и этими людьми можно будет распоряжаться как вассалами Их Высочеств. Уже сейчас везде, где мы находим местных жителей, они не только охотно делают то, что требуют от них, но и по своей воле предпринимают все возможное ради того, чтобы доставить нам удовольствие. Их Высочества могут быть уверены в том, что и там [в Европе] прибытие этого флота всячески возвысит их во мнении христианских властителей, и это обстоятельство Их Высочества в состоянии лучше понять и осмыслить, чем то я могу изложить.

// Сообщить ему, как здесь поступили с каннибалами, которые прибыли сюда. Все это очень хорошо, и так и следует поступить. Однако пусть там [на Эспаньоле] постараются предпринять все возможное, дабы обратить их в нашу святую католическую веру, и пусть равным образом поступят с населением других островов. //

Далее, передайте Их Высочествам, что забота о благе для душ каннибалов и жителей Эспаньолы привела к мысли, что чем больше их доставят в Кастилию, тем лучше будет для них. А людьми этими Их Высочества могут располагать следующим образом: видя, сколь необходим здесь рогатый и вьючный скот для содержания тех, кто будет здесь селиться, и для блага всех этих островов Их Высочества соблаговолят дать разрешение и право достаточному числу каравелл приходить сюда ежегодно и привозить скот, продовольствие и все прочее, необходимое для заселения края и обработки полей, и все это по умеренным ценам, за счет тех, кто будет доставлять эти товары.

Оплату же всего этого можно производить рабами из числа каннибалов, людей жестоких и вполне подходящих для этой цели, хорошо сложенных и весьма смышленых. Мы уверены, что стоит только вывести их из этого состояния бесчеловечности, и они могут стать наилучшими рабами, перестанут же они быть бесчеловечными, как только окажутся вне пределов своей страны. Многих из этих людей можно будет использовать на гребных фустах[24], которые намечено здесь построить. Следует, однако, позаботиться, чтобы на каждой из каравелл, которая явится от Их Высочеств, назначен был достойный доверия человек, который не допускал бы, чтобы упомянутые каравеллы причаливали к иным землям и островам, а прибывали только сюда, и здесь должна происходить погрузка и разгрузка всех товаров. А с груза рабов, который они затем увезут с собою, Их Высочества могут взимать сборы. Вы должны привезти или прислать ответ [на эти предложения], чтобы можно было сделать необходимые приготовления, если Их Высочествам благоугодно будет с этим согласиться.

// Рассмотрение этого отложено до тех пор, пока не придет оттуда следующая флотилия. Пусть Адмирал напишет, что он думает по этому поводу. //

Далее, скажите также Их Высочествам, что выгоднее и сопряжено с меньшими расходами фрахтовать корабли, как то делают фламандские купцы, в соответствии с емкостью (por toneladas) судов, а не иным способом, и я вменяю вам в обязанность именно таким образом зафрахтовать те две каравеллы, которые вы должны будете снарядить тотчас же по прибытии. И так же точно следует поступать по отношению ко всем другим каравеллам, которые будут снаряжаться по распоряжению Их Высочеств, если только они одобрят это предложение. Но я не думаю, что так должно поступать с теми каравеллами, которые будут снаряжаться по разрешениям Их Высочеств для торговли рабами.

// Их Высочества прикажут дону Хуану де Фонсеке придерживаться этой формы, если это только возможно. //

Далее, скажите Их Высочествам, что, желая избежать значительных издержек, я приобрел каравеллы, на которых вы отправляетесь в путь для вручения мемориала, чтобы [затем] задержать их здесь вместе с двумя другими каравеллами, а именно «Гальегой» и флагманским кораблем. И подобным же образом я приобрел три восьмых доли от пая маэстро по цене, которая указана в документах, приложенных к мемориалу и скрепленных моей подписью.

Все эти корабли не только придадут большой вес и внушат уверенность людям, которые должны будут находиться здесь, не только будут содействовать успехам переговоров с индейцами о добыче золота, но пригодятся и в тех случаях, когда возникнет опасность нападения со стороны чужеземцев. Кроме того, каравеллы необходимы для плаваний с целью открытия материка и других островов, расположенных между Кастилией и Эспаньолой. Обратитесь поэтому с ходатайством к Их Высочествам, чтобы они приказали уплатить стоимость этих кораблей в обусловленные сроки, ибо я полагаю, уповая на милосердие Господне, что эти корабли, без сомнения, окупят расходы.

// Адмирал поступил правильно. Передайте ему, что здесь уплачено тому, кто продал корабль, и приказано дону Хуану де Фонсеке оплатить стоимость каравелл, купленных Адмиралом. //

Далее, скажите Их Высочествам и с величайшим смирением от моего имени попросите их обратить сугубое внимание на то, что изложено более подробно в письмах и других документах и что касается мира, согласия и покоя среди людей, находящихся здесь.

Пусть для предприятий, связанных со службой Их Высочествам, изберут они таких лиц{21}, которые не вызывали бы подозрения и которые заботились больше о деле, ради какового они сюда посланы, а не о личных интересах. И относительно всего этого скажите всю правду Их Высочествам и что вы думаете сами на этот счет, поскольку все это видели вы и знаете.

И проследите за тем, чтобы указ об этом Их Высочеств был отправлен, если это только окажется возможным, с первыми же кораблями, дабы здесь не возникали непорядки в столь важном для Их Высочеств деле.

// Их Высочества об этом достаточно осведомлены и распорядятся сделать, как тому надлежит быть. //

Далее, расскажите Их Высочествам о месте, избранном для этого города [Изабеллы], сообразно тому, что вы видели сами, и о красоте всей округи, и о том, что я назначил вас алькальдом этого города по праву, предоставленному мне Их Высочествами.

И я смиренно прошу Их Высочества, ради частичного воздаяния ваших заслуг, отнестись благосклонно к этому назначению, на что я твердо уповаю.

// Их Высочествам угодно, чтобы вы [Торрес] были алькальдом. //

Далее, так как мосен[25] Педро Маргарит{22}, вассал Их Высочеств, служил верой и правдой, и я полагаю, что будет он надлежащим образом и впредь выполнять все, что ему поручат, то я с удовлетворением отмечаю, что он остался здесь; то же относится и к Гаспару и Бельтрану, и я намерен им, как добрым слугам Их Высочеств, поручить дела доверительного характера.

Просите Их Высочества проявить особую заботу об упомянутом мосене Педро, человеке женатом и имеющем детей, и дать ему какую-нибудь энкомьенду в ордене Сантьяго{23}, в коем он состоит, дабы его супруга и дети имели источники дохода.

Точно так же поставьте в известность Их Высочества о Хуане Агуадо{24}, вассале Их Высочеств, скажите, что служит он ревностно и выполняет все, что ему поручается, и просите, чтобы Их Высочества считали заслуживающим вознаграждения и его, и упомянутых выше лиц.

// Их Высочества приказывают пожаловать мосену Педро Маргариту 30 000 мараведи[26] ежегодной ренты, а Гаспару и Бельтрану по 15 000 мараведи каждому с 15 августа 1494 г. Адмирал должен выплатить им все, что причитается за службу [на Эспаньоле], а дон Хуан де Фонсека — то, что они должны получить в Кастилии. Что касается Хуана Агуадо, Их Высочества будут помнить об этом. //

Поведайте далее Их Высочествам о трудностях, выпавших на долю доктора Чанки{25}, ибо больных здесь много, лекарств же и съестных припасов не хватает. Несмотря на все это, он проявляет в своей работе великое рвение и милосердие.

Их Высочества передали на мое рассмотрение вопрос о жалованье, которое должен получать здесь доктор Чанка, а жалованье ему необходимо платить, ибо, находясь в этой стороне, он не имеет и не может иметь никаких приработков и не в состоянии получать никаких доходов от своей профессии, которые у него были и могли бы быть, находись он в Кастилии, где он жил в покое и довольстве и совсем не так, как живет здесь. Но хотя он утверждает, что то, что он получал в Кастилии, больше, чем Их Высочества ему могут положить, я все же не желаю платить ему более 50 000 мараведи в год за работу, которую он выполняет в течение всего времени, пока он находится здесь. Я прошу Их Высочества дать распоряжение о выплате жалованья, которое он получит тут, хотя он заявляет и утверждает, будто все лекари Их Высочеств, которые работают в походной обстановке или в обстановке, подобной здешней, обычно получают ежегодно от всех людей однодневное жалованье. Я же навел справки, и мне сказали, что, хотя бы это даже и было так, обычно лекарям выдают сумму, определенную решением и соизволением Их Высочеств, взамен упомянутого однодневного жалованья. Ходатайствую перед Их Высочествами, чтобы они повелели разрешить вопрос о жалованье, которое должно выплачиваться по обычаю таким образом, чтобы доктор имел основание быть удовлетворенным.

// Их Высочествам нравится все, что сообщено о докторе Чанке. Пусть выплачивается ему то, что Адмирал назначил. Выплата эта должна производиться сверх положенного ему жалованья. А что касается однодневного жалованья для лекарей, то таковой обычай водится лишь тогда, когда сам король, наш государь, находится в походе.//

Расскажите, далее, Их Высочествам о Коронеле{26}. На королевской службе человек этот полезен во многих отношениях, и до сей поры делал он все самое необходимое. Ныне, после того как он заболел, мы живо ощущаем его утрату. За столь усердную свою службу он должен, разумеется, получить вознаграждение, и не только милостями, которые будут даны ему в будущем, но и жалованьем, которое назначат ему теперь. Это важно еще и потому, что тогда все, кто находится здесь, будут чувствовать, что им воздают по заслугам, принимая в расчет усилия, которые должны быть здесь приложены для добычи золота. Нельзя недооценивать труд людей, которые проявляют столь большое усердие.

За проявленное Коронелем рвение я дал ему должность главного альгвасила[27] Индий, но в грамоте, подтверждающей назначение, я оставил незаполненным пункт, в котором указывается размер его жалованья. Прошу поэтому Их Высочества отдать повеление заполнить этот пробел с учетом его заслуг и утвердить данное мной назначение.

// Их Высочества повелевают назначить ему [Коронелю] 15 000 мараведи сверх годичного жалованья и выдавать ему эту сумму одновременно с жалованьем. //

Точно так же скажите Их Высочествам, что сюда прибыл в качестве главного алькальда бакалавр Хиль Гарсиа{27}, которому не определено и не утверждено жалованье. Он человек хороший, старательный и сведущий в науках и здесь крайне нужен. Поэтому прошу Их Высочества определить и назначить ему жалованье, которого хватило бы ему на жизнь и которое выплачивалось бы из денег, предназначенных для выдачи вознаграждения здешним людям.

// Их Высочества повелевают назначить [Хилю Гарсиа] 20 000 мараведи ежегодно в течение всего времени его пребывания [на Эспаньоле], сверх жалованья, и выплачивать эти деньги одновременно с оным. //

Далее, скажите Их Высочествам (хотя об этом я писал им особо), что я полагаю невозможным продолжать открытия в этом году до тех пор, пока не будут исследованы реки, в которых найдено золото к вящей выгоде Их Высочеств. Это можно с большим успехом осуществить позже, поскольку подобное предприятие не может быть осуществлено без моего личного участия, и таким образом, чтобы это соответствовало моим желаниям и интересам Их Высочеств. Ведь как бы хорошо ни делалось дело, сомнительно, чтобы оно шло успешнее без человека, который лично наблюдает за всем.

// Пусть примет меры, чтобы [пропуск в тексте оригинала] об этом золоте получить наиболее точные сведения. //

Далее, скажите Их Высочествам, что конные эскудеро[28], которые прибыли из Гранады, на смотре, проведенном в Севилье, показали добрых коней. Когда затем они грузились на корабли, я не видел их коней, потому что в то время был немного нездоров. Они же погрузили на суда таких лошадей, что вряд ли лучшая из них стоит 2000 мараведи; они продали своих коней и купили худших. Таким же точно образом поступили и с многими людьми, которых я видел на смотре в Севилье и которые показались мне подходящими. Очевидно, Хуан де Сориа{28}, после того как получил деньги, предназначенные для выплаты жалованья, заменил корысти ради тех людей, которых я надеялся здесь встретить, другими, никогда мною не виданными. Тут был совершен недобросовестный поступок, и я не знаю, обвинять ли мне в нем одного только Сориа. На этих эскудеро, помимо жалованья, израсходованы значительные суммы на перевоз их сюда, а также и на доставку их лошадей. Расходы эти производятся и в настоящее время, и тем не менее эти люди, когда они бывают больны или когда им это неугодно, не разрешают другим пользоваться их лошадьми. Точно так же они отказываются от участия наравне с другими в любом деле, если только совершить его им нельзя верхом на своих конях, а в настоящее время это нам не требуется. Лучше выкупить у них коней, тем более что они стоят немного, и не вступать с ними каждый день в пререкания. Пусть соблаговолят Их Высочества решить это дело сообразно с королевской выгодой.

// Их Высочества повелевают дону Хуану де Фонсеке сообщить все, что касается этих коней. И если окажется, что действительно имели место подобные мошеннические проделки, следует препроводить виновных к Их Высочествам, дабы они распорядились покарать их. Равным образом они повелевают сообщить все по делу о замене одних людей другими и материалы расследования представить Их Высочествам. Что же касается эскудеро, то Их Высочества повелевают им оставаться там [на Эспаньоле] и отбывать службу, потому что набраны они из числа телохранителей и слуг Их Высочеств. И приказывают им Их Высочества предоставлять лошадей в тех случаях, когда это окажется необходимым и когда подобное распоряжение даст Адмирал. Если же другими лицами, которые будут пользоваться лошадьми, будет причинен последним ущерб, Их Высочества через Адмирала прикажут возместить убытки. Их Высочества не желают, чтобы лошади были куплены [у эскудеро], и требуют, чтобы использовались они, как указано выше. //

Далее, скажите Их Высочествам, что сюда прибыло более двухсот человек без жалованья и некоторые из них служат исправно, а другие, следуя их примеру, стремятся к тому же.

В течение первых трех лет было бы великим благом, если бы здесь находилась тысяча людей, необходимых для заселения острова, его обороны и работы на золотоносных реках. Если бы в их числе находилось сто конников, то это было бы неплохо; более того, сии люди оказались бы весьма полезными. Что касается эскудеро, то до тех пор, пока не будет послано золото, вопрос этот можно оставить открытым. А о тех двухстах, которые прибыли без жалованья, следовало бы Их Высочествам указать, нужно ли им платить наравне с другими, исправно служащими, ибо сии люди необходимы, как я уже говорил, чтобы положить начало [нашему предприятию].

// Относительно этих двухсот человек, прибывших без жалованья, Их Высочества повелевают, чтобы они назначались на работы, на которых не хватает людей или где имеется недостаточно людей, получающих жалованье. В том случае, если они будут прилежны и Адмирал будет доволен ими, Их Высочества прикажут контадору занести в платежные списки имена этих людей вместо тех, кто выбыл{29}, сообразно указаниям Адмирала. //

Далее, так как издержки на содержание этих людей могут быть частично сокращены мероприятиями и способами, к которым обычно прибегают государи в иных случаях, то большей части трат можно было бы избежать. Для этого разумно было бы распорядиться, чтобы на прибывающих сюда кораблях привозились и продавались по умеренным ценам, помимо товаров, предназначенных для общего пользования, и лекарств, обувь и кожи для ее изготовления, рубахи, кафтаны, льняные ткани, штаны, ткани для пошивки одежды и иные товары, и в частности сухие фрукты, которые будут получать люди сверх рациона для сохранения здоровья. Все это здесь будет принято охотно и оплачено из жалованья, и если в Кастилии дело это будет поручено верным людям, которым дороги интересы Их Высочеств, можно будет сберечь изрядные суммы. Поэтому постарайтесь узнать, каково будет мнение Их Высочеств по этому поводу, и если им покажется, что все сказанное может оказаться полезным, тотчас же надо будет подобное осуществить.

// При снаряжении этой флотилии не поступать [так, как предлагается в мемориале]. Подождать, пока Адмирал не напишет об этом подробнее, и тогда приказать Хуану де Фонсеке и Химено де Бривьеске{30} подготовить все необходимое для осуществления этого предложения. //

Далее, скажите также Их Высочествам, что на смотре, который был проведен вчера, выяснилось, что у многих людей нет оружия. Я думаю, что частично это можно объяснить подменой людей, которая произошла в Севилье или в Порту, когда оставлены были имеющие оружие и взяты те люди, которые уплатили кое-что лицам, учинившим подмену. Поэтому было бы хорошо, если бы Их Высочества приказали отправить 200 кирас, 100 эспингард[29], 100 бальест[30] и большое количество военного снаряжения. Во всем этом мы испытываем нужду, и все полученное оружие необходимо раздать не имеющим его.

// Написать дону Хуану де Фонсеке, чтобы отправил оружие. //

Далее, так как некоторые мастеровые, прибывшие сюда, а именно каменщики и люди иных ремесел, женаты и имеют детей в Кастилии и желают, чтобы все заработанное ими выплачивалось женам или лицам, которым они могли бы высылать деньги для закупок предметов, в которых люди эти испытывают нужду, прошу Их Высочества положить им жалованье за их труды, поскольку служба их такова, что они должны быть обеспечены всем здесь.

// Их Высочества приказали Хуану де Фонсеке позаботиться об этом. //

Далее, кроме товаров, перечисленных в мемориалах, которые вы везете с собой и которые скреплены моей подписью, требуется как для здоровых, так и для больных приобрести на острове Мадере 50 бочек патоки, ибо патока — наилучшая и весьма полезная пища, а каждая бочка не должна стоить более двух дукатов, не считая тары. Поэтому было бы хорошо, если бы Их Высочества приказали, чтобы одна из каравелл захватила на пути к Эспаньоле патоку, а также десять ящиков сахара, в котором здесь большая нужда. А период между тем месяцем, когда пишется мемориал, и апрелем — наиболее подходящее время для закупки патоки и сахара по сходным ценам, и лучше будет, чтобы Их Высочества отдали приказ о закупке с таким расчетом, чтобы в Кастилии не знали, для чего товар предназначается.

// Пусть дон Хуан де Фонсека позаботится об этом. //

Далее, скажите Их Высочествам, что, хотя, по рассказам очевидцев, в реках содержится много золота, верно то, что родится оно не в реках, а в земле, а вода, проникая в места, где есть золото, переносит его вместе с песком. В числе открытых рек имеются большие и наряду с ними очень маленькие, более похожие на ключи, чем на реки, и воды в них всего на два пальца. Место, где родится золото, может быть легко открыто. И в соответствии с этим потребуются люди не только для промывки золота в песках, но и для того, чтобы извлекать его из земли, где оно более высокого качества и имеется в большем изобилии. Поэтому будет хорошо, если Их Высочества отправят сюда работников из числа тех, которые работали в Альмадене{31}, в ртутных рудниках, чтобы можно было добывать золото и тем и другим способом. И хотя от здешних людей много мы не ожидаем, все же мы надеемся, с помощью Божьей, как только они оправятся от болезней, получить добрую толику золота для отправки с первыми каравеллами, которые отсюда уйдут [в Кастилию].

// Необходимо позаботиться, чтобы все это было сделано ко времени отправки флотилии. Поэтому Их Высочества повелевают Хуану де Фонсеке тотчас же отправить рудокопов, которых можно будет заполучить для этой цели. Необходимо написать в Альмаден, чтобы там взяли наиболее искусных рудокопов и отправили их [к Адмиралу]. //

Далее, ходатайствуйте смиреннейшим образом от моего имени перед Их Высочествами, чтобы им угодно было отнестись с благосклонностью к Вильякорте, который, как Их Высочества уже знают, оказал им большие услуги в этом предприятии и притом с большой охотой. Насколько я знаю, он человек усердный и преданный службе Их Высочеств. Я буду считать, что мне оказали милость, если ему поручат дело, требующее доверия, а он способен подобное дело исполнить, проявляя при этом рвение и желание усердно служить.

Добивайтесь этого, и притом так, чтобы Вильякорта знал, что его труды, в которых я нуждаюсь и которые делаются для меня, вознаграждаются не без выгоды для него.

// Так будет сделано. //

Далее, упомянутые мосен Педро, Гаспар, Бельтран и другие, что остались здесь, прибыли как капитаны каравелл, а каравеллы эти ныне возвращаются обратно, и лица эти не получают жалованья. Но так как все они особы, которым поручаются дела важные и требующие особого доверия, не следует назначать им такое жалованье, как прочим лицам. От моего имени попросите Их Высочества определить, сколько надлежит платить упомянутым особам ежегодно или помесячно, так чтобы они служили Их Высочествам с наибольшей пользой.

// Ответ был уже дан выше. Но так как в том разделе, где шла речь об этом, говорилось, что они жалованье получают, Их Высочества повелевают, чтобы оно начислялось с того времени, когда они оставили свою капитанскую службу. //

Подписано в городе Изабелле в XXX день

января одна тысяча CCCCLXXXXIV.

(Перевод Я.М. Света)

Инструкция мосену Педро Маргариту

Копия, добросовестно и точно снятая с писанной на бумаге инструкции, которую весьма могущественный сеньор дон Христофор Колумб, главный Адмирал моря-океана, вице-король и бессменный правитель острова Сан-Сальвадор и всех прочих островов и материка Индий, как уже открытых, так и тех, что предстоит еще открыть, именем короля и королевы, наших государей, генерал-капитан моря, дал мосену Педро Маргариту.

Содержание же этой инструкции таково:

Во-первых, как только будут вам переданы Охедой упомянутые люди, примите их в таком состоянии, в каком привел их Охеда. И, приняв, распорядитесь подготовкой к бою таким образом, как вы сочтете необходимым, сообразно с положением в стране. Препоручите людей лицам, которые поведут их [в бой] и которых вы изберете и назначите капитанами. Лица же эти пусть служат королю и королеве, нашим государям, и подчиняются вам и исполняют все то, что вы им от имени Их Высочеств и от моего имени (в силу полномочий, что я имею от Их Высочеств) прикажете.

Далее, учтя опыт, который имеется у тех, кто ходил этой землей, и ради нее следует здесь указать некоторые меры, которые необходимо предпринять во что бы то ни стало: хотя вы и посетите другие провинции или местности, отличные от тех, которые стали уже известны, но обычаи и поведение здешних обитателей везде едины. Вам же я вменяю в обязанность придерживаться всего, что ниже изложено, и в случае необходимости вносить добавления сообразно тому, как вы сочтете нужным по условиям времени и места.

Первейшая же задача, о которой здесь пишется, заключается в следующем: вы должны со всеми вашими людьми обойти остров и разузнать о его областях, людях и землях и о том, что имеется в этих землях, и особенно в области Сибао, потому что необходимо обо всем этом самым обстоятельным образом известить короля и королеву — наших государей, и вы должны послать этих людей отсюда, из этого города[31], обеспечив их всем необходимым.

Во-первых, отсюда отправьте 16 всадников и 250 пеших воинов, вооруженных мечами и луками, 100 воинов с эспингардами и 20 мастеровых. Этих людей разделите на 3 отряда: один оставьте для себя, два других передайте лицам, которые, по вашему мнению, будут в наибольшей степени соответствовать возлагаемой на них обязанности. Каждому из них выделите такое количество людей, какое вы считаете нужным.

Главное, что вы должны помнить: оберегайте индейцев и старайтесь не причинять им зла и ущерба и не брать у них ничего против их желания. Более того — пусть принимают индейцев с почетом и пусть будут они уверены в своей безопасности, и подобное поведение должно быть неизменным.

И так как на пути, которым я шел в Сибао, случалось, что индейцы похищали у нас кое-что (и я наказывал их), должны и вы, если окажется, что один из них что-либо украдет, покарать провинившегося, отрубив ему нос и уши, потому что именно эти части тела невозможно скрыть.

Таким образом можно будет обезопасить меновой торг со всеми обитателями этого острова, другие же индейцы поймут, что подобное наказание ждет всякого, кто что-либо похитит, и что к добрым людям приказано относиться хорошо, а дурных людей — наказывать{32}.

Так как ныне люди не смогут взять с собой количество кастильских припасов, каковое необходимо иметь с собой на все время похода, с ними должны пойти [пропуск в тексте оригинала] которые возьмут с собой товары для мены: четки, погремушки и другие вещи, и в силу этой инструкции надлежит этими товарами оплачивать хлеб и провизию, которую удастся купить. При этом надлежит установить день и место, куда индейцы будут приносить съестные припасы, а весь меновой торг должен вестись в присутствии лица, исполняющего обязанности представителя главных контадоров, с тем чтобы ведомы были мера и счет всему.

Кроме того, вы должны дать 25 человек Риаге{33}, если только я не выделю ему этих людей до своего отъезда, и ему поручается выйти в поход вместе со всеми тремя [отрядами], чтобы обеспечивать продовольствием все войско, дабы никто, какой бы он ни занимал пост и каково бы ни было его положение, не смел вступать в меновой торг с индейцами и причинять им две тысячи обид. А подобный поступок противен воле и интересам короля и королевы — наших государей, потому что Их Высочества больше всего пекутся о спасении этих людей и о том, чтобы стали они христианами и чтобы получали [короли] все богатства, которые отсюда можно извлечь. И для этого предусматриваются все перечисленные меры, и вы должны поступать так, чтобы удовлетворить каждого индейца, согласно приказаниям Их Высочеств, и платить за все, что приобретается в пищу, и за прочие товары, как вы сочтете необходимым.

А если случайно не удастся найти съестные припасы за плату, которую вы, мосен Педро, установите, отбирайте у индейцев необходимую провизию наидостойнейшим образом так, чтобы они оставались довольны.

Что касается Каонабо, то весьма желательно со всем тщанием позаботиться о способах, какими можно будет захватить его в наши руки. А для этого вы должны вести себя по отношению к нему согласно моей воле и отправить к Каонабо посла в сопровождении 10 наиболее расторопных человек, какие только найдутся, с подарками, которые доставят ему эти люди. А они должны также принести Каонабо товары для мены, порадовать его и показать, что им доставляет удовольствие дружба с ним. Им надлежит сказать, что Каонабо будут отправлены и другие вещи и что он должен послать нам золото. При этом следует ему напомнить, что вы находитесь поблизости с большим отрядом и имеете в распоряжении множество людей, и что каждый день прибывает к вам пополнение, и что я всегда буду давать Каонабо все, что привозится из Кастилии. И так следует соблазнять его на словах с тем, чтобы установить с ним дружбу и легче овладеть им. И вы не должны выступать против Каонабо со всеми своими людьми, а сперва отправить к нему Контрераса с десятью спутниками{34}.

А когда эти люди явятся туда, где вы будете находиться, и вы их опросите, тогда можно будет отправить к Каонабо новые партии людей, чтобы он уверился в христианах, не питал подозрений и не думал, что они собираются причинить ему зло.

А затем уж надо будет найти наилучший способ для захвата Каонабо — такой, какой покажется вам наиболее удобным, использовав при этом его мнимую дружбу с Контрерасом. Контрерасу вы поручите исполнить все, ему порученное, присовокупив к этому, чтобы он не нарушал ваших инструкций.

Способ, который следует применить, чтобы захватить Каонабо, должен быть таков. Пусть упомянутый Контрерас постарается побольше общаться с Каонабо и использует случай, когда Каонабо отправится на переговоры с вами, ибо таким образом легче будет захватить его в плен. А так как он ходит нагой и в таком виде задержать его трудно (ведь стоит ему только вырваться и пуститься в бегство — и нельзя будет ни увидеть, ни поймать его, потому что приноровится он к местности), то подарите ему рубаху и головной убор и заставьте его надеть то и другое, а также дайте ему капюшон, пояс и тогу, и тогда сможете поймать его, и он не убежит от вас. Вы должны также захватить его братьев, которые выйдут вместе с ним. Если же случится так, что Каонабо не в состоянии будет отправиться к вам и быть с вами, примените иной способ. Пойдите к нему сами, но сперва вышлите вперед Контрераса с тем, чтобы он повидался с Каонабо до вашего прибытия и успокоил его, заверив, что вы идете к нему, желая закрепить с ним дружбу. Ибо, видя, что вы идете с большим количеством людей, Каонабо может заподозрить недоброе и постарается укрыться в горах.

Все это я предоставляю, однако, на ваше усмотрение, и вы должны поступать так, как покажется вам лучше. Далее, вы должны премного заботиться о том, чтобы все подчинялись вашим решениям и чтобы нарушивший ваши приказания был примерно наказан, потому что, если поведется иначе, люди могут выйти из повиновения, и тогда рассеется все войско, и вы не сможете пользоваться им, и будет причиняться ущерб индейцам.

А индейцы, видя что [люди ваши] столь распущенны и непокорны, воспользуются этим, и хотя они и трусливы, но не пощадят никого из чистого страха и, нападая на группы в два-три человека, наберутся, пожалуй, достаточной смелости, чтобы истреблять ваших людей.

И поэтому, а также и по другим причинам вы должны во всем быть послушны мне и требовать, чтобы выполняли все, что вы прикажете, и чтобы никто не смел ослушаться ваших распоряжений. Предупреждайте всех, что трусливые люди — самые дурные, так как они никогда не щадят ничьей жизни. Поэтому, если встретят индейцы двух или трех отбившихся от рук христиан, неудивительно будет, если они убьют их.

Далее, вы должны с помощью Божьей обойти много земель. Хорошо будет повсеместно, где бы вы ни появлялись, на всех дорогах и тропах, устанавливать высокие кресты и столбы, а также воздвигать кресты на деревьях и в иных местах, которые вы сочтете для этой цели удобными, и так, чтобы они не могли свалиться. Делать же это следует непременно, так как, хвала Богу, земля принадлежит христианам, и вы должны поступать так, чтобы память о том сохранилась навечно. Прикажите также вырезать на высоких и больших деревьях имена Их Высочеств…[32]

Дана в городе Изабелле, на острове Изабелла, в Индиях,

IX апреля, года от Рождества нашего Спасителя Иисуса Христа одна тысяча CCCCLXXXXIV.

(Перевод Я.М. Света)

Письмо Католическим королям Изабелле и Фердинанду о результатах третьего путешествия

Светлейшие, высочайшие и всемогущие владыки, король и королева, наши государи.

Святая Троица подвигла Ваши Высочества на это предприятие в Индиях и по своей бесконечной милости сподобила меня стать посланцем своим, и я явился пред королевские очи, к Их Высочествам, как к высочайшим христианским повелителям, столь усердным в делах веры и ее распространения.

Люди, которым надлежало заниматься этим, считали сие дело невозможным и выше всего ценили блага фортуны, возлагая на них свои упования. Я же провел шесть или семь лет в великих заботах{35}, доказывая любыми способами, какую великую пользу можно принести Господу нашему этим предприятием, распространив святое имя Его среди стольких народов. Оно же послужило бы к упрочению величия, доброй славы и памяти могучих государей. Должно было также говорить и о преходящих благах мирских, предвозвещенных в сочинениях столь многих мудрецов, заслуживающих веры и сложивших истории, в коих говорится о том, какие великие богатства имеются в тех краях.

Точно так же должно было привести слова и мнения тех, кто описывал Землю. В конце концов, Ваши Высочества решили, что предприятие это должно быть осуществлено. Тем самым они проявили величие своего сердца, какое обычно для них во всяком крупном деле; меж тем как все те, кто были прикосновенны к этому и слушали мои рассуждения, единодушно поднимали меня на смех, исключая двух монахов, которые неизменно меня поддерживали{36}. И хотя испытывал я чувство досады, все же был уверен я в том, что дело это к чему-нибудь приведет, и в подобной уверенности я продолжаю оставаться и поныне, ибо, воистину, все быстротечно, кроме слова Господнего, и исполнится реченное Им. А Он ясно говорит в различных местах Писания, что Испания будет споспешествовать прославлению Его святого имени{37}.

И я пустился в путь во имя Святой Троицы и возвратился весьма скоро, имея на руках свидетельство истинности того, о чем я говорил ранее. Ваши Высочества вновь отправили меня в путь. И за короткое время, я говорю не [пропуск в тексте письма] по милосердию Господнему я открыл 333 лиги побережья материка, предел востока и 700 крупных островов{38}, не считая тех, что уже были открыты в первом плавании.

Я обошел кругом остров Эспаньолу, который по величине превосходит Испанию; на острове же этом людей без числа, и все они будут платить подати.

Тогда-то и зародилась клеветническая молва и стремление умалить это предприятие{39} по той причине, что я сразу же не отправил груженных золотом кораблей, но при этом не хотели считаться с краткостью времени и с многочисленными помехами, мною уже упомянутыми. И, то ли за грехи мои, то ли ради грядущего спасения моего, от меня отвратились и чинили мне препятствия во всем, что бы я ни сказал и о чем бы я ни просил.

По этой причине решил я возвратиться к Вашим Высочествам, чтобы выразить свое недоумение по поводу всего этого и доказать разумность всего совершенного мною.

И я поведал Вашим Высочествам о народах, которые я видел, и о том, как много душ могут обрести спасение. И я привез с собой обязательства жителей Эспаньолы, согласно коим они должны платить подати и считать Вас своими королями и повелителями. Привез я Вашим Высочествам достаточно доказательств наличия залежей золота, в частности большие самородки и зерна золота, а также образцы меди, и доставил я столь великое множество различных сортов пряностей, что описание их отняло бы слишком много времени.

Я поведал Вашим Высочествам также о красящем дереве, которое растет в той стороне, и о бесчисленном множестве иных вещей. Все это, однако, оказалось бесполезным и не удержало тех, которые возымели желание и в действительности стали возводить хулу на это предприятие. Не помогло также и то, что я говорил о служении Господу Богу в деле спасения стольких душ и о том, что это послужит такому возвышению Вашего Величия, какого никогда еще не достигал ни один государь, ибо труд и затраты направлены как на мирские, так и на духовные нужды, и что по истечении времени Испания неизбежно извлечет из сего большую для себя выгоду. Убедительные свидетельства имеются о том во всем написанном об этих краях, а стало быть, и все прочее осуществится в дальнейшем. Тщетны были также мои указания на деяния великих государей, клонившиеся к увеличению их славы, как, например, Соломона, отправившего людей на восток, дабы они увидели гору Сопору{40}, около которой Соломоновы суда стояли три года, гора же эта ныне находится во владении Ваших Высочеств на Эспаньоле; или Александра, который отправил послов на остров Тапробану[33], в Индиях, желая узнать о тамошнем способе правления; или цезаря Нерона, который желал исследовать истоки Нила и дознаться, почему полноводна эта река летом, когда реки обычно мелеют; и на другие многочисленные подвиги, которые совершали государи, коим дано было их свершить. Бесполезно было также говорить им о том, что я никогда не читал, будто государи Кастилии приобретали земли вне ее пределов; эта же земля совсем не тот мир, в котором с большими трудностями подвизались римляне, Александр и греки, стремясь завладеть им, а совсем другой; что в наше время короли Португалии проявили столько отваги, что проникли в Гвинею, обследовали всю страну и истратили при этом так много золота и потеряли столько людей, что, если счесть все население королевства, окажется, что около половины его погибло в Гвинее, и тем не менее они будут продолжать это дело, пока не добьются того, на что рассчитывали. И все это они начали в давние времена, и сперва [предприятие их] мало что им давало; они точно так же отважились совершить завоевания в Африке и продолжают свои походы на Сеуту, Танжер, Арсилью и Алькасар{41} и непрерывно воюют с маврами.

Все это было сопряжено с великими издержками и предпринималось лишь ради того, чтобы возвеличить дело государей, послужить Богу и расширить пределы своих владений.

Чем больше я говорил, тем сильнее опорочивали сказанное мною и отвращались от меня, невзирая на то, каким благом оно [мое предприятие] являлось в глазах всего света и с какой благожелательностью судят о Ваших Высочествах все христиане, за то, что Вы предприняли это дело, и нет такого человека, будь он стар или млад, который не желал бы получить вести о нем.

Ваши Высочества внушили мне бодрость, сказав, чтобы я не беспокоился напрасно, ибо не придавали они ни значения, ни веры тем, кто поносил мое предприятие.

И пустился я в путь во имя Святейшей Троицы в среду, 30 мая, из города Сан-Лукар[34], крайне утомленный путешествием, ибо, когда я покидал Индии, я надеялся на отдых, а меж тем заботы мои удвоились. Я направился к острову Мадейре не обычным путем, дабы избежать неприятностей, которые могли произойти при встрече с французской флотилией{42}, подстерегавшей меня у мыса Сан-Висенте. От Мадейры я пошел к Канарским островам, а оттуда отправился с одним кораблем и двумя каравеллами. Остальные корабли я послал прямым путем в Индию, к острову Эспаньоле, а сам направился к югу, намереваясь достичь линии экватора и далее следовать к западу до тех пор, пока остров Эспаньола не останется к северу от меня. Прибыв на острова Зеленого Мыса (название это ложное, ибо я не увидел на них ни клочка зелени, все же обитатели этих островов были больны, так что я решил не задерживаться здесь), я поплыл к юго-западу и прошел 480 миль, или 120 лиг, до того места, где с наступлением ночи Полярная звезда была в 5 градусах. Здесь ветер стих и начался такой великий зной, что мне казалось — сгорят и корабли, и люди на них. Все сразу впали в такое смутное состояние, что не нашлось человека, который решился бы спуститься под палубу, чтобы взять посуду для воды или пищу. Жара эта стояла восемь дней. В первый день было ясно, а в течение семи последующих дней лил дождь и небо было покрыто тучами. И все же облегчение наступило. Уверен, что если бы и в эти дни светило солнце, так же, как и в первый день, уж наверняка мы все не избежали бы гибели. Вспоминаю, что всякий раз, когда, плавая к Индиям, я отходил на сто лиг к западу от Азорских островов, замечал я перемену температуры, и так на всем пути от севера к югу. И я решил, в случае если Господу Богу угодно будет даровать мне ветер и добрую погоду, чтобы можно было покинуть места, где я находился, не отклоняться более к югу и не возвращаться назад, а плыть на запад до тех пор, пока я не достигну мест с той же температурой, какая была во время моего плавания на параллели Канарских островов. И если бы действительно так и случилось, то тогда я мог бы идти дальше к югу. Богу угодно было по истечении этих восьми дней послать мне благоприятный восточный ветер; я проследовал на запад, но не решился отклониться вниз к югу, потому что заметил огромнейшие перемены в небе и в звездах, температура же оставалась прежняя{43}. Тогда я принял решение следовать все время прямо на запад на линии Сьерра-Леоне[35], намереваясь не менять избранного направления до тех мест, где, как я думал, будет обнаружена земля, и там исправить повреждения на кораблях и пополнить, если окажется возможным, запасы провизии и взять воду, которой у нас не было.

По прошествии же 17 дней, в течение которых, благодаря Господу, ветер был благоприятным для плавания, во вторник, 31 июня, в полдень показалась земля. Я же ожидал встретить ее накануне, в понедельник, и к ней держал путь, но на восходе солнца из-за недостатка воды, которая вся вышла, решил идти к островам Каннибалов и принял это направление. И так как Его Божественное Величество всегда проявляло свое милосердие ко мне, случилось и на этот раз, что один из матросов, поднявшись на гавию[36], увидел на западе три горы, одна около другой. Мы возгласили Salve Regina и совершили другие моления и премного благодарностей вознесли нашему Господу. После этого я свернул с пути, которым шел к северу, и направился к земле, к которой подошел в час вечерни у мыса, названного мною Галеа, острову же я дал имя Тринидад[37]. Там оказалась гавань, которая была бы очень хорошей, если бы оказалась она глубокой, находились дома и люди и прелестные на вид земли, столь же красивые и зеленые, как сады Валенсии в марте. Я был огорчен тем, что мне не удалось войти в бухту, и пошел вдоль берега этой земли к западу. Пройдя пять лиг, я нашел место, где было глубоко, и бросил там якорь. На другой день я отправился тем же путем в поисках гавани, где можно было бы исправить повреждения на кораблях, взять воду и пополнить запасы зерна и продовольствия. Здесь я взял бочку воды и затем прошел до одного мыса, где нашел убежище, защищенное от восточных ветров, и нужную глубину. Я приказал бросить якорь, привести в порядок бочки и заготовить воду и дрова. Людям разрешено было сойти на берег и отдохнуть, ибо они утомлены были за время долгого пути… Мыс этот назвал я Песчаным (Arenal)[38]. Я обнаружил, что весь берег тут был истоптан животными, которые оставляли следы, подобные козьим. И хотя этих животных, по-видимому, было тут много, обнаружено было только одно, уже околевшее.

На следующий день с востока прибыло большое каноэ, в котором было 24 человека, все юноши, хорошо вооруженные луками, стрелами и деревянными щитами. Как я уже говорил, они были молоды и хорошо сложены, кожей не черны, белее всех, кого я видел в Индиях, стройны и телом красивы. Волосы у них длинные и мягкие, остриженные по кастильскому обычаю, а головы повязаны платками из хорошо обработанной разноцветной (пестрой) хлопчатой пряжи. Думаю, что это были мавританские шарфы (альмайсары)[39]. Некоторые были опоясаны этими платками и прикрывались ими вместо штанов. Люди на каноэ заговорили с нами, когда находились еще на далеком расстоянии от кораблей. Никто — ни я, ни мои спутники не могли понять их, и единственно, что я сделал, — это приказал им знаками приблизиться к нам. На это ушло более двух часов; то они приближались к нам, то отклонялись в сторону. Я приказал показать им тазы и другие блестящие вещи, чтобы возбудить их любопытство и заставить подойти к кораблям; по прошествии довольно значительного времени они подплыли на расстояние более близкое, чем на котором держались до сих пор. Мне не терпелось вступить с ними в переговоры, и у меня не было ничего, что можно было бы показать им и побудить их подойти к кораблям. Поэтому я распорядился вынести на кормовую башенку тамбурин и приказал молодым матросам плясать, полагая, что люди в каноэ пожелают посмотреть вблизи на празднество. Но, как только они услышали музыку и увидели танцующих, все они оставили весла, взяли в руки луки и стали их натягивать, и затем, прикрываясь щитами, принялись осыпать нас стрелами. Музыка и танцы прекратились, и я приказал разрядить по ним арбалеты. Они отплыли, направившись быстрым ходом к другой каравелле, и внезапно появились под ее кормой. Пилот этой каравеллы сблизился с каноэ, дал шапку и куртку одному из находившихся в каноэ людей, как казалось ему — старейшине, и договорился, что будет вести с ними переговоры на берегу, куда они и направились на каноэ, ожидая его приезда. Но пилот не желал высаживаться на берег без моего разрешения; они же, увидев, что он направляется на лодке к моему судну, вновь сели в каноэ и ушли прочь. Больше мы не видели ни этих людей, ни других с этого острова.

Когда же я подошел к Песчаному мысу, то убедился, что остров Тринидад отделяется от земли Грасия (Благодать) проливом шириной в две лиги, который тянется с запада на восток; и для того, чтобы пройти к северу, необходимо было войти в этот пролив. Там были явные признаки течений, и оттуда доносился до нас сильный рев{44}.

Я решил, что здесь находится полоса отмелей и подводных камней, вследствие чего нельзя будет проникнуть в пролив.

А за этой линией была вторая и третья, и доносился оттуда шум, подобный рокоту морской воды, разбивающейся о скалы.

Я стал на якорь у Песчаного мыса, вне этого пролива, и увидел, что вода течет в нем с востока на запад с такой же скоростью, как и в Гвадалквивире во время половодья, и так днем и ночью, ввиду чего я решил, что невозможно из-за течения возвратиться этим проливом назад, ни пройти им вперед из-за мелей. Поздно ночью, находясь на борту корабля, я услыхал ужасный рокот, доносившийся с юга. Продолжая наблюдать, я увидел, как с запада на восток море поднимается наподобие холма высотой с корабль и все более и более приближается ко мне.

Поверху же по направлению к кораблю с шумом и рокотом шла волна с такой же буйной стремительностью и яростью, с какой шли в проливе другие течения, и я был весь охвачен страхом, опасаясь, как бы она не опрокинула корабль, когда обрушится на него. Но она прошла мимо и достигла входа в пролив, где долго удерживалось волнение.

На следующий день я отправил лодки, чтобы измерить глубину, и обнаружил, что в самом мелком месте пролив имел глубину в 6 или 7 локтей; постоянные течения шли в этом проливе в обе стороны — к входу и выходу из него. Господу нашему угодно было послать мне попутный ветер. Я вступил в глубь пролива, где обнаружил спокойные воды. Случайно зачерпнув воду, я нашел, что она пресная. Я плыл на север, пока не дошел до высокой горы, что расположена на расстоянии 20 лиг от Песчаного мыса.

Там имеются два высоких мыса: один — в восточной части — относится к острову Тринидад, и другой — на западе — к земле, которую я назвал Грасия. Там пролив сделался очень узким{45}, значительно уже, чем у Песчаного мыса, и течение также шло в двух направлениях, и вода бурлила с такой же силой, как и у берегов этого мыса. И точно так же вода в море была пресная. До сих пор я не имел еще бесед ни с одним из обитателей этих земель, чего я желал очень сильно. Ради этого я направился вдоль берега этой земли к западу; и чем дальше я продвигался, тем все более пресной и вкусной становилась вода.

Пройдя большое расстояние, я вступил в местность, где земли, как мне показалось, были возделаны, и, став на якорь, отправил на берег лодки. Обнаружив, что местные жители лишь недавно ушли отсюда и что вся гора кишела обезьянами, мои люди вернулись на судно.

Так как эта местность была гористая, то мне показалось, что далее к западу находится низменность, и поэтому там могли находиться люди. Я приказал поднять якорь и направился вдоль берега и оконечности горы и там в устье одной реки стал на якорь. Тотчас же явилось множество людей, они сказали мне, что земля эта называется Пария и что далее к западу она населена гуще. Я захватил с собою четырех туземцев и направился к западу. Пройдя в этом направлении еще 8 лиг, близ мыса, которому я дал название мыса Иглы (Punta de Aguja), нашел я прекраснейшие на свете и густонаселенные земли. Я прибыл туда в час заутрени и, видя, как зелена и хороша эта местность, решил стать здесь на якорь и свести знакомство с туземцами, которые тотчас же приплыли к кораблю на каноэ и от имени своего короля попросили меня высадиться на берег. Когда же они увидели, что я отношусь к ним безучастно, они стали подходить к кораблям на бесчисленном множестве каноэ, и у многих висели на груди большие куски золота, а у некоторых к рукам привязаны были жемчужины. Я очень обрадовался, увидев эти предметы, и приложил немало стараний, чтобы дознаться, где они их добывают. Они сказали мне, что жемчуг добывается здесь{46}, именно в северной части этой земли.

Я хотел задержаться в этих местах, но съестные припасы, которые я вез с собой, — хлеб, вино и мясо — все то, что предназначено было для моих людей и что я собрал с таким большим трудом, могли прийти в негодность; поэтому я стремился только к тому, чтобы поскорее найти для них сохранное место, и ничто, следовательно, не могло бы меня задержать. Я попытался добыть жемчуг и послал для этой цели на берег лодки.

Народа здесь много, все хороши на вид, цвет кожи у них такой же, как у людей, которые встречались ранее, и они весьма общительны. Наши люди, отправившиеся на берег, нашли, что они очень расположены к нам. Они приняли моих людей с большим радушием.

Как только наши лодки подошли к берегу, явилось двое старейшин со всем народом. Вероятно, один из них был отец, а другой его сын. Гостей провели к большому дому с двускатной крышей, причем этот дом не был круглым, наподобие лагерной палатки, как другие дома. В доме было множество сидений, на которых усадили гостей, на других уселись хозяева. Принесли хлеб, и различные плоды, и вино разных сортов — белое и красное{47}, но не виноградное, а плодовое, из плодов двух видов, а один сорт вина приготовлялся, видимо, из маиса, растения, что дает колос, подобно пшенице, и которое я привез в Кастилию. Теперь в Кастилии много маиса. По-видимому, маисовое вино считается наилучшим, и так оно здесь и расценивается. Все мужчины собрались вместе, в одном углу, тогда как женщины находились в другом. Хозяева и гости испытывали большое огорчение оттого, что не понимали друг друга: они не могли спросить нас о нашей родине, наши же люди не могли ничего узнать об их земле. После того как попотчевали их в доме самого старого индейца, молодой проводил гостей в свой дом, где приготовлено было такое же угощение.

Затем наши люди сели в лодки и вернулись на корабль, а я тотчас же поднял якорь, ибо спешил спасти запасы продовольствия, которые подвергались порче и которые собрал с таким большим трудом; беспокоился я также и о собственном здоровье, ибо от бессонницы я стал слаб глазами. Хотя на протяжении длительного путешествия, во время которого я открыл материк{48}, я провел без сна тридцать три дня, мое зрение все же не пострадало так сильно, и не наполнялись мои глаза кровью, и не испытывал я таких мук, как ныне.

Туземцы, как я уже говорил, красиво сложены, высокого роста, изящны в движениях, волосы у них длинные и мягкие, а головы повязаны красивыми шарфами, которые, как я уже упоминал, издали похожи на шелковые альмайсары. Иные подпоясываются этими шарфами и прикрываются ими вместо штанов — как мужчины, так и женщины. Цветом кожи люди эти белее всех ранее встречавшихся мне обитателей Индий. У всех, по обычаю этой страны, на груди и на руках украшения, а у некоторых подвешены на груди куски золота. Их каноэ очень большие и сооружены лучше, чем те, которые встречаются в других местах, и легче в ходу. На каждом из них посредине — помещение, вроде комнаты, в котором я видел именитых людей с их женами. Я назвал эту местность Сады (Los Jardines), ибо она вполне соответствует этому имени. Я пытался узнать, где добывается здесь золото, и все указывали на соседнюю землю, лежащую неподалеку к западу, на возвышенности. Но все уговаривали меня не ходить в ту сторону, ибо там поедали людей, я понял, что в тех местах живут каннибалы, такие же, как и прочие людоеды. Впоследствии я пришел к выводу, что туземцы говорили так потому, что в том краю водились хищные звери. Я спросил их также, где они добывают жемчуг, и они указали мне на запад и на север, за пределы той страны, в которой они проживают. Я не стал проверять эти указания, ибо одолевали меня заботы о продовольствии и болен я был глазами; к тому же мой большой корабль не был приспособлен для подобного плавания.

А так как времени было мало, я использовал его для расспросов; затем все вернулись на корабль, так как наступил уже час вечерни. Я приказал поднять якоря и направился на запад.

В том же направлении я шел и на следующий день, будучи уверен, что, пока я не дошел до места, где глубина была больше трех локтей, я иду вдоль берега острова и что так можно прийти к северу. Поэтому я направил вперед легкую каравеллу, желая убедиться, имеется ли выход в море или он чем-либо загражден. Так я прошел значительный путь, пока не добрался до очень большого залива, в котором, как оказалось, были четыре бухты средней величины, и в одну из них впадала огромнейшая река[40]. Глубина [в реке] везде была пять локтей, вода пресная, и текла она в огромном количестве. Никогда еще не пил я воды подобной этой.

Я был крайне огорчен, потому что видел, что нельзя выйти из залива, следуя в северном, южном или западном направлениях — со всех сторон меня окружала земля. Поэтому я поднял якоря и повернул назад, чтобы выйти на север через проход, о котором я говорил выше[41], но я не мог возвратиться к селению, где ранее останавливался, из-за течений, которые заставляли меня отклоняться от намеченного пути.

И у каждого мыса я находил пресную и светлую воду, которая относила меня стремительно к востоку, к двум проходам, о которых я уже упоминал. И тут я догадался, что сталкивающиеся между собой высокие волны, которые врывались с таким сильным ревом в эти проходы, вызывались борьбой соленой и пресной воды. Пресная выталкивала соленую, не давая ей войти, а соленая не позволяла выйти пресной.

И я предположил, что там, где ныне расположены эти два прохода, некогда была сплошная суша, соединявшая остров Тринидад с землей Грасия, как то могут усмотреть Ваши Высочества из рисунка, который я вам посылаю с этой запиской. Я вышел из северного прохода и обнаружил при этом, что пресная вода всегда побеждала, а когда, благодаря силе ветра, я проходил в море, то, попав на высокую волну, я убедился, что внутри течения были струи пресной воды, а по краям его шла вода соленая.

Во время плавания из Испании в Индии я обнаружил, что сразу же после того, как пройдено было 100 лиг к западу от Азорских островов, наступили величайшие перемены в небе, в звездах, в температуре воздуха и морской воды. Я приложил много стараний, чтобы проверить это наблюдение. Оказалось, что тотчас же после того, как пройдены были 100 лиг от упомянутых островов, стрелки компаса, которые до того отклонялись к северо-востоку, стали отклоняться на целую четверть к северо-западу, так что, достигая этой линии, совершаешь переход, подобный переходу через горную гряду. Точно так же обнаружил я, что в море здесь было много травы, похожей на веточки сосны и обремененной плодами, напоминающими чечевицу. И трава эта настолько густая, что во время плавания я подумал было, что вступил в полосу мелей и что корабли сядут на мель. До того же как была достигнута эта линия, я нигде не встречал ни одной травинки. Я установил также, что за упомянутой линией море было спокойно и даже при сильных ветрах никогда не волновалось. И я нашел, что за этой линией, в западном направлении, температура воздуха становится умеренной и не изменяется ни зимой, ни летом. Находясь там, я заметил, что Полярная звезда описывает окружность в 5 градусов по диаметру. Когда Стражницы[42] (Las Guardas) находятся по правую руку, Полярная звезда занимает самое низкое положение и постепенно поднимается по мере того, как достигает левой руки; и тогда находится в 5 градусах, а затем снова понижается, пока не возвращается к правой руке.

Теперь я прошел от Испании к острову Мадейре, а оттуда к Канарским островам, а от них к островам Зеленого Мыса, откуда я направился к югу, чтобы достичь линии экватора, как я уже о том говорил. Когда же я дошел до места, которое находилось прямо на параллели Сьерра-Леоне в Гвинее, меня застиг такой сильный зной, и солнечные лучи стали жечь с такой силой, что казалось, будто они спалят нас, и, несмотря на дождь и пасмурное небо, я чувствовал, что изнемогаю; наконец, Господу Богу угодно было послать попутный ветер, и я возрадовался и поплыл к западу в надежде найти перемену в температуре после того, как доберусь до линии, о которой я уже говорил. Как только я подошел непосредственно к этой линии, я обнаружил, что температура воздуха стала весьма умеренной и мягкость воздуха возрастала по мере того, как я продвигался все дальше и дальше вперед. Однако положение звезд не соответствовало этой перемене. Я заметил, что с наступлением ночи Полярная звезда находилась на высоте 5 градусов, а Стражницы прямо над головой, в полночь Полярная звезда была на высоте 10 градусов, на рассвете же, когда Стражницы находились в ногах, она была на высоте 15 градусов.

Подобно воздуху, изменилось также и море, которое стало спокойным, но в нем появились травы. Перемена в положении Полярной звезды вызвала во мне немалое удивление, и поэтому в течение многих ночей я с большим рвением определял квадрантом ее высоту и каждый раз убеждался, что свинец и нить падают в одну точку.

Я считаю это явление чем-то небывалым (cosa nueva), но возможно, случается и так, что небо может за короткое время подвергаться значительным переменам.

Я не раз читал, что мир — суша и вода — имеет форму шара, и авторитетные мнения и опыты Птолемея{49} и других, писавших об этом, подтверждают и доказывают подобное. И о том же свидетельствуют и лунные затмения и другие небесные явления от запада к востоку, а также восхождение Полярной звезды от севера к югу.

Теперь же, как я уже о том сказал, наблюдались столь великие несоответствия, что я вынужден заключить, что Земля не круглая и не имеет той формы, которая ей приписывается, а похожа на грушу совершенно округлую, за исключением того места, откуда отходит черенок: здесь Земля имеет возвышение, и похожа она на совершенно круглый мяч, на котором в одном месте наложено нечто вроде соска женской груди. Эта часть подобна поверхности груши близ черенка и наиболее возвышенна и наиболее близка к небу, и располагается она ниже линии экватора в океаническом море, у предела востока (я называю пределом востока место, где кончаются все земли и острова). В подтверждение же этого можно привести все доводы, о которых речь шла выше, когда описывалась линия, проходящая с севера на юг в 100 лигах к западу от Азорских островов. При переходе через нее корабли, идущие на запад, постепенно поднимаются к небу, и тогда температура становится умереннее, и по этой причине изменяется также положение стрелки компаса на целую четверть ветра. По мере продвижения вперед и подъема стрелки все более отклоняются к северо-западу, и этот подъем вызывает нарушения в круговом ходе Полярной звезды и Стражниц. Чем ближе я подходил к экватору, тем выше они поднимались и тем больше изменений наблюдалось в положении звезд и кругов, что они описывают.

Птолемей и другие описавшие этот мир ученые полагали, что он шарообразен, и считали, что это полушарие так же округло, как и то, на котором они находились. Центр же последнего они помещали{50} на острове Арин, который расположен ниже линии экватора, между Аравийским и Персидским заливами, и круг проводили через мыс Сан-Висенте в Португалии и далее к западу, к востоку же через Кангару и Серес. Я не спорю против того, что это полушарие, как утверждают ученые, шаровидно, но я заявляю, что другое полушарие, как я уже отмечал, представляет собой половинку круглой груши, у черенка которой имеется возвышение, подобное соску женской груди, наложенному на поверхность мяча.

Об этой же половине ни Птолемей, ни прочие, кто описывал мир, не знали ничего, и была она им совершенно неизвестна.

Они основывали свои суждения на знакомстве с тем полушарием, на котором они жили, считая его, как я уже это говорил, шаровидным.

Ныне же, когда Ваши Высочества повелели совершать плавания и вести поиски и открытия, все это выявилось наинагляднейшим образом; ибо, находясь в этом плавании, в 20 градусах к северу от линии экватора, я был на параллели Аргина[43] и тех земель, где люди черны и земля весьма опаленная. А когда я пришел к островам Зеленого Мыса, нашел я там людей еще более черных, и заметно, что чем далее спускаешься к югу, тем более черной становится кожа у местных жителей; а на линии Сьерра-Леоне, где я побывал и где Полярная заезда стояла надо мной на высоте 5 градусов, люди черны до последней степени, и чем далее я плыл к западу, тем сильнее и сильнее становился зной. Лишь пройдя линию, о которой я говорил, я обнаружил изменение температуры, и притом столь значительное, что когда я достиг острова Тринидад, над которым с наступлением ночи Полярная звезда также стоит на высоте 5 градусов, то и на этом острове, и на земле Грасия стояла мягчайшая погода, а земля и деревья были такие же прекрасные и зеленые, как в садах Валенсии в апреле. И люди там хорошего сложения и цветом кожи белее, чем все, которые встречались мне до сих пор в Индиях, и волосы у них более длинные и гладкие. Они и умнее и способнее всех других обитателей Индий и притом не трусливы. Солнце тогда стояло в созвездии Девы, прямо над нашими и их головами. Все же это происходит оттого, что здесь господствует мягчайший климат, а этот климат, в свою очередь, вызывается тем, что места эти наивысочайшие в мире и наиболее близки к небу.

Итак, я утверждаю, что Земля не шарообразна, но что она имеет особую форму, которую я описал выше и которой отличается именно это полушарие, куда входят Индии и море-океан, и оконечность ее выпуклости расположена ниже линии экватора. Это положение объясняется тем, что когда Господь Бог наш сотворил Солнце, оно находилось на краю востока, так что первый свет появился с востока, оттуда, где Земля достигает наибольшей высоты.

И хотя Аристотель полагает{51}, что антарктический полюс или земли, ниже лежащие, самые высокие в мире и наиболее близки к небу, другие мудрецы оспаривают это утверждение, заявляя, что такие земли находятся у арктического полюса.

А из их рассуждений вытекает, что одна из частей этого мира должна быть более величественной и находится ближе к небу, чем другая, однако же они не считают, что эти места лежат ниже линии экватора в соответствии с тем, как я говорил, и в этом я не вижу ничего удивительного, ибо о южном полушарии у них не имелось достоверных сведений, а лишь смутное представление и одни догадки. Ибо доныне никто еще не ходил и не был отправляем туда на поиски, и только теперь Ваши Высочества повелели приступить к исследованию и открытию морей и земель.

Я обнаружил, что два прохода, которые, как я уже отмечал, расположены друг против друга на одной линии, идущей с севера на юг, находятся на расстоянии 26 лиг один от другого; я при этом не допустил никакой ошибки, так как измерения производились с помощью квадранта{52}.

А от двух проходов до залива, о котором я упоминал и который назвал Жемчужным, — 68 лиг, считая в каждой лиге по 4 мили, как то принято в морском деле, и от залива этого беспрерывно текут воды мощным потоком к востоку, и по этой причине и происходит в обоих проходах борьба с соленой водой. В южном проходе, который я назвал Змеиной Пастью (Boca de Sierpe), я заметил с наступлением ночи, что Полярная звезда стояла на высоте около 5 градусов, а в северном проходе — его я назвал Пастью Дракона (Boca de Dragón) — на высоте около 6 градусов. И я установил, что упомянутый Жемчужный залив находится на западе от [пропуск в тексте письма] Птолемея почти 3900 миль, или около 70 экваториальных градусов, считая в каждом градусе 56 2/3 мили.

Священное Писание свидетельствует, что Господь наш сотворил земной рай и водрузил в нем древо жизни и из него вышли воды ключа, давшие начало четырем главным рекам мира — Гангу в Индии, Тигру и Евфрату [пропуск в тексте письма] которые рассекают горную цепь, образуют Месопотамию и текут в Персию и к Нилу, истоки которого лежат в Эфиопии и который впадает в море близ Александрии. Я не нашел и не могу найти в сочинениях римлян и греков сколько-нибудь определенных указаний на местоположение в этом мире земного рая{53}. Не приходилось видеть его также ни на одной карте мира, составленной на основе авторитетных данных. Некоторые помещают его у истоков Нила в Эфиопии, однако посетившие эти земли не нашли там такого места, которое по климату и по высоте соответствовало бы земному раю, т. е. признаков, которые позволяют заключить, что он находится именно тут, ибо нет в тех краях места, куда бы не доходили воды всемирного потопа, поднявшиеся вверх, и т. д. Некоторые язычники желали доказать путем допущений, что земной рай находится на Счастливых островах, которые ныне называются Канарскими, и т. п. Исидор{54}, Беда{55}, Страбон{56}, магистр схоластической истории Амвросий{57}, Скотт{58} и все ученые-богословы полагают, что рай земной находится на востоке.

Я уже высказывал свое мнение об этом полушарии и об его форме. И я полагаю, что если бы я прошел ниже экваториальной линии, то, добравшись тут до наиболее высокого пункта, я обнаружил бы еще более мягкий климат и перемены в расположении звезд, а также и другие виды. Но я не направляюсь туда не потому, что невозможно было бы добраться до наиболее возвышенного места на земле, не потому, что здесь непроходимы моря, а поскольку я верю — именно там находится рай земной, и никому не дано попасть туда без Божьего соизволения.

Я убежден, что эта земля, которую ныне повелели открыть Ваши Высочества, — величайших размеров и что на юге имеется еще много иных земель, о которых нет никаких сведений. Я не считаю, что земной рай имеет форму отвесной горы{59}, как это многими описывается; я думаю, что он лежит на вершине, в той части земли, которая имеет вид выступа, подобного выпуклости у черенка груши; и, направляясь туда, уже издали начинаешь постепенное восхождение на эту вершину Я полагаю, что никто не может достичь этой вершины, а оттуда, вероятно, исходят воды, которые, следуя издалека, текут в места, где я нахожусь, и образуют это озеро.

Это весьма важные признаки земного рая, ибо такое местоположение соответствует взглядам святых и мудрых богословов, а тому есть весьма убедительные приметы: ведь мне еще никогда не приходилось ни читать, ни слышать, чтобы такие огромные потоки пресной воды находились в соленой воде и текли вместе с ней. Равно и мягчайший климат подкрепляет мои соображения. Если же не из рая вытекает эта пресная вода, то это представляется мне еще большим чудом, ибо я не думаю, чтобы на земле знали о существовании такой большой и глубокой реки.

После того как я вышел из Пасти Дракона, того из упомянутых проходов, что расположен на севере и которому я дал такое название, на следующий день, а это был день нашей владычицы, который празднуется в августе[44], я обнаружил, по направлению к западу, такое сильное течение, что с момента, как я в час обедни пустился в путь, прошел я до часа вечерни 65 лиг, по 4 мили каждая, и при ветре скорее слабом, чем сильном. И в этом я нашел подтверждение своим предположениям, что путь к югу — это путь в гору; идя же на север, спускаешься все ниже и ниже.

Я считаю весьма вероятным, что воды моря текут с востока на запад по ходу небесных светил, а здесь, в этой стороне, их движения становятся особенно быстрыми; по этой причине съедают они часть земли, и поэтому здесь так много островов, и сами эти острова — наглядное свидетельство в пользу сказанного, ибо все острова, которые простираются с запада на восток и с северо-запада на юго-восток, велики и гористы, а те, которые тянутся с севера на юг и с северо-востока на юго-запад, напротив, очень узки, так как противостоят восточным ветрам.

И на всех этих островах имеются бесценные произведения природы, что объясняется мягкостью климата, который исходит от небес, поскольку эти острова расположены в самом величественном пункте мира. Правда, в некоторых местах воды текут как будто в иных направлениях, но происходит это от того, что они встречают на своем пути препятствия, и по этой причине кажется, что изменяется путь их следования.

Плиний пишет, что земля и море вместе образуют шар, и утверждает, что море-океан — величайшее скопление вод на свете, лежащее вблизи неба, и что земля находится под ним и не поддерживает его, и что одно относится к другому так же, как ядро ореха к толстой скорлупе, в которой оно заключено. Магистр схоластической истории, говоря о книге Бытия, отмечает, что вод на земле очень немного; хотя при сотворении мира они покрывали всю поверхность земли, но они тогда отличались испаряемостью и были подобны облакам, а после того, как они сгустились и собрались вместе, заняли они очень небольшое пространство. С этим согласен и Николай де Лира{60}. Аристотель утверждает, что мир мал{61} и вод немного и что нетрудно переплыть из Испании в Индии. Это подтверждает и Абенруис{62}, и на то же ссылается кардинал Педро де Альяко{63}. Он поддерживает это мнение, а также и мнение Сенеки{64}, соглашаясь с ними и полагая, что Аристотель мог узнать много важных тайн благодаря Александру Великому, а Сенека — благодаря цезарю Нерону, Плиний же обязан был многим римлянам, которые тратили немало денег и людей и прилагали старания, чтобы познать земные тайны и сделать их известными народам.

Упомянутый кардинал придает больше значения утверждениям Аристотеля, Сенеки и Плиния, чем Птолемею и другим грекам и арабам; и в подтверждение того, что вод мало и они покрывают лишь небольшую часть земли, кардинал, в противоположность тем, кто ссылается на авторитет Птолемея и его последователей, утверждая, что вода покрывает большое пространство на земле, ссылается на третью книгу Ездры, где говорится, что из семи частей света шесть не покрыты водой и только одна занята морями. И это подтверждается святыми мужами — Августином{65} и Амвросием{66}, которые придают значение третьей и четвертой книгам Ездры. Святой Амвросий в своем «Гексамероне» говорит: «Здесь придет мой сын Иисус и умрет мой сын Христос». Они заявляют, что Ездра был пророком и пророком был также Захарий, отец святого Иоанна, и блаженный Симон. На все эти авторитеты ссылается также Франсиско де Майронес{67}.

Что касается безводности земли, то опыт показал, что она гораздо значительнее, чем это представляют себе люди непросвещенные. И в том нет ничего удивительного, ибо чем больше делаешь, тем больше познаешь.

Возвращаясь к тому, что я говорил о земле Грасии{68}, о реке и озере, которые я здесь открыл, отмечу, что озеро это так велико, что его скорее можно назвать морем; ведь озеро — это большое вместилище воды, а если оно велико, то и называется морем, подобно тому, как мы говорим о Галилейском и Мертвом морях. И если эта река не вытекает из земного рая, то я утверждаю, что она исходит из обширной земли, расположенной на юге и оставшейся до сих пор никому не известной. Однако в глубине души я вполне убежден, что именно в тех местах находится земной рай, и я опираюсь при этом на доводы авторитетных мужей, имена которых я перечислил выше.

Да будет угодно Господу нашему даровать многие лета, здоровье и покой Вашим Высочествам, дабы Вы могли продолжать это столь благородное предприятие, которое, как мне кажется, сослужит большую службу Господу нашему и еще больше возвеличит Испанию, а всем христианам принесет много утешения и радости, ибо в этих краях распространится имя Божие. И во всех землях, куда приходят корабли Ваших Высочеств, и на каждом мысе я приказываю воздвигать величественные кресты, и всех людей, которых я тут нахожу, я осведомляю о державе Ваших Высочеств и о Вашей резиденции в Испании. Я говорю им все, что могу, о нашей святой вере и о вероучении нашей святой матери-церкви, которая имеет приверженцев своих во всем мире. Я говорю им также о поведении и благородстве всех христиан и о вере в Святую Троицу. И я молю Господа простить всех, кто противился и противится осуществлению столь блистательного предприятия, кто препятствовал и препятствует тому, чтобы оно проводилось в дальнейшем, пренебрегая тем величием и той славой, которые обретает во всем мире царственная держава Ваших Высочеств.

Не зная, как очернить и чем помешать всему этому, они [клеветники] не могли придумать ничего иного, как навет на мое предприятие, утверждая, что оно сопряжено с расходами и что не были отправлены обратно корабли с золотом. При этом они не считались с краткостью времени и многочисленными трудностями, которые пришлось испытать во время плавания. Не посчитались они и с тем, что из самой Кастилии, вотчины Ваших Высочеств, ежегодно отправляются в Индии люди, каждый из которых благодаря своему положению получает доходы, намного превышающие издержки, необходимые на путешествие в те края. Они забывают, что еще ни один из испанских государей никогда не приобретал земель вне пределов своей страны, и только ныне Ваши Высочества владеют другим миром, который приведет к возвеличению нашей святой веры и откуда можно будет извлечь столько выгод, что хотя и не отправлены были до сих пор суда, груженные золотом, однако же достаточно убедительные свидетельства указывают, что в скором времени выгоды эти скажутся в еще большей мере. Они также не приняли в расчет великого дерзания королей Португалии, которые в течение столь долгого времени осуществляли свои начинания в Гвинее, равно как и в Африке, и извели в них половину населения своего королевства; и ныне король исполнен больше, чем когда бы то ни было, решимости продолжать это дело.

Да провидит все это Господь Бог, как я уже это говорил, и да внушит им [клеветникам и недругам] желание сообразоваться со всеми доводами, которые я привел, а это лишь тысячная доля всего, что я мог сказать о деяниях государей, которые стремились познавать новое, завоевывать и укреплять завоеванное. Все это я сказал не потому, что полагаю, будто Ваши Высочества имеют в мыслях нечто иное, противное Вашим желаниям продолжать это дело, доколе Вы живы, и я твердо держу в памяти ответ Ваших Высочеств на мои слова, обращенные к Вам по этому поводу; и не потому, что усмотрел какую-либо перемену в поведении Ваших Высочеств, но в силу того, что я испытываю страх перед ними [клеветниками], ибо известно, что капля долбит камень.

И Ваши Высочества с великодушием, известным всему свету, ответили мне и сказали, чтобы я не тревожился: ибо Ваша воля такова — продолжать и поддерживать это предприятие, хотя бы при этом ничего не было приобретено, кроме камней и скал, и что Вы не намерены считаться с издержками. На другие не столь великие начинания Вы потратили значительно больше, а то, что Вам уже довелось израсходовать, так же, как предстоящие в будущем траты, Вы считаете вполне оправданными, ибо сознаете, что тем самым возвеличивается наша святая вера и расширяются Ваши королевские владения; те же, кто поносят это предприятие, — недруги Вашей царственной державы.

И ныне, когда дойдут до вас вести о вновь открытых землях, где, по моему глубокому убеждению, находится земной рай, в эти места направится аделантадо{69} с тремя хорошо снаряженными для плавания кораблями, чтобы пройти еще дальше и открыть все, что только возможно в этой стране.

Тем временем я посылаю Вашим Высочествам сию записку вместе с картой{70} этих земель; соблаговолите принять решение о том, что надлежит делать с моим сообщением, и отдать мне нужные приказания, каковые с помощью Божией будут исполняться с величайшим усердием, дабы послужило это на благо Вашим Высочествам и доставило Вам отраду.

Хвала Господу.

(Перевод Я.М. Света)

Письмо Католическим королям от 18 октября 1498 г. (фрагмент)

Отсюда можно во имя Святой Троицы отправлять всех рабов, которых окажется возможным продать, и красящее дерево (brasil). И если сведения, которыми я располагаю, справедливы, то, как говорят, можно продать 4000 рабов и выручить по меньшей мере 20 куэнто[45], а также продать на ту же сумму 4000 кинталов[46] красящего дерева. Все же издержки могут составить 6 куэнто. Таким образом, на первый раз, если подобное удастся, можно будет получить добрых 40 куэнто выручки. И это весьма возможно и подтверждается следующими соображениями. В Кастилии, Португалии, Арагоне, Италии и Сицилии, на островах, принадлежавших Португалии и Арагону, и на Канарских островах велик спрос на рабов; и я думаю, что они поступают в недостаточном количестве из Гвинеи. А рабы из этих земель, если их привезут [в упомянутые страны], будут стоить втрое дороже гвинейских, как то наблюдается. Я, будучи недавно на островах Зеленого Мыса, жители которого ведут большой торг рабами и постоянно посылают корабли для закупки рабов, видел в гаванях эти корабли и убедился, что за самого дряхлого раба там просили 8000 мараведи. На красящее же дерево, как говорят, велик спрос в Кастилии, Арагоне, Генуе, Венеции, а также во Франции, Фландрии и Англии.

Таким образом, из обеих этих статей, по всей видимости, можно будет извлечь эти сорок куэнто, если только хватит кораблей, что должны для этой цели прийти сюда.

Итак, есть здесь рабы и красящее дерево, которое кажется вещью доходной, и, кроме того, золото… Ныне маэстре[47] и моряки все богаты и у всех намерение скоро возвратиться [в Кастилию] с грузом рабов, а за перевозку они берут по 1500 мараведи с головы, не считая издержек на питание.

А плата за перевозку взимается из первых же денег, вырученных от продажи рабов. И пусть даже умирают рабы в пути — все же не всем им грозит такая участь…

XVIII октября одна тысяча CCCCLXXXXVIII.

(Перевод Я.М. Света)

Охранное письмо Франсиско Рольдану

Я, дон Христофор Колумб, Адмирал, вице-король и бессменный губернатор островов и материка Индий и их генерал-капитан и член королевского совета.

В мое отсутствие между аделантадо, моим братом, и алькальдом Франсиско Рольданом и его приближенными возникли некоторые разногласия, произошли же они, когда я был в Кастилии. Поэтому — необходимо, ради того чтобы уладить все таким образом, чтобы не страдали интересы Их Высочеств, упомянутому алькальду явиться ко мне и отдать мне отчет во всем, что произошло. Кое о чем я извещу названного аделантадо, и так как алькальд состоит на подозрении у означенного аделантадо, моего брата, настоящим даю заверение от имени Их Высочеств как самому алькальду, так и тем лицам, которые прибудут с ним сюда, в Санто-Доминго, где я нахожусь, что не будет ни в чем чиниться ущерба ни особе алькальда, ни тем, кто явится с ним в течение всего времени, потребного для прихода из Бонао (где находится ныне алькальд) и возвращения туда. Все это обещаю я исполнить и обещанное заверяю моей честью и словом рыцаря, по обычаям Испании, и я подтверждаю, что верен буду данному слову, как о том уже было сказано… И для крепости скрепляю этот документ подписью.

Санто-Доминго,

XXVI октября одна тысяча CCCCLXXXXVIII.

(Перевод Я.М. Света)

Письмо «Неизвестным сеньорам»

Сеньоры! Прошло уже семнадцать лет с тех пор, как я прибыл к этим государям, чтобы служить им в индийском предприятии. Восемь лет прошло в спорах, и в конце концов мой замысел стал объектом для издевки.

Но я с любовью продолжал вести [дело], начатое мною, а Франции, Англии и Португалии ответил, что эти земли и владения предназначены для короля и королевы, моих государей. Обещания [мои] не были ничтожными и пустыми. Сюда наш Искупитель указал мне путь. И в этой стороне я ввел королей во владение бОльшими земельными пространствами, чем имеется их в Африке и Европе, и дал им свыше 1700 островов, не считая Эспаньолы, которая в окружности больше Испании. Думалось, что будет процветать и возвеличиваться в тех землях святая церковь, а из мирских благ можно было ожидать там приобретения всего, на что надеялся простой народ. За семь лет я осуществил с помощью Божьей завоевание [этих земель]. И в то время, когда, как я полагал, мне будут оказаны милости и я обрету покой, я был внезапно схвачен и, на мой позор, привезен [в Кастилию] закованным в железо, причем подобное учинилось не на пользу Их Высочествам и явилось плодом интриг.

Виной всему были должностные лица, которые, возмутившись, хотели овладеть страной. И этому человеку [Бобадилье], который прибыл сюда{71} [для расследования], поручено было оставаться правителем в том случае, если против меня выдвинут тяжкие обвинения. Кто и когда мог бы счесть это справедливым? Я в этом предприятии утратил здоровье и часть доходов, которые причитаются мне от него, и связанные с подобным делом почести.

Но не только в Кастилии будут оцениваться мои дела; и меня будут считать капитаном, который завоевал [страны] от Испании до самых Индий, и притом такие, где не было управляемых городов, местечек, селений. Приходилось подчинять Их Высочествам диких и воинственных людей, живущих в лесах и горах. Умоляю ваши милости, которым столь доверяют Их Высочества, с рвением, присущим вернейшим христианам, просмотреть все мои писания [где сказано], что издалека явился я на службу этим государям, оставив жену и детей, которые постоянно были в разлуке со мной, а также и о том, что ныне, на склоне дней своих, я был без причины лишен имущества и чести. И совершено это было бесчеловечно и несправедливо, и не причастны к этому Их Высочества, потому что неповинны они в том, что произошло.

(Перевод Я.М. Света)

Письмо кормилице дона Хуана Кастильского

Достойнейшая сеньора!{72} Если новы мои жалобы на мир, зато исстари знаком мне обычай людей поносить других. Тысячу сражений дал я этим людям и устоял во всех битвах, ныне же — мне не помогают ни оружие, ни советы. С жестокостью был я ввергнут в бездну; надежда на того, кто всех сотворил, поддерживает меня. Его помощь всегда была своевременна. Как-то раз и не так давно, когда я пал в бездну, он поднял меня своей десницей, возгласив: «Восстань, о маловерный, это я, не бойся ничего»[48].

С какой горячей любовью я стал служить [кастильским] государям и служил им в деле, невиданном и неслыханном! Господь сделал меня посланцем нового неба и новой земли, им созданных, тех самых, о которых писал в Апокалипсисе святой Иоанн[49], после того как возвещено было о них устами Исаии[50], и туда Господь указал мне путь. Все относились ко мне с недоверием, но Бог дал королеве, моей сеньоре, великую силу и ясный дух и сделал ее своей наследницей, точно она была его дорогой и нежно любимой дочерью. Во владение всем этим вступил я от ее королевского имени. Все желали утаить свое невежество, пытаясь болтовней о трудностях и издержках [связанных с моим предприятием] скрыть собственную неосведомленность.

Ее Высочество, напротив того, одобрила мое предприятие и поддерживала его сколь могла. Семь лет прошли в спорах, восьмой был годом свершения. За это время произошли значительные и достопамятные события, о коих нет нужды здесь упоминать.

А ныне нет человека, который не поносил бы меня. Добродетелью должно быть сочтено всякое несогласие с этими клеветниками. Мне не могли бы выказывать в Испании большую вражду, даже если бы я захватил Индии или земли, где ныне распространилась молва об алтаре святого Петра, и отдал бы их маврам. Кто мог бы поверить, что подобное возможно в стране, в которой всегда было столько благородных людей. Я бы весьма охотно отказался от всего предприятия, но полагал я, что было бы это недостойно по отношению к моей королеве. Поддержка Господа и ее высочества заставила меня вести дальше это дело, а чтобы хоть в какой-нибудь степени умерить душевную боль, причиненную ей кончиной [наследного принца Хуана][51], я предпринял новое путешествие к новому небу и миру (al nuevo cielo у mundo), до той поры никому неведомым. И если земли эти ныне не в почете, точно так же как и другие земли в Индиях, то мне это не кажется дивом, потому что они стали известны благодаря моей предприимчивости.

Святой дух вдохновлял святого Петра, а с ним и других апостолов. И все они вели тяжелую борьбу, испытывая трудности и лишения, но в конце концов все они добились победы.

Я думал, что мое путешествие в Парию несколько успокоит всех, так как я нашел там жемчуг, а также открыл золото на Эспаньоле. Я приказал людям собирать и вылавливать жемчуг и заключил с ними соглашение, что я возвращусь за ними, и, по моему мнению, они должны были собрать фанегу[52] жемчуга. Если я не писал об этом Их Высочествам, то только потому, что хотел раньше завершить дело с золотом. И это мое намерение повернулось против меня, как и многие другие. Я не потерял бы ни жемчуга, ни своей чести, если бы заботился только о собственном благе, и либо утратил бы Эспаньолу, либо заботился бы о соблюдении моих привилегий и прав. То же самое я говорю и о золоте, собранном мною сейчас, а удалось мне это совершить ценой больших трудов и многих смертей.

Когда я вернулся из Парии, я застал на Эспаньоле мятеж, в котором участвовала почти половина населения. Вплоть до последнего времени они воевали против меня, словно я был мавром; кроме того, велась еще тяжелая война с индейцами. В это же время прибыл Охеда{73} и попытался вмешаться в дело, заявив, что его послали Их Высочества с обещанием даров, вольностей и жалования тем, кто пойдет с ним. К Охеде стеклось множество людей, а на Эспаньоле осталось очень мало поселенцев — разве что одни бродяги{74} да женщины и дети. Этот Охеда причинял мне много забот. Я вынужден был изгнать его, и он уехал, заявив, что скоро вернется с множеством кораблей и людей и что он покинул Испанию, когда королева, наша сеньора, находилась на смертном одре. Вскоре явился с четырьмя каравеллами Висенте Яньес [Пинсон]{75}. Он не причинил мне ущерба, но вызвал смуту и тревогу.

Индейцы говорили о многих других [каравеллах], которые появились у Каннибальских [островов] и в Парии, а затем пришла весть о шести каравеллах{76}, которые вел брат алькальда, но то был неверный слух, распространенный из хитрости. И настало время, когда почти совсем рухнули мои надежды на то, что Их Высочества пришлют мне в Индию корабль, и я уже перестал ждать корабли, тем более что в народе шли слухи о том, что ее высочество скончалась.

Некто Адриан{77} сделал в это время попытку снова восстать, но Господь наш не пожелал, чтобы его дурные замыслы осуществились. Я дал себе зарок не трогать ни одного волоска на чьей-либо голове, но из-за неблагодарности этого человека я был вынужден нарушить свой зарок. Не меньше досталось бы моему родному брату, если бы ему вздумалось погубить и разграбить владения, охрану которых доверили мне король и королева. Этот Адриан, как выяснилось потом, послал дона Фернандо{78} в Харагуа с целью собрать там некоторых своих сообщников, и там возникли разногласия с алькальдом, которые привели к стычкам, но цели своей дон Фернандо не достиг. Алькальд схватил его и задержал часть его шайки, и если бы я не вмешался, он покарал бы смутьянов. Они были заключены под стражу в ожидании каравеллы, на которой предстояло их отправить [в Кастилию]. Но вести об Охеде, как я уже говорил, заставили меня потерять надежду на приход каравеллы.

Шесть месяцев пребывал я в готовности явиться к Их Высочествам с добрыми вестями о золоте и намерением отказаться от управления распущенными людьми, которые не боятся ни Бога, ни короля, ни королевы, людьми хитрыми и разнузданными. Для этой цели я располагал четырьмя куэнто десятины[53] и, сверх того, еще кое-чем, не считая третьей части добытого золота. До своего отъезда я не раз просил Их Высочества отправить сюда, на Эспаньолу, за мой собственный счет лицо, облеченное судейскими полномочиями. А после того как алькальд поднял бунт, я вновь обратился с просьбой к ним прислать судью и разных людей или по крайней мере отрядить какое-нибудь доверенное лицо, которое явилось бы сюда с полномочиями от Их Высочеств: потому что обо мне идет такая молва, что даже если я воздвигал бы церкви или госпитали, их все равно называли бы логовищем воров. В конце концов я получил инструкции, но они были совсем не такие, как того требовали обстоятельства. Что ж, пусть будет так, если такова их воля.

Я пробыл здесь два года и не мог добиться ни одного милостивого указа ни для меня, ни для тех, кто сюда прибыл, а этот [Франсиско Бобадилья] привез полный короб указов, хотя одному Богу известно, были ли они полезны. Начать с того, что даны были льготы (franquezas) на срок в двадцать лет, что представляет собой возраст [возмужалого] человека, а между тем золото собирают так, что один человек может добыть его на пять марок за четыре часа.

Об этом я скажу подробнее ниже. Делом милосердия было бы, если Их Высочества посрамили бы чернь, которая, зная о моих тяготах, клеветой своей причиняла мне величайший вред, ибо ни моя усердная служба королям, ни сбережение и охрана их достояния и владений не шли мне на пользу. Честь моя была бы тогда восстановлена, и об этом заговорили бы повсюду, ибо мое предприятие таково, что с каждым днем должна все громче и громче разноситься о нем молва и шириться его слава.

В то время, когда прибыл на Санто-Доминго командор Бобадилья, я находился в Веге, а аделантадо[54] в Харагуа, где раньше сеял смуту уже упомянутый Адриан, но все уже было спокойно, земля богата и царил на ней мир. На второй день после прибытия он [Бобадилья] провозгласил себя правителем, назначил должностных лиц, привел в исполнение разные решения и обнародовал указы о льготах по золоту и десятине и вообще по всем другим статьям, сроком на 20 лет, т. е., как я уже говорил, на человеческий возраст. Он объявил также, что намерен расплатиться со всеми, даже с тем, кто до сих пор не служил должным образом, и добавил, что меня и моих братьев надлежит в оковах отправить в Испанию, как то и было сделано, и что никогда я уже больше не вернусь сюда и не явится на Эспаньолу ни один из отпрысков моего рода. При этом он говорил обо мне тысячу бесстыдных и поносных слов. Все это случилось, как я уже говорил, на второй день после его приезда, я же находился в отсутствии, далеко, и ничего не знал ни о нем, ни о его прибытии. Несколько писем от Их Высочеств с бланковыми подписями (а он привез таких бланков немало) он заполнил и отправил алькальду и его шайке, жалуя им милости и энкомьенды. Ко мне же он не послал ни письма, ни гонца и ничего не вручил вплоть до нынешнего дня.

Вообразите же, Ваша милость, что должен был подумать тот, кто оказался бы в моем положении! Как воздавать честь и покровительствовать человеку, который пытался отнять у Их Высочеств владения и который причинил им столько зла и такой ущерб, и повергать в прах того, кто, невзирая на столь большие опасности, эти владения оберегал? Когда я услыхал об этом, то подумал, что все это дело рук Охеды или одного из людей, ему подобных. Я сдержал себя, узнав от монахов, что Бобадилья доподлинно послан Их Высочествами.

Я написал им, что он прибыл вовремя, так как в ту пору я готовился к выезду ко двору и назначил к продаже все, чем я владел, и написал монахам, что не следует спешить со льготами и что все дела, относящиеся к управлению, я передам ему [Бобадилье], ибо они чисты и ясны как ладонь. Ни он, ни монахи не ответили мне; он сеял вражду, заставляя всех, кто к нему приходил, присягать ему как правителю, причем, как мне говорили, присяга эта давалась сроком на двадцать лет.

Как только я узнал о привилегиях, я решил исправить эту крупную ошибку, чтобы он [Бобадилья] остался при этом удовлетворенным, ведь льготы даны были без нужды и такая великая милость пожалована была без всяких на то оснований разному сброду. Подобная милость казалась бы чрезмерной, даже если бы она дана была людям, которые привезли сюда жен и детей.

И устно и в письмах я объявил, что он не вправе пользоваться своими указами, потому что мои [инструкции] имеют бОльшую силу, и предъявил полномочие, которое привез мне Хуан Агуадо. Все это я сделал, чтобы выиграть время, желая дать Их Высочествам возможность узнать о положении вещей в стране и дать мне необходимые указания, клонящиеся к их пользе.

Объявлять такие привилегии в Индиях нельзя. Люди, которые приобрели права поселения (vezinidad), добились своего, потому что им были даны лучшие земли и за ничтожную цену, между тем как эти земельные участки через четыре года, когда закончится срок, необходимый для приобретения прав поселенцев, будут стоить двести тысяч мараведи каждый, даже если земля эта не будет тронута заступом. Я не стал бы говорить подобное, если бы речь шла о поселенцах семейных, но среди них не найдется и полудюжины таких, которые не стремились бы нахватать как можно больше и поскорей убраться домой. Было бы хорошо, если бы сюда из Кастилии прибывали поселенцы, о которых известно, кто они, и страна заселялась бы людьми достойными.

Я договорился с этими поселенцами, что они будут уплачивать треть добытого золота и десятину, причем таково было их собственное желание, и решение это они приняли как великую милость Их Высочеств. Я упрекал их, когда проведал, что они отступились от обещанного, и полагал, что то же сделает и командор, но случилось как раз наоборот: он восстановил их против меня, утверждая, что я домогался отнять у них то, что давали Их Высочества, и прилагал усилия, дабы побудить поселенцев к враждебным действиям против меня. Он добился своего, так как они написали Их Высочествам, чтобы меня не назначали снова на прежний пост, о чем я прошу и сам как ради себя, так и для всех, кто со мной связан, поскольку там нет никого иного.

И он [Бобадилья] распорядился начать расследование моих неправильных действий, а представил он их в таком виде, что даже ад не знает подобного. Но на небе есть Господь Бог, который спас Даниила и трех отроков с такой мудростью и мощью и так, как было ему угодно, ради вящей его славы.

Я сумел бы уладить все, о чем шла здесь речь, да и многое другое, что произошло за то время, пока я находился в Индиях, если бы я дал себе волю заботиться о собственном благе и если бы я считал это достойным. Но именно потому, что я стоял на страже справедливости и способствовал приращению владений ее высочества, как раз сейчас, когда найдено столько золота, я потерпел крушение.

Разные мнения высказываются о возможности получения больших доходов: извлекать их либо грабежом, либо разработкой рудников.

За женщину здесь платят сто кастельяно, словно за возделанное поле, таков тут обычай, многие купцы рыщут тут в поисках девушек. В цене сейчас девяти- и десятилетние. Впрочем, немало можно заработать на женщине любого возраста.

Я утверждаю, что яростные поношения разнузданных людей причинили мне больше вреда, чем моя служба — пользы, а это дурной пример на нынешние и грядущие времена.

Клятвенно заверяю, что в Индии явилось много людей, которые не заслуживают в глазах Бога и всего мира воды Святого Крещения, ныне они прибывают сюда, и он [Бобадилья] это допускает. Я утверждаю, что когда я заявил командору [Бобадилье], что он не имеет права давать льготы, я сделал то, что он желал (hise yo lo quñl deseava), хотя я ему говорил, что поступал так, чтобы оттянуть время, желая, чтобы Их Высочества узнали, что происходит в стране, и отдали бы новые распоряжения относительно всего, что надлежало бы сделать для их пользы.

Он [Бобадилья] возбудил всеобщую вражду ко мне, и по всему его поведению было видно, что он уже прибыл сюда, достаточно возбужденный против меня, потому, может быть, что он, как говорят, затратил немало средств, чтобы добиться этой должности. Впрочем, об этом я сужу только по слухам.

Я никогда еще не слышал, чтобы лицо, ведущее расследование, сговаривалось с мятежниками и привлекало их, а также и других особ, недостойных доверия и вероломных, в качестве свидетелей против того, кто управляет ими.

Если Их Высочества отдадут приказ учинить здесь всеобщее расследование, уверяю вас, что они сочтут величайшим чудом, что остров этот [Эспаньола] не был поглощен морем.

Ваша милость, я думаю, вспомнит, что, когда буря, лишив мой корабль парусов, забросила меня в Лиссабон, я был облыжно обвинен в том, что я явился к португальскому королю, дабы передать ему Индии. Впоследствии Их Высочества узнали, что совсем иными были мои намерения и что наветы на меня были вызваны злобой.

Пусть у меня и мало знаний, но я все же не представляю себе, кто может счесть меня настолько глупым, чтобы предположить, будто я, даже если бы считал Индии своими владениями, мог надеяться удержать их без помощи государя. А если это так, от кого же я мог бы ожидать помощи и уверенности в том, что не изгонят меня из Индий, как не от короля и королевы, наших владык, ни за что оказавших мне столь великие почести, а ведь это величайшие государи как на суше, так и на море! Они же оценили мою службу и охраняли мои привилегии и пожалования, а если кто и нарушил их, то Их Высочества возместят мне ущерб с лихвой, как это было в деле Хуана Агуадо, и повелят оказать мне великие почести. И, как я уже говорил, они оценили мою службу, и дети мои стали их слугами, этого же не могло быть ни у какого другого государя, ибо там, где нет любви, и ничего другого нет.

Все это я ныне говорю против злословия, а также противно моему желанию; дело же мое таково, что даже во сне я не хотел бы вспоминать о нем. Поступки и поведение Бобадильи обличают его хитроумные намерения, но я выведу его на свежую воду и легко докажу, что они вызваны его невежеством, великой трусостью и необузданной жадностью.

Я уже говорил, что писал ему и монахам; затем я отправился [в Санто-Доминго] совершенно один, потому что все люди оставались с аделантадо, да и кроме того, я не желал вызывать у Бобадильи подозрений{79}. Но как только Бобадилья узнал это, он схватил дона Диего и в кандалах отправил его на каравеллу, а когда я прибыл, он так же точно поступил и со мной, а потом и с аделантадо, когда тот явился [в Санто-Доминго]. Я больше не говорил с Бобадильей, а он не допустил, чтобы кто бы то ни было перемолвился со мной. Клянусь, что не могу понять, по какой причине я был им арестован.

Первой заботой Бобадильи было захватить золото, и взял он его без веса и меры; в мое отсутствие он утверждал, что намерен расплатиться с людьми (я же слышал, что он забрал себе большую часть) и назначил новых лиц для наблюдения за обменными сделками.

У меня имелись отобранные и особо хранившиеся образцы золота в крупных зернах величиной с утиное и куриное яйцо и в кусках иной формы. Золото это было собрано некоторыми лицами за короткое время с тем, чтобы порадовать Их Высочества. Желал я также, чтобы они представили себе, какие выгоды сулят большие камни, содержащие много золота. Захват образцов золота был первым черным делом Бобадильи, а поступил он так, желая, чтобы Их Высочества ни во что не ставили мое предприятие, пока он сам не набьет себе карманы, в чем он проявил большую прыть. Золото, предназначенное для плавки, стало после этого менее полновесным, а цепей, которые весили около двадцати марок[55], никто уже больше не увидел. Я был удручен этой операцией с золотом гораздо более, чем историей с жемчугом, которого я не привез Их Высочествам. Командор [Бобадилья] сделал без малейшего промедления все, что, по его мнению, могло принести мне ущерб. Я говорил уже, что шестисот тысяч мараведи достаточно было для того, чтобы расплатиться со всеми, никого не разоряя, и что имелось десятины на целых четыре куэнто и альгвасильские сборы, так что не было необходимости трогать золото.

Бобадилья сделал несколько смехотворных пожалований, хотя, я думаю, он наградил в первую очередь себя. Все это узнают Их Высочества, когда прикажут ему отдать отчет, особенно если при этом присутствовать буду я. Он же говорит то и дело, что я задолжал большую сумму, но это подтверждаю и я, хотя долг не так велик, как считает Бобадилья.

Особенно удручен я был тем, что ко мне для ведения расследования направлено было лицо, отлично разбиравшееся в том, что если выводы этого расследования окажутся для меня невыгодными, то правителем останется он.

Если бы угодно было Богу, чтобы Их Высочества отправили Бобадилью или кого-нибудь другого двумя годами ранее, то я убежден, что был бы сейчас избавлен от поношения и бесчестия. Моя честь оказалась бы непопранной, и не было бы утрачено многое. Бог справедлив, и по его милости станет известно, кем и ради чего именно все это творится.

В Кастилии меня судят так, как если бы я был правителем Сицилии или города или поселения с установившимся способом правления (puesto en regimiento), где полностью могут соблюдаться законы, без боязни потерять все; мне же причинили глубокую обиду. Меня должно судить как военачальника, прибывшего из Испании в Индии для покорения воинственных и многочисленных народов, с обычаями и верованиями, весьма отличными от наших народов, живущих в лесах и горах, без постоянных мест поселения. Здесь я по воле Божьей передал во владение короля и королевы, наших владык, другой мир, в силу чего Испания, которая вчера еще слыла бедной, ныне стала самой богатой [страной на свете].

Меня должно судить как военачальника, который с давнего времени и доныне носит оружие, не снимая его ни на один час, и судить меня должны рыцари шпаги и люди действия, а не буквоеды, если только это не греки и не римляне, или в наше время подобные им мужи из числа столь многочисленных и столь благородных мужей Испании. Всякий иной суд причинит мне великую обиду, ибо в Индиях нет ни городов, ни поселений.

Ныне открыты ворота золоту и жемчугу, и можно с уверенностью ожидать притока драгоценных камней и пряностей и тысячи других вещей. И не постигни меня это великое несчастие, я мог бы совершить именем Бога большое путешествие, мог бы завязать сношения со всей Счастливой Аравией, вплоть до Мекки, как я о том писал Их Высочествам с Антонио де Торресом, отвечая на [запрос] о разделении моря и земли с Португалией, после чего я мог бы дойти до Каликута, как я о том говорил в монастыре Мехорада.

Что касается золота, которое я должен был дать Их Высочествам, то весть о нем пришла ко мне в день Рождества, когда я был весьма угнетен борьбой с дурными христианами и с индейцами и готов был все бросить, дабы спасти свою жизнь. Тогда чудесным образом утешил меня Господь и сказал мне: «Мужайся! Не падай духом, не бойся; я предвидел все, семь лет срока, положенного для обретения золота, еще не прошли, и в этом и во всем ты будешь вознагражден». В этот день я узнал, что открыто 80 лиг земли и повсюду в ней имеются залежи; ныне же выяснилось, что вся та земля — сплошной рудник: некоторые за один день собрали золота на 70 кастельяно, другие на 120, дошло до того, что собирали в день на 250 кастельяно. Сбор на сумму в 50—60 кастельяно (а у некоторых от 15 до 50 кастельяно) считается хорошей дневной добычей, и многие продолжают столько же собирать; в среднем его добывают на сумму от 6 до 12 кастельяно, а те, кто собирает меньше, недовольны. Все уверены, что, явись сюда даже вся Кастилия, каждый, будь то даже самый неопытный человек, сможет собирать здесь ежедневно золота не менее чем на 1 или 2 кастельяно. И сейчас положение остается таким же. Правда, каждый из них имеет при себе индейца, однако ж все предприятие держится на христианах.

Теперь убедитесь, сколь разумен был Бобадилья, раздав все даром{80}, в том числе десятину на сумму в одно куэнто; при этом никто не требовал у него этих раздач, он же не поставил об этом в известность даже Их Высочества. Но не только в этом ущерб, им причиненный.

Я знаю, что ошибки совершены были мной не по злому умыслу, и надеюсь, что Их Высочества поверят тому, что я говорю. Я вижу и знаю, что они отнесутся милосердно к тому, кто происками [врагов] был устранен от служения королям. Я полагаю, и в том совершенно уверен, что Их Высочества отнесутся ко мне лучше{81} и проявят больше снисходительности, зная, что ошибки я совершил по неведению или по принуждению, а так они и поступят, когда узнают обо всем впоследствии. Ведь я их смиренный слуга, они сами оценят мои труды и выгоды, которые принес им каждый день моей службы. Все они взвесят, как тому нас учит Священное Писание, где говорится, что в день Страшного Суда будет сопоставлено и благо и зло.

Если они все же прикажут другим судить меня, чего я не ожидаю, и распорядятся произвести расследование в Индиях, умоляю их смиреннейшим образом направить туда за мой счет двух достойных доверия и уважаемых особ, и они, я уверен, с легкостью установят, что ныне собирается на Эспаньоле пять марок золота за 4 часа. Как бы то ни было, необходимо, чтобы истина была установлена.

Прибыв в Санто-Доминго, командор поселился в моем доме и присвоил себе все, что там нашел. Что ж, в добрый час! Быть может, у него была нужда в этом. Пират никогда так не поступил бы с купцом. Особенно жаль мне моих бумаг: из них не удалось мне обратно получить ни одной, а те бумаги, которые мне нужнее всего для оправдания, он припрятал подальше.

Вот какой справедливый и достойный следователь! Все, что он ни делал, было, как все мне говорят, нарушением закона и проявлением деспотизма. Владыка наш всесильный и всезнающий всегда карает зло, особенно же неблагодарность и бесчинства.

(Перевод Я.М. Света)

Письмо королю и королеве с острова Ямайка[56]

Светлейшие, высочайшие и всемогущие государи, король и королева, наши сеньоры. Из Кадиса я дошел до Канарии{82} за четыре дня, а оттуда в Индии за 16 дней. Из Индий я отписал, что намерен ускорить плавание, пока мои корабли в хорошем состоянии и имеются люди и снаряжение, и что мой путь лежит к острову Ямайка.

Писал же я это на острове Доминика{83}. До того, как я прибыл на Доминику, погода не оставляла желать ничего лучшего. Но в ночь, когда я прибыл туда, разразилась буря, и притом большой силы, и с той поры непогода преследует меня постоянно.

Прибыв на Эспаньолу, я отправил письма и просил, чтобы оказали мне милость и за мой счет дали мне новый корабль, ибо один из моих кораблей стал непригодным для плавания и не мог нести паруса.

Письма эти были отправлены, и Ваши Высочества узнают обо всем, если упомянутые послания передадут в ваши руки.

Мне было приказано, от имени местных властей, не приближаться к берегу{84} и не высаживаться на землю. Люди, которые были со мной, пали духом, ибо они опасались, что я увлеку их дальше. Они говорили, что, если их постигнет опасность, никто не сможет оказать им помощь; более того — с ними дурно поступят. Каждый из них утверждал, что командор [Овандо]{85} желает удержать земли, которые мною будут открыты.

Буря была ужасная{86}, и в ту ночь она разметала все мои корабли. Люди дошли до крайности, потеряв всякую надежду на спасение, и ждали гибели. На каждом из кораблей думали, что все другие корабли погибли. Разве на моем месте любой смертный, будь он даже Иовом, не впал бы в отчаяние, видя, что в час, когда дело шло о моем спасении и о спасении моего сына, брата, друзей, запрещено мне было приближаться к земле, к гаваням, которые я промыслом Божиим приобрел для Испании в кровавом поту?!

Итак, скажу о кораблях, которые буря увела от меня, оставив меня в одиночестве. Господу угодно было возвратить их мне.

Упомянутый выше «небезупречный» корабль[57] отнесен был в море, и это оказалось для него спасением от гибели. У самого острова «Гальега» потеряла лодку, а все корабли — большую часть имевшихся на них запасов. Судно, на котором я находился, хотя его и швыряло во все стороны, Господь спас, и оно не потерпело никакого ущерба. На негодном для плавания корабле находился мой брат, и после Бога ему принадлежала честь спасения судна.

В эту бурю я с большим трудом добрался до Ямайки. Тут буря стихла, море успокоилось, и сильное течение увлекло меня к Саду королевы, причем земля не попадалась по пути. Оттуда при первой же возможности я направился к материку, где встретились противные ветры и сильные течения. Я боролся с ними 60 дней и все же прошел не более 70 лиг.

За все эти дни я ни разу не входил в гавани и не мог в них вступить, и буря не прекращалась, дождь, гром и молния продолжались непрерывно, так что казалось, будто наступило светопреставление.

Я достиг мыса Грасияс-а-Дьос [Благодарение Богу], и тут Господь мне послал благоприятные ветры и течения. Было это 12 сентября.

В течение 88 дней не прекращалась ужасная буря — такой силы, что от взора были скрыты и солнце и звезды.

Корабли дали течь, паруса изодрались, такелаж и якоря были растеряны, погибли лодки, канаты и много снаряжения. Люди поражены были недугами и удручены, многие обратились к религии, и не оставалось никого, кто не дал бы какого-либо обета или не обязался совершить паломничество. Часто люди исповедовались друг другу в грехах. Им нередко приходилось видеть бури, но не столь затяжные и жестокие. Многие из тех, кто казался сильным духом, впали в уныние, и так было в продолжение всего этого времени.

Болезнь сына, который находился со мной, терзала мою душу, и тем горше было мне сознавать, что в нежном тринадцатилетнем возрасте ему пришлось претерпеть в течение столь долгого времени большие невзгоды. Но Бог дал ему такую силу, что он воодушевлял всех прочих и вел себя так, как будто провел в плаваниях 80 лет. Он утешал и меня, а я тяжко захворал и не раз был близок к смерти. Из небольшой надстройки, которую я приказал соорудить на палубе, я направлял ход корабля.

Брат мой находился на корабле, которому угрожала большая опасность. Велика была моя скорбь, и испытывал я ее с особенной остротой, ибо взял я его с собой против его воли.

Такова уж моя доля — мало пользы принесли мне двадцать лет службы, проведенных в трудах и опасностях, ибо ныне я не имею в Кастилии крова над головой, и пищу мне негде обрести, разве только в корчме или в таверне, и зачастую не имею я ни гроша, чтобы заплатить по счету.

Другое горе разрывало мое сердце — это забота о сыне моем доне Диего, которого я оставил в Испании сиротой, лишенного чести и достояния, отнятых у меня, хоть я и уверен, что справедливые и благодарные государи все возместят ему с лихвой[58].

Я достиг земли Кариай{87}, где задержался, чтобы исправить повреждения на кораблях, пополнить запасы продовольствия и дать людям отдых, ибо истомлены они были болезнями.

Сам я, как уже говорил раньше, не раз был близок к смерти. Здесь я узнал о золотых рудниках области Сиамба{88}, которую я разыскивал. Двое индейцев проводили меня в Карамбару[59], где люди были нагие и носили на шее золотые зеркала, не желая ни продавать, ни обменивать их. Мне называли много мест на побережье, где, как говорят, имеется золото и есть рудники. Последним из этих мест была Верагуа{89}, лежащая приблизительно в 25 лигах от моей стоянки. Я отправился в путь, намереваясь тщательно исследовать все эти места, но не прошел и половины дороги, как узнал, что на расстоянии двух дневных переходов отсюда находятся золотые рудники. Я решил послать туда людей для ознакомления. В канун дня святого Симона и Иуды, когда они должны были отправиться в поход, поднялось такое волнение на море, что я вынужден был плыть по воле ветра. Индеец, который должен был указывать дорогу к рудникам, все время был со мной.

Во всех местах, которые я посещал, я убеждался в правильности того, что приходилось мне слышать. Это утверждало меня во мнении, что есть страна Сигуаре, которая, судя по описаниям индейцев, лежит на западе, в девяти днях нашего пути. Они утверждают, что там золота без счета и люди в тех местах носят большие коралловые браслеты на руках и на ногах и покрывают мозаикой из кораллов столы, стулья и шкатулки. Они говорили также, что женщины в тех местах носят коралловые ожерелья, которые свешиваются у них с головы на плечи. Относительно всего, что здесь сказано, люди в этих местах были единого мнения и наговорили мне столько, что меня могла бы удовлетворить десятая доля всего сказанного ими.

Всем им знаком перец. В Сигуаре в обычае ярмарки и рынки. Об этом говорили мне здешние люди и показывали, каким способом там ведется меновой торг. Они говорили также, что на кораблях в той стороне имеются ломбарды, стрелы и луки, мечи и кирасы, и что люди там ходят одетые и владеют красивыми домами, и что там есть лошади и этими лошадьми они пользуются во время войны, и что многие из них носят богатые одеяния. Они передавали, что море омывает Сигуаре и что в десяти днях пути от нее протекает река Ганг. Как кажется, Сигуаре находится по отношению к Верагуа в таком же положении, как Тортоса к Фуэнтеррабии или Пиза к Венеции.

Когда я отправился из Корамбару и прибыл в те места, о которых идет речь, я обнаружил у здешних людей те же обычаи. Но золотые зеркала они отдавали за три погремушки, хотя по весу эти зеркала равны были 10—15 дукатам. Обычаи у этих людей такие же, как у жителей Эспаньолы. Они собирают золото различными способами, хотя все эти способы ничто по сравнению с теми, что применяются христианами.

Все, что я говорю здесь, я слышал своими ушами. Я знаю, что в 1494 году проплыл на линии 24-го градуса на запад{90} к пределу девяти часов и не мог совершить ошибку, потому что наблюдал затмения. Солнце было в созвездии Весов, Луна — в созвездии Овна. Все, что я слышал из уст людских, я узнал подробнее из книг. Птолемей полагал, что он правильно поступил, исправив Марина, а ныне утверждения последнего считают более близкими к истине. Птолемей помещает Катигару в 12 линиях от своего запада, который, по его мнению, расположен в 2 1/3 градуса от мыса Сан-Висенте в Португалии. Марин же включил Землю и ее пределы в интервал 15 линий. Марин полагал, что Эфиопия простирается за линию экватора{91} на 24 градуса, и ныне, когда португальцы стали плавать в тех местах, мнение его подтвердилось полностью. Птолемей говорит, что самая южная земля должна находиться на 15 1/3 градуса ниже. Мир мал. Из семи частей его — шесть заняты сушей, и только седьмая покрыта водой. Все это доказано теперь на опыте, и я об этом написал в других письмах со ссылками на Священное Писание и авторитеты святой церкви касательно местоположения рая земного. И я говорю, что мир невелик, вопреки мнениям людей несведущих, и что в одном градусе экваториальной линии содержится 56 2/3 мили. Это может быть очень легко доказано. Однако я оставлю это, ибо в мои намерения не входят рассуждения на подобные темы; я желаю лишь одного: дать отчет о моем тяжком и полном превратностей плавании, оказавшемся в то же время благороднейшим предприятием, сулящим огромные выгоды.

Итак, в канун дня Симона и Иуды понесло меня по воле ветра, и я не в силах был противиться ему. В одной из гаваней я укрывался десять дней, спасаясь от ярости моря и неба. Там я решил не возвращаться к золотым рудникам, считая, что они, в сущности, уже найдены. Когда я двинулся дальше, шли дожди. Я прибыл в гавань Продовольствия{92} (Puerto de los Bastimentos) и вошел туда не по своей воле — к тому вынудили меня буря и сильное течение, и они удерживали меня здесь 14 дней. Затем я отправился дальше, но погода по-прежнему была плохая. Не успел я пройти и 15 лиг, как ветер и течение с яростью стали гнать меня назад. Возвращаясь в гавань, откуда я только недавно вышел, я открыл по пути бухту Ретрете{93}, в которую вступил, когда мне угрожала большая опасность и когда я был в сильной тревоге; и я и люди мои крайне устали, да и суда были изрядно потрепаны.

Здесь я пробыл 15 дней, к чему меня принудила жестокая непогода; когда мне показалось, что буре приходит конец, она разыгралась с новой силой. Тут я изменил своему первоначальному намерению — возвратиться к золотым рудникам — и принял решение ничего не предпринимать до тех пор, пока погода не станет благоприятной для дальнейшего плавания.

Когда я, вновь пустившись в море, отошел на 4 лиги от бухты, разразилась буря, и она так истомила меня, что я не знал уже, что предпринять. Моя рана снова открылась. Девять дней я был словно потерянный, утратив надежду на то, что мне удастся выжить.

Никому еще не приходилось никогда видеть такое море — бурное, грозное, вздымающееся, покрытое пеной. Ветер не позволял ни идти вперед, ни пристать к какому-нибудь выступу суши. Здесь, в море цвета крови, кипевшем, словно вода в котле на большом огне, я задержался на некоторое время.

Никогда я еще не видел столь грозного неба. День и ночь пылало оно, как горн, и молнии извергали пламя с такой силой, что я не раз удивлялся, как могли при этом уцелеть мачты и паруса. Молнии сверкали так ярко и были так ужасны, что все думали — вот-вот корабли пойдут ко дну. И все это время небеса непрерывно источали воду, и казалось, что это не дождь, а истинный потоп. И так истомлены были люди, что грезили о смерти, желая избавиться от подобных мучений. Дважды теряли корабли лодки, якоря, канаты, и были они оголены, ибо лишились парусов.

С Божьего соизволения я вернулся в бухту Гордо[60], где как мог исправил повреждения на кораблях. Затем снова пошел в сторону земли Верагуа.

В этом плавании, хотя я и решился на все, до крайности досаждали мне противные ветры и течения. Я добрался уже было до тех самых мест, где побывал раньше, но тут снова мне помешали противные ветры и течения. Я вынужден был опять возвратиться в гавань, поскольку я не осмеливался больше дожидаться противостояния Сатурна и Марса — уже и так нас сильно потрепало у этого чреватого опасностями побережья. Противостояние же упомянутых планет в большинстве случаев влечет за собой бурю и непогоду.

В день Рождества, в час обедни, я вновь возвратился в то место, откуда недавно выбрался с таким трудом. Когда же миновал Новый год, я возобновил борьбу. И хотя к тому времени погода стала хорошей, корабли не в состоянии были продолжать плавание, много людей погибло, другие же лежали больные. В день Крещения я прибыл в Верагуа совершенно бездыханный. Там Господь послал мне реку и надежную гавань{94}; впрочем, у входа в нее глубина была не более десяти пядей. Я вошел с большим трудом, но уже на следующий день снова началась буря. Если бы буря застала меня за бухтой, я не мог бы войти в нее из-за мели.

Дождь шел без перерыва до февраля, так что не было возможности ни высадиться, ни пополнить запасы. И вот, когда я чувствовал себя уже в безопасности, 24 января внезапно вода в реке бурно поднялась. Разорваны были якорные канаты, разрушены места закрепления, и буря разметала корабли во все стороны; они никогда еще не находились в столь большой опасности.

Помог мне Господь, как он это делал всегда. Не знаю я, сыщется ли на свете человек, который претерпел бы бОльшие муки. 6 февраля в дождь я послал 70 человек в глубь страны, и в пяти лигах от берега они обнаружили много золота. Индейцы, которые шли с ними, провели их на высокий холм, и там, указывая на окружающую местность, сказали, что золото есть повсюду и что золотые рудники лежат на западе, на расстоянии двадцати дневных переходов, и перечислили названия всех городов и селений, и в какой стороне их много и в какой мало. Затем я узнал, что Кибиан, который дал этих индейцев, распорядился показывать нам только далекие рудники, принадлежащие его противнику, меж тем как в его же собственном селении любой человек мог при желании собрать за десять дней такое количество золота, которое едва ли был в силах унести ребенок. Я везу с собой индейцев, его подчиненных, свидетелей всего этого. Наши лодки дошли до места, где находилось селение. Брат мой возвратился с индейцами и с людьми, которых я послал на берег, и все они принесли золото, а собрали они его за четыре часа пребывания в этом селении. Количество было очень, очень большое, особенно если учесть, что никто из них [людей, посланных за золотом] не видел раньше не только золотых залежей, но и золота. Большинство были моряки, и все они служили на кораблях как груметы[61].

У меня имелось много материалов для построек и немало припасов. Я основал здесь поселение и щедро одарил Кибиана — так назывался властитель этих мест. Впрочем, я сознавал, что согласие между индейцами и моими людьми будет недолгим. Индейцы — дикари, наши люди — дерзкие, а я заложил поселение во владениях Кибиана. Когда он увидел, что мы построили дома и ведем оживленную торговлю, он решил сжечь селение и всех нас истребить. Однако дело обернулось совсем не так, как ему хотелось, — он сам попал в плен, а с ним вместе и его жены, сыновья и слуги. Кибиан, правда, недолго находился в заключении. Ему и его сыновьям удалось бежать, хотя он был поставлен под надзор человека, достойного доверия, а сыновья его поручены были особым заботам корабельного маэстре. В январе устье реки стало непроходимым из-за ила, а в апреле мы обнаружили, что обшивка кораблей оказалась настолько источенной червями, что суда уже не могли держаться на воде. В это время в устье реки открылся проход, через который с большим трудом удалось провести в море три корабля без всякого груза. Затем по реке возвратились лодки, чтобы запастись солью и пресной водой. На море же поднялось волнение, и стало море бурным, не давая возможности лодкам выйти из реки. Индейцы во множестве сбежались к тому месту, где находились лодки, и, напав на наших людей, перебили их. Мой брат, а с ним и часть наших моряков, находился на корабле, который остался на реке.

Только я один оставался на опасном берегу, мучимый жестокой лихорадкой, в состоянии полного изнеможения, потеряв всякую надежду избежать гибели.

Я взобрался на самое высокое место на корабле и, обливаясь слезами, дрожащим от волнения голосом, обращаясь во все стороны света, воззвал о помощи к военачальникам Ваших Высочеств. Но никто мне не ответил.

Стеная, заснул я и услышал полный сострадания глас, говорящий: «О глупец, нескорый в делах веры и в служении твоему Господу, владыке всего сущего! Свершил ли Господь больше для Моисея или для слуги своего Давида? С самого рождения твоего не оставлял Он тебя своими заботами. Когда же ты вырос и возмужал, что доставило Ему удовлетворение, Он сделал так, что имя твое стало звучать чудесным образом на земле. Индии — богатейшие части света — Он отдал тебе во владение. Ты разделил их так, как тебе было угодно, и Он дал тебе для этого полномочия.

Он дал тебе ключи от заставы Океана, скрепленной мощными цепями, и подчинил тебе столько земель, а среди христиан ты приобрел почет и славу. Разве Он больше сделал для народа Израиля, когда вывел его из Египта, или для Давида, когда превратил его из пастуха в царя иудейского? Обратись к Нему, и ты поймешь, в чем состоит твое заблуждение. Безгранично Его милосердие, старость твоя не помешает тебе совершить великие дела.

Аврааму было сто лет, когда он зачал Исаака, но ведь и Сара не была юной девушкой. Ты в неверии взываешь о помощи. Отвечай же, кто причинил тебе столько горестей — Бог или свет? Бог никогда не нарушает своих обетов и не отнимает даров своих. И не говорит он, после того как ему отслужена служба, что иными были его намерения и что по-иному он разумеет их ныне. И не заставляет он терпеть муки, чтобы проявить свою мощь. Ни одно слово его не пропадет даром — а все им обещанное выполняется с лихвой. Таков его обычай. Вот что совершил твой создатель для тебя и что он делает для всех. Ныне он указует тебе, каково воздаяние за труды и опасности, которые ты перенес на службе другим».

Точно в забытьи, внимал я всему этому, но не мог найти слов, чтобы ответить на столь правдивую речь, и только оплакивал свои прегрешения. И тот, кто так говорил со мной, закончил свою речь, взывая: «Откинь страх, верь: все эти невзгоды записаны на мраморе и имеют свою причину».

Я встал, когда оказался на то способным, и на исходе девяти дней наступила хорошая погода, хоть и не такая, которая позволила бы вывести корабли из реки. Я собрал всех людей, которые были на суше, и всех остальных, кого только мог собрать, ибо было их недостаточно, чтобы, продолжая плавание, оставить часть их на месте. Сам я остался бы со своими людьми, чтобы удержать за собой основанное здесь поселение, если бы можно было дать об этом знать Вашим Высочествам. Но я не мог отважиться на это из боязни, что корабли могут сюда не прийти, а также и из тех соображений, что помощь, в которой мы будем нуждаться, понадобится решительно во всем. Я отправился в путь с именем Святой Троицы в пасхальную ночь на прогнивших, сплошь дырявых и изъеденных червями кораблях. В Белене я оставил один корабль{95} и много снаряжения. Так же точно поступил я и в Бельпуэрто.

У меня осталось только два судна, да притом в таком же состоянии, что и те, которые были брошены, — без лодок, без снаряжения, а предстояло либо пройти морем семь тысяч миль[62], либо погибнуть в пути с сыном, братом и большим числом людей.

Пусть же теперь те, кто пятнали и поносили меня, задают мне вопросы, находясь в безопасности в Испании: «А почему вы поступили именно так, а не иначе?» Хотел бы я, чтобы они сопутствовали мне в этом плавании. Я твердо убежден, что им предстоит путешествие совсем иного рода — или вера наша бесполезна. 13 мая я прибыл в область Маго{96}, граничащую с землями Катая, и оттуда направился к Эспаньоле. Два дня плыл я в хорошую погоду, но затем погода переменилась.

Я избирал путь в обход многочисленных островов, дабы избежать трудностей у прибрежных мелей. Плаванию препятствовало бурное море, и меня погнало назад без парусов. Я стал на якорь у одного из островов, где внезапно потерял три якоря, а в полночь, когда, казалось, весь мир распадается на части, лопнули якорные канаты на другом судне, и оно налетело на мой корабль — только каким-то чудом он не разбился в щепы. Единственный якорь, на котором удерживался корабль, явился, если не считать, разумеется, Бога, причиной нашего спасения.

По прошествии шести дней, когда погода улучшилась, я снова пустился в путь, утратив все снасти на кораблях, изъеденных червями и похожих на пчелиные соты, и с людьми, утратившими мужество и павшими духом. Я прошел чуть дальше того места, куда доходил раньше, когда буря заставила меня повернуть назад, и на том же острове нашел довольно надежную гавань. Спустя восемь дней я вновь пустился в путь и в конце июня прибыл на Ямайку, причем ветры все время были противные, а суда находились в еще худшем состоянии. Тремя насосами, горшками и котелками нельзя было даже с помощью всех людей справиться с водой, которая просачивалась внутрь корабля, а устранить зло, причиняемое червями, не было никакой возможности.

Я взял курс, который позволил мне как можно ближе подойти к Эспаньоле (от нее мы были на расстоянии 28 лиг), но лучше бы мне было не начинать этот переход. Другой корабль, почти затонувший, отправился на поиски гавани. Я же упорно пытался держаться на море, невзирая на бурю. Корабль мой затонул, и Бог чудесным образом доставил меня на сушу.

Кто поверит тому, что я здесь пишу? А между тем в этом письме я не рассказал и сотой доли случившегося, и люди, которые были с Адмиралом, это могут засвидетельствовать. Если Вашим Высочествам угодно будет оказать мне милость и прислать на помощь корабль водоизмещением около 64 тонелад[63] с двумястами кинталами сухарей и некоторыми другими припасами, этой помощи было бы достаточно, чтобы доставить меня и моих людей в Испанию. От Эспаньолы до Ямайки, как я уже говорил о том, не более 28 лиг, но на Эспаньолу я не отправился бы, даже если состояние кораблей позволило бы совершить этот переход; я ведь уже говорил, что мне было приказано от имени Ваших Высочеств не подходить к Эспаньоле. Бог знает, какую пользу принес этот приказ. Это письмо я отправляю через индейцев; великим чудом будет, если оно дойдет по назначению. Касаясь моего путешествия, скажу, что со мной вышли 150 человек, и среди них было много способных пилотов и славных моряков. Ни один из них не может отдать себе отчет, куда я направлялся и в какие места пришел. А причина тому простая: я отправился из пункта, находящегося выше гавани Бразиль, что на острове Эспаньола. Буря не дала мне возможности следовать тем путем, каким я желал идти, и я вынужден был плыть по воле ветра. Как раз в это время меня одолел недуг. Никто еще не плавал в этих местах; когда же море успокоилось и спустя несколько дней буря сменилась затишьем, течения были очень сильные. Я пристал к берегу острова, который назвал островом Колодцев{97}, а оттуда совершил переход к материку. Никто не мог бы составить себе отчетливое представление об этом пути, потому что я шел много дней, повинуясь течению и не видя земли. Затем я следовал вдоль берега материка, — тут я прибегал к помощи компаса и своих знаний мореходного дела. Не было на кораблях никого, кто мог бы сказать, под какой частью неба мы находились; и когда я от материка направился к Эспаньоле, пилоты думали, что мы у берегов острова Сан-Хуан, а между тем это была земля Манго, расположенная в 400 лигах дальше к западу, чем они полагали. Пусть скажут, известно ли им, где находится Верагуа. Вот я и говорю, что они только и могут сказать о ней, что это земля, где много золота, и подтвердить сие. Но им неведом путь, следуя которым можно вновь пройти к берегам Верагуа. Чтобы снова достичь берегов Верагуа, необходимо вторично открыть эту землю так, как если бы она была впервые открыта. Для этого нужен точный расчет и знание астрологии. И кому ведома астрология, тому больше ничего и не требуется. Все это подобно пророческому откровению.

Если корабли в Индиях не могут плавать иначе как при ветре в корму, то объясняется это не тем, что построены они плохо или тяжелы на ходу. Сильные течения, которые имеются здесь, точно так же как и ветры, не позволяют кораблям следовать по курсу на булине[64]. За день они теряют то, что проходят за семь дней. Это относится даже к каравеллам с латинскими парусами. Именно поэтому они ходят не иначе, как при ветре в корму и, дожидаясь такого ветра, простаивают в гаванях порой шесть или восемь месяцев. И это не диво — такие же случаи часто бывают в Испании.

Здесь были встречены люди, которые, судя по некоторым приметам, похожи на тех, что описываются у папы Пия II{98}, но лошади с седлами и уздечками из золота в этих местах не обнаружены. И в этом нет ничего удивительного, ибо на берегу моря живут одни только рыболовы, да и, кроме того, страну эту я осмотрел мельком, так как шел с большой скоростью. В Кариае и в окрестных землях имеются великие волшебники, внушающие сильный страх. Говорю это с чужих слов, ибо я не задерживался здесь ни на один час.

Когда я прибыл сюда, тотчас же ко мне прислали двух девочек, ярко разодетых. Старшей по виду не было и одиннадцати лет, младшей лет семь, и обе держались так вольно, что казались непотребными девками. У них был с собой колдовской порошок, и эти девочки скрывали его от нас. Когда они пришли, я приказал дать им некоторые наши украшения и тотчас же отправил их на берег.

Здесь я видел гробницу, расположенную на горе, большую, как дом, и разукрашенную. В ней покоился набальзамированный труп. Говорили мне и о других, еще более великолепных произведениях искусства. Здесь немало различных зверей, крупных и мелких, весьма отличающихся от наших.

Я получил в дар двух свиней, с которыми не отважился бы померяться силами ирландский пес. Один лучник подстрелил тварь, очень похожую на обезьяну, но бОльшую, нежели это животное; морда ее подобна была человеческому лицу. Стрела пронзила ее насквозь от шеи до хвоста, и, так как тварь эта была очень свирепая, пришлось отрубить ей переднюю и заднюю лапы. Свинья при виде этого животного ощетинилась и обратилась в бегство. Увидя это, я приказал подбросить «богаре» (так называют здесь подобных тварей) к свинье. Когда «богаре» очутилась около свиньи, она, несмотря на то что находилась уже при смерти, со стрелой, вонзенной в тело, крепко обвила хвостом морду свиньи и уцелевшей лапой стала бить ее по холке, как будто перед ней был враг. Это удивительное зрелище и заставило меня дать ее описание.

Местные жители имели много домашних животных, но все они в то время, когда мы находились здесь, околели от «барра».

Видел я немало очень больших кур с перьями, подобными шерсти, а также львов, оленей, ланей и разных птиц.

Когда, испытывая лишения, мы плавали в этих морях, некоторым моим спутникам пришла в голову еретическая мысль, будто мы околдованы; и доныне многие из них в этом убеждены. Я обнаружил также людей, которые едят человеческое мясо — об этом свидетельствует их безобразная внешность.

Говорят, что здесь много медных рудников — из меди делают здесь топоры и другие вещи, обрабатывая, куя и расплавляя этот металл. Здесь есть кузницы со всеми инструментами и горны.

Ходят тут люди одетые. И я видел в этом краю хлопчатые ткани, одни тонко и изящно выделаны, другие искуснейшим образом разрисованы кистью в разные цвета.

Говорят, будто в глубине страны, в землях, лежащих на пути к Катаю, имеются златотканые материи. Ознакомиться со всеми этими землями и с тем, что имеется в этой стране, с надлежащей быстротой нельзя было, так как у нас отсутствовал толмач.

В каждом селении, несмотря на то что они расположены очень густо, говорят на языках, настолько отличающихся один от другого, что одни индейцы так же плохо понимают других, как мы — жителей Аравии. Думаю, что это свойственно лишь дикарям, населяющим морское побережье, но не обитателям внутренних частей страны.

Когда я открыл Индии, я утверждал, что это богатейшие из всех существующих на земле владений. Я говорил о золоте, жемчуге, драгоценных камнях, пряностях, о ярмарках и рынках. А когда все это не могло быть открыто незамедлительно, то меня сочли обманщиком. И, памятуя сие, вынужден я теперь говорить только то, что я слышал от уроженцев этих земель. Об одном только осмеливаюсь писать утвердительно, потому что имею множество свидетелей, а именно, что в Верагуа я увидел в первые два дня больше признаков золота, чем за четыре года на Эспаньоле, и что не может быть ничего прекрасней земель этого края и полей, возделанных лучше, и людей более робких, чем местные жители. Здесь и превосходная гавань, и великолепная река, и все возможности защитить открытые земли против всего света.

Все это — залог безопасности для христиан, свидетельство прочности владения, все это направлено к грядущей славе и возвеличению христианской веры.

Путь же туда столь же короток, как и к Эспаньоле, ибо в ту сторону можно идти по ветру. И Ваши Высочества — такие же владыки этой страны, как и земель Хереса или Толедо, а корабли Ваши могут приходить к этим берегам, как к себе домой. Отсюда будут вывозить золото; между тем, дабы стать хозяевами в других землях, необходимо овладеть ими, или корабли будут возвращаться порожняком, а внутри страны придется доверяться дикарям.

Обо всем прочем я не желаю говорить ничего, и выше я объяснил, почему вынужден поступать таким образом. Вот почему я не упоминаю и шестой доли того, что когда-либо говорил и писал, и не осмеливаюсь утверждать, что я нахожусь у первоисточника. Генуэзцы, венецианцы и все, кто обладает жемчугом, драгоценными камнями и иными драгоценностями, готовы доставлять их на край света в обмен на золото. Золото — это совершенство. Золото создает сокровища, и тот, кто владеет им, может совершить все, что пожелает, и способен даже вводить человеческие души в рай.

Когда в области Верагуа умирают владетели этих земель, то вместе с их телами закапывают и золото. Так здесь говорят.

Соломону принесли однажды из одного путешествия 166 кинталов золота, помимо того количества, которое доставили купцы и моряки, и того, что было получено в Аравии. Из этого золота он велел изготовить 200 копий и 300 щитов и покрыть массивным золотом спинку трона и украсить его драгоценными камнями. Приказал он также сделать много иных золотых вещей и отлить немало больших ваз, украшенных драгоценными камнями. Об этом пишет Иосиф{99} в своей хронике De Antiquitatibus [О древностях]; о том же говорится и в Книге Царей и в Паралипоменоне. Иосиф считает, что золото это было добыто в Аурсе. Если это так, то я утверждаю, что золотые рудники Ауреи{100} — те же самые, что рудники Верагуа, которые, как я уже говорил выше, лежат в 20 днях пути к западу и находятся на равном расстоянии как от полюса, так и от экватора, — Соломон скупил все это золото, драгоценные камни и серебро, и вы можете, когда пожелаете, дать приказ собрать его.

Давид отказал по своему завещанию три тысячи кинталов золота из Индий Соломону для постройки храма, и, по словам Иосифа, это золото было именно из этих самых земель. Иерусалим и гора Сион должны быть восстановлены рукой христианина. А кто должен быть этот христианин, о том Бог говорит устами пророка в 14 псалме.

Аббат Хоакин{101} полагает, что человек этот будет родом из Испании. Святой Иероним{102} указал путь к этому святой женщине.

Император Катая в недалеком прошлом повелел мудрецам наставить его в христианской вере. Кто же отдастся этому делу? Если Господь приведет меня в Испанию, я обязуюсь именем Бога доставить их [мудрецов] туда в сохранности. Люди, сопутствовавшие мне, испытали невероятные опасности и лишения. Умоляю Ваши Высочества, соблаговолите тотчас же уплатить каждому из них причитающееся, ибо они бедны, и оказать им милости, сообразно их достоинствам; заверяю Вас, что, по моему мнению, они принесут Вам лучшие из всех когда-либо доходивших до Испании вестей.

Хотя Кибиан в Верагуа, а также и другие индейцы в этой области, судя по полученным сведениям, владеют большим количеством золота, мне казалось, что было бы дурно взять это золото путем грабежа и что подобное не послужило бы на пользу Вашим Высочествам. Мирные отношения позволили бы избежать неприятностей и дурной славы и привели бы к тому, что все золото до последнего зерна поступило бы в казну.

При хорошей погоде я закончу свое плавание в один месяц. Из-за недостатка кораблей я не могу надеяться на то, что удастся возобновить плавание, во всем же, что касается службы Вашим Высочествам, я полагаюсь на того, кто меня создал, если только я буду в добром здравии. Я полагаю, что Ваши Высочества припомнят, что я желал соорудить корабли новым способом. Краткость времени не позволила мне сделать это, хотя я предвидел все, что в действительности произошло.

Я считаю, что торговля в этих краях и рудный промысел имеют гораздо большее значение, чем все, что до сих пор было сделано в Индиях. Край этот не следует уподоблять сыну, отдаваемому на воспитание мачехе. Об Эспаньоле, Парии и других землях я не могу вспомнить без слез. Я думал, что их пример пойдет на пользу другим, а между тем эти земли ныне пребывают в запустении, и хоть и не настал час гибели их, но недуги, которые они испытывают, неизлечимы или весьма длительны.

Пусть же тот, кто довел их до такого состояния, и найдет средства для излечения, если он может это сделать и знает к этому пути. Разрушать же — каждый большой мастер. Благодарность и возмещение обычно всегда достаются на долю людям, подвергающим себя опасностям. Несправедливо поэтому, чтобы всеми благами пользовался тот, кто столь упорно противодействовал моему предприятию, и его сыновья.

Люди, покинувшие Индии и сбежавшие от работы, поносившие и новооткрытую страну, и меня, возвращались обратно, получив должности.

То же самое происходит и в Верагуа — дурной пример, вредный для дела и несообразный со справедливостью.

Страх перед этим злом, а также веские соображения, ясные для меня, побудили меня просить Ваши Высочества до того еще, как я отправился открывать эти острова и материк, оставить за мной управление ими от вашего королевского имени. Вам это было угодно, и мне были даны эти привилегии и договор, скрепленный печатью, и вы пожаловали мне титул вице-короля и Адмирала и главного правителя всех земель и отметили их границы по линии, которая проходит от полюса к полюсу в ста лигах к западу от Азорских островов и островов Зеленого Мыса, и предоставили мне обширные полномочия по отношению ко всему, что будет открыто в дальнейшем. Весьма подробно об этом говорится в документе[65].

Другое, еще более важное дело громко возглашает о себе и остается мне непонятным до сих пор. Семь лет я пробыл при королевском дворе, и, с кем я ни говорил о своем предприятии, все считали это шуткой, а ныне даже портные и те просят допустить их к открытиям.

Не иначе как они направляются туда только для грабежей, и если им дают на это право, то лишь в ущерб моей чести и во вред делу. Богу — Богово, а кесарю — кесарево. Это правильное и справедливое изречение.

Земли, что здесь подчинены Вашим Высочествам, богаты и обширнее всех других христианских стран. После того как по Божьему соизволению я передал эти земли в ваше высокое владение и готов был к сбору огромнейших доходов, как раз в ту пору, когда я, радостный и полный уверенности, ждал кораблей, чтобы прибыть к высоким владыкам с победой и с великими вестями о золоте, я был внезапно, без суда и следствия, схвачен и брошен на корабль нагой с двумя моими братьями, и нас заковали в кандалы и обращались с нами дурно.

Кто мог бы поверить, что бедный чужеземец мог восстать в тех краях против Ваших Высочеств без всяких поводов к тому и без поддержки другого государя, один среди Ваших вассалов и туземцев, зная, что его дети остались при вашем королевском дворе? В 28-летнем возрасте я вступил в службу, и ныне волосы мои уже седы, тело измождено болезнями и силы иссякли; а все, что у меня осталось от этой службы, было у меня, равно как у моих братьев, взято и продано, вплоть до последней рубашки, без моего ведома и в мое отсутствие, к моему великому бесчестию. Должно полагать, что это не было сделано по вашему королевскому приказу.

Восстановление моей чести, возмещение понесенного ущерба и наказание тех, кто это совершил, повлечет за собой повсеместное прославление Вашего благородного королевского имени. Должен понести наказание тот, кто похитил у меня жемчуг, и тот, кто нанес ущерб моим правам Адмирала{103}.

Беспримерна будет слава Ваша, когда Вы поступите так, и в Испании останется блестящая память о Ваших Высочествах, как о государях благодарных и справедливых.

Бескорыстная преданность, которую я всегда проявлял на службе Ваших Высочеств, и незаслуженная обида, причиненная мне, не позволяют мне хранить молчание, как бы я того ни желал. Умоляю Ваши Высочества простить меня. Я сокрушен вконец — о том уже я говорил. До сих пор я проливал слезы за других, ныне же пусть небо явит милосердие и земля оплачет меня. Утратил я мирские блага, и у меня не осталось ни гроша, чтобы воздать за блага духовные.

Одинокий, больной, томимый печалью, каждый день ожидая смерти, окруженный множеством дикарей, наших врагов, преисполненных жестокости, и настолько отрешенный от святых таинств церкви, что если покинет моя душа телесную оболочку, будет предана она забвению, я пребываю здесь, в Индиях. Пусть же восплачет обо мне всякий, кто отличается справедливостью, милосердием и любовью к правде. Я не ради почестей и прибылей отправился в это плавание. Это ясно, ибо надежда на то и на другое уже умерла во мне. Я пришел к вашим высочествам с чувством преданности и истинным рвением и не лгу вам. Смиренно прошу Ваши Высочества, в том случае, если угодно будет Богу извлечь меня из этих мест, соблаговолить разрешить мне направиться в Рим и совершить другие паломничества. И да сохранит и продлит Святая Троица жизнь и высокое положение Ваших Высочеств.

В Индиях, на острове Ямайке

VII июля одна тысяча ССССС.

(Перевод Я.М. Света)

Письма сподвижников Христофора Колумба

Письмо доктора Чанки властям города Севильи

Благороднейший сеньор! Поскольку содержание моих частных писем, адресованных различным лицам, не может стать в такой степени известным для всех, как текст этого послания, я решил сообщить все новости о здешней стороне и особо написать обо всем прочем, о чем надобно мне просить вашу милость.

Новости же эти таковы.

Флот, который Католические короли, наши государи, отправили из Испании в Индии под командой своего Адмирала моря-океана Христофора Колумба, вышел по соизволению Божьему из Кадиса 25 сентября [1493][66]. Погода и ветры были благоприятны для нашего плавания. Такая погода удерживалась два дня, и за это время мы смогли пройти около 50 лиг. Затем погода изменилась, и в течение последующих двух дней мы прошли очень мало или, вернее, совсем не продвинулись вперед.

По милости Господа, ниспославшего нам хорошую погоду, за два дня доплыли мы до Гран-Канарии, где вошли в гавань, что было как раз кстати, так как нужно было поставить на ремонт судно, в котором открылась течь. Тут пробыли мы весь день, а на другой день отправились дальше, но из-за безветрия потратили четыре или пять дней на переход до Гомеры. На Гомере пришлось задержаться на некоторое время, чтобы запастись мясом, дровами и водой в возможно больших количествах на весь долгий путь, который предстояло совершить, не видя земли.

Стоянка на Гомере, а также безветрие, наступившее на следующий же день после того, как мы покинули этот остров, привели к тому, что мы лишь на девятнадцатый или двадцатый день прибыли на остров Иерро [Ферро]. Но когда мы миновали Иерро, по милости Божьей наступила благоприятная погода, такая, которая никогда еще не сопутствовала кораблям в столь долгом плавании.

Так что, покинув Иерро 13 октября, мы уже спустя двадцать дней имели возможность увидеть землю, и мы бы заметили ее на тринадцатый или четырнадцатый день, если бы флагманское судно шло так же быстро, как и все прочие; ожидая его, [прочие] корабли не раз убавляли паруса и замедляли свой ход. Счастье сопутствовало нам в этом переходе и во всем путешествии: ни разу нас не застигала буря, если не считать шторма, который разразился в канун дня святого Симона, заставив нас в течение четырех часов пережить немало волнений.

[Открытие Малых Антильских островов и Пуэрто-Рико]

В первое воскресенье после Дня Всех Святых, то есть на третий день ноября, незадолго до рассвета кормчий флагманского судна возгласил: «Поздравляю всех! Видна земля!» Велика была радость, которую выражали все люди, и необычайны были их крики и возгласы. Радовались же моряки не напрасно, ибо их так утомила трудная жизнь и непрерывное выкачивание воды, что все они вздыхали по желанной земле.

Рассчитывая расстояние, пройденное от острова Иерро до этой земли, одни пилоты полагали, что оно составляет 800 лиг, другие же — что оно равно 780 лигам. Таким образом, разница в расчетах была невелика. Если прибавить к этому 300 лиг, пройденных от Кадиса до Иерро, то окажется, что всего мы проплыли 1100 лиг. Немудрено, что все были по горло сыты видом морской воды!

Утром того же воскресного дня впереди показался остров[67], и одновременно справа открылись берега другого острова[68]. Первый остров был — по крайней мере на обращенной к нам стороне — весьма гористым, второй — низменным, и оба сплошь были покрыты густыми лесами. Днем то там, то здесь стали появляться все новые и новые острова. В течение дня мы в различных направлениях приметили шесть островов, и большинство были значительных размеров.

Мы направились к тому острову, который замечен был первым, чтобы осмотреть его, и, пройдя вдоль его берега больше лиги, не нашли бухты, в которой корабли могли бы стать на якорь. Часть острова, доступная взору, казалась гористой, красивой и зеленой, и самая вода радовала глаз. Ведь у нас в это время года зелени уже не бывает.

После безуспешных поисков гавани Адмирал решил возвратиться к другому острову, что лежал от нас по правую руку на расстоянии четырех или пяти лиг. При этом он оставил у первого острова один корабль для поисков гавани на тот случай, если придется вернуться сюда; поиски продолжались весь день, и тут действительно удалось найти удобное для якорной стоянки место, а также дома и людей. Но к ночи этот корабль присоединился к флотилии, которая вошла уже к тому времени в бухту на втором острове. Адмирал высадился на берег с многими людьми и королевским знаменем в руках и по установленной законом форме вступил во владение новооткрытой землей от имени Их Высочеств.

На этом острове были удивительно густые леса и столько росло деревьев доселе неведомых пород, что вид их у всех вызывал изумление. На одних деревьях росли плоды, другие были в цвету, и на всех без исключения была зеленая листва. Тут мы встретили дерево, листья которого испускали неведомый дотоле тончайший аромат гвоздики; оно похоже на лавр, но меньше величиной. Я так и полагаю, что оно из породы лавров. Было здесь много диких плодов различных видов. Некоторые, наименее искушенные из нас, пытались их отведать; но стоило им только для пробы взять на язык эти плоды, как лица их опухали и их охватывал жар и одолевала боль, и казалось, впадали они в бешенство; от этого лечат холодом[69].

На этом острове мы не видели людей и не [обнаружили] никаких следов их пребывания. Мы решили, что он необитаем. На нем мы пробыли только два часа, потому что, когда мы высадились, было уже поздно.

На другой день утром мы отправились к другому острову, который виднелся за этим островом в семи-восьми лигах от него и казался очень большим[70]. Приблизившись к нему, мы очутились у подножия высокой горы, которая чуть ли не достигала неба; посреди нее возвышался пик, а со склонов его текли в разные стороны бесчисленные потоки; особенно много их было на той стороне, что была обращена к нам. На расстоянии трех лиг от пика мы приметили водопад; мощный, словно бык, он низвергался с такой высоты, что казалось, будто он падает с неба. Он был виден издалека, и на кораблях многие бились об заклад: одни утверждали, что это белые скалы, другие — что это не скалы, а вода. Когда же подошли ближе, все убедились, что с высоты пика струится поток воды, и никакое зрелище в мире не могло сравниться по красоте с этим водопадом, низвергавшимся с огромной высоты. А между тем на таком ничтожном пространстве скопилось столько воды, что образовался этот поток[71].

Приблизившись к острову, Адмирал выслал вперед легкую каравеллу для осмотра берега и поисков гавани. Опередив флотилию, каравелла подошла к берегу и обнаружила на нем жилища.

Капитан отправился туда на лодке, и дошел до этих домов, и застал в них людей, которые, однако, обратились в бегство, как только увидели наших [людей].

В домах все вещи оказались на месте — индейцы ничего с собой не унесли. Капитан взял двух попугаев, очень больших и непохожих на других птиц подобного рода, которых приходилось видеть раньше. Он нашел много хлопковой пряжи и хлопка, заготовленного для прядения, и различные съестные припасы и от всего этого взял малую толику. На корабль он принес четыре или пять человеческих рук и ног. Увидав это, мы сразу решили, что это острова Карибе, населенные людьми, которые едят человеческое мясо. Адмирал еще во время первого путешествия получил от индейцев других ранее открытых островов сведения о том, где расположены эти земли; поэтому он в нынешнем плавании и взял курс на них, желая открыть эти земли, ибо они расположены ближе к Испании и находятся на прямом пути к острову Эспаньола, где он раньше оставил своих людей. Сюда-то, с помощью Божьей и благодаря опытности Адмирала, мы и пришли прямой дорогой, как будто путь этот был уже известен и исследован нами.

Остров этот очень велик, и с той стороны, откуда мы подошли к нему, нам казалось, что в длину он тянется на 25 лиг. Мы прошли вдоль его берега более двух лиг в поисках гавани. На этой стороне, вдоль которой мы шли, видны были очень высокие горы, а в местах, что мы оставляли позади, были обширные равнины.

На побережье расположены были маленькие селения, но их жители обращались в бегство, как только замечали паруса наших кораблей. Пройдя две лиги, мы нашли бухту, и было это в поздний час. Ночью Адмирал решил отправить, как только рассветет, людей на берег, чтобы взять языка и разузнать, что за народ тут обитает, хотя мы уже заметили, что они убегают от нас и что все они наги, подобно людям, которых Адмирал встречал в своем первом плавании.

Поутру на берег высадились капитаны нескольких кораблей. Некоторые из них вернулись к обеду и привели с собою юношу лет четырнадцати, от которого удалось потом узнать, что он принадлежит к числу пленников здешних людей.

Вторая партия, посланная на берег, разделилась. Одни, захватив по пути маленького мальчика (этого мальчика вел за руку мужчина, но последний обратился в бегство и бросил ребенка), отправили его [на корабль] с частью людей; оставшиеся на берегу захватили нескольких женщин, обитательниц острова, а также женщин, находящихся здесь в плену и охотно ушедших с нашими людьми.

От этой группы отделился один капитан, а с ним шесть человек; они не знали, что уже взяты языки, и все они заблудились и потеряли дорогу. Только спустя четыре дня им удалось добраться до моря и, следуя берегом, выйти к кораблям.

Мы считали, что они уже погибли и съедены людьми, которых называют карибами, потому что никак не могли предположить, что потерялись они по другой причине: среди них были пилоты — моряки, которые по звездам могли бы дойти до самой Испании. Потому-то мы никак не представляли себе, что они могут заблудиться на таком небольшом пространстве. В этот день, впервые с тех пор, как мы здесь высадились, на берегу, почти у самого моря, появилось много мужчин и женщин, которые смотрели на наш флот и удивлялись невиданной диковинке. Когда же наши люди подошли на лодке к берегу, чтобы переговорить с ними, они стали кричать: «Тайно, тайно», что значит «хорошо», и оставались на месте до тех пор, пока моряки были на воде, но с таким видом, как будто готовились они обратиться в бегство, как только в том явится необходимость. Словом, ни одного мужчины нельзя было захватить ни силой, ни уговорами. Все же удалось подстеречь двоих, хотя и были они очень осторожны, и силком притащить их на корабли. Было захвачено более 20 женщин из числа пленниц, и, кроме того, много обитателей острова явилось к нам добровольно, помимо тех, которые захвачены были силой. Несколько мальчиков сами пришли к нам, спасаясь от местных жителей, у которых они были в плену.

В этой бухте мы задержались восемь дней, вследствие пропажи упомянутого капитана, и за это время много раз высаживались на землю, осматривая жилища и селения, расположенные на берегу. В домах мы нашли множество человеческих костей и черепов, развешанных, точно посуда, для разных надобностей. Мужчин мы видели здесь немного: как нам объяснили женщины, большая часть их ушла на десяти каноэ грабить другие острова.

Люди эти показались нам более развитыми, чем обитатели других островов, которых мы видели прежде. Хотя у них и соломенные жилища, но построены они добротнее, чем у других индейцев, и в них больше утвари, изготовленной в равной мере и мужчинами и женщинами, причем во всем проявляется изрядная сноровка. У них много хлопка, как спряденного, так и приготовленного для пряжи, и немало покрывал из хлопчатой ткани, выработанных так хорошо, что они ничуть не уступают нашим кастильским.

У женщин-пленниц мы спросили, что за люди живут здесь, и они ответили, что страну населяют карибы. Когда же они узнали, что мы относимся к карибам с отвращением за их дурной обычай употреблять в пищу человеческое мясо, они этому обрадовались. Если мы приводили мужчин или женщин карибов, эти женщины-пленницы говорили нам по секрету, что люди [которых мы привели] — карибы, и они [пленницы] проявляли перед ними страх как люди, порабощенные этим народом, несмотря на то что карибы [взятые нами в плен] находились в нашей власти. Таким образом, мы знали, кто из наших пленниц принадлежит к числу карибов и кто нет. Женщины-карибки носят на каждой ноге по две ленты из хлопчатой ткани — одну у колена, другую у щиколотки. И поэтому икры у них делаются большими, туго-натуго перетянутыми, и это они делают, вероятно, ради красоты. По этому признаку можно было отличить одних женщин от других.

Нравы у этих карибов скотские. Они населяют три острова: этот, который называется Турукейра[72] другой, открытый нами ранее, что носит имя Сейре, и третий — Айай. Все обитатели этих трех островов живут между собой в согласии, как если бы они принадлежали к одному роду (si fuesen de un linaje), и друг другу не причиняют зла. Но они воюют со всеми соседними островами и на своих многочисленных каноэ заплывают на 150 лиг, совершая грабительские набеги.

Их каноэ — это небольшие фусты, сооружаемые из цельных древесных стволов. Вместо оружия из железа у них стрелы, и так как железа они не знают, то одни из них делают наконечники стрел из обломков черепаховых панцирей, иные, с другого острова, — из зазубренных рыбьих костей, похожих на острые пилы. Этими стрелами карибам нетрудно истреблять безоружных людей — а индейцы на всех прочих островах безоружны — и причинять им всяческий вред. Но людям нашего народа нечего бояться их оружия. Совершая набеги на другие острова, карибы уводят с собой женщин, сколько могут захватить, чтобы сожительствовать с ними, особенно молодых и красивых, или держать их в услужении. Женщин же этих так много, что в пятидесяти домах мы видели одних только индеанок, а в числе рабынь было более двадцати девушек. Женщины эти говорят, что карибы обращаются с ними так жестоко, что и поверить тому трудно: детей, рождающихся у этих женщин, они пожирают, а воспитывают только тех, кто прижит от жен-карибок. Пленных мужчин они уводят в свои селения и съедают их там, и точно так же поступают они с убитыми.

Они говорят, что ничто в мире не может сравниться по вкусу с человеческим мясом, да так оно и кажется, судя по тому, что все человеческие кости, которые мы находили у них, оказывались обглоданными, и если и оставались куски мяса, то самые жесткие, которые нельзя было разгрызть. Здесь же в одном из домов в сваренной похлебке найдена была человеческая шея.

Мальчикам, захваченным в плен, они отрубают детородный член и держат их в рабстве, пока они не возмужают, а затем, в праздник, убивают их и съедают, потому что, по мнению карибов, мясо мальчиков и женщин невкусно. Три таких мальчика с отрубленными детородными членами явились к нам.

По истечении четырех дней{104} явился наконец капитан, заблудившийся на острове. Мы уже перестали надеяться, что он вернется, потому что дважды отправляли на поиски людей, а в этот же самый день еще одна группа, посланная на берег, возвратилась, ничего не узнав о судьбе капитана и его спутников.

Мы так обрадовались приходу капитана, точно вновь обрели его. Он привел с собой десять душ — мальчиков и женщин. Ни сам капитан, ни люди, которые высылались на его поиски, не встречали мужчин-карибов либо потому, что они убежали в лес, либо, быть может, еще и потому, что как раз в эти дни карибы на 10 каноэ отправились разорять другие острова.

Капитан и его спутники вернулись в изодранных одеждах, исцарапанные и израненные до такой степени, что на них жалко было смотреть. Когда мы их спросили, каким образом они заблудились, они ответили, что леса на острове настолько густые, что сквозь деревья нельзя было разглядеть неба и что некоторые моряки взбирались на деревья, чтобы проверить направление по звездам, но так и не могли их увидеть, и что если бы случайно они не вышли к морю, никогда не удалось бы им возвратиться на корабли.

Мы покинули остров спустя восемь дней после прибытия и на следующий день, в полдень, увидели другой остров, не очень большой, который находился в 12 лигах от острова, оставленного нами накануне[73]. Так как в первый день после отплытия ветер стих, мы подошли к берегу этого острова, но не высаживались, ибо индеанки сообщили, что остров этот необитаем и безлюдным он стал после набегов карибов.

Вечером мы заметили еще один остров[74], а ночью у берегов его обнаружили мели и, опасаясь плыть дальше, стали на якорь, до наступления дня не отваживаясь тронуться в путь.

Утром показался еще один очень большой остров[75]. Но ни к одному из этих островов мы не приставали, чтобы скорее дойти до Эспаньолы и прибытием своим принести отраду оставленным там. Но отрады этой, как видно будет из дальнейшего, не пожелал дать Господь.

На следующий день в час обеда мы подошли к одному острову[76], и он показался нам весьма привлекательным, ибо был густо населен, о чем можно было судить по многочисленным возделанным полям. Приблизившись к нему, мы нашли на его берегу удобную бухту, и Адмирал велел тотчас же послать на остров лодку с вооруженными людьми, чтобы захватить языка и узнать, какой народ населяет этот остров, и раздобыть сведения о дальнейшем пути, хотя Адмирал, который никогда еще не шел этим путем, все же вел корабли правильным курсом, что в конце концов и подтвердилось. Но так как в сомнительных случаях следует всегда производить наиболее точные изыскания, Адмирал решил взять для этой цели языка.

Из лодки, отправленной к берегу, высадились несколько человек и направились к селению, жители которого уже успели, однако, скрыться. Там они захватили пять или шесть женщин и нескольких мальчиков, и почти все они, по их словам, были пленниками карибов, как и на упомянутом выше острове.

Как раз в тот момент, когда наша лодка с добычей собиралась в обратный путь к кораблям, у берега показалось каноэ, в котором было четверо мужчин, две женщины и мальчик. Увидев флотилию, они, пораженные этим зрелищем, оцепенели от удивления и в течение долгого времени не в состоянии были сдвинуться с места, оставаясь от нее на расстоянии почти двух выстрелов из ломбарды[77]. Тут-то их заметили из лодки и с кораблей. Тотчас же лодка направилась к ним, близко держась берега, а они все еще находились в оцепенении, глядя на корабли, удивляясь им и прикидывая в уме, что это за странная штука. Заметили же они лодку только тогда, когда она вплотную подошла к ним, и поэтому они уже не смогли уйти от преследования, хоть и пытались это сделать. Наши же кинулись на них так стремительно, что не дали им [возможности] уйти.

Видя, что бежать им не удастся, карибы с большой отвагой натянули свои луки, причем женщины не отставали от мужчин. Я говорю с «большой отвагой», потому что их было всего шестеро — четверо мужчин и две женщины — против двадцати пяти наших. Они ранили двух моряков, одного два раза в грудь, другого стрелою в бок. И они поразили бы своими стрелами большую часть наших людей, не будь у последних кожаных и деревянных щитов и не подойди наша лодка вплотную к каноэ и не опрокинь его. Но даже и после того, как каноэ опрокинулось, они пустились вплавь и вброд — в этом месте было мелко, — и пришлось немало потрудиться, чтобы захватить карибов, так как они продолжали стрелять из луков. Несмотря на все это, удалось взять только одного из них, смертельно ранив его ударом копья. Раненого доставили на корабль.

Различия между карибами и прочими индейцами состоят в том, что карибы носят очень длинные волосы, между тем как другие индейцы стригут их, и головы у них разрисованы на разные лады крестами и другими фигурами, причем каждый украшает себя по своему вкусу, и наносят они эти узоры на кожу заостренными тростинками.

Все местные жители, включая и карибов, безбороды, и люди с бородой кажутся им каким-то чудом. У карибов, которых мы здесь захватили, брови и глазницы вычернены, как мне показалось, красоты ради, и от этого вид их становится еще более устрашающим.

Один из них сказал, что на первом из обнаруженных нами островов, к которому мы не подходили близко, — остров же этот называется Кайре[78], — есть много золота. Карибы направляются туда с гвоздями и инструментами для постройки своих каноэ, а затем привозят на них столько золота, сколько им вздумается.

В тот же день мы покинули этот остров, пробыв у его берегов только 6—7 часов, и направились к другой земле, которая, как нам казалось, лежала на нашем пути[79]. Ночью мы приблизились к ней и утром следующего дня сошли на берег.

Это очень большая земля, хоть протяженность ее невелика, состоящая из сорока, а то и более островков[80]. Земля эта гористая и в большей своей части бесплодная, чего нам еще никогда не случалось встречать в этих местах.

Такая земля, казалось, должна была заключать в своих недрах металлы. Мы не подошли к ней на такое расстояние, чтобы можно было высадиться на берег; только одна каравелла с латинскими парусами подошла к одному из островков, на котором оказалось несколько домов, принадлежащих рыбакам. Индеанки, которые были с нами, утверждали, что земли эти не заселены. Вдоль их берегов мы шли большую часть этого дня и почти весь следующий день, и лишь вечером открылся нашим взорам другой остров — Борикен[81]. Вдоль берега этого острова мы шли весь день и рассчитали, что с этой стороны он простирается на 30 лиг.

Остров этот очень красивый и, как кажется, весьма плодородный. Сюда совершают походы карибы, которые уводят с собой множество народа. У местных жителей нет лодок, им неведомо искусство хождения по морю. Но, как говорили захваченные нами карибы, они вооружены луками, и если им удается при этих набегах взять в плен кариба, то они съедают его точно так же, как [в этом случае] поступают с ними и сами карибы. Два дня мы пробыли в бухте одного из этих островов, и много людей выходило на берег, но нам так и не удалось взять языка, так как они неизменно обращались в бегство, напуганные карибами.

Все эти острова открыты в нынешнее плавание, до того ни одного из них Адмирал не видел в своем первом путешествии. Все они очень красивы, и земли их плодородны, но Борикен кажется лучшим из всех. Здесь почти заканчивается цепь островов, которая открыта была Адмиралом на пути из Испании.

Впрочем, мы все твердо убеждены, что есть еще одна земля, которая расположена лиг на 40 ближе к Испании, чем все эти острова, потому что за два дня до того, как мы увидели первую землю, мы приметили птиц, которые зовутся вилохвостками (rabihorcados). Птицы же эти — морские хищники, которые не спят над водой и не садятся на нее. Каждый вечер они возвращаются на землю и поэтому не залетают в открытое море далее чем на 12 или 14 лиг от берега. Земля же, о которой я говорю, лежит по правую руку от пути, что ведет сюда из Испании. Из этого все заключили, что там имеется еще земля, но мы не предпринимали поисков ее, дабы не делать лишний крюк на том пути, которым следовали. Надеюсь, что в ближайших плаваниях эта земля отыщется.

[События на Эспаньоле]

От Борикена мы отплыли на рассвете и перед наступлением вечера увидели землю, которая была также неведома тем, кто участвовал в первом плавании. Но из слов индейцев, которых мы везли с собой, можно было догадаться, что это была Эспаньола. Между ней и Борикеном виден был вдали еще один остров, правда, не очень больших размеров. Та часть Эспаньолы, к которой мы подошли, была низменная и плоская, и у всех явилось сомнение, подлинно ли это Эспаньола, так как этой части острова ни Адмирал, ни спутники его никогда еще не видели.

Эспаньола — очень большой остров, и поэтому отдельные ее области носят свои особые названия. Часть, к которой мы подошли{105} с самого начала, называется Гаити (Haití), соседнюю с ней провинцию называют Хамана (Хатапа), а еще другую, где мы ныне находимся, именуют Бохио. Итак, на этом острове имеется множество областей, ибо, согласно утверждениям тех, кто его видел, он очень велик; говорят, что он тянется в длину на 200 лиг. Мне же кажется, что длина его по меньшей мере 150 лиг. Какова же ширина этого острова, до сих пор никто [еще] не знает. Сорок дней назад в обход его отправилась каравелла, но она до сих пор еще не возвратилась.

Земля эта редкостная — здесь бесчисленное множество больших рек, высокие горы и обширные долины; я полагаю, что травы здесь не высыхают круглый год. И я думаю, что ни здесь, ни на других островах не бывает зимы, потому что на Рождество мы нашли много птичьих гнезд, в некоторых из них были птенцы, в других — яйца.

Ни на этом острове, ни на другом я не встречал четвероногих, если не считать собак{106} различных мастей, похожих на наших испанских; хищных зверей тут нет. Тут водится зверек, который шкуркой и мастью похож на кролика{107}, величиной он с молодого кролика, у него длинный хвост и крысиные лапки, он легко взбирается на деревья. Те, кто употребляет в пищу его мясо, говорят, что оно вкусно.

Много здесь небольших змей. Есть также ящерицы, но они попадаются не часто, так как для индейцев они такое же лакомство, как для нас фазаны. По величине они такие же, как и наши ящерицы, но по виду отличаются от испанских. Правда, на одном островке, что лежит недалеко от бухты, именуемой Монте-Кристи, где мы пробыли много дней, мы однажды видели огромную ящерицу, толщиной с теленка и длиной с копье[82]. Ее пытались пронзить копьем, нанесли много ударов, но благодаря плотной и толстой коже она спаслась и нырнула в море; поэтому так и не удалось встретиться с ней лицом к лицу.

Есть на этом острове множество птиц — некоторые из них такие же, как наши, другие же не виданных доселе пород. Домашних птиц мы здесь не встретили. Впрочем, в Сурукиа у индейцев имеются утки — большинство белые как снег, но попадаются и черные. Они больше наших уток, но меньше гусей. Вдоль берега Эспаньолы мы прошли около ста лиг до места, где Адмирал оставил своих людей, а расположено оно в средней части этого острова. Следуя вдоль берега области, которая называется Хамана, мы высадили одного индейца из числа увезенных Адмиралом во время первого путешествия. Его отправили одетым и дали ему, по приказу Адмирала, разные безделушки.

В этот день у нас умер один матрос-бискаец, раненный в стычке с теми самыми карибами, которые были захвачены нами в плен по своей оплошности. Так как мы шли невдалеке от берега, удалось выбрать подходящий момент, чтобы похоронить этого матроса на суше. Тело его отправили на берег в лодке, которую охраняли две каравеллы.

К лодке вышло много индейцев, у некоторых в ушах и на шее были золотые украшения. Они хотели отправиться с моряками на корабли, но те не пожелали их взять без разрешения Адмирала. Видя, что их не берут в лодку, индейцы сели в небольшое каноэ и подплыли к одной из каравелл, сопровождавших лодку. Там их приняли весьма радушно и препроводили на корабль, где находился Адмирал. Через толмача они сообщили Адмиралу, что их послал некий король узнать, что мы за люди, и убедить нас посетить этот край, потому что у них много золота, и он обещал нам дать золото и всевозможные съестные припасы.

Адмирал велел дать им рубашки и колпаки и разные безделушки и сказал, что он спешит в места, где находится [король] Гуаканагари[83], и поэтому не может задержаться здесь и что король сможет увидеть его в другое время. Получив этот ответ, индейцы вернулись на берег.

Нигде не останавливаясь, мы продолжали путь до бухты, названной Монте-Кристи. Здесь задержались на два дня, чтобы получше ознакомиться с особенностями этого острова, так как Адмирал не считал место, где он оставил своих людей, подходящим для возведения крепости. С этой целью мы высадились на берег. Близ бухты протекала большая река с хорошей водой; берега ее затоплялись и были непригодны для заселения.

При осмотре реки и берегов моряки нашли в одном месте у самой реки два трупа. У одного на шее была петля, у другого были связаны ноги. Это случилось в первый день. На следующий день нашли несколько подальше еще два мертвых тела. Один труп был в таком состоянии, что можно было рассмотреть остатки густой бороды. Некоторые из наших людей сразу же заподозрили недоброе, и не без причины, потому что все индейцы безбороды, как я уже о том говорил. Бухта, в которой мы были, находилась в 12 лигах от того места, где были оставлены христиане. По истечении двух дней мы подняли паруса, чтобы идти к месту, где Адмирал оставил людей в распоряжении короля этих индейцев по имени Гуаканагари, который, как я думаю, является одним из знатнейших людей этого острова. В этот день мы остановились против этого места, но был уже поздний час, и из-за мелей, на которых в свое время Адмирал лишился корабля, мы не решились войти в бухту до рассвета и стали дожидаться на расстоянии одной лиги от берега наступления утра, чтобы затем вступить в гавань без опасений, тщательно промерив дно.

Вечером показалось каноэ, которое шло откуда-то издалека в том же направлении, что и мы. В нем было пять или шесть индейцев, которые быстро пошли за нами. Адмирал решил, что безопаснее будет идти вперед на всех парусах и не дожидаться их приближения. Они же упорно следовали [за нами] и, приблизившись к кораблям на выстрел из ломбарды, остановились, чтобы осмотреться. Видя, однако, что мы не намерены дожидаться их, они повернули назад и пошли своей дорогой.

После того как в тот же вечер корабли стали на якорь, Адмирал приказал выстрелить из двух ломбард, чтобы удостовериться, ответят ли ему христиане, оставленные с уже упомянутым Гуаканагари, ведь они тоже имели ломбарды. Но ответа не было, и не зажглись сигнальные огни, и не видно было на берегу никаких признаков жилища. Все это весьма огорчило наших людей, и в их души закрались подозрения, которые подобный случай неизбежно должен был вызвать.

В таком удрученном состоянии провели мы четыре или пять ночных часов, а затем то же каноэ, что мы видели вечером, подошло к кораблям, и индейцы с громкими криками спросили у капитана каравеллы, к которой подошли близко, где находится Адмирал. Их направили на корабль Адмирала, но на борт этого корабля они не захотели подняться, желая предварительно переговорить с Адмиралом. Они попросили зажечь свет, чтобы опознать Адмирала, и, только узнав его, поднялись на борт.

Один из них был двоюродным братом Гуаканагари, сам Гуаканагари направлял своих послов к Адмиралу уже второй раз. Уже после того, как они вернулись из вечерней поездки, Гуаканагари дал им для вручения Адмиралу и одному из капитанов, участвовавшему в первом плавании, две золотые маски. Они беседовали с Адмиралом в течение трех часов на глазах у всех. Выразив удовольствие от их прихода, Адмирал спросил их о судьбе христиан, оставленных в этом месте. Родич Гуаканагари ответил, что все они живут хорошо, хотя некоторые и умерли от болезней, а другие были убиты во время распри, которую они между собой затеяли. Сам же Гуаканагари находится в другом месте и из-за раны на ноге не мог прибыть сюда. Однако он должен явиться на следующий день. На Гуаканагари напали два других короля — Каонабо и Майрени и, придя в его земли, сожгли селение, в котором он находился.

В ту же ночь послы отправились в обратный путь, заверив Адмирала, что завтра они вернутся вместе с Гуаканагари.

Таким образом, получив эти вести, мы провели остаток ночи успокоенные.

С наступлением дня мы все утро прождали прихода Гуаканагари. Тем временем по приказу Адмирала несколько человек отправились в то место, где они уже часто бывали. Они увидели, что укрепленная постройка с изгородью, где жили христиане, сожжена и разрушена, и той же участи подверглось и самое селение. Они нашли несколько плащей и кое-какую одежду, которую индейцы принесли и бросили в дом. Показавшиеся тут индейцы крались тайком и не только не решались приблизиться к христианам, но обращались в бегство. Все это были недобрые приметы; ведь Адмирал говорил, что, как только мы приблизимся к этим местам, навстречу нам выйдет столько индейцев на каноэ, что их нельзя будет отогнать от кораблей (так оно и было во время первого путешествия). Ныне же мы заметили, что они относятся к нам с подозрительностью, и казалось это нам недобрым знаком.

Тем не менее мы обнадежили послов Гуаканагари, которые снова прибыли к Адмиралу и были доставлены на лодке к его кораблю; дали им четки и погремушки, а затем спросили об оставленных здесь христианах, на что они ответили, что все христиане умерли. То же самое мы уже знали со слов одного индейца из числа привезенных из Кастилии. Он успел перемолвиться с двумя индейцами, что побывали у корабля раньше послов и чье каноэ стояло у борта, но мы тогда не придали веры его словам.

Спрошен был родич Гуаканагари: кем убиты наши люди? Он ответил, что это дело рук короля Каонабо и короля Майрени и что эти короли сожгли все в селении. Он сказал также, что много местных индейцев было ранено; сам же Гуаканагари ранен в мышцу ноги и находится в другом месте. Сам он собирается направиться к раненому королю, чтобы призвать его сюда. Получив подарки, родич Гуаканагари отправился к местопребыванию короля.

Весь день мы провели в ожидании, но так как никто не появлялся, то многие предположили, что индейцы, которые посетили нас, утонули на обратном пути: мы им подносили вино дважды или трижды, да и отправились они в маленьком каноэ, которое легко могло опрокинуться.

На следующий день Адмирал и некоторые из наших людей сошли на берег и направились туда, где должно было находиться наше поселение. Мы увидели, что оно сожжено дотла, а одежда христиан разбросана по траве. Но мы не нашли ни одного трупа.

Было высказано много разных предположений. Одни полагали, что сам Гуаканагари замешан в предательстве и умерщвлении христиан, другим это казалось невероятным, так как селение Гуаканагари тоже было сожжено. Одним словом, все это дело казалось весьма подозрительным.

Адмирал велел перекопать всю землю в том месте, где были укрепления христиан, потому что он дал в свое время приказ зарыть в пределах крепости все золото, которое добудут оставленные здесь люди. Пока производились раскопки, Адмирал пожелал отправиться в одно место, которое находилось на расстоянии лиги от сожженной крепости. Там, как нам показалось, можно было заложить укрепленный лагерь, что было делом весьма своевременным.

Оттуда мы направились осматривать морское побережье и шли до тех пор, пока не приблизились к одному селению, где было семь или восемь домов. Индейцы покинули дома, как только увидели нас, унеся с собой все, что смогли, остальное спрятали в траве близ домов. Эти люди настолько отсталые, что им не хватает разума даже для того, чтобы выбрать место для поселения; что же касается индейцев, живущих на побережье, то прямо-таки удивительно, как дико построены их жилища: они покрыты травой, так что жилище не предохраняется от сырости; нельзя представить себе, как эти люди живут в подобных домах.

В этих домах мы нашли много вещей, принадлежавших христианам. Вещи эти, разумеется, не были приобретены индейцами при меновом торге: здесь обнаружены были очень дорогой мавританский бурнус, совершенно новый, ни разу не надеванный с тех пор, как он взят был из Кастилии, куски и штуки тканей, якорь, который Адмирал потерял здесь в первом путешествии, и другие предметы. Все это подтвердило наши подозрения.

И там же, продолжая поиски спрятанных индейцами вещей, мы нашли в корзинке, сплетенной очень красиво и тщательно, хорошо сохранившуюся человеческую голову. Мы решили, что это голова отца, матери или другой особы, чью память здесь очень чтут. Впоследствии я слышал, что таких голов находили великое множество, и потому считаю, что мы правильно судили об этом.

Из этого селения мы вернулись в городок и застали там толпу индейцев, которые к тому времени уже успокоились и явились с золотом для менового торга. Было приобретено золота на целую марку.

Индейцы показали нам место, где лежали одиннадцать мертвых христиан, тела которых уже поросли травой. Все индейцы в один голос утверждали, что христиан убили Каонабо и Майрени. В то же время они жаловались на христиан, говоря, что один из них взял себе трех жен, другой — четырех. Отсюда мы заключили, что источником всего зла была ревность. Утром следующего дня Адмирал решил послать каравеллу на поиски места для сооружения крепости, ибо в этой стороне не было подходящего для этой цели участка. Сам же он вместе с оставшимися при нем людьми отправился в другую сторону, где мы обнаружили хорошо защищенную бухту и местность, чрезвычайно удобную для поселения; но так как эта бухта расположена была на большом расстоянии от того места, где нам хотелось бы закрепиться и где находились золотые рудники, то Адмирал решил обосноваться не здесь, а в другом месте, более удобном, если оно окажется для этой цели подходящим.

Когда мы пришли в это место, то застали там каравеллу, отправленную на поиск в другом направлении. На этой каравелле находился Мельча Мальдонадо и трое или четверо знатных людей. Когда они шли вдоль берега, навстречу им попалось каноэ с двумя индейцами, и один из них был брат Гуаканагари, которого узнал кормчий этой каравеллы. Этот индеец спросил, кто плывет на каравелле. Когда ему ответили, что там находятся знатные люди, он сказал, что Гуаканагари просит их посетить ломлю, где находится его селение, насчитывающее до пятидесяти домов.

Упомянутые знатные особы отправились на лодке к Гуаканагари и застали его в постели, страдающего от раны. Они беседовали с ним и расспрашивали его о судьбе христиан. Гуаканагари ответил им в том же духе, как и другие индейцы, а именно что христиан убили Каонабо и Майрени и что сам он был ранен в мышцу, и показал при этом перевязанную ногу. Всем, кто был там, показалось тогда, что Гуаканагари говорит правду.

На прощанье он дал каждому из гостей по золотому украшению, и каждый получил то, что, по мнению Гуаканагари, соответствовало его сану. Золото они обрабатывают в форме тонких листов, поскольку оно употребляется ими для масок, а чтобы сделать такую маску, они помещают золото в особый смолистый состав; в противном случае оно было бы непригодно для этой цели. Золотые изделия они изготовляют также для того, чтобы носить на голове или подвешивать к носу и ушам. А для этой цели требуется золото в тонких листах, ибо для них золото не сокровище, а средство украшения.

Гуаканагари знаками и иными доступными способами объяснил, что он хотел бы повидать Адмирала, ибо сам он из-за ранения не может явиться к нему. Все это передали Адмиралу, как только он появился.

На другой день утром Адмирал решил отправиться в то место [где находился Гуаканагари]. Мы могли прийти туда за три часа, так как от бухты, где мы стояли, место это находилось менее чем в трех лигах, но так как время прибытия должно было совпасть с обеденным часом, то мы пообедали до высадки, и затем Адмирал приказал всем капитанам отправиться на лодках к берегу. Этим утром, прежде чем мы вышли из бухты, где была наша стоянка, прибыл к Адмиралу уже упомянутый родич Гуаканагари — его двоюродный брат, торопя с выходом кораблей, дабы мы скорее попали к Гуаканагари.

Адмирал, а с ним и все наши именитые люди направились к Гуаканагари, наряженные так, что не зазорно было бы появиться им в таком виде в любом крупном городе. Адмирал захватил с собой различные вещи в подарок Гуаканагари, потому что уже получил от него некоторое количество золота и следовало отблагодарить его за проявленную им заботу и добрую волю. Гуаканагари, в свою очередь, приготовил уже подарок Адмиралу.

Приблизившись к месту, где находился Гуаканагари, мы увидели его лежащим в постели. Постель же эта, или койка, устроена была, как это принято у индейцев, из сетки, висящей в воздухе и сплетенной из хлопковой пряжи. Он не поднялся с постели, но состроил вежливую мину, казавшуюся ему наилучшей, и проявил много чувства, когда со слезами на глазах говорил о погибших христианах. При этом он в самом начале своей речи постарался возможно убедительнее заверить нас, что часть христиан умерла от болезни, другие же, отправившись на поиски золотого рудника в страну Каонабо, были там убиты, остальных перебили индейцы Каонабо в самом городке, где жили христиане. Судя по состоянию трупов, это должно было случиться менее чем за два месяца до нашего прихода сюда.

Тут же Гуаканагари преподнес Адмиралу золота на 8 1/2 марок, пять или шесть сотен округлых камешков различных цветов, шапку, украшенную этими же каменьями. А такие камни, как я думаю, имеются у них в изобилии. На шапке было драгоценное украшение, к которому Гуаканагари, передавая дар, отнесся как к весьма почитаемому предмету. Как мне кажется, они имеют больше меди, чем золота. При всем этом присутствовали я и лекарь флотилии. Адмирал сказал Гуаканагари, что мы весьма сведущи во врачевании различных людских недугов, а потому Гуаканагари следует показать нам рану, которую он получил. Тот ответил, что охотно даст осмотреть рану. Я же заметил, что для этого Гуаканагари, если только он в состоянии это сделать, должен выйти из дома, потому что в помещении из-за множества находящихся там людей было так темно, что ничего нельзя было толком разглядеть. Он вышел с посторонней помощью, но поступил так скорее из страха, чем по доброй воле.

После того как Гуаканагари сел, к нему подошел лекарь и стал развязывать рану. Гуаканагари сказал Адмиралу, что рана эта нанесена «сибой», то есть камнем.

После того как повязка была снята, мы осмотрели ногу. Разумеется, в перевязанной ноге Гуаканагари испытывал боль не большую, чем в другой, здоровой, хоть и притворялся, что нога причиняет ему страдания. В этом деле трудно было, конечно, разобраться, не зная подлинных причин поведения Гуаканагари. Однако некоторые обстоятельства явным образом указывали на враждебное отношение к нам со стороны этих людей. Поэтому Адмирал не знал, как ему поступить, но и ему, как и многим другим, казалось более уместным не обнаруживать своих подозрений до той поры, пока не откроется правда, поскольку только после этого окажется возможным потребовать от Гуаканагари надлежащее возмещение.

Перед вечером Гуаканагари вместе с Адмиралом направился к кораблям. Ему показали лошадей, и он немало дивился им, как чему-то неведомому и необыкновенному. Он поужинал на корабле, а затем вернулся к себе домой. Адмирал сказал ему, что желает поселиться здесь и построить дома. На это Гуаканагари ответил, что его радует это решение, но что местность эта сырая и нездоровая. И так оно и было в действительности.

Беседа велась с помощью двух толмачей-индейцев из числа тех, что побывали в Кастилии. Это были единственные оставшиеся в живых индейцы из той семерки, которую взяли при выходе из Кадиса. Пятеро умерли в пути, эти же двое еле избегли смерти. Весь следующий день мы стояли на якоре. Гуаканагари пожелал узнать, когда Адмирал покинет это место. Адмирал приказал передать ему, что он отправится в путь на следующий день. В этот же день на корабль пришел упомянутый брат Гуаканагари, а с ним и другие индейцы и принесли золота на обмен, так что в день отъезда мы приобрели немало золота путем мены.

На корабле находилось десять женщин из числа захваченных на островах Кариби, большинство с Борикена. Брат Гуаканагари разговаривал с ними. Мы полагаем, что [именно он] и посоветовал им предпринять то, что ночью они и сделали: когда всех объял первый сон, они незаметно бросились в воду и уплыли на берег, а когда их хватились, они успели уже добраться до суши, и нашим лодкам удалось выловить только четырех женщин, как раз в то время, когда они выходили из воды. Плыть же им пришлось более полулиги.

Утром следующего дня Адмирал послал передать Гуаканагари, чтобы он возвратил женщин, бежавших ночью, и принялся тотчас же за поиски их. Но когда наши люди вступили в селение, они убедились, что оно опустело: там не осталось ни живой души. Многие нашли в этом подтверждение своим подозрениям, другие же полагали, что индейцы, как это у них водится, просто перешли в другое селение.

Весь день мы простояли на месте — противные ветры мешали нашей отправке. На другой день противный ветер удерживался, и Адмирал поутру решил отправиться на лодках вдоль берега обследовать бухту, лежащую выше на расстоянии двух лиг, желая узнать, удобны ли ее берега для основания поселения. Туда мы направились на всех имеющихся во флотилии лодках, оставив корабли в бухте. Мы прошли вдоль всего берега и убедились, что и тут индейцы не доверяют нам. Из одного селения, куда мы зашли, бежали все жители. Осматривая это селение, мы обнаружили близ него спрятавшегося в лесу индейца, раненного палицей в спину, вследствие чего он не мог далеко убежать.

Жители этого острова сражаются при помощи заостренных палиц, кидая их из пращей, подобно тому как это делают мальчики в Кастилии, которые мечут маленькие палочки и при этом попадают в цель на большом расстоянии. Несомненно, этим оружием можно нанести достаточный урон людям безоружным. Индеец сказал нам, что он ранен Каонабо и его людьми, которые также сожгли дом Гуаканагари. Таким образом, плохо понимая индейцев, мы все были настолько сбиты с толку их двусмысленными сообщениями, что до сих пор не в состоянии постичь подлинную причину гибели наших людей.

В бухте, куда мы заходили, не удалось найти достаточно здорового места для поселения. Адмирал решил возвратиться к тому берегу острова, к которому мы причалили, когда шли сюда из Кастилии, потому что, по слухам, именно там было золото.

Все время дули противные ветры, и поэтому нас гораздо больше измучил путь в тридцать лиг, который мы прошли в обратном направлении, чем переход от Кастилии к этому острову. Ведь целых три месяца мы затратили на этот переход при противных ветрах, прежде чем высадились вновь на берег. Богу угодно было, чтобы из-за противных ветров, которые не позволили нам плыть дальше, нам удалось найти место, лучшее по своему положению из всех, какие можно было только выбрать, где была и хорошая гавань, и богатая рыбная ловля, а в рыбе мы испытывали большую нужду из-за нехватки мяса. Рыба здесь особенная, более питательная, чем в Испании. Правда, здешний климат жаркий и влажный, не позволяющий хранить рыбу до второго дня; мясные и рыбные продукты здесь быстро портятся. Земля здесь очень богатая. Тут протекает большая река и вблизи нее другая, немалой величины, с превосходной водой. На берегу одной реки строится город Марта{108}. Часть города окружена водой, текущей в ущелье с обрывистыми берегами, так что для защиты его не требуется никаких укреплений, другая часть города окаймлена таким густым лесом, что вряд ли даже кролик сможет пробраться через него. Лес этот такой зеленый, что никакому огню не спалить его. Уже начаты работы по отводу канала. Наши мастера говорят, что проведут его через город и построят на нем водяные мельницы, лесопилки и все то, что может работать с помощью воды. Посеяли много всевозможных полезных растений, и истинная правда, что они прибавляются в росте за восемь дней больше, чем в Испании за двадцать.

Сюда постоянно приходят индейцы, а с ними и их касики, которые у них считаются начальниками, а также много индеанок. Все они приходят нагруженные ахе[84]; превосходный плод этот похож на нашу репу, и из него мы готовим здесь множество самых разнообразных блюд. Нас очень утешало это кушанье, и после стольких неслыханных лишений, которые мы претерпели, плавая по морям, оно оказалось тем более необходимым, что мы не знали, какая погода и какие ветры нас ожидают впереди и сколько времени Господь задержит нас в пути. Мы поступили разумно, урезывая выдачу пищи, потому что благодаря этому нам удалось в течение всего этого времени сохранить жизнь.

Золото, и съестные припасы, и все, что приносят индейцы, они выменивают на наконечники поясов, четки, булавки, осколки разбитых чашек и блюдец. Ахе карибы называют наби, а индейцы — хахе.

Все эти люди ходят (об этом уже говорилось раньше) в чем мать родила. Только женщины прикрывают стыд передниками, и у одних они состоят из куска хлопчатой ткани, завязанного на бедрах, у других — из трав и древесных листьев. У мужчин и женщин нет лучшего украшения, чем яркая раскраска. Одни раскрашивают себя черной, другие белой или красной краской, и оттого у них такие рожи, что смех разбирает, когда глядишь на них. Головы у них в некоторых местах бритые, в других украшены такими замысловатыми пучками, что и описать невозможно. Одним словом, все, чем в нашей Испании могла бы быть украшена голова умалишенного, у этих людей в величайшей чести.

Мы находимся сейчас в местности, где много золотых рудников, и, судя по тому, что говорят индейцы, эти рудники лежат не дальше, чем в 20—25 лигах от нас. Одни говорят, что они расположены в Нити, где правит тот самый Каонабо, который убил христиан; другие же называют местность, которая находится в другой стороне и называется Сибао. Эти рудники, если будет на то Господня воля, мы найдем и осмотрим через несколько дней, так как теперь все мы только и заняты, что заготовкой припасов, да и то людей не хватает, ибо за три-четыре дня захворала третья часть их, и я думаю, что главные причины недуга — это напряженный труд и перемена местожительства. Но уповаю на Бога и верю, что все недужные вновь обретут здоровье. Судя по всему, эти люди [индейцы] все обратятся в христианство, как только мы научимся понимать друг друга; они подражают нам во всем и так же, как и мы, становятся на колени перед алтарем и повторяют слова «Ave Maria» и совершают церковные обряды, крестятся и твердят, что желают стать христианами, хотя теперь они настоящие идолопоклонники, потому что в своих домах хранят изображения самых различных видов. Когда я спросил их, что это за изображения, они отвечали мне, что то «турей», — турей же и на их языке означает небо. Я сделал движение, как будто собирался бросить их идолов в огонь, но этим причинил им такое горе, что довел их до слез. Они думают, что все, что мы приносим им, имеет небесное происхождение, и поэтому называют наши вещи «турей», то есть небо.

День, в который я первый раз ночевал на суше, был первым днем Господа нашего[85]. То малое время, что мы провели на этой земле, затрачено было скорее для приведения в порядок места для поселения и на поиски всего необходимого для жизни, чем на ознакомление с богатствами здешней страны. Но хоть и немного пришлось нам увидеть, все же то, что мы нашли и встретили здесь, вызывает немалое удивление.

Мы видели деревья, которые дают шерсть[86] и довольно тонкую, так что сведущие в ткацком деле говорят, что из этой шерсти можно изготовлять хорошие ткани. И этих деревьев так много, что шерстью можно грузить каравеллы, хотя нелегко собирать ее, потому что на этих деревьях много колючек; но можно найти средства для того, чтобы облегчить сбор шерсти. Здесь множество хлопка на вечнозеленых деревьях, высотою не уступающих персиковым.

Есть также деревья, дающие воск[87], и этот воск обладает приятным запахом и цветом и горит так же хорошо, как пчелиный, мало чем отличаясь от него. Немало имеется тут деревьев, дающих терпентин[88] редкостного качества и очень чистый. Тут много смолы точно так же очень хорошего качества.

Есть деревья, которые, как я полагаю, в пору созревания плодов несут мускатные орехи. Сейчас они без плодов, но кора их обладает таким же запахом, как и кора мускатного дерева.

На шее у одного индейца я видел имбирный корень. Немало тут, кроме того, алоэ[89], и хотя здешние его породы отличаются от наших, я полагаю, что они относятся именно к тем видам, которыми мы, лекари, пользуемся при врачевании. Найдена также была корица. Правда, она не так хороша, как та, что у нас в Испании. Мы не знаем, чем объясняется подобное различие — быть может, она была собрана здесь не в должное время, быть может, она хуже из-за свойств почвы.

Найден был также плод желтого мирроносного дерева (mirabolano)[90]. Он лежал под деревом в сырости, ибо земля здесь очень сырая, и начал гнить. Плоды эти горьки на вкус, и, думаю я, потому, что они подгнили, но во всем остальном они таковы, как настоящие плоды мирроносного дерева. Есть здесь также благовонная смола.

На этих островах все люди, которых нам приходилось встречать, до сих пор не имеют железа. Но у них много различных орудий [труда], например топоры и секиры, сделанные из камня так тонко и умело, что приходится удивляться, как эти люди могут их изготовлять без железа.

Питаются они хлебом, приготовляемым из корней растения, которое является чем-то средним между травой и деревом, и из «ахе», о котором я уже говорил, что оно похоже на репу и представляет собою превосходную пищу. В качестве приправы и как пряность индейцы употребляют ахи[91] — растение, которое они едят с рыбой и птицей; птиц же здесь множество и самых разнообразных пород. Они также употребляют плоды, похожие на орехи, очень приятные на вкус.

Они едят змей, ящериц, пауков и любых червей, которых можно найти в земле. Именно поэтому мне кажется, что находятся они в более диком состоянии, чем любое животное в мире.

После того как Адмирал твердо решил отложить поиски золотых рудников до той поры, пока не будут отправлены корабли, предназначенные для возвращения в Кастилию (так как многие наши люди страдали от болезней), он послал в глубь страны две партии{109}, во главе которых поставлены были капитаны: одна направилась в Сибао, другая — в Нити, где находился тот самый Каонабо, о котором я уже говорил. Одна из них вернулась в двадцатый день января, другая — в двадцать первый день того же месяца.

Капитан, побывавший в Сибао, нашел золото в столь многих местах, что невозможно об этом передать человеческими словами. Золото было найдено более чем в пятидесяти ручьях и реках, немало нашли его и на суше. Во всей этой области, как говорил капитан, где захочешь, там и найдешь золото. Он принес много образцов, и были среди них извлеченные из речных песков и из ручьев, что текут на той земле. Можно думать, что когда мы перекопаем землю так, как мы это умеем делать, то найдем еще большие куски золота. Индейцы же не знают, каким образом можно рыть землю на большую глубину; они только и могут, что вскопать ее не более чем на четверть вглубь.

Второй капитан, побывавший в Нити, принес вести, что в том краю много золота имеется в трех или четырех местах, и также принес образцы. Таким образом, нет сомнения в том, что короли, наши государи, отныне могут считать себя самыми богатыми владыками на свете, потому что до сих пор ничего подобного люди не видывали и об этом не читали.

И разумеется, когда корабли во второй раз будут отправляться в Кастилию, они смогут забрать с собою такое количество золота, которое приведет в изумление всякого, кто об этом узнает.

На этом, мне кажется, будет уместно прервать мой рассказ. Полагаю, что тот, кто меня не знает, проведав обо всем том, что здесь написано, сочтет меня человеком многословным и склонным к преувеличениям. Но — Бог свидетель — я ни на йоту не уклонился от истины.

(Перевод Я.М. Света)

Завещание Диего Мендеса (фрагмент)

Диего Мендес, житель города Санто-Доминго на острове Эспаньола, находясь в городе Вальядолиде, где в это время пребывал двор Их Величеств, в шестой день июня месяца 1536 года составил в присутствии Фернана Переса, писца и нотариуса Их Величеств при королевском дворе и при всех королевствах и владениях их, при свидетелях — Диего де Аране, Хуане Дьесе, Миранде де ла Куадра, Мартине де Ордунье, Лукасе Фернандесе, Алонсо де Ангуло, Франсиско де Инохосе, Диего де Агиляре — все же они вассалы сеньоры вице-королевы Индий — завещание.

И среди прочих разделов упомянутого завещания имеется один, который буквально гласит так:

Пункт завещания. Далее: светлейшие сеньоры славной памяти Адмирал дон Христофор Колумб, и его сын Адмирал дон Диего Колумб, и его внук Адмирал дон Луис{110}, которому да ниспошлет Господь долгие годы жизни, и через них вице-королева{111}, моя сеньора, как их опекун и душеприказчик, обязаны мне за многие дела и великие услуги, которые я оказал им и в совершении коих прошла и истрачена была лучшая часть моей жизни вплоть до того времени, когда служба моя у них закончилась. И в особенности много служил я великому Адмиралу дону Христофору, когда я ходил с его сеньорией[92] открывать острова и материк, подвергаясь при этом смертельным опасностям, дабы спасти свою жизнь и жизнь тех, кто сопутствовал ему и бывал с ним. Особенно велика была опасность, когда мы оказались запертыми в гавани реки Белен, или Иебра, куда мы укрылись от ярости моря и ветров, которые нанесли столько песку в устье реки, что замкнули вход в гавань. И когда его сеньория находился там и был в очень удрученном состоянии, собралась большая толпа индейцев под предлогом, как они заявили, похода против других индейцев области Кобрава и Аурира, с которыми они вели войну, на самом же деле с целью сжечь наши корабли и перебить всех нас.

И хотя многие из них приходили в гавань, где находились наши корабли, никто во всей флотилии, за исключением меня, не подозревал, каковы их подлинные намерения. Я же явился к Адмиралу и сказал ему: «Сеньор, эти люди, которые собираются здесь в боевой готовности, говорят, будто они идут на соединение с индейцами из Верагуа, чтобы направиться против индейцев Кобравы и Ауриры. Я же не верю им и думаю, что намерения у них иные и что они собрались для того, чтобы сжечь корабли и перебить нас всех», как оно на самом деле и случилось. Когда же Адмирал спросил меня, каким образом можно предотвратить опасность, я ответил его сеньории, что выйду на лодке и направлюсь вдоль берега до Верагуа к тому месту, где индейцы разбили свой лагерь. И не прошел я пол-лиги, как встретил не менее тысячи вооруженных людей, и было у них много продовольствия и припасов, и я высадился на берег среди них один, оставив лодку на воде.

Я вступил с ними в беседу и вел ее, поскольку было возможно понять их речи, и предложил им выступить в поход совместно, предлагая лодку с оружием. Но они резко отвергли мое предложение, заявив, что не имеют в этом нужды. И так как я возвратился в лодку и оставался на глазах у индейцев близ берега всю ночь, они поняли, что им не удастся напасть на корабли, не обнаружив при этом своих намерений, и сжечь и разрушить их, а поэтому они изменили свой план. В ту же ночь все они ушли в Верагуа, а я вернулся на корабли и сообщил обо всем его сеньории, и он не счел мои вести маловажными. Когда мы стали обсуждать, как наилучшим образом разузнать намерения этих людей, я предложил отправиться к ним с одним только спутником, и так я и поступил, хотя был при этом уверен, что не жизнь, а смерть принесет мне эта вылазка. Я отправился вдоль берега моря, чтобы дойти до реки Верагуа, и встретил два каноэ с индейцами-чужестранцами; они рассказывали мне подробно, что здешние жители собирались в поход, чтобы сжечь корабли и перебить всех нас, и что отказались они от этого только потому, что им помешала моя лодка, и что они обсуждали после этого план нападения и решили повторить набег в течение двух ближайших дней.

Я попросил их взять меня на каноэ и за плату перевезти вверх по течению реки. Но индейцы стали уклоняться от этого, говоря, что ни в коем случае мне не следует ездить вверх по течению, так как не может быть ни малейшего сомнения в том, что меня и моего спутника убьют, как только мы дойдем до селения. Вопреки их советам я все же добился, чтобы они взяли меня на каноэ, и отправился вверх по течению до самых индейских поселений, жителей которых мы застали в состоянии боевой готовности. Мне позволили пройти к главной резиденции касика. Тогда я сделал вид, что явился сюда как лекарь, чтобы излечить касика от раны, которая была у него на ноге. Благодаря подаркам, которые я раздал, мне разрешили пройти к королевской резиденции, что находилась на вершине холма, близ большой площади, вокруг которой выставлено было 300 человеческих голов: это были головы убитых в одном из сражений. Когда я пересек площадь и находился уже у самого королевского дома, произошло сильное волнение среди женщин и детей, собравшихся у ворот. Они вошли во дворец с громкими криками. Из дворца вышел один из сыновей касика: очень разгневанный, он говорил что-то очень резко на своем языке. Затем он схватил меня и сильным толчком отбросил от себя прочь. Чтобы смягчить его гнев, я сказал ему, что пришел сюда, чтобы вылечить ногу его отца, и показал принесенную для этого случая мазь. Он мне ответил, что ни в коем случае мне нельзя войти туда, где находится его отец. Видя, что таким способом не удается задобрить индейца, я извлек гребень, ножницы и зеркало и попросил своего спутника Эскобара причесать меня и остричь мне волосы.

При виде этого сын касика и другие индейцы были очень удивлены. Тогда я приказал Эскобару проделать то же самое с волосами знатного индейца, а затем подарил ему гребень и зеркало и этим ублаготворил его. Я попросил дать нам что-нибудь поесть, и тотчас же принесли еду, и мы откушали и выпили в мире и согласии с индейцами и расстались с ними друзьями. Я распрощался с сыном касика и возвратился к кораблям, отдав отчет Адмиралу, моему сеньору, обо всем, что произошло, и он выразил большое удовлетворение, выслушав мой рассказ.

Он приказал принять меры предосторожности на кораблях и в соломенных хижинах, сооруженных на берегу; я должен был оставаться там с частью наших людей, дабы разузнать и выведать тайны этой страны.

На следующий день утром его сеньория призвал меня, чтобы узнать мое мнение относительно всего, что надлежит теперь делать. Я считал, что нам следует захватить касика и всех его военачальников, потому что, как только они будут заключены под стражу, мелкий люд покорится нам.

Адмирал был того же мнения. Я изложил план боевой операции{112} и способ, каким надлежало ее осуществить, и он приказал сеньору аделантадо, брату своему, и мне вместе с ним выступить с отрядом в 80 человек в поход и привести в исполнение задуманное. Мы отправились в путь, и такую удачу уготовил нам наш Господь, что нам удалось взять в плен касика, большинство его военачальников, жен, детей и внуков со всей знатью его рода.

Мы отправили их на суда, но касик бежал из-под надзора человека, который его не уберег, будучи недостаточно бдительным, каковое обстоятельство причинило нам в дальнейшем немало хлопот. В это время Богу угодно было послать сильный дождь, и от притока воды открылся выход из гавани, и Адмирал провел корабли в море, намереваясь возвратиться в Кастилию, оставив меня в этой стране в качестве контадора[93] Их Высочеств с отрядом в 70 человек. Мне он оставил большую часть корабельных запасов сухарей, вина, масла и уксуса.

Как только Адмирал вышел в море (я остался на берегу с отрядом в двадцать человек, остальные же отправились провожать Адмирала), внезапно поблизости появилось множество индейцев (было их более 400), вооруженных палицами, луками и пращами. Они растянулись цепочкой на склоне горы и издали клич, затем другой и потом третий. Благодарение Богу! — именно эти возгласы позволили мне подготовиться к бою и к обороне. Мы стояли на берегу у хижин, которые были здесь построены. Они же выстроились на горе, на расстоянии брошенного дротика. Индейцы принялись пускать в нас стрелы и дротики, словно собирались напасть на быка; и стрелы и камни, пущенные из пращей, сыпались на нас как град. Часть индейцев отделилась от своего отряда, чтобы обрушиться на нас с дубинками. Никто из них не вернулся, однако, назад, и на поле боя остались их руки и ноги, отсеченные нашими мечами, и одни лишь трупы. И до того были они напуганы, что отступили; мы потеряли убитыми из двадцати человек семь, а индейцы — девятнадцать, и притом были это самые отчаянные из них. Битва продолжалась три часа с лишком, и Господь даровал нам победу, которая казалась чудом, так как нас было мало, индейцев же — великое множество. Когда битве наступил конец, прибыл с кораблей капитан Диего Тристан[94] с лодками, чтобы, поднявшись вверх по реке, запастись пресной водой.

Несмотря на то что я советовал ему и убеждал его не подниматься вверх по реке, он не поверил мне и против моей воли с двумя лодками и отрядом в 12 человек направился вверх по течению. Там на него напали индейцы, и завязался бой, в котором они перебили всех спутников Диего Тристана и умертвили его самого. Только одному из них удалось спастись, и он вплавь добрался до моего лагеря и принес это известие. От всего этого мы пришли в большое уныние: ведь Адмирал остался в открытом море со своими кораблями, мы же лишились лодок и не имели поэтому возможности присоединиться к нему. Вдобавок к этому индейцы не прекращали своих набегов. Они часто совершали нападения, выступая под звуки боевых рогов и барабанов; при этом они испускали вопли, полагая, что мы уже побеждены ими. Средствами защиты нам служили два очень хороших бронзовых фальконета; пороху и ядер у нас было много. Всем этим мы навели такой страх на индейцев, что они не решались приблизиться к нам. Так продолжалось четыре дня. За это время были сшиты мешки из парусов корабля, что оставались у нас, и в эти мешки были уложены все имеющиеся у нас сухари. Я взял два каноэ, соединил их жердями, положенными поверху, и погрузил на каноэ сухари и бочки с вином, маслом и уксусом, укрепив их веревками; а затем при тихой погоде, подтаскивая каноэ на бечеве, мы доставили к кораблям все грузы, а также и людей. Я с пятью спутниками оставался до конца на суше, а ночью с последней лодкой переправился к кораблям.

Адмирал был высокого мнения обо всем, что было совершено мною, и не ограничился тем, что обнял и расцеловал меня за большую помощь, которую я ему оказал, а предложил мне принять на себя командование флагманским кораблем, и управление всеми людьми, и руководство в путешествии, на что я согласился с тем, чтобы в столь многотрудном деле, каковым оно в действительности и было, сослужить ему службу.

В последний день апреля 1503 года мы на трех кораблях вышли из Верагуа, предполагая совершить обратный переход в Кастилию. И так как корабли были в дырах и изъедены червями, они не могли держаться на воде. Пройдя 30 лиг, мы бросили один корабль. Но оставшиеся два были еще в худшем состоянии, и всех людей, которые находились на этих кораблях, было недостаточно для того, чтобы вычерпывать насосами, ведрами и другой посудой воду, протекавшую через отверстия, просверленные червями. Таким-то образом, не без величайших трудов и опасностей, думая, что возвращаемся мы в Кастилию, проплыли 35 дней, по истечении коих прибыли на остров Куба, к ее наиболее низкому месту в области Омо, где ныне расположен город Тринидад, и вышло так, что мы оказались на триста лиг дальше от Кастилии, чем в тот день, когда отплыли от берегов Верагуа. И вдобавок к этому, как я уже сказал, корабли были в плохом состоянии и не могли продолжать плавание, и все наши припасы пришли к концу.

И все же Богу угодно было дать нам возможность добраться до острова Ямайка, где мы втащили на сушу два корабля и превратили их в крытые соломой дома. В этих домах мы жили не без опасения, ожидая, что на нас нападут жители этого острова, которые не были еще завоеваны и покорены. Они могли ночью поджечь наш лагерь, и это им удалось бы сделать без труда, если бы мы бдительно не охраняли себя.

Тут я выдал последние порции сухарей и вина и, взяв шпагу, в сопровождении трех человек отправился в глубь острова: никто другой не отваживался идти на поиски пищи для Адмирала и тех, кто оставался с ним. И Богу угодно было, чтобы мы встретили на своем пути столь кротких людей, что они не причинили нам зла, а, напротив, приняли нас дружественно и с большой охотой накормили.

В одном из селений, которое называлось Агуакадиба, я договорился с индейцами и касиком, чтобы они испекли хлеб — «касабе» и отправились для нас на охоту и рыбную ловлю и чтобы они ежедневно доставляли Адмиралу съестные припасы. Эти припасы они должны были приносить на корабли, и там уполномоченное на то лицо обязано было оплачивать все доставленное, выдавая индейцам четки из синего стекла, гребни, ножи, погремушки, колечки и другие безделушки, привезенные нами для менового торга. Заключив это соглашение, я отправил одного из христиан, бывших со мною, к Адмиралу, чтобы он выделил человека, на обязанности которого лежала бы оплата и доставка съестных припасов.

Оттуда я отправился в другое селение, лежащее в трех лигах к востоку, и заключил подобный же договор с местными индейцами и их касиком. Затем я направил второго моего спутника к Адмиралу с просьбой послать в это селение человека для закупки и доставки припасов.

Отсюда я направился дальше и пришел к одному великому касику, которого звали Уарео, в местность, что ныне носит название Мелилья[95], находившуюся на расстоянии 13 лиг от места стоянки кораблей.

Этот касик принял меня очень хорошо, отлично накормил и приказал своим вассалам доставить в течение трех дней большое количество провизии, которую я должен был оплатить так, чтобы ублаготворить индейцев.

Я условился, что, когда они доставят припасы, их будет здесь уже ожидать человек, который оплатит все принесенное; и третьего своего спутника я отправил с припасами, которые нам здесь дали для Адмирала. Я попросил касика дать мне двух индейцев, которые сопровождали бы меня до края острова; один из них должен был нести гамак, в котором я спал, другой — пищу. Таким образом я дошел до края острова, к восточному его пределу, и прибыл к касику, который носил имя Амейро, и вступил с ним в дружественные и братские сношения, обменявшись с ним именами, а это почитается тут как знак великого побратимства. Я купил у этого касика очень хорошее каноэ и дал ему за него добрый бронзовый шлем, что был у меня в сумке, рубашку — а было у меня их только две — и куртку.

Я сел в это каноэ и вышел в море на поиски тех мест, что недавно покинул. Меня сопровождали шесть индейцев, которых касик отпустил со мною, чтобы они мне оказывали помощь во время плавания. Когда я добрался до пункта, где заготовлялась провизия, я нашел там христиан, посланных Адмиралом. Поручив им взять все, что я добыл, я отправился к Адмиралу. Он встретил меня очень радушно и не мог наглядеться на меня, обнимая и расспрашивая меня обо всем приключившемся в пути, благодаря Господа за то, что он уберег меня от дикарей и целым и невредимым доставил к сородичам. И так как в то время, когда я вернулся к кораблям, у наших людей не было уже ни крошки хлеба, все очень обрадовались моему приходу: ведь я покончил с голодом как раз в ту пору, когда нужда в пище дошла до крайности. Каждый день приходили к кораблям индейцы, доставляя съестные припасы, и приносили они их из мест, где я заключил соглашения. Припасов же этих было достаточно для 230 человек, которые были при Адмирале.

Спустя 10 дней Адмирал вызвал меня для беседы с глазу на глаз и, сказав, что находится в великой опасности, обратился ко мне со следующими словами: «Диего Мендес, сын мой, никто из тех, кто находится здесь со мною, кроме меня и вас, не подозревает о большой опасности, которая нам угрожает. Нас очень мало, а этих дикарей-индейцев великое множество, и все они весьма непостоянны и своевольны, и в любой час им может взбрести на ум прийти сюда, и без особого труда спалят они нас в этих двух кораблях, превращенных в дома с соломенной кровлей. Что стоит им с берега метнуть огонь на корабли и сжечь нас всех? И может случиться, что если сегодня они охотно доставляют съестные припасы, соблюдая договор, заключенный с вами, то завтра это соглашение окажется им в тягость, и они не принесут нам ничего; мы же слишком малочисленны, чтобы взять у них силой то, чего они не пожелают отдать добровольно. Я придумал выход из положения, предлагаю его на ваше усмотрение: на купленном вами каноэ попытаться дойти до Эспаньолы и приобрести там корабль, который и поможет нам избежать большой опасности, в какой мы здесь ныне находимся. Каково ваше мнение?»

Я ответил ему: «Сеньор, я сознаю, что опасность, которая нам грозит, даже более значительна, чем это кажется на первый взгляд. Совершить же переход от этого острова до Эспаньолы в такой ничтожной посудине, как это каноэ, я считаю делом не только трудным, но и невозможным: пересечь залив в 40 лиг шириной, следуя между островами по морю, чаще бурному, чем спокойному, — мало кто отважится на это и решится подвергнуть себя столь значительной опасности».

Его сеньория не согласился со мной. Он настойчиво заверял меня, что я именно тот человек, который может совершить подобное, на что я ему ответил: «Сеньор, много раз рисковал я своей жизнью ради спасения вашей жизни и всех тех, кто с вами здесь находится, и Господь наш чудом сохранял мне жизнь. Тем не менее немало имеется шептунов, которые твердят, что ваша сеньория оказывает мне всяческие почести в ущерб другим, которые могли бы все делать так же хорошо, как и я. Вот почему мне казалось бы правильным, если бы ваша сеньория созвал бы всех этих шептунов и предложил им осуществить это предприятие, чтобы убедиться, имеется ли среди них кто-нибудь, кто пожелал бы подобное совершить, в чем я сомневаюсь. И если все прочие отстранятся, я отдам свою жизнь, не щадя ее, ради вашего дела, как уж неоднократно это делал раньше».

На следующий день его сеньория [Адмирал] приказал созвать всех людей к себе и изложил им сущность дела таким же образом, как и мне. Когда он кончил, все замолкли, некоторые же утверждали, что бесполезно обсуждать подобные планы, ибо невозможно на такой крошечной посудине пересечь бурный и опасный залив в 40 лиг шириной, что между Ямайкой и Эспаньолой погибло много очень крепких кораблей, на которых ходили в море и совершали открытия, так как им было не под силу преодолеть или пересилить ярость и бурный напор течений.

Тогда я встал и сказал: «Сеньор, у меня не больше одной жизни, и я желаю рискнуть ею ради вашей сеньории и блага всех присутствующих здесь, ибо возлагаю надежду на Господа Бога, который, зная побуждения, каковыми руковожусь я при этом, спасет меня от гибели так же, как уже спасал не раз». Выслушав мои слова, Адмирал встал, обнял меня, поцеловал в щеку и сказал: «Я хорошо знаю, что здесь нет никого, кроме вас, кто отважился бы на такое предприятие.

Надеюсь, что с помощью Господа Бога нашего вы выполните это дело так же успешно, как и все, что предпринимали раньше».

На следующий день я втащил мое каноэ на берег, приделал к нему киль, законопатил корпус, смазал его жиром и прибил на корме и на носу доски, чтобы вода не могла заливать каноэ, что случилось бы, если бы борта его остались низкими. Я установил мачту, прикрепил к ней парус и погрузил в каноэ съестные припасы, необходимые для меня, моего спутника-христианина и 6 индейцев. Всего нас было 8 человек — большее число не могло бы поместиться в каноэ.

Затем я простился с его сеньорией и со всеми остальными и отправился вдоль берега острова Ямайка, где мы находились, а от места, где стояли наши корабли, до края острова было 35 лиг. Это расстояние я прошел с великим трудом и подвергаясь немалым опасностям, так как по пути я попал в плен к индейцам, морским разбойникам; однако Бог чудесным образом вызволил меня.

Когда же я дошел до края острова и стал выжидать, пока море успокоится, чтобы продолжать плавание, на берегу собралось много индейцев, которые решили убить меня и захватить каноэ со всем его содержимым.

Они принялись метать жребий, чтобы решить, на чью долю выпадет осуществление задуманного ими предприятия. Узнав об этом, я скрытным образом вернулся к своему каноэ, которое находилось в трех лигах от этого места, и, подняв паруса, пошел к стоянке Адмирала. И случилось это спустя пятнадцать дней после того, как Бог чудесным образом вызволил меня из рук дикарей.

Его сеньория обрадовался мне и спросил, желаю ли я повторить путешествие. Я ответил, что выйду в плавание, если смогу взять с собой несколько человек, которые останутся со мной на краю острова до тех пор, пока я не отплыву в море. Его сеньория дал мне 70 человек (в их числе был и его брат — аделантадо), и они отправились в путь и оставались со мной, пока я не вышел в море и сверх того еще три дня. Таким образом я вернулся на край острова, где пробыл четыре дня. Видя, что море успокоилось, я распрощался со своими спутниками, и они со мной, проливая при этом слезы.

Препоручив себя Богу и нашей владычице из Антигуа, плыл я пять дней и четыре ночи, ни на миг не выпуская весла из рук и управляя каноэ, в то время как спутники мои гребли.

Господу Богу, нашему владыке, угодно было, чтобы по истечении пяти дней я дошел до острова Эспаньола{113}, к мысу Сан-Мигель. Последние два дня мы не ели и не пили, потому что у нас уже не было ни пищи, ни воды. Я пристал на своем каноэ к прекрасному берегу, куда вскоре явилось много людей, живущих в этой стране, и принесли они с собой немало съестных припасов. Тут я пробыл два дня на отдыхе.

Я взял шесть индейцев из здешних мест, оставив тех, которых привез с собой, и пустился в плавание вдоль берега острова Эспаньола. Мне пришлось пройти 130 лиг до города Санто-Доминго, ибо там находился правитель — командор де Ларес [Овандо].

И, пройдя не без трудов и опасностей восемьдесят лиг — остров в то время был еще не завоеван и не усмирен, — я доплыл до области Асуа{114}, которая находится в 24 лигах, не доходя до Санто-Доминго; там я узнал от командора Гальего, что правитель отправился в область Харагуа, чтобы усмирить ее. Область эта находилась в 50 лигах оттуда. Узнав это, я оставил мое каноэ и направился в область Харагуа, где нашел правителя. Он задержал меня здесь на шесть месяцев, пока не сжег и не повесил 84 касика{115}, властителей, имеющих в своем распоряжении вассалов, в том числе Накаону, главную властительницу острова, которой все подчинялись и служили. Когда все это было окончено, я дошел пешком до Санто-Доминго, расположенного в 70 лигах от Харагуа, и там стал ждать прибытия кораблей из Кастилии, которых ожидали уже свыше года. Богу угодно было, чтобы как раз в это время прибыли три корабля. Один из них я купил и погрузил на него съестные припасы: хлеб, вино, мясо, свиней, телят и фрукты. Отправил я этот корабль туда, где находился Адмирал, с тем чтобы он и все его люди смогли добраться до Санто-Доминго и оттуда направиться в Кастилию. Я же с двумя другими кораблями вышел в Кастилию раньше, чтобы отдать отчет королю и королеве обо всем, что произошло в этом путешествии.

Мне кажется, что было бы хорошо сообщить кое-что о том, что случилось с Адмиралом и его спутниками в тот год, когда они жили, покинутые, на острове Ямайка. А произошло там следующее. Спустя немного после моего отъезда индейцы взбунтовались и не пожелали доставлять Адмиралу припасы, как то делали они раньше. Адмирал заставил их вызвать всех касиков и сказал им, что удивлен тем, что ему не доставляют, как обычно, пищу, зная к тому же, что он, Адмирал, прибыл сюда по повелению Бога, о чем он им уже заявлял, и что Бог недоволен их поступками, и что недовольство это он докажет им в ту же ночь небесными знамениями. В эту ночь было затмение Луны, и диск ее затемнился почти полностью, и он сказал им, что это совершил Бог в гневе на индейцев за то, что они не доставляли ему пищи. Касики поверили этому, и были очень испуганны, и обещали впредь доставлять пищу, что они в действительности и выполнили. И так все шло вплоть до прибытия корабля с припасами, снаряженного мною. Кораблю же этому Адмирал и все, кто с ним находились, были немало обрадованы. Впоследствии в Кастилии Адмирал говорил мне, что за всю свою жизнь не выпадал на его долю столь радостный день: ведь он думал, что никогда не удастся ему выбраться отсюда живым. На этом корабле Адмирал прибыл в Санто-Доминго, а оттуда переправился в Кастилию.

Я хотел здесь кратко изложить историю моих испытаний и поведать о крупных и отменных услугах, какие когда-либо оказывал или окажет человек своему сеньору. Я поступил так ради того, чтобы ведомо это было моим детям и дабы воодушевляло их это к служению, а его сеньория не преминул бы оказать им соответствующие милости.

Когда Адмирал прибыл ко двору и лежал в Саламанке, страдая от подагры, явился к нему я — единственный, кто был осведомлен о всех делах, касающихся восстановления его положения и прав сына его дона Диего на управление, и сказал ему следующее: сеньор, ваша сеньория уже достаточно хорошо знает, как я служил вам и сколько трудов денно и нощно положил ради успеха ваших предприятий. Умоляю вашу сеньорию указать, какова будет награда в воздаяние за эти труды.

И он с радостным видом ответил мне, что исполнит все, что я ни попрошу, ибо для того имеются достаточные основания.

Тогда я стал просить и умолять его сеньорию пожаловать мне должность главного альгвасила острова Эспаньола пожизненно. Он сказал, что сделает это весьма охотно и что подобное воздаяние незначительно в сравнении с большими заслугами, которыми я отличился перед ним. И приказал он мне сказать обо всем том также и его сыну дону Диего, который был очень обрадован пожалованием мне упомянутой должности. И дон Диего мне заявил, что если отец его дал ее мне одной рукой, то он готов дать то же обеими руками. И все это чистая правда, в чем клянусь загробной жизнью.

Когда я закончил, не без больших трудов, хлопоты по восстановлению дона Диего, моего сеньора, в правах управления Индиями, — а было это после кончины его отца, — я попросил у него патент на эту должность. Его сеньория ответил мне, что должность альгвасила уже отдана аделантадо, его дяде, но что он пожалует мне нечто иное и равноценное. На это я возразил, что это последнее пусть будет дано его дяде, мне же надлежит дать то, что обещал отец его и он сам. Однако дон Диего не выполнил обещанного.

Так я, обремененный служебными обязанностями, не получил никакого вознаграждения, а сеньор аделантадо, не отбывая никакой службы, присвоил мою должность, а с нею и воздаяние за все мои труды. Когда его сеньория прибыл в город Санто-Доминго в качестве правителя (gobernador) и приступил к исполнению своих обязанностей, он передал эту должность Франсиско де Гараю, приближенному сеньора аделантадо, с тем чтобы Франсиско де Гарай служил альгвасилом.

Было это 10 июня 1510 года, и тогда должность альгвасила приносила по меньшей мере одно конто[96] дохода, каковую сумму вице-королева, моя сеньора, как опекун и душеприказчик вице-короля, обязана мне выплатить. И мне ее должны по праву и по совести, потому что мне была эта должность пожалована. И я лишен ее с того самого времени, как эту должность получил аделантадо, и вплоть до последних дней моей жизни. Если бы мне ее дали, я стал бы самым богатым и уважаемым человеком на всем острове. А поскольку я не получил ее, я остался беднейшим из всех обитателей, настолько обездоленным, что не имею собственного дома и вынужден нанимать для себя помещение.

Если же возмещение мне всего, что приносила бы мне моя должность, сопряжено с большими трудностями, то я хочу предложить другое средство, которое состоит вот в чем.

Его сеньория [дон Луис] должен пожаловать пожизненно пост альгвасила Санто-Доминго одному из моих сыновей, другому же передать обязанности наместника Адмирала в этом городе. Пожалованием двух указанных должностей моим сыновьям с тем, чтобы препоручены они были заботам другого лица вплоть до их совершеннолетия, его сеньория [дон Луис] облегчил бы совесть Адмирала, своего отца, я же был бы удовлетворен, получив плату, которая причитается мне за службу. Об этом я не скажу больше ничего, доверяя решение вопроса совести их сеньорий. И да поступят они так, как им покажется лучше…[97]

(Перевод Я.М. Света)

Берналь Диас дель Кастильо. Подлинная история завоевания Новой Испании (главы из книги)

Глава XXXIII

о том, как донья Марина{116} была правительницей, и дочерью знатных родителей, и владычицей селений и подданных и как она оказалась в Табаско[98]

Прежде чем приступить к рассказу о великом Моктесуме{117} и великом его Царстве Мексике и мексиканцах, хочу я поведать о донье Марине, о том, как она с детства была знатной госпожой и владычицей селений и подданных. Дело было так. Отец ее и мать владели селением, называющимся Паинала, а также другими селениями, к нему прилегающими, примерно в восьми лигах от города Гуасакалько[99]. Отец ее умер, когда она была еще дитятей, и мать вышла замуж за другого, молодого касика; у них родился сын, и, сказывают, супруги души в нем не чаяли. Вот и уговорились мать и отец, что после их кончины он унаследует все владения, а дабы этому не было помехи, они ночью, тайком, отдали маленькую донью Марину индейцам Хикаланго и распустили слух, будто она умерла. В это время как раз умерла дочка одной индеанки, их рабыни, и было объявлено, что это скончалась наследница; потом индейцы Хикаланго отдали ее индейцам Табаско, а жители Табаско — Кортесу.

Я был знаком с ее матерью и единоутробным ее братом, сыном старухи, который к тому времени был уже взрослым мужчиной и правил вместе с матерью, ибо второй муж старухи умер. Обратясь в христианство, старуха получила имя Марта, а ее сын был наречен Ласаро, и это я знаю точно, ибо году в 1523-м, после покорения Мексики и других провинций, Кристобаль де Олид поднял мятеж в Лас-Игерас{118}, и Кортес, направляясь туда, проезжал через Гуасакалько, и к нам в том походе присоединилась большая часть жителей того селения.

Поскольку донья Марина во всех войнах в Новой Испании{119}, и в Тласкале[100] и в Мексике, выказала редкую доблесть и была превосходным толмачом, Кортес всегда держал ее при себе, и донья Марина обладала большим влиянием и безраздельно правила индейцами Новой Испании.

Остановясь в селении Гуасакалько, Кортес разослал гонцов ко всем касикам той провинции, созывая их, дабы сделать им наставление касательно святого христианского учения и добрых нравов; тогда-то, вместе с прочими касиками, и явились к нам мать доньи Марины и ее единоутробный брат Ласаро.

А незадолго до того донья Марина поведала мне, что она родом из этой провинции и по праву должна быть ее владычицей, и об этом знали Кортес и толмач Агилар. И вот, когда прибыли к нам ее мать с сыном, ее братом, они узнали друг друга, — и такое было у нее сходство с матерью, что всякому становилось ясно, что это мать и дочь.

Родичи доньи Марины испугались, полагая, что она послала за ними, чтобы их убить, и стали плакать. А донья Марина, увидев, что они плачут, принялась их утешать и сказала, чтобы они не боялись, и что, когда они ее отдали индейцам Хикаланго, они, мол, не ведали, что творили, и она их прощает, и дала она им много золотых украшений и всяческого платья и велела возвращаться домой. И еще сказала, что Бог оказал ей великую милость, отвратив от поклонения идолам, и сделав христианкой, и ниспослав ей сына от ее повелителя сеньора Кортеса, и дав в мужья испанского дворянина Хуана Харамильо, и хотя бы предложили ей быть правительницей всех провинций, сколько их есть в Новой Испании, она бы не согласилась, ибо всем благам мира предпочитает служить своему супругу и Кортесу. И все это, о чем я рассказываю, я знаю достоверно, и, сдается мне, это напоминает историю, произошедшую в Египте с братьями Иосифа, которые, когда у них настал голод, пришли ему поклониться. Донья Марина знала наречие Гуасакалько, на нем же говорили и в Мексике, и знала также наречие Табаско. А как Херонимо Агилар{120} знал наречие Юкатана и Табаско, для обеих провинций единое, то они хорошо понимали друг друга, и Агилар потом переводил все Кортесу на кастильский. Было сие добрым началом для нашего завоевания, и далее у нас тоже, благодарение Господу, все шло хорошо и весьма успешно. И я хотел об этом рассказать, ибо без доньи Марины мы не смогли бы понимать язык Новой Испании.

Глава XXXIV

о том, как мы со всеми кораблями прибыли в Сан-Хуан-де-Улуа

В Страстной Четверг 1519 года весь наш флот прибыл в Сан-Хуан-де-Улуа{121}, и как кормчий наш Аламинос{122} превосходно знал этот порт еще с той поры, что мы там побывали с Хуаном де Грихальвой{123}, он сразу же приказал бросить якоря в том месте, где наши суда были бы защищены с севера, и на флагманском корабле подняли королевские штандарты и вымпелы.

Спустя, наверно, полчаса после того, как мы бросили якоря, к нам подплыли два большущих каноэ, а в них множество мексиканских индейцев, и, видя большой корабль со знаменами, они поняли, что тут могут они поговорить с нашим капитаном. Направили они свои каноэ к флагманскому кораблю, и вот восходят на него и спрашивают, кто тут «татуан», что на их языке означает «вождь». Донья Марина, поняв их речи, ибо отлично знала этот язык, указала на Кортеса, и индейцы выказали ему, по обычаю своему, знаки величайшего почтения и радушия, приветствуя с прибытием и говоря, что посланы своим господином, слугою великого Моктесумы, узнать, что мы за люди и зачем пожаловали, и что ежели нам что-либо надобно для нас или для наших кораблей, пусть им скажут, и нам все будет доставлено.

С помощью двоих толмачей, Агилара и доньи Марины, Кортес ответил, что благодарит за радушный прием, и распорядился тотчас дать им поесть и выпить вина и преподнести голубые бусы. Когда ж они выпили вина, он сказал, что мы, мол, приехали с ними познакомиться и завязать торговлю, что никакого вреда им от нас не будет и наше появление на их земле принесет им добро.

На другой день, а это была Страстная Пятница, мы выгрузили с корабля лошадей и пушки прямо на довольно высокие песчаные холмы, ибо там не было ровного места, а сплошные дюны, и навели дула пушек так, как распорядился наш артиллерист по имени Meca. Поставили также алтарь, перед которым сразу же отслужили молебствие; затем соорудили наскоро хижины и навесы для Кортеса и капитанов, после чего мы, солдаты, нанесли веток и построили шалаш для себя, а лошадей поместили в надежном укрытии, — в сих занятиях и прошла Страстная Пятница.

В субботу, канун праздника Воскресения Христова, явилась толпа индейцев, присланных неким вельможей, одним из правителей царства Моктесумы по имени Питальпитоке; они пришли с топорами и принялись за отделку хижин капитана Кортеса и тех навесов, что были поближе, и накинули на них сверху большие одеяла для защиты от солнца, потому как стояла сильная жара, и еще они принесли нам кур, хлеба да слив, что в ту пору поспели, и, кажется, заодно несколько золотых вещиц, и все это они преподнесли Кортесу, говоря, что через несколько дней явится сам правитель и будет доставлено еще продовольствие. Кортес, выразив благодарность, приказал дать им взамен кое-какие безделушки, и они удалились очень довольные.

На другой день, день Святой Пасхи, явился правитель, о котором они упоминали, по имени Тендиле, видимо, чтобы вести переговоры; его сопровождали Питальпитоке, тоже особа у них влиятельная, а за ними шло множество индейцев с дарами — курами и всяческими плодами. Тендиле велел индейцам отойти в сторону, а сам с превеликим смирением приветствовал Кортеса по их обычаю, а затем всех нас, солдат, находившихся поблизости.

Через своих толмачей Кортес ответил на приветствие, затем обнял обоих послов и попросил чуточку подождать, — он, мол, вскоре будет с ними говорить. Тем временем он велел поставить алтарь и украсить его как только было возможно, и фрай Бартоломе де Ольмедо отслужил молебствие с пеньем — а пел он превосходно, — и помогал ему падре Хуан Диас, и мессу эту прослушали оба правителя и другие находившиеся в их свите старейшины.

Когда месса кончилась, Кортес и некоторые из наших капитанов откушали вместе с двумя индейцами, слугами великого Моктесумы, а когда они поели, Кортес уединился с обоими толмачами и с этими касиками и сказал им, что мы, дескать, христиане и подданные самого могущественного во всем мире государя, который зовется император дон Карлос{124} и подданными коего и слугами состоят многие владетельные особы, и что явились мы в эти края по его повелению, ибо вот уже много лет, как он наслышан о них и великом государе, ими правящем, и что он, дон Карлос, хотел бы стать другом их государя и сообщить от своего королевского имени многое ему неизвестное, и ежели он, Моктесума, это услышит и поймет, то государь наш будет весьма доволен; а кроме того, мол, мы хотим по-дружески торговать с ним и с его индейцами и подданными, и он, Кортес, хотел бы узнать, где Его Величество назначит ему место для встречи.

Тендиле отвечал несколько надменно, сказав: «Ты только приехал и сразу хочешь с ним говорить. Сперва прими дары, которые мы принесли тебе от его имени, а затем уж скажешь мне, что найдешь нужным». И он вынул из «петаки» — это у них вроде сундучка — много золотых вещиц, отлично сработанных и ценных, и приказал принести десять тюков с белыми одеждами из хлопка и перьев, просто загляденье, и много провизии — кур, плодов и вяленой рыбы.

Кортес принял все это с веселым и благодушным лицом и дал им взамен перевитые бусы и другие кастильские изделия и попросил объявить в их селениях, чтобы люди приходили торговать с нами, ибо он привез много бус для обмена на золото, и они ответили, что так и сделают.

Затем Кортес велел принести кресло с инкрустациями из черепахи и жемчуга, весьма искусно сработанное, где под обивкой было вшито много мешочков с ватой, пропитанной для аромата мускусом, и еще ожерелье из брильянтов и шапку алого шелка, украшенную золотым медальоном с изображением святого Георгия, как он, сидя на коне, поражает копьем дракона{125}. И Кортес попросил Тендиле немедля послать сие кресло сеньору Моктесуме — нам, мол, уже известно имя их государя, — чтобы, когда они будут беседовать, он в этом кресле сидел и надел на голову эту шапку, а драгоценные камни и прочее велел, мол, подарить ему король, господин наш, в знак дружбы, дабы Моктесума узнал, какой великий государь шлет их, и назначил день и место, где Кортес может его увидеть.

Тендиле, дары приняв, сказал, что его повелитель Моктесума — великий государь и будет рад познакомиться с нашим великим государем и что он, Тендиле, не мешкая, доставит ему эти дары и принесет ответ.

Помнится мне, что Тендиле тогда привел с собою искусных художников, коих немало там, в Мексике, и приказал срисовать с натуры лицо, фигуру и все черты Кортеса и всех капитанов и солдат, наши корабли, паруса и лошадей, а также донью Марину и Агилара, и даже двух борзых, и пушки, и ядра, и все наше войско и отвез картину своему повелителю.

Тут Кортес приказал артиллеристам хорошенько зарядить бомбарды, не скупясь на порох, дабы при выстреле громыхнуло как следует. И еще приказал дону Педро де Альварадо{126}, чтобы он и все прочие верховые приготовились проскакать перед слугами Моктесумы да чтобы погромче звенели бубенцами сбруи. Кортес тоже сел на коня и сказал: «Конечно, хорошо бы промчаться по этим песчаным холмам, но, сами видите, у лошадей ноги вязнут в песке. Выедем лучше на берег, где песка поменьше, и там проскачем попарно».

Дону Педро де Альварадо, который сидел на гнедой кобыле, весьма горячей и строптивой, он поручил командовать всем отрядом всадников. Они проскакали перед послами, а чтобы еще и выстрелами удивить, Кортес попросил их задержаться — он, мол, хочет, чтобы они побеседовали и с другими его вельможами; и тут к бомбардам подносят огонь. А в ту пору дул сильный ветер — и камни покатились по холмам с большим грохотом, и правители и все индейцы испугались столь невиданного чуда, и художникам было велено все это изобразить, дабы Моктесума, их господин, это увидел.

Помнится, у одного из наших солдат был позолоченный, хотя уже изрядно старый шлем. Тендиле, — а он был намного бойчее другого посла, — увидев шлем, сказал, что хотел бы на него взглянуть поближе; шлем этот, мол, похож на унаследованный ими от предков с их родины, каковой красуется на голове их бога Уичилобоса[101], и Моктесума, их повелитель, будет рад его увидеть. Тотчас ему дали шлем, и Кортес сказал, что ему, Кортесу, хотелось бы проверить, такое ли золото добывают в их землях, как у нас в реках, а посему он просит вернуть ему этот шлем, наполнив его золотым песком, дабы он мог отослать его нашему великому императору.

После всего этого Тендиле стал с Кортесом и со всеми нами прощаться и, выслушав щедрые обещания Кортеса, наконец простился с ним и сказал, что вскорости вернется с ответом. Когда Тендиле ушел, мы узнали, что он не только был весьма влиятельной особой, но также самым быстрым ходоком из всех слуг Моктесумы. Так что он помчался точно почтовая лошадь, доложил обо всем своему повелителю, показал нарисованную художниками картину и дары, посланные Кортесом, и, говорят, когда великий Моктесума все это увидел, он был в восхищении и выказал большое удовольствие, а когда сравнил наш шлем с тем, что был на их Уичилобосе, то проникся уверенностью, что мы и есть те самые люди, о коих было предсказание предков, что они придут и завладеют их страной.

Глава XXXV

о том, как Тендиле отправился к Моктесуме, своему господину, отнести ему дары и что в это время происходило в нашем лагере

Когда Тендиле отправился с дарами, посланными капитаном Кортесом Моктесуме его господину, в нашем лагере остался другой сановник по имени Питальпитоке; он занял несколько хижин поодаль от наших, и туда привели индеанок, чтобы они пекли хлеб из своего маиса, готовили кур, овощи и рыбу, и всем этим он потчевал Кортеса и других капитанов, которые с ним трапезовали, а нам, простым солдатам, если только чего-нибудь не стащим или рыбки не наловим, ничего не перепадало.

В это же время приходило много индейцев из тех селений, где правили эти двое сановников великого Моктесумы, и некоторые приносили золото и не очень ценные украшения и кур, чтобы обменивать на наш товар, состоявший из зеленых и бесцветных бус, — еще со времен похода Грихальвы мы знали, что бусы тут идут хорошо{127}. Так прошло шесть или семь дней.

Затем рано утром появился Тендиле, а с ним более сотни индейцев, несших всякую всячину; еще с ними пришел знатный мексиканский касик, который лицом, фигурой и всей своей осанкой походил на капитана Кортеса; видимо, великий Моктесума нарочно прислал его — был слух, что когда Тендиле принес картину с нарисованным на ней Кортесом, то все вельможи из свиты Моктесумы сказали, что один из сановников, по имени Кинтальбор, в точности походит на Кортеса; Кинтальбор — так звали того знатного касика, что явился с Тендиле; у нас же в лагере из-за сходства его прозвали Кортесом — мол, ихний Кортес да наш Кортес.

Но вернемся к его появлению и к тому, что последовало дальше. Приблизясь к нашему капитану, он поцеловал землю, а индейцы, несшие глиняные жаровни с благовониями, окурили Кортеса и всех нас, солдат, что стояли поблизости. Кортес оказал гостю сердечный прием и усадил рядом с собою. Сановнику сему, прибывшему с дарами, видать, было поручено вместе с Тендиле вести переговоры.

После приветствий по случаю прибытия в их страну Питальпитоке начал преподносить дары, которые индейцы принесли на циновках, называемых у них «пе-тате» и покрытых сверху платками из хлопка; и первое, что он вручил Кортесу, был диск, подобие солнца из чистого золота{128}, величиною с тележное колесо, и было на нем множество всяческих изображений, просто глаз не оторвешь, и стоил он, как потом сказали те, кто его взвешивал, более десяти тысяч песо; и еще другой диск, серебряный, представлявший луну, ослепительно блестящий и тоже с разными изображениями; этот диск был очень тяжелый и ценный; а шлем наш возвратили наполненным мелкими крупинками золота, так как добывают его прямо из россыпей, и было его там на три тысячи песо. Это золото было для нас особенно важно, ибо указывало, что в краю том есть богатые россыпи, оно было для нас ценней, чем если бы нам принесли двадцать тысяч песо.

Еще он подарил двадцать золотых уточек, отлично сработанных и похожих на живых, и изображения каких-то животных вроде собак, которых держат индейцы, и много золотых фигурок, представлявших тигров, львов и обезьян, и десять ожерелий искуснейшей работы, и разные подвески, и дюжину стрел длиною в пять пядей — и все фигурки, о коих я говорю, были из чистого золота, но дутые.

Потом он велел принести пышные плюмажи из зеленых перьев с золотыми пряжками и опахала из таких же перьев; и еще дутые золотые фигурки оленей, и столько было всего, что по давности лет я и не упомню. И еще он велел принести более тридцати тюков одежды из хлопка и украшенной столь искуснейшим шитьем и разноцветными перьями, и так много этого было, что я не хочу больше утруждать свое перо, ибо все равно не смогу описать.

Вручив дары, знатный тот касик Кинтальбор попросил Кортеса их принять как знак высшей благосклонности от его повелителя и распределить меж своими жрецами и воинами. И Кортес с радостью все взял.

Затем послы сказали Кортесу, что хотят сообщить ему то, что велел передать их владыка. И первое, что они сказали, — мол, их господин доволен, что на его землю прибыли столь могучие люди, ибо он уже знает о том, что произошло в Табаско{129}, и что он очень хотел бы увидеть нашего великого императора, от которого мы прибыли из столь дальних краев, раз он, столь славный государь, о нем, о Моктесуме, наслышан, и что он пошлет нашему государю в дар драгоценные камни и, пока мы будем стоять в этой гавани, ежели сможет нам чем-либо услужить, сделает это с превеликою охотой. Что ж до встречи с ним, то не стоит об этом беспокоиться, ибо в такой встрече нет надобности и ей будет множество помех.

Кортес снова принялся их благодарить и, расточая любезности и посулы, преподнес каждому сановнику две сорочки голландского полотна, голубые бусы и другие вещицы и попросил их отправиться с его просьбой в Мехико{130} и сказать великому Моктесуме, что, поскольку мы пересекли столько морей и прибыли из столь дальних краев лишь ради того, чтобы его увидеть и побеседовать с ним лично, великий наш король и повелитель будет недоволен, и он, Кортес, готов явиться в любое место, куда ему назначат, чтобы его узреть и исполнить все его повеления.

Сановники сказали, что отправятся к своему государю и все ему передадут, но что касаемо встречи, о которой Кортес просит, то они полагают, что в ней нет надобности.

Кортес передал послам Моктесумы для вручения ему кое-что из убогого нашего запаса — бокал флорентийского стекла с резьбою и позолотой и изображениями лесов и охоты, и три сорочки голландского полотна, и еще кое-что и попросил принести ему ответ.

Оба сановника удалились, а Питальпитоке остался у нас в лагере — видимо, ему было поручено отдать распоряжения прочим слугам Моктесумы, чтобы они доставляли нам продовольствие из ближних селений.

Глава XXXVI

о том, как Кортес послал искать другую гавань и место для поселения

Проводив обоих послов в Мехико, Кортес распорядился, чтобы два корабля отправились обследовать побережье, назначив их капитаном Франсиско де Монтехо{131} и приказав следовать тем же путем, который мы прошли с Хуаном де Грихальвой, — дабы они постарались отыскать надежную гавань и удобное для проживания место; ему уже стало ясно, что среди этих песков нам спасенья не будет от москитов, и, кроме того, мы тут находились слишком далеко от индейских селений. Вести корабль он поручил лоцману Аламиносу и Хуану Альваресу Эль Манкильо и велел плыть десять дней так близко к берегу, как только смогут.

Исполняя приказ, они достигли устья большой реки близ Пануко[102], а дальше двигаться не смогли из-за сильного течения. Видя, что продолжать плаванье будет затруднительно, они возвратились в Сан-Хуан-де-Улуа, так и не добравшись до более дальних мест и не привезя иных сведений, кроме того, что лигах в двенадцати от устья реки видели селение с крепостью, каковое селение зовется Киауицтлан, и, по мнению лоцмана, в гавани близ этого селения наши корабли были бы хорошо защищены с севера.

Упомяну опять об индейце Питальпитоке, оставленном, чтобы доставлять нам продовольствие; он так обленился, что вовсе перестал обеспечивать нас пищей, и мы начали испытывать большую нужду, — маисовые лепешки заплесневели, прогоркли, и в них завелись черви, и ежели нам не удавалось наловить рыбы, есть было нечего. Индейцы, прежде приносившие на обмен золото и кур, уже не приходили в таком множестве, а те, что приходили, держались робко и опасливо, так что мы не могли дождаться, когда вернутся послы из Мехико.

И вот наконец возвращается Тендиле с толпой индейцев и после приветствия, окурив, по их обычаю, благовониями Кортеса и всех нас, преподносит десять тюков с роскошными покрывалами, украшенными перьями, и четыре чальчиуиса[103] — зеленых, очень дорогих самоцвета, которые у индейцев ценятся выше, чем у нас изумруды, — и еще несколько золотых вещиц; говорили, что одного золота, без чальчиуисов, было более чем на три тысячи песо. Потом Тендиле подозвал Питальпитоке, и они приблизились к Кортесу вдвоем, потому как другой знатный касик, которого звали Кинтальбор, занемог в пути. Эти два сановника, уединясь с Кортесом и доньей Мариной и Агиларом, сказали, что Моктесума, их господин, принял дары и был им весьма рад, а что до встречи, то пусть они ему об этом больше не говорят, дорогие же самоцветы чальчиуисы он, мол, посылает для великого императора, и они так высоко ценятся, что каждый из них стоит большого груза золота, и он, Моктесума, весьма ими дорожит; и пусть Кортес более не хлопочет и не посылает в Мехико послов.

Кортес выразил благодарность, не скупясь на посулы, но, конечно же, был раздосадован, что ему так напрямик объявили, что Моктесуму мы не сможем увидеть, и он сказал нам, солдатам, находившимся поблизости: «Видимо, он и впрямь великий и богатый государь, но, с Божьего соизволения, придет день, когда мы его все же увидим». И мы, солдаты, ответили: «Нам уже не терпится с ним сразиться».

Оставим пока разговор о встрече и скажем, что тогда как раз настало время читать «Аве, Мария», и у нас в лагере зазвонил колокол, и все мы преклонили колена перед распятием, которое было водружено на песчаном холме, и перед этим распятием сотворили молитву.

Когда Тендиле и Питальпитоке увидели нас, стоящих на коленях, они, оба люди весьма неглупые, спросили, почему мы так унижаемся перед этим куском дерева столь странного вида. Кортес, услышав их вопрос, обратился к присутствовавшему при этом монаху ордена Милосердия{132} и сказал: «Теперь, падре, как раз удобный случай и повод растолковать им через наших толмачей начала святой нашей веры».

И тут была произнесена проповедь столь красноречивая и к случаю подходящая, что ученейшие богословы не придумали бы лучше; объявив индейцам, что мы христиане, и рассказав все, что было уместно, об основах святой нашей веры, монах им объяснил, что их языческие боги плохие и что они убегают от того места, где водружается крест, ибо на другом кресте такого же вида принял смерть и страстные муки Господин неба, и земли, и всякой твари. И было сказано многое другое так славно и умело, что они все хорошо поняли и пообещали все это сообщить Моктесуме, их господину.

Объяснили им также, ради какой причины послал нас в эти края наш великий император, — дабы научить их, чтобы они перестали приносить в жертву других индейцев и вообще отказались от человеческих жертв, да чтобы не воровали друг у друга и не поклонялись нечестивым идолам; и что мы их просим поставить в своих святилищах, где обретаются их идолы, коих они за богов почитают, такой же крест, как вот этот, и чтобы поместили там образ Святой Девы с Божественным Младенцем на руках, который монах тут же им дал, и тогда, мол, они увидят, как все у них пойдет хорошо и как наш Бог будет им помогать.

В этот раз вместе с Тендиле пришло много индейцев, принесших на обмен золотые, хотя и не очень ценные вещицы, и все мы, солдаты, стали меняться с ними, — золото же мы отдавали тем, кто выходил в море на рыбную ловлю, в обмен на рыбу, чтобы было чем питаться, иначе бы мы поумирали с голоду. И Кортес был доволен и смотрел на это сквозь пальцы, хотя все видел, и многие приверженцы и друзья Диего Веласкеса{133} укоряли его за то, что он разрешает нам выменивать золото.

Глава XXXVII

о том, как было дело с обменом на золото

Когда друзья Диего Веласкеса увидали, что мы, солдаты, вымениваем золото, они стали укорять Кортеса, почему он это разрешает, и сказали, что Диего Веласкес, мол, послал его сюда не затем, чтобы солдаты присваивали себе золото, и надо бы объявить всем, что впредь никто не должен выменивать золото, кроме самого Кортеса, а то золото, какое они уже приобрели, пусть покажут, чтобы изъять королевскую пятую часть, и пусть он назначит подходящего человека на должность казначея.

Кортес всем им отвечал, что говорят они правильно, а казначея пусть назначат сами, и они поставили казначеем некоего Гонсало Мехию. Когда это было сделано, Кортес с недовольным лицом сказал им: «Вы же видите, сеньоры, что наши товарищи терпят большую нужду, ибо им не на что прокормиться, и по этой причине нам следовало бы на это закрывать глаза, чтобы у них было на что приобрести еду. Тем паче что выменивают-то они самую малость, и с Божьей помощью нам еще удастся заиметь куда больше золота, ибо в каждом деле бывают приливы и отливы удачи. Чтобы солдаты больше не выменивали золото, о том уже объявлено, как вы желали. Теперь поглядим, что есть-то будем».

И вот однажды утром не появился ни один индеец из тех, что жили в хижинах и доставляли нам еду, не пришли и те, что приносили на обмен золото, и видим мы, что наши индейцы и Питальпитоке с ними, не говоря ни слова, все пустились из лагеря наутек. Причина, как мы потом узнали, была та, что Моктесума прислал им распоряжение не дожидаться, что там еще скажет Кортес или мы, его солдаты, ибо Моктесума, как объяснили нам, был весьма привержен своим идолам, называвшимся Тескатепука{134} и Уичилобос (один, говорили, был бог войны, а Тескатепука — бог преисподней), и каждый день приносил им в жертву юношей, чтобы боги ответили ему, как поступить с нами (ибо у Моктесумы, как мы потом узнали, была мысль — коли мы не уплывем прочь на своих кораблях, держать нас всех в неволе, чтобы произвели тут потомство и чтобы иметь кого приносить в жертву), и его идолы ответили ему, чтобы он больше не заботился о Кортесе и не обращал внимания на слова Кортеса и его совет поставить крест и чтобы статую Святой Девы в их город не вносили. Вот по этой-то причине они и сбежали, не промолвив ни слова. Мы же, дивясь их неожиданному бегству, подумали, что они намерены с нами воевать, и отныне удвоили осторожность и готовились к бою.

Однажды, когда я и еще один солдат были посланы караулить среди дюн подступы к лагерю, мы увидели, что по берегу идут пятеро индейцев, и, дабы не поднимать в лагере переполох из-за пустяка, мы дали им приблизиться; с веселыми лицами они приветствовали нас по своему обычаю и знаками показали, что, мол, просят нас свести их в лагерь. Я сказал своему товарищу, чтобы он оставался на посту, а я, мол, пойду с ними — в те годы ноги у меня были проворные, не то что ныне, когда старость пришла.

Представ перед Кортесом, индейцы выказали ему превеликое почтение, повторяя: «Лопе лусио, лопе лусио», что на языке тотонаке означает «господин» и «великий господин». И у всех них была нижняя губа продырявлена, и в нее вставлены у одних кружочки из камня, окрашенного в синий цвет, а у других тонкие золотые кружочки, и в ушах тоже были большие дырки, и в них тоже вдеты круглые пластинки из золота или камня, и одежда их и речь сильно отличались от того, как одевались и говорили мексиканцы, коих мы уже привыкли видеть.

Когда донья Марина и Агилар, наши толмачи, услышали это «лопе лусио», они ничего не поняли, и донья Марина спросила на мексиканском наречии, нет ли среди них «науатлато», что означает «человек, знающий мексиканский язык». Двое из пяти ответили, что они мексиканский понимают, и сказали, что пришли приветствовать нас, — их господин, мол, послал узнать, кто мы такие, и ему будет лестно служить столь могучим воинам; видимо, им уже было известно о том, что произошло в Табаско и в Потончане{135}; и еще они сказали, что пришли бы к нам раньше, кабы не опасались индейцев из Кулуа, что все время были с нами, теперь же, мол, они узнали, что вот уже три дня, как те сбежали в свою землю.

Слово за слово Кортесу стало ясно, что у Моктесумы есть недруги и противники, и это его обрадовало. Оделив посланцев подарками и наговорив лестных слов, Кортес с ними простился, прося передать их господину, что очень скоро его посетит. Этих индейцев мы впредь так и стали звать «лопелусио».

На песчаном берегу, где мы жили, одолевали нас москиты — и крупные, на длинных лапках, и мелкие, которых там называют «хехене», эти еще злее, чем крупные, и они не давали нам спать; и продовольствие уже никто не доставлял, и лепешки были на исходе, к тому же заплесневевшие и зачервивевшие, и некоторые солдаты из тех, у кого на острове Куба были рабы-индейцы, затосковали по своим домам, в особенности же слуги и друзья Диего Веласкеса.

Кортес, когда увидел, как обстоят у них дела и каково у них настроение, приказал им направиться в то селение, что видели Монтальво и лоцман Аламинос, огражденное как бы крепостью и называемое Киауицтлан, близ коего корабли будут под защитой, укрытые упомянутой мною скалистой горой.

Когда шли приготовления к походу, все друзья, родичи и слуги Диего Веласкеса сказали Кортесу — почему, мол, он отправляет отряд без запасов продовольствия и что там невозможно будет продвинуться дальше, ибо в нашем лагере уже поумирало от ран после битвы в Табаско, от болезней и от голода более тридцати пяти солдат, а земли там обширные, селенья многолюдные, и нам со дня на день придется ждать нападения. Что лучше, мол, нам возвратиться на Кубу и сдать Диего Веласкесу то золото, что мы здесь выменяли, а его немало, и дорогие дары Моктесумы.

Кортес им отвечал, что неразумно было бы возвращаться без важной причины и что до сей поры мы ведь не могли посетовать на фортуну и надо нам возблагодарить Господа за его помощь во всем, а что касаемо погибших, так это дело обычное, коль приходится воевать и терпеть лишения. Что надо бы хорошенько разведать ту землю, а тем временем будем довольствоваться маисом и провиантом, какой найдем у индейцев в ближних селениях, или же грош цена нашей храбрости. Ответ этот отчасти успокоил сторонников Диего Веласкеса, хотя и не совсем, — то и дело они собирались в кружки и заводили в лагере разговоры о возвращении на Кубу.

Глава XXXVIII

о том, как мы избрали Кортеса генерал-капитаном и верховным судьей

Я уже сказал, что родичи и друзья Диего Веласкеса все ходили и будоражили лагерь разговорами о том, чтобы нам не двигаться дальше, а прямо отсюда, из Сан-Хуан-де-Улуа, возвратиться на остров Куба. В это же время, помнится мне, Кортес договорился с Алонсо Эрнандесом Пуэртокарреро{136} и с Педро де Альварадо и его четырьмя братьями, Хорхе, Гонсало, Гомесом и Хуаном, и с Кристобалем де Олидом, Алонсо де Авилой, Хуаном де Эскаланте{137}, Франсиско де Луго и со мною и другими кабальеро и капитанами, чтобы мы избрали его своим генерал-капитаном. Франсиско де Монтехо об этом прознал и держался настороже.

Однажды ночью, уже за полночь, пришли в мою хижину Алонсо Эрнандес Пуэртокарреро, Хуан Эскаланте и Франсиско Луго — а мы с Луго были в родстве и к тому же земляки — и сказали мне: «Ах, сеньор Берналь Диас дель Кастильо, берите оружие и идемте в караул. Будем сопровождать Кортеса, он сейчас охраняет лагерь».

Когда ж мы отошли подальше от хижины, они сказали: «Просим вас, сеньор, держать в тайне то, что мы вам сообщим; слов будет немного, но дело важное, и пусть о нем не знают товарищи, что живут с вами в хижине, ибо они сторонники Диего Веласкеса». И поведали они мне следующее: «Можете ли вы, сеньор, одобрить то, что Эрнан Кортес всех нас обманул, объявляя на Кубе, будто едет сюда заселять эти земли? Давеча мы узнали, что у него на это нет права и что ему разрешено лишь выменивать золото, а они хотят отправить нас обратно к Сантьяго-де-Куба со всем золотом, что мы приобрели, и там всем нам придется худо, и Диего Веласкес все отберет, как прежде бывало. Вы же, сеньор, выезжали уже три раза, считая с этим последним, тратили свое достояние, залезли в долги, да еще столько раз рисковали жизнью и получили столько ран. Мы говорим вам об этом, сеньор, потому что дальше так продолжаться не может; нас, ваших друзей, желающих, чтобы эта земля была заселена от имени Его Величества Эрнаном Кортесом, тут много, и мы полагаем, что должны дать об этом знать в Кастилию нашему королю и повелителю. А вас, сеньор, мы просим подать голос за то, чтобы все мы единодушно избрали его нашим капитаном, ибо так будет угодно Богу и нашему королю и повелителю».

Я им отвечал, что тоже почитаю неразумным возвращаться на Кубу и что лучше было бы заселить эту землю и избрать Кортеса нашим генерал-капитаном и верховным судьей до тех пор, пока Его Величество не соизволит приказать иное.

Весть о сговоре нашем передавалась от одного солдата к другому и дошла наконец до родичей и друзей Диего Веласкеса, — а их было намного больше, чем нас, — и они, не стесняясь в выражениях, стали попрекать Кортеса, почему-де он строит козни, чтобы остаться в этой земле и не представлять отчета тому, кто его послал и назначил капитаном, и что Диего Веласкес будет весьма недоволен. Мы, дескать, должны поскорей погрузиться на корабли, и пусть он больше не хитрит и не сговаривается тайком с солдатами, потому как у него нет ни продовольствия, ни людей, ни каких-либо прав заселять эту землю.

Не выказывая досады, Кортес ответил, что с ними согласен и вовсе не намерен идти против наказов и предписаний, данных ему Диего Веласкесом; затем он велел объявить, что на следующий день мы отплываем, каждый капитан со своей командой на том корабле, на котором прибыл.

Мы же, вступившие в сговор, сказали ему, что негоже было нас обманывать; что на Кубе он объявлял, что едет населять земли, а на самом-то деле был послан выменивать золото, и что мы, во имя Господа Бога нашего и Его Величества, требуем, чтобы он тотчас приступил к заселению и ни о чем другом не помышлял, ибо дело это будет великим благом, угодным Богу и Его Величеству. И многое еще мы говорили ему весьма убедительно, напоминая, что туземцы не позволят нам вдругорядь высадиться на их землю, как теперь, и что, ежели земля эта будет заселена, сюда станут съезжаться со всех островов солдаты нам на помощь, и что Диего Веласкес хочет нас погубить, объявляя, будто у него есть полномочия от Его Величества на заселение, когда все это неправда. Что мы сами хотим заселить эту землю, а кто не хочет, пусть уезжает на Кубу.

В конце концов Кортес согласился, хотя заставил долго себя упрашивать, как говорится в пословице: «О чем меня просят, того я сам хочу»; и согласился он на условии, чтобы мы избрали его верховным судьей и генерал-капитаном и, что хуже всего, чтобы после выплаты королевской пятой части отдавали ему пятую часть приобретенного золота. Не мешкая, мы в присутствии королевского писца по имени Диего де Годой предоставили ему почти неограниченную власть и все, о чем я сказал выше. Затем мы распорядились основать и заселить здесь город, каковой назвали Вилья-Рика-де-Вера-Крус[104], а заложив город, назначили алькальдов и рехидоров[105]. Первыми алькальдами были Алонсо Эрнандес Пуэртокарреро и Франсиско де Монтехо. Этого Монтехо, который к Кортесу относился не слишком дружелюбно из-за того, что того избрали главным и верховным, наш капитан именно поэтому распорядился назначить алькальдом. Поставили на площади позорный столб, а за пределами селения — виселицу.

Глава XXXIX

о том, как приверженцы Диего Веласкеса взбунтовались против власти, предоставленной нами Кортесу

Лишь только приверженцы Диего Веласкеса узнали, что мы избрали Кортеса генерал-капитаном и верховным судьей, и дали название селению, и назначили алькальдов и рехидоров, и все прочее мною упомянутое, они так осердились и взбеленились, что стали хвататься за оружие, собираться в кучки и кружки и говорить против Кортеса и нас, его избравших, всякие нехорошие слова — дескать, худо мы поступили, сделав это без ведома всех капитанов и солдат, здесь находящихся, и что Диего Веласкес не давал Кортесу такой власти, а только поручил выменивать золото; довольно, говорили они, натерпелись мы от банды Кортеса, не будем ждать, чтобы она еще больше бесчинствовала, и вступим с ними в бой.

Тогда Кортес украдкой шепнул Хуану де Эскаланте, чтобы тот показал всем хранившийся у него наказ Диего Веласкеса; тот мигом достал из-за пазухи грамоту и передал ее королевскому писцу, дабы прочесть ее вслух; грамота гласила: «Когда выменяете золота как можно больше, надлежит вам вернуться»; подписана она была Диего Веласкесом и скреплена его секретарем Андресом де Дуэро. Мы попросили Кортеса приложить ее к грамоте о предоставлении ему нами верховной власти, а также к объявлению, каковое он распространял на острове Куба. Это нужно было для того, дабы Его Величество в Испании знал, что все наши помыслы лишь о служении Его Величеству, и дабы не возвели на нас противоречащий истине поклеп.

Когда это было сделано, те же друзья и слуги Диего Веласкеса опять подступили к Кортесу и стали говорить, что неправильно его избрали без их участия и что они не хотят быть у него под началом, а желают вернуться поскорее на остров Куба. Кортес ответил, что никого насильно держать не намерен и кто бы ни пришел к нему за дозволением, охотно его даст, хотя бы и пришлось тут остаться одному. Этим он кое-кого из них утихомирил, однако же не всех. И дошло до того, что они наотрез отказались ему повиноваться. Тогда Кортес, с нашего согласия, решил арестовать Хуана Веласкеса де Леона, Диего де Ордаса{138}, Эскобара эль Пахе, Педро Эскудеро и других, коих я уже не упомню, и наказал нам следить, чтобы больше никто не бунтовал. И какое-то время они просидели под замком, в цепях и под стражей, которую Кортес велел поставить.

Глава XL

о том, как было решено послать Педро де Альварадо в глубь страны за маисом и другим продовольствием

Когда мы все это сделали и распорядились, как я тут описал, то договорились, чтобы Педро де Альварадо отправился в глубь страны, в селения, о коих мы знали, что они есть поблизости, поглядеть, какова эта земля, и раздобыть маиса и еще какого-нибудь продовольствия, ибо в лагере у нас было очень голодно. Он взял с собой сотню солдат, в том числе пятнадцать арбалетчиков и шесть аркебузиров. Больше половины этих солдат были приверженцы Диего Веласкеса, а с Кортесом остались только его люди, чтобы уже никто не подымал шума, не устраивал свар и не бунтовал против него, пока не прояснится положение.

Исполняя приказ, Альварадо дошел до нескольких небольших селений, подчиненных другому, главному, называвшемуся Куэтлахтлан, где говорили на наречии кулуа. И когда Педро де Альварадо приходил в эти селения, все жители в тот же день убегали, а в их капищах он находил принесенных в жертву мужчин и мальчиков, и стена там и алтари их идолов были в крови, и перед идолами были положены сердца; увидели они также камни, на коих убивали жертву, и каменные ножи, коими разрезали грудь, дабы вынуть сердце. Потом Педро де Альварадо рассказал, что большинство тел убиенных было без рук и без ног и что другие индейцы говорили, будто отрубленные члены унесли, дабы употребить в пищу. Наши солдаты были весьма поражены подобной жестокостью.

Но хватит говорить об этих жертвах, ибо и дальше, в каждом селении, мы находили все то же, и вернемся к Педро де Альварадо; в селениях этих он нашел изобилие всякого провианта, но индейцы в тот же день убегали, так что ему удалось найти всего двух индейцев, которые согласились принести маис; посему каждый солдат должен был нагрузиться курами и овощами, и отряд возвратился в лагерь, не причинив индейцам более никакого вреда, хотя мог бы, но таков был наказ Кортеса, дабы не случилось, как в Косумеле{139}.

Мы-то, в лагере, были рады и той малости, которую нам доставили, — коли есть еда, с ней беда не беда.

Кортес во всех делах выказывал изрядную сноровку, вот и теперь он постарался подружиться со сторонниками Диего Веласкеса и, оделяя одних золотом, что мы наменяли, — а злато скалы ломит, — а других посулами, привлек их на свою сторону и освободил из заточения всех, кроме Хуана Веласкеса де Леона и Диего де Ордаса, коих держали в цепях на кораблях, однако вскорости он и их отпустил на свободу, и, как вы дальше увидите, стали они ему самыми добрыми и истинными друзьями, — а все сделало золото, перед ним ничто не устоит.

Когда все дела в лагере были вот так улажены, порешили мы отправиться в город, окруженный стенами, называвшийся Киауицтлан, и поставить там корабли у скалистой горы и гавани напротив того города, на расстоянии примерно в одну лигу. Помню, когда мы плыли вдоль берега, нам удалось убить большую рыбу, которую выбросило волнами на песок.

И вот достигли мы большой реки Уитцилапан, где ныне расположен город Вера-Крус; была она глубоководная, и мы на плохоньких каноэ, похожих на корыта, а также вплавь и на плотах переправились через нее. На другом берегу было несколько селений, подчинявшихся большому селению под названием Семпоальян[106], откуда и были родом те пятеро индейцев с золотыми кружочками в нижней губе, о коих я рассказывал, как они явились посланцами к Кортесу и как в нашем лагере прозвали их «лопелусио». Увидели мы там хижины, и идолов, и камни для жертвоприношений, и разлитую кровь, и благовония для курений, и перья попугаев, и множество книг из их особой бумаги, свернутой в свитки, вроде того, как в Кастилии скатывают сукно. Только индейцев не встретили ни одного, все убежали — они же не видели таких людей, как мы, и лошадей, а потому перепугались.

Там мы провели ночь, не поужинавши, ибо не было чем, а на другой день двинулись дальше в глубь их земли на запад — от берега мы отдалялись, а дороги не знали; встретились нам обширные луга, которые здесь называют «саванна», на лугах паслись олени, и Педро де Альварадо погнался за одним из них на своей гнедой кобыле и ударил его копьем, но раненый олень скрылся в зарослях, и поймать его не удалось.

Тем временем мы заметили, что к нам направляются двенадцать индейцев — то были жители того селения, в котором мы переночевали, они пришли к нам от своего касика и несли для нас кур и маисовый хлеб. Через наших толмачей они сказали Кортесу, что их господин посылает нам в подарок этих кур и просит прийти в его селение, которое, по их словам, было на расстоянии одного дня пути.

Кортес их поблагодарил, наговорил лестных слов, и мы пошли дальше и заночевали в небольшом селении, где тоже были следы многих жертвоприношений. Вам наверняка уже надоело слушать обо всех этих принесенных в жертву индейцах и индеанках, которых мы находили на своем пути, и в дальнейшем я не буду описывать, как выглядели их трупы и как были изуродованы, а только скажу, что в этом селении нас накормили ужином и мы узнали, что в Киауицтлан надобно идти через Семпоальян.

Глава XLI

о том, как мы вошли в Семпоальян

Переночевали мы в этом селеньице вместе с двенадцатью индейцами, о коих я говорил, и, хорошенько расспросив, как нам пройти в город, расположенный на скалистой горе, рано поутру известили касиков Семпоальяна, что идем в их селение и чтобы они нас встретили добром, для чего Кортес послал туда шестерых индейцев, а остальные шестеро остались, чтобы нам стряпать пищу. И еще он приказал приготовить пушки, аркебузы и арбалеты, и все время впереди ехали верховые разведчики, осматривая местность, и прочие солдаты были наготове, и так мы продвигались вперед, пока не подошли к городу на расстояние одной лиги.

И когда мы к нему приблизились, навстречу нам вышли двадцать знатных индейцев, дабы от имени касика приветствовать нас, и они несли весьма ароматные шишечки с тамошних роз, которыми с превеликой учтивостью одарили Кортеса и наших всадников, и сказали, что их господин ждет нас в своем дворце, а как человек он весьма тучный и двигаться ему тяжело, то не мог сам выйти нас встретить.

Кортес их поблагодарил, и они пошли впереди нас. Проходя по улицам меж домами и видя такой большой город, какого до сих пор еще не встречали, мы немало ему дивились — весь он был в зелени, настоящий сад, на улицах толпы мужчин и женщин, вышедших на нас поглядеть, и мы от души восхваляли Господа за то, что нам удалось открыть столь благодатную землю.

Наши конные разведчики первыми прискакали на обширную площадь и побывали во дворах тамошних домов, а стены домов, видать, совсем недавно были побелены и сверкали белизною — индейцы на это большие мастера, — и вот, одному из всадников померещилось, будто эти белые блестящие стены сделаны из серебра, и он помчался во весь опор доложить Кортесу, что тут стены домов серебряные. Донья Марина и Агилар, однако, сказали, что это блестит мел или известка, и немало было смеха над этим «серебром» и поспешностью разведчика, — потом мы всегда над ним трунили, что все белое ему кажется серебром.

Но оставим шутки, я лучше расскажу, как мы подошли к дворцу и толстый касик вышел в патио встретить нас — он впрямь был очень толстый, и я так и буду его называть, — и он выказал Кортесу великое почтение и окурил его, как полагалось по их обычаю, и Кортес его обнял. Затем нас повели в весьма красивые и просторные покои, где все мы уместились, дали нам поесть и поставили корзины со сливами, а их тогда было изобилие, ибо настала их пора, и маисовый хлеб. Поскольку пришли мы туда голодные и давно не видевшие такого изобилия еды, назвали мы то селение Вильявисиоса[107], а кое-кто величал его Севильей.

Кортес приказал, чтобы никто из солдат не причинял индейцам неприятностей и не отдалялся от площади; и когда толстому касику доложили, что мы поели, он прислал сказать Кортесу, что хочет к нему прийти, и вскоре появился с большой свитой знатных индейцев, и у всех были в нижней губе большие золотые кружки и на плечах богатые накидки.

Кортес тоже вышел из покоев навстречу и, изъявляя сердечную любовь и благодарность и говоря лестные слова, опять обнял касика. Затем толстый касик распорядился принести приготовленные им дары — изделия из золота и одежду, хотя было всего этого немного и небольшой ценности, и сказал Кортесу: «Лопе лусио, лопе лусио, прими благосклонно это наше подношение», и еще прибавил, что, будь у него больше, он бы все отдал.

Кортес с помощью доньи Марины и Агилара ответил, что хотел бы отплатить добрыми делами и что, ежели у них есть какая надобность, пусть скажут, и он для них готов все сделать, ибо мы подданные великого государя, императора дона Карлоса, который повелевает многими королевствами и землями, и посылает нас искоренять несправедливости и карать злодеев, и велит, чтобы больше не приносили в жертву живых людей, и еще Кортес растолковал им многое другое касательно нашей святой веры.

Выслушав все это, толстый касик начал вздыхать и горько жаловаться на великого Моктесуму и его правителей, говоря, что они недавно подчинили его своей власти и отобрали все его золотые драгоценности и так притесняют его народ, что никто тут не смеет ослушаться их приказов, ибо Моктесума правит большими городами и многими землями и подданными и располагает могучим войском.

Кортес, выслушав жалобы толстого касика, понял, что покамест не может ничем помочь, и сказал, что со временем постарается отомстить их обидчикам, а теперь, мол, ему надо вернуться к своим «акальи» — так на языке индейцев называют корабли — и поселиться и основать свое государство в городе Киауицтлане, и когда он там будет жить, то они смогут поговорить более обстоятельно. Толстый касик на это отвечал ему весьма дружелюбно.

На другой день поутру мы вышли из Семпоальяна и с нами более четырехсот индейцев-носильщиков, коих в тех краях называют «тамеме» — они могут нести на спине по две арробы и идти с этим грузом пять лиг. И когда мы увидели столько индейцев-носильщиков, то сильно обрадовались, — ведь прежде тем из нас, у кого не было индейцев с Кубы, коих во всем нашем флоте насчитывалось всего пять-шесть человек, приходилось самим таскать на плечах наши мешки. Донья Марина и Агилар сказали, что в этом краю, когда здесь мир, касики обязаны, не спрашивая, чей груз, предоставить путникам тамеме, и в дальнейшем мы, где бы ни проходили, всюду требовали себе носильщиков.

Простясь с толстым касиком, Кортес и все мы пошли дальше и заночевали в небольшом селении близ Киауицтлана, тоже покинутого жителями, и индейцы из Семпоальяна принесли нам ужин.

Глава XLII

о том, как мы вошли в Киауицтлан, город, окруженный стенами, и как там встретили нас с миром

На другой день, часов около десяти, мы подошли к крепости, то есть к городу Киауицтлану, расположенному средь высоких скал с отвесными склонами, так что, вздумай они сопротивляться, взять его было бы трудно. Шли мы в порядке, боевым строем, с артиллерией впереди, предполагая, что нас ждет сражение, — так мы и поднялись к той крепости, готовые в случае чего исполнить свой воинский долг.

Пройдя до самой середины города, мы не встретили ни одного индейца, с кем могли бы поговорить, что немало нас удивило, — все они, видя, что мы поднимаемся по склону к их домам, сбежали от страха в тот же день. Когда ж мы взошли на самое высокое место в крепости, на площадь, вкруг которой стояли их капища и большие храмы с идолами, то увидели там полтора десятка индейцев в богатых одеждах, каждый держал глиняную курильницу с благовониями. Приблизясь к Кортесу, они окурили его и нас, солдат, стоявших вблизи, и с глубокими поклонами сказали, что просят извинить за то, что не вышли нам навстречу, и что они приветствуют наш приход и предлагают отдохнуть, — укрылись они, мол, из страха, желая поглядеть, какие мы, ибо боялись нас и наших лошадей, и что в эту же ночь прикажут всем жителям возвратиться в город.

Кортес отвечал им чрезвычайно сердечно и поведал многое касательно нашей святой веры, как то было у нас заведено, куда бы мы ни приходили, и сказал им о том, что мы подданные великого императора дона Карлоса, и подарил им зеленые бусы и еще кое-какие кастильские безделушки, и они тотчас принесли нам кур и маисового хлеба.

Пока они так беседовали, Кортесу доложили, что целая толпа знатных индейцев несет сюда на носилках толстого касика из Семпоальяна. И когда касика доставили на площадь, он вместе с касиком того города и другими важными особами стал говорить Кортесу о том, как великий Моктесума притесняет их да как он могуществен, и все это со слезами и вздохами, так что и Кортеса, и всех нас, при сем присутствовавших, взяла жалость. Они рассказывали, каким образом он их покорил и каждый год требует ему посылать их сыновей и дочерей для жертвоприношений и для того, чтобы прислуживать в домах и работать на полях, и много высказывали других жалоб, всех я и не помню; и еще, что сборщики дани, посылаемые Моктесумой, забирают их жен и дочерей, коль они красивы, и насилуют их, и так, мол, поступают во всей земле, где говорят на наречии тотонаке, а таких селений более тридцати.

С помощью наших толмачей Кортес как мог утешал их, обещая помочь, чем только сумеет, и прекратить грабежи и обиды, — дескать, затем и послан он в эти края императором, нашим повелителем, и убеждал их не огорчаться, потому как скоро они увидят, что мы им окажем помощь. Речи его отчасти их утешили, однако в душе они еще сомневались, ибо питали перед мексиканцами большой страх.

Пока они так беседовали, прибежали со всех ног несколько индейцев того города известить всех касиков, беседовавших с Кортесом, что явились пятеро мексиканцев, сборщиков дани для Моктесумы, и касики, едва услышав об этом, побледнели и затряслись от страха. И вот они оставляют Кортеса одного и идут встречать сборщиков дани — поспешно украшают ветвями большую залу, готовят еду да варят побольше какао, а это лучшее из того, что там пьют.

Когда те пятеро индейцев вошли в город, они не миновали места, где находились мы, ибо там стояли дома касиков и отведенные нам дома, однако держались они так гордо и надменно, что, слова не сказав ни Кортесу, ни кому-либо из нас, прошествовали мимо. На них были богато расшитые накидки и столь же нарядные набедренники (тогда они еще носили набедренники), волосы у них были блестящие и собранные на темени в пучок, каждый держал в руке розы и нюхал их, и позади каждого шел с опахалом слуга-индеец, отгоняя москитов, и каждый держал в руке посох с рукояткой, и за ними шла целая свита знатных индейцев из других селений тотонаке, и пока их не привели в отведенные им покои и не угостили превосходнейшими яствами, их все время сопровождала целая свита.

Когда же они откушали, то приказали позвать толстого касика и прочих знатных индейцев и стали их бранить — зачем, мол, они принимают нас в своих селениях и что теперь они желают встретиться с нами и поговорить, мол, Моктесума, их господин, сильно недоволен, ибо без его дозволения и приказа не следовало нас принимать и давать нам золотые вещи. После чего они стали злобно угрожать толстому касику и прочим знатным индейцам и требовать двадцать мужчин и женщин, дабы умилостивить богов, разгневанных их злодеяниями.

Пока шел этот разговор, Кортес спросил у доньи Марины и у Херонимо Агилара, наших толмачей, чего это переполошились касики с приходом тех индейцев и кто они такие. И донья Марина, которая сразу поняла, что происходит, все ему объяснила. Тогда Кортес велел позвать толстого касика и прочих, знатных индейцев и спросил у них, кто эти индейцы, которых они так роскошно угощают; и они ответили, что это сборщики дани для великого Моктесумы и пришли они по той причине, что нам оказан был хороший прием без дозволения их господина, и требуют теперь двадцать мужчин и женщин для принесения их в жертву богу Уичилобосу, дабы он даровал им победу над нами, ибо Моктесума сказал, что хочет нас захватить в плен и сделать своими рабами. Кортес, постаравшись их утешить, сказал, чтобы они не боялись, что он здесь со своими людьми не даст их в обиду.

Глава XLIII

о том, как Кортес приказал схватить пятерых сборщиков дани, посланных Моктесумой

Когда Кортес разобрался в том, что говорили ему касики, он сказал им — они, мол, уже слышали от него, что король, наш господин, послал его сюда карать творящих зло и не допускать жертвоприношений и грабежа, и раз эти сборщики дани явились сюда с таким требованием, то он, Кортес, приказывает касикам схватить их и держать в заточении, пока Моктесума, их господин, не узнает о том, как они явились сюда грабить и забирать их сыновей и жен в рабство и чинить прочие обиды.

Когда касики это услышали, они перепугались такой дерзости, уразумев, что Кортес велит им дурно обойтись с посланцами Моктесумы; они дрожали от страха и не решались это сделать. И Кортес снова стал их убеждать поскорее схватить сборщиков, и в конце концов они это сделали — привязали их, по своему обычаю, к длинному шесту и надели на них ошейники, чтобы те не сбежали, а одного, который не давал себя связать, отколотили палками.

Кроме того, Кортес приказал всем касикам больше не платить дань и не повиноваться Моктесуме и огласить сие во всех селениях, где живут их союзники и друзья; и ежели, мол, в другие селения явятся вот такие же сборщики дани, то пусть об этом его известят, и он пошлет их схватить. Новость эта распространилась по всей провинции, ибо толстый касик тотчас разослал гонцов, дабы ее сообщить, весть эту также разнесли знатные индейцы, что были в свите сборщиков дани, — увидев, что тех схватили, они вмиг разбежались и отправились каждый в свое селение передать приказ и поведать о происшедшем; став очевидцами столь невиданного и столь важного для них события, они говорили, что обычные люди никак не могли бы сделать это, а только «теотлы», как называли они идолов, коим поклонялись. По каковой причине они впредь величали нас «теотлы», а это, как я уже сказал, название их богов или демонов; и ежели я в сем сообщении где-либо упомяну «теотлов», когда надо назвать нас, то вы знайте, что речь идет о нас, испанцах.

Но вернемся к рассказу о наших узниках. Все касики, посовещавшись, хотели их принести в жертву, чтобы кто-либо из них не сбежал и не сообщил в Мехико; Кортес, однако, поняв, что они хотят сделать, приказал пленников не убивать — он, мол, хочет сохранить их живыми, и поставил к ним стражами наших солдат.

В полночь Кортес велел позвать солдат, что их стерегли, и сказал: «Приказываю вам отпустить двоих, кого вы сочтете более проворными, и сделать это так, чтобы здешние индейцы о том не знали», и велел привести их к нему. Когда ж они предстали перед ним, он через наших толмачей спросил, почему, мол, их схватили и из какого они края, притворяясь, будто ничего о них не знает. И они ответили, что по соизволению касика из Семпоальяна, и касиков этого города, и по нашему их посадили в темницу.

Кортес ответил, что он, мол, ничего не знает и весьма этим огорчен; он приказал дать им поесть, наговорил уйму лестных слов и попросил отправиться и Моктесуме, их господину, и сказать, что мы все большие его друзья и преданные слуги и что он, Кортес, дабы прекратить их страдания, освободил их от пут и поссорился с касиками, которые их заточили; что он, Кортес, готов с превеликою охотой сделать все, что будет угодно Моктесуме, и что остальных трех индейцев, их товарищей, еще оставшихся в узилище, он прикажет освободить и не убивать, а они двое пусть побыстрей уходят, чтобы их снова не схватили и не убили.

Два узника ответили, что благодарят за милость, однако боятся, что их могут опять захватить в плен, ибо им придется идти через земли здешних индейцев. Тогда Кортес велел шестерым нашим матросам, чтобы они этой же ночью отвезли пленников морем хотя бы лиги на четыре от города, пока не высадят их в безопасном месте, вне владений Семпоальяна. Когда же рассвело и касики того города и толстый касик обнаружили, что двух узников не хватает, они потребовали у Кортеса выдать им оставшихся трех, чтобы принести их в жертву. Кортес притворился, будто разгневан из-за бегства тех двоих, и приказал принести корабельную цепь и связать ею оставшихся, а затем велел унести их на корабль, — он, мол, сам будет их охранять, раз касики так плохо их стерегли. А когда пленников привели на корабль, он велел снять с них цепи и в любезных выражениях объявил, что вскорости отпустит их в Мехико.

Пока на этом оставим их и скажем о том, что, когда это было сделано, все собравшиеся здесь касики Семпоальяпа, и того города, и других селений тотонаке стали спрашивать Кортеса, что им-то сделать: ведь наверняка теперь будут присланы из Мехико войска великого Моктесумы, и им не избежать гибели, а их селеньям — разорения.

С веселым лицом Кортес им заявил, что он и все мы, находящиеся с ним его братья, будем их защищать и убьем всякого, кто попытается причинить им вред. Тогда все эти касики и все жители единодушно пообещали, что будут повиноваться нашим приказам и объединят свои военные силы против Моктесумы и его союзников. И тут они перед Диего де Годоем, писцом, принесли присягу на верность Его Величеству и послали известить обо всем, что здесь произошло, в другие селения той провинции. И поскольку им уже не надо было платить дань и сборщики дани больше не являлись, они были рады-радехоньки, что избавились от подобного гнета.

Глава XLIV

о том, как мы решили заселить Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус

После того как мы заключили союз и дружбу более чем с тридцатью горными селениями индейцев, называвших себя тотонаками, которые в ту пору взбунтовались против великого Моктесумы и обещали повиноваться Его Величеству и служить нам, мы, получив столь усердную подмогу, решили основать селение Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус на равнине в полулиге от селения-крепости, называвшегося Киауицтлан, и, наметив место для церкви, и площади, и арсенала, и прочего, что должно быть в городе, стали сооружать крепостную стену — выложили высокое основание, чтобы поверху соорудить частокол с бойницами, возвели башни и заграждения у ворот, причем так спешили, что все мы, начиная с самого Кортеса и кончая капитанами и солдатами, дружно таскали землю и камни и копали рвы для основания, торопясь поскорей возвести крепость: одни закладывали основание, другие насыпали земляной вал, третьи подводили воду, обжигали в печах кирпичи и черепицу и добывали провиант; другие обтесывали бревна, кузнецы — а у нас их было двое — ковали ключи, и так трудились мы не покладая рук, солдаты и командиры с помогавшими нам индейцами; довольно быстро были сооружены церковь и дома и почти завершена крепостная стена.

Об эту пору великого Моктесуму, видимо, известили о том, что в селениях тотонаков захватили в плен его сборщиков дани и отказались ему повиноваться, восстав против его власти. Весьма разгневавшись на Кортеса и на всех нас, он стал собирать большое войско против мятежных селений, вознамерясь истребить там всех до единого, да и супротив нас готовился отправить отборную рать.

Но тут являются к нему два индейца, отпущенных по приказу Кортеса на волю, и когда Моктесума узнал, что Кортес выпустил их из темницы, дабы они передали своему повелителю его добрые пожелания, Господу Богу нашему было угодно смягчить гнев Моктесумы, и он решил разузнать, каковы наши намерения; с этой целью явились к нам двое юных его племянников в сопровождении четырех старцев, знатных касиков, их опекавших, и с ними были присланы в дар золото и накидки и передана благодарность Кортесу за то, что он отпустил королевских слуг; однако же им было поручено также сообщить о неудовольствии государя тем, что при нашем покровительстве эти индейские селения посмели столь гнусно ему изменить, отказались платить дань и повиноваться; и все же он, мол, питает к нам почтение, ибо достоверно знает, что мы те самые люди, о коих его предки предрекали{140}, что они придут на их землю, и мы с ним наверняка одного рода, и посему, хотя мы поселились в домах изменников, он пока не велит немедленно их уничтожить, однако невдолге им уже не придется похваляться своим предательством.

Кортес принял золото и одежду, цена коим была более двух тысяч песо, обнял послов и в свое оправдание сказал, что мы, дескать, большие друзья сеньора Моктесумы и он, Кортес, питая наилучшие чувства к их государю, сохранил жизнь троим его сборщикам дани. И тотчас велел привести с кораблей тех трех индейцев, превосходно выглядевших в хорошей одежде, и передал их послам.

Однако и Кортес также пожаловался Моктесуме — мол, правитель Питальпитоке, не сказавшись, вдруг ночью сбежал из их лагеря, что весьма некрасиво, и он, Кортес, полагает и уверен, что столь гнусный поступок не мог быть совершен по приказу сеньора Моктесумы, а ведь именно это и было причиною нашего прихода в селения, где мы сейчас находимся и где нам оказан почет; и он, Кортес, просит государя простить этим индейцам их дерзкое поведение, а что они, по словам Моктесумы, не платят ему дани, так ведь им просто невозможно служить двум господам, и в те дни, что мы у них находились, они служили нам во имя нашего короля и повелителя; однако он, Кортес, и все его братья вскоре придут к Моктесуме, дабы ему служить, и как только мы будем у него, то все уладится по его желанию.

После таковых и многих других речей Кортес приказал дать двоим юношам, а были они весьма знатные касики, и четырем старикам, их опекавшим, тоже особам весьма именитым, поддельные голубые брильянты и зеленые бусы и оказать им почетный прием. Тут же перед ними — а там был хороший луг — Кортес велел Педро де Альварадо на его гнедой и весьма строптивой кобыле и другим всадникам погарцевать перед гостями и изобразить потешный бой, каковой гостям очень понравился; довольные Кортесом и всеми нами, они простились и отправились в свой Мехико.

Индейцы тех горных селений и города Семпоальяна, прежде весьма боявшиеся мексиканцев и полагавшие, что великий Моктесума пришлет несметное воинство, чтобы их истребить, увидав, как родичи великого Моктесумы пришли с описанными мною дарами и объявили себя слугами Кортеса и всех нас, поразились и стали говорить один другому, что мы наверняка теулы, раз сам Моктесума нас боится и шлет нам золото и подарки. И ежели о нас и раньше шла слава как о могучих воинах, то отныне и впредь нас стали почитать еще больше.

Глава XLV

о том, как толстый касик и другие сановники пришли с жалобой к Кортесу

Не успели мы проводить мексиканских послов, как явился к нам толстый касик со многими другими знатными особами, дружественными нам, просить Кортеса, чтобы он немедля отправился в селение, именуемое Сингапасинга, примерно в двух днях пути от Семпоальяна, то есть лигах в восьми-девяти, — там, сказали они, собралось множество воинов, индейцев кулуа, как они называют мексиканцев, и войско это разоряет их посевы и усадьбы, грабит подданных и творит всевозможные другие бесчинства.

Кортес, слыша их взволнованные речи, поверил им, — они горько жаловались, умоляли о помощи, а он-то ведь прежде обещал им помогать и убивать всех кулуа и прочих индейцев, которые станут им чинить обиду; и тут он не знал, как ответить, если не обещанием выступить в поход и послать солдат, чтобы прогнали их врагов. Раздумывая над ответом, он, смеясь, сказал нескольким товарищам, в том числе и мне, стоявшим рядом: «А знаете ли, сеньоры, сдается мне, что во всех этих землях о нас идет слава как о могучих воинах, а теперь, когда эти люди увидели, как было дело со сборщиками дани, нас и впрямь считают богами или чем-то вроде их идолов! Вот я и подумал: надо, чтобы они поверили, будто одного из нас достаточно, дабы разогнать всех тех воинов, их врагов, которые, по их словам, собрались в крепости. Давайте же пошлем аркебузира старика Эредиа, баска с безобразным лицом, длинной бородой, шрамом через всю щеку, кривого да еще и хромого».

И, велев его позвать, Кортес приказал: «Идите с этими касиками до реки (а река была от нас в четверти лиги) и, когда к ней подойдете, притворитесь, будто хотите попить и вымыть руки, и сделайте выстрел из ружья, тотчас я пришлю за вами. Я это задумал, чтобы они поверили, будто мы боги, каковыми нас называют и почитают; а у вас-то лицо столь обезображено, что они поверят, будто вы и есть самый настоящий идол». И Эредиа сделал все так, как было ему велено и приказано, ибо человек он был понятливый и разумный и когда-то воевал в Италии.

Тут Кортес велит позвать толстого касика и всех сановных особ, ожидавших от нас помощи и спасения, и говорит им: «Вот я посылаю с вами этого моего брата, чтобы он поубивал и прогнал всех кулуа из вашего селения и привел мне пленниками всех, кто не захочет уйти». Услыхав такое, касики остолбенели, не зная, то ли поверить, то ли нет, и вглядываясь в лицо Кортеса, истинно ли он говорит правду. Затем старик Эредиа, отправляясь с ними, зарядил свое ружье и по пути все стрелял в воздух, чтобы индейцы видели это и слышали. И касики послали известить людей в других селениях, что они, мол, ведут туда теула, который перебьет мексиканцев, собравшихся в Сингапасинге. Я об этом пишу здесь, чтобы посмешить и чтобы вы знали, каковы были повадки Кортеса.

Когда Кортес понял, что Эредиа, как было сказано, уже дошел до реки, то немедля послал звать его обратно, а когда касики и старик Эредиа возвратились, Кортес вновь повторил касикам, что, питая к ним добрые чувства, он, Кортес, с некоторыми своими братьями хочет оказать им помощь и посмотреть на их земли и крепости, и пусть ему поскорей пришлют сотню носильщиков тамеме нести наши тепуске, сиречь пушки. На другой день утром носильщики явились, и в тот же день мы должны были выступить в поход — четыреста солдат пеших, да четырнадцать всадников, да арбалетчики и аркебузиры — все были наготове. Некоторые же солдаты, приверженцы Диего Веласкеса, заявили, что не желают идти и пусть, мол, Кортес идет с теми, кто согласен, а они хотят возвратиться на Кубу.

Глава XLVI

о том, как некоторые солдаты, приверженцы Диего Веласкеса, сказали, что они хотят возвратиться на остров Куба

Когда капралы пошли торопить солдат, чтобы те с оружием и лошадьми — кто их имел — готовились в поход, некоторые, не желая подчиниться, отвечали, что ни в какой поход не пойдут, но желают воротиться в свои дома и усадьбы, оставленные на Кубе; им, мол, довольно потерь, понесенных из-за того, что Кортес увел их из дому, и к тому же он обещал им еще на том песчаном берегу, что каждому, кто пожелает уехать, даст на то дозволение, предоставит корабль и матросов. И таких солдат, пожелавших возвратиться на Кубу, было семеро.

Узнав об этом, Кортес велел их позвать, и, будучи спрошены, почему они решились на столь подлый поступок, они, немного смутившись, ответили, что дивятся желанию его милости основать поселение там, где, по слухам, живут тысячи индейцев и есть большие города, а нас-то всего горстка, и что они, мол, все хворают и устали переезжать с места на место и желают возвратиться на Кубу в свои дома и усадьбы, и пусть он тотчас даст им дозволение, как обещал.

Кортес спокойно ответствовал, мол, правда, что он это обещал, да только поступают они не по совести, оставляя без защиты знамя своего капитана; и он велел им, не медля ни минуты, идти на корабль, который назначил, и приказал дать им лепешек из юки[108], и бочонок с маслом, и овощи из наших запасов. И когда они уже собрались поднять паруса, все мы, солдаты, алькальды и рехидоры нашей Вилья-Рики, потребовали от Кортеса, чтобы он ни в коем случае никому не давал дозволения уезжать, ибо это будет в ущерб Господу Богу нашему и Его Величеству, и человека, который этого потребует, следует, согласно закону воинскому, признать достойным смертной казни, ибо он во время войны и опасности хочет оставить без защиты своего капитана и знамя, тем паче что вокруг, как сами они говорят, такое множество селений с воинственными индейцами. Кортес сперва сделал вид, будто все же намерен дать дозволение, но в конце концов отказался от своего слова, и остались они в дураках, да еще и опозоренные.

Глава XLVII

о том, что с нами произошло в Сингапасинге, и о прочих событиях

Когда те семеро, что желали вернуться на Кубу, угомонились, все мы, пешие солдаты и верховые, отправились на ночлег в город Семпоальян, и к походу вместе с нами были готовы две тысячи воинов-индейцев, разделенные на четыре отряда. В первый день мы в добром согласии прошли пять лиг и на другой день, как свечерело, добрались до усадеб возле города Сингапасинги, жители коего были извещены о нашем приближении.

И когда начали мы подниматься к крепости и домам, стоявшим меж высоких скал и утесов, навстречу нам вышли с миром восемь знатных индейцев и жрецов и, лия слезы, обратились к Кортесу: почему он хочет их убить и уничтожить безо всякой их вины; ведь о нас идет слух, что мы всем творим добро и отмщаем обиды тех, кого грабят, и что мы взяли в плен сборщиков дани, посланных Моктесумой; а те воины-индейцы, что идут с нами, они, мол, с жителями Сингапасинги состоят в давней вражде из-за земель и границ и теперь, при нашем покровительстве, пришли сюда убивать и грабить; да, правда, что мексиканцы держали в их городе свой гарнизон, однако же несколько дней тому, узнав, что мы захватили в плен сборщиков дани, они убрались восвояси, и теперь жители Сингапасинги просят и молят не доводить их до беды и оказать им наше благоволение.

Когда Кортес с помощью наших толмачей, доньи Марины и Агилара, досконально понял их речи, то, не медля ни минуты, приказал капитану Педро де Альварадо и нашему командиру, а им был Кристобаль де Олид, и всем нам, солдатам, его сопровождавшим, удержать индейцев Семпоальяна, чтобы не шли дальше, и мы это сделали; но как ни спешили мы остановить их, многие успели прорваться в город и стали грабить жителей. Сильно осерчав, Кортес велел тотчас позвать вождей, коим под команду были отданы индейцы из Семпоальяна, и обрушился на них с гневными речами и угрозами, приказывая немедленно привести к нему захваченных в плен индейцев и индеанок, принести одежды и кур, которых награбили в здешних усадьбах, и запретил кому бы то ни было заходить в город, сказав: мол, за то, что они ему солгали и на самом-то деле искали нашей поддержки, чтобы убивать и грабить здешних жителей, они заслуживают смерти. Ибо король наш и повелитель, чьими вассалами мы являемся, послал нас в эти края не для того, чтобы мы чинили подобные злодейства, и пусть они хорошенько остерегаются, как бы вдругорядь не совершить нечто подобное, ибо тогда никому из них не сносить головы.

Тотчас касики и вожди из Семпоальяна отдали Кортесу все награбленное — привели индейцев и индеанок, принесли кур и затем вернули все добро хозяевам; и тут Кортес с гневным видом приказал им всем убираться прочь и ночевать под открытым небом, что они и сделали. И когда касики и вожди того города и их соседи увидели, сколь мы справедливы, и вспомнили, какие дружелюбные речи говорил им через наших толмачей Кортес и какие, по нашему обычаю, давал наставления в святой нашей вере, — чтобы они перестали приносить в жертву людей и грабить друг друга и отказались от мерзости содомии и чтобы не поклонялись своим нечестивым идолам и еще многие другие добрые поучения, — они прониклись к нам доверием и тотчас отправились созывать окрестный люд, и все обещали повиноваться его высочеству и тут же стали высказывать премногие жалобы на Моктесуму, вроде того как жаловались нам жители Семпоальяна, когда мы были в Киауицтлане.

На другой день поутру Кортес велел позвать вождей и касиков из Семпоальяна, которые ожидали, что мы им прикажем, еще трясясь от страха перед Кортесом из-за того, что ему солгали; когда ж они предстали перед ним, он заставил их заключить мир с индейцами того города и взял с них обещание никогда его не нарушать.

Затем мы отправились в Семпоальян по другой дороге и, пройдя через два селения дружественных нам индейцев из Сингапасинги, сделали привал, ибо солнце сильно пекло и мы, неся всю амуницию на себе, изрядно утомились. Один из солдат, некий де Мора, прихватил походя в доме индейца пару кур, и Кортес, случайно это увидевший, так разгневался на бесчинство, содеянное у него на глазах его солдатом в замиренном селении, что приказал немедленно накинуть ему петлю на шею, и кабы Педро де Альварадо, оказавшийся рядом с Кортесом, не перерезал веревку мечом, его бы повесили, — от страха бедняга был еле жив.

Когда ж мы оставили позади селения, оказавшиеся на нашем пути в Семпоальян, то вскоре увидели толстого касика с другими вельможами, ожидавших у хижин, где была для нас приготовлена еда; даром что индейцы, они увидели и убедились, сколь священна справедливость и сколь обещания Кортеса и слова его о том, что мы пришли отомстить за их обиды и избавить от тирании, согласуются с его действиями в этом походе, и они стали уважать нас пуще прежнего.

В тех хижинах мы и заночевали, затем касики повели нас каждый к себе в палаты в своем селении, — им всем очень хотелось, чтобы мы вообще не уходили из их мест, ибо они опасались, как бы Моктесума не послал против них свои войска. И они сказали Кортесу, что раз уж мы подружились, то они желали бы еще и породниться с нами и просят взять в жены их дочерей и родственниц, дабы мы от них имели потомство; и чтобы дружба наша стала крепче, они привели восемь индеанок, дочерей касиков, и дали Кортесу одну из них, племянницу толстого касика, а другую, тоже дочку знатного касика, — Алонсо Эрнандесу Пуэртокарреро. Все восемь были разодеты в богатые платья здешнего покроя, украшенные по их обычаю, и у каждой было на шее ожерелье, а в ушах золотые серьги, и с ними были другие индеанки для услужения.

Приведя их и представив, толстый касик сказал Кортесу: «Текло (на их языке это означает «господин»), эти семеро женщин — для твоих капитанов, а вот эта, моя племянница, она для тебя, она владеет многими селениями и подданными». Кортес принял их с радушным лицом и ответствовал, что мы почитаем это великой милостью, однако, чтобы взять сих девиц в жены, как говорит касик, и породниться, надобно, чтобы все они отказались от лживых идолов, коих почитают и обожествляют, и больше не приносили в жертву людей, — мол, когда он увидит, что сии злокозненные кумиры повержены и человеческих жертв больше не приносят, лишь тогда братство наше с ними станет поистине прочным. И женщины эти, прежде чем мы их возьмем в жены, должны стать христианками, и еще надобно, чтобы все здешние индейцы очистились от содомии, ибо у них, как он знает, держат мальчиков для сего бесчестного дела, и каждый день у нас на глазах приносят в жертву трех-четырех, а то и пятерых индейцев и сердца их кладут на алтарь идолам, а кровь разбрызгивают по стенам, а ноги, и руки, и ляжки отрезают и едят, как говядину, которую у нас на родине приносят с бойни, и кажется даже, что человечину там продают на «тианкицтли», что по-нашему означает «рынок». И лишь когда они прекратят сии злодейства, причем навсегда, мы не только станем друзьями, но он, Кортес, еще поможет им завладеть другими провинциями.

Все касики, жрецы и сановники ответили, что отказаться от своих идолов и жертвоприношений им невозможно, ибо их боги дают им здоровье, и добрые урожаи, и все, что им нужно, а что до содомии, то они постараются наложить запрет на эту гнусность. Когда Кортес и все мы, вдоволь насмотревшиеся у них на жестокости и бесчинства, о коих я уже рассказывал, услышали столь наглый ответ, нам стало невтерпеж.

И тут Кортес повел нам речь на сей предмет и напомнил благие, пресвятые правила христианские и сказал, что нам не удастся совершить ничего доброго, ежели не вступимся за честь Господа нашего и не прекратим жертвоприношения идолам. И приказал нам быть готовыми к бою, в случае ежели при окружении идолов нам попытаются помешать — мол, даже ценою жизни нашей идолы в этот же день должны быть низвергнуты. Мы, как обычно, все были в полном вооружении и готовы сразиться, и Кортес не медля объявил касикам, что сейчас мы будем сокрушать идолов. Услышав об этом, толстый касик приказал своим капитанам созвать побольше воинов для защиты своих идолов.

И когда мы с трудом взбирались по лестнице «ку» — так называется их святилище, — очень высокой и со множеством ступеней (сколько было, я уже не упомню), явился толстый касик с другими старейшинами; все сильно встревоженные и рассерженные, они стали выговаривать Кортесу, зачем он хочет учинить разрушение, и сказали, что ежели мы нанесем бесчестье их богам или отымем у них идолов, то все индейцы погибнут, и мы вместе с ними.

Кортес гневно ответствовал, что он уже не раз убеждал их не приносить жертв этим уродливым кумирам, дабы не быть еще более обманутыми, затем-то мы и пришли сюда, чтобы кумиры эти низвергнуть, и пусть они лучше сами это сделают, не то мы спустим их божков вниз по ступеням; и еще сказал, что в противном случае мы будем считать их не друзьями своими, но смертельными врагами, раз он дает им благой совет, а они не желают слушать, и что он, Кортес, видя, что они пришли с отрядами вооруженных воинов, весьма на них сердится и они за это поплатятся жизнью.

Услыхав от Кортеса таковые грозные слова, которые наш толмач донья Марина очень хорошо им передала да еще стращала войсками Моктесумы, коих и так ждали со дня на день, касики, перепугавшись, отвечали, что они недостойны приблизиться к своим богам, а ежели мы хотим низвергнуть идолов, они на это своего согласия не дают — низвергайте, мол, сами, делайте что хотите. И едва они успели это высказать, как полсотни наших солдат уже были наверху и принялись опрокидывать идолов — те покатились вниз и разбились на куски. Страшны видом они были, как какие-нибудь драконы, а размерами с теленка, а у некоторых фигур был облик наполовину человека, наполовину собаки, все огромные и преуродливые. Увидев, что идолы разбились на куски, касики и жрецы разразились плачем, закрыли руками глаза и на своем наречии тотонаке стали просить богов, чтобы те их простили, что они, мол, ничего не могли поделать и не виноваты, а виноваты эти теулы, что их низвергли, и что воевать они с нами не могут из страха перед мексиканцами.

А пока они все это говорили, воины-индейцы, что, как я сказал, пришли с ними, начали натягивать свои луки; увидев это, мы схватили толстого касика, и шестерых жрецов, и других старейшин, и Кортес им сказал, что ежели на нас посмеют напасть, то все они будут убиты. Тогда толстый касик приказал своим воинам убираться прочь и не нападать на нас. Кортес, видя, что они угомонились, еще произнес им речь, и так все дело кончилось мирно.

Глава XLVIII

о том, как Кортес приказал соорудить алтарь

Когда касики, и жрецы, и все прочие старейшины притихли, Кортес приказал обломки низвергнутых идолов унести подальше и сжечь, чтоб и следа их не осталось; и тут из одного придела в храме вышли восемь жрецов, чьей обязанностью было ухаживать за божками; они собрали обломки, отнесли их туда, откуда вышли, и там же предали огню. Одеяние этих жрецов состояло из узкого платья, вроде сутаны, длинного, до пят, плаща и чего-то вроде капюшона, какой носят монахи, причем у некоторых капюшоны были поменьше, вроде как у доминиканцев; волосы у всех очень длинные, до пояса, а у иных и ниже, слипшиеся от крови и сильно запутанные, не расчешешь, а уши все изрезанные, в рубцах, и воняло от них как бы серой, а то и вовсе несло мертвечиной; и, как нам говорили и объясняли, жрецы эти были из знатных родов и жен не имели, но предавались Богом проклятому греху содомскому и обязаны были в некие дни поститься; насколько я сам видел, они питались костным мозгом либо семенами хлопка, выщипывая их из хлопковых коробочек, но, возможно, они ели еще что-то, чего нам не показывали.

Оставим, однако, жрецов и вернемся к Кортесу, который с помощью наших толмачей, доньи Марины и Херонимо де Агилара, произнес им весьма поучительное слово — мол, отныне мы будем почитать их братьями и он во всем окажет им поддержку, какую только сможет, против Моктесумы и его мексиканцев и уже, мол, послал тем предупреждение, чтобы они здешних не трогали и дани с них не взимали. И отныне, сказал он, поелику в их высоких храмах идолов у них не будет, он поставит там великую владычицу, мать Господа нашего Иисуса Христа, в которую мы веруем и которой поклоняемся, дабы они тоже почитали ее своей владычицей и заступницей. На сей предмет повел он с ними беседу и рассуждал столь успешно и к случаю уместно, что нет слов для похвалы, и было индейцам объяснено многое касательно нашей веры, да так красноречиво, как ныне умеют делать священники, и индейцы выслушали сии речи с великой охотой.

Затем Кортес велел созвать всех индейцев-каменщиков, сколько их было в том селении, да нанести побольше извести и ее замесить, и он приказал им соскрести засохшую кровь на стенах их капища и хорошенько их очистить. А на другой день побелили стены и поставили алтарь, накрытый красивым покрывалом, и Кортес приказал принести побольше роз, которые там растут, на диво душистых, да зеленых веток, и украсить капище ветками, и впредь содержать его в чистоте и постоянно подметать.

Для исполнения сих обязанностей он назначил четырех жрецов, приказав им отрезать их длинные волосы, о коих я уже рассказывал, и надеть белые сутаны, а те, что на них, скинуть, и велел всегда соблюдать чистоту и служить изображению Пресвятой Богоматери, подметать кругом и украшать храм цветами; а чтобы не ленились, приставил к ним нашего солдата, хромого и старого воина по имени Хуан де Торрес де Кордова, наказав ему жить при храме на манер отшельника и следить, чтобы жрецы исполняли все как велено. И еще отдал распоряжение нашим плотникам сделать крест и водрузить его на основании, которое мы заново сложили и аккуратно побелили известью.

На другой день поутру отслужили перед алтарем мессу, правил ее фрай Бартоломе де Ольмедо, а затем индейцам сказали окурить здешними благовониями святое изображение Богоматери и святой крест, и еще их научили делать свечи из здешнего воска и велели, чтобы свечи эти постоянно горели перед алтарем, а раньше-то они воском не умели пользоваться.

На мессе присутствовали знатнейшие касики этого селения и других, присоединившихся к нашим, а также привели восьмерых индеанок, дабы их окрестить, — покамест они пребывали у своих родителей и дядьев, — и объяснили им, что отныне они не должны приносить жертвы и поклоняться идолам, а только веровать в нашего Господа Бога; многому научили их касательно нашей святой веры и затем окрестили, и племянницу толстого касика нарекли доньей Каталиной, а была она очень уродлива; подвели ее к Кортесу, и он принял ее с радушным видом. Дочь Куэско, тоже знатного касика, была названа доньей Франсиской, эта для индеанки была очень хороша собой, и ее Кортес отдал в жены Алонсо Эрнандесу Пуэртокарреро. Что ж до шести остальных, я имен их не помню, но знаю, что Кортес распределил их между солдатами.

Совершив эти дела, мы простились со всеми касиками и старейшинами, отныне и впредь они относились к нам как нельзя лучше, особенно же им понравилось, что Кортес принял их дочерей и что мы их забираем с собою; Кортес еще раз пообещал им всяческую помощь, после чего мы отправились в нашу крепость Вилья-Рика.

Глава XLIX

о том, как мы возвратились в нашу крепость Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус

Окончив этот поход и заключив дружеский союз с индейцами Сингапасинги и Семпоальяна и других окрестных селений, согласившихся повиноваться Его Величеству, а также совершив все прочее, о чем я рассказал, мы возвратились в Вилью, приведя с собою некоторых старейшин из Семпоальяна; и тут мы узнаем, что в этот же день с острова Куба пришло судно, капитан коего именовался Франсиско де Сауседо, а нами был прозван франтом — за то, что чересчур похвалялся своей учтивостью да щегольством, — и с ним еще приехал Луис Марин, капитан, побывавший уже в Мексике, весьма достойный человек, и еще десять солдат. Сауседо привез жеребца, а Луис Марин — кобылу, и еще привезли они вести с Кубы: из Кастилии прибыли Диего Веласкесу грамоты с полномочиями на то, чтобы выменивать золото и заселять новые земли. Друзья Диего Веласкеса весьма были обрадованы, особенно когда узнали, что ему привезено назначение на должность губернатора Кубы.

Оказавшись снова в Вилье и не имея охоты возиться с завершением крепости — а ее постройкой еще занимались, — большинство наших солдат, и я в том числе, сказали Кортесу, чтобы то, что уже построено, пусть, мол, пока остается в том виде, как есть, а там уже можно было приступать к плотницким работам. Мы, мол, уже более трех месяцев находимся в этих краях, и неплохо было бы пойти поглядеть, что за птица этот великий Моктесума, и поискать счастья и богатства, но, прежде чем пуститься в путь, надо бы послать поклон Его Величеству, передать, что мы целуем его ноги, и представить рассказ и отчет обо всем, что произошло с нами после отъезда с острова Куба. Пошел также разговор о том, чтобы послать Его Величеству все золото, которое мы раздобыли — и в обмен, и в виде подарков, присланных Моктесумой.

Кортес ответствовал, что надумали мы дело весьма похвальное и что сам он уже говорил об этом с некоторыми из наших, но, как полагает он, среди солдат, возможно, найдутся такие, что пожелают получить свою долю, а ежели все наше золото разделить, то послать придется слишком мало, по каковой причине он, мол, поручил Диего де Ордасу и Франсиско де Монтехо, людям деловым, обойти всех солдат и тем, кого можно заподозрить в желании потребовать свою долю золота, сказать следующие слова: «Сеньоры, вы знаете, что мы хотим послать в дар Его Величеству золото, которое здесь раздобыли, и, поскольку это будет первое золото, посланное из здешних краев, его бы должно быть куда больше; вот мы и решили, что должны отдать причитающиеся нам доли. Мы все, кабальеро и солдаты, перечисленные в этом листе, расписались в том, что отказываемся от золота, ибо хотим побольше послать Его Величеству, дабы снискать его милости. Ежели кто потребует свою долю, ему не откажут. Но кто ее не потребует, тот пусть поступит как мы — поставит здесь свою подпись». И таким образом подписались все как один.

После чего прокурадорами[109] для поездки в Кастилию были назначены Алонсо Эрнандес Пуэртокарреро и Франсиско де Монтехо, коим сам Кортес отдал более двух тысяч песо из своей доли, и было велено подготовить лучшее судно нашего флота с двумя лоцманами, одним из коих был Антон де Аламинос, знавший, как пройти по проливу среди Багамских островов, ибо он был первым, кто плавал по тому проливу, и еще мы снарядили пятнадцать матросов и обеспечили их необходимым провиантом.

Закончив же приготовления, решили, что надобно описать Его Величеству все, что с нами тут произошло. Кортес написал особо и, как он нам сказал, написал все точно, однако его письма мы не видели; а члены нашего аюнтамьенто[110] и мы, десятеро солдат, написали о том, как заселяли сию землю и как избрали Кортеса генералом, описали все, как было, ничего не упустив, и я, вместе с другими, поставил свою подпись; но, кроме этих писем и реляций, мы все вместе, капитаны и солдаты, написали еще другое письмо и реляцию.

Глава L

о том, как Кортес вершил правосудие

Сердца у людей разные, у каждого свое, на другие непохожее, также и мысли, и вот, через четыре дня после отплытия прокурадоров к императору, нашему повелителю, некоторые друзья и слуги Диего Веласкеса, а именно Педро Эскудеро, Хуан Серменьо, Гонсало де Умбрия, лоцман Бернальдино де Кория, священник Хуан Диас и братья-матросы по имени Пеньятес, недовольные Кортесом, вошли в сговор. Одни были обозлены потому, что он им не дал разрешения возвратиться на Кубу, хотя прежде обещал это; другие — потому, что не отдал их долю золота, но послал ее в Кастилию; братья Пеньятес — потому, что приказал их высечь за то, что в Косумеле они украли окорок у некоего Баррио. И порешили заговорщики захватить небольшое судно и отправиться на Кубу, дабы известить Диего Веласкеса о том, что он в Гаване может в усадьбе Франсиско де Монтехо арестовать наших прокурадоров, везущих золото и послания.

Люди, о коих я говорю, уже и провиант погрузили — лепешки из юки, оливковое масло, рыбу, воду и прочее из тех жалких запасов, что у нас имелись. И когда они уже готовились взойти на судно — а дело было после полуночи, — один из них, Бернальдино де Кория, видимо, почувствовал раскаяние, что возвращается на Кубу, и донес обо всем Кортесу.

Едва Кортес узнал о сговоре, о том, сколько человек, каким способом да по какой причине хотят уехать, узнал, кто именно обсуждал этот тайный побег, приказал немедля убрать с судна паруса, компас и руль, а заговорщиков схватить и произвел дознание. Они признались во всем и обвинили еще нескольких, якобы стоявших за нас и до поры до времени, не имея другого выхода, притворявшихся. Кортес вынес приговор: Педро Эскудеро и Хуана Серменьо повесить, лоцману Гонсало де Умбрия отрубить ступни ног, братьям-матросам Пеньятес — двести ударов бичом каждому, а падре Хуану Диасу, не окажись он в это время на молитве, тоже досталось бы, но и так он был перепуган до смерти.

Вспоминаю, что, когда Кортес подписывал приговор, он с глубоким вздохом и скорбью сказал: «О, как бы я хотел не уметь писать, чтобы не подписывать никому смертные приговоры!» И сдается мне, сие присловье весьма распространено среди судей, когда им доводится присуждать кого-либо к смерти.

Когда приговор был приведен в исполнение, Кортес верхом помчался в Семпоальян, отстоящий от Вильи на семь лиг, приказав, чтобы вслед за ним отправились двести пеших солдат и все конные. Помнится, Педро де Альварадо, за три дня до того посланный Кортесом с другими двумя сотнями солдат в горные селения промыслить провиант, ибо мы в Вилья-Рике терпели большую нужду в припасах, получил приказ вернуться в Семпоальян, дабы всем там собраться и подготовиться к походу в Мехико.

Глава LI

о том, как мы уговорились идти в Мехико и перед выходом затопить все наши корабли

Собравшись в Семпоальяне, мы много обсуждали с Кортесом наши ратные дела и предстоящий поход, и почти в каждой беседе мы, его друзья, в отличие от недругов, советовали не оставлять в гавани на плаву ни одного судна, но затопить их все, дабы они не были нам помехой и, пока мы совершаем поход в глубь страны, на них не могли отплыть, по примеру тех заговорщиков, другие люди; и, кроме того, нам бы очень сгодилась подмога артиллеристов, лоцманов и матросов — было их человек сто, и они куда больше пользы принесли бы в походе, нежели в гавани.

Судя по всему, мысль о потоплении кораблей, которую мы высказывали, возникла и у самого Кортеса, однако он желал, чтобы это предложение исходило от нас, — в таком случае, ежели у него потребовали бы уплатить за погубленные корабли, он сказал бы, что последовал нашему совету, и платить пришлось бы всем нам.

Короче, он попросил Хуана де Эскаланте, нашего главного альгвасила и весьма доблестного воина, большого друга Кортеса и недруга Диего Веласкеса, который на Кубе однажды с ним не поздоровался, немедля отправиться в Вилью и убрать со всех кораблей якоря, канаты, паруса и все, что находилось внутри и могло бы нам сгодиться, а затем все корабли потопить, оставив только шлюпки; а лоцманам и старым артиллеристам и матросам, непригодным для ратных дел, велено было остаться в Вилье и на двух небольших лодках заниматься рыбною ловлей, ибо в той гавани рыба ловилась, хотя и не очень много.

Хуан де Эскаланте исполнил все, что было велено и как было велено, после чего возвратился в Семпоальян с отрядом наших моряков, снятых им с кораблей, и некоторые из них потом оказали себя отважными воинами.

Когда это было сделано, Кортес велел созвать всех касиков из окрестных горных селений, наших союзников и бунтовщиков против великого Моктесумы, и напомнил им, что они должны услуживать нашим людям, оставшимся в Вилья-Рике, и завершить сооружение церкви, крепости и домов, и тут же, перед ними, Кортес взял за руку Хуана де Эскаланте и, сказав: «Это мой брат», — попросил исполнять все, что прикажет этот кабальеро, а ежели им понадобится покровительство и помощь против мексиканских индейцев, пусть, мол, обращаются к нему же, и Хуан де Эскаланте окажет им поддержку. Все касики охотно согласились исполнять его приказания. Вспоминаю, что они тогда окурили своими благовониями Хуана де Эскаланте, как он ни отказывался. Я уже говорил, что был он человеком, способным справиться с любой задачей, и другом Кортеса, а потому с полным доверием был назначен правителем Вильи и гавани на тот случай, чтобы оказать сопротивление, ежели Диего Веласкес кого-то пришлет.

Глава LII

о том, какую речь сказал нам Кортес после того, как были потоплены корабли

После того как были потоплены корабли, однажды утром, когда, прослушав мессу, все мы, капитаны и солдаты, собравшись вместе, толковали с Кортесом о воинских делах, он, попросив нас оказать ему любезность и выслушать его, произнес следующую речь. Мы, мол, все понимаем, сколь важен наш поход, и надеемся, что с помощью Господа нашего Иисуса Христа одержим победу во всех грядущих сражениях и стычках, однако нам надобно быть готовыми ко всему и знать, что, ежели мы хоть где-нибудь потерпим поражение, от чего сохрани нас Господь, нам уже несдобровать, ибо нас очень мало и неоткуда ждать помощи и спасения, кроме как от Бога; кораблей, чтобы отплыть на Кубу, у нас уже нет, и остались нам только наша доблесть боевая да храбрые сердца; после чего он привел еще уйму сравнений с героическими деяниями римлян. Мы все как один отвечали, что исполним его приказы, ибо, как сказал Юлий Цезарь, перейдя Рубикон, жребий брошен{141} и все наши помыслы лишь о том, чтобы служить Господу и Его Величеству.

Закончив свою речь, без сомнения превосходную, и прибавив еще несколько лестных красивых фраз, Кортес велел позвать толстого касика и снова напомнил ему, чтобы они содержали храм и крест в должном почтении и опрятности; затем сообщил, что сейчас отправляется в Мехико с намерением приказать Моктесуме, чтобы он не грабил подданных и не приносил в жертву людей, и для этого, мол, ему нужны двести индейцев-тамеме, чтобы нести пушки, и еще он просит дать ему полсотни лучших воинов.

И когда мы уже готовились выступать, прибежал из Вилья-Рики солдат с письмом от Хуана де Эскаланте, которого Кортес послал, чтобы привести оттуда еще солдат; в письме своем Эскаланте извещал, что у их берега появился корабль и они ему давали знаки дымом и другими способами, махали, как флагами, белыми тряпками, и он, Эскаланте, проскакал по берегу верхом в красном плаще, чтобы люди на корабле его заметили, и ему показалось, что они хорошо видели и знаки, и флаги, и лошадь, и плащ, однако в гавань не зашли; и тогда он послал своих людей проследить, куда направляется корабль, и они вернулись с сообщением, что он стал на якорь в трех лигах от Вильи, близ устья реки, и он, Эскаланте, сообщает Кортесу об этом и ждет его приказаний.

Прочитав письмо, Кортес, не мешкая, препоручил все свое войско под начало Педро де Альварадо, находившегося тут же, в Семпоальяне, и вместе с ним Гонсало де Сандовалю, оказавшего себя доблестным воином, каким он и всегда был, но то стал первый его важный пост. Затем Кортес с четырьмя верховыми, приказав нам, полусотне самых быстрых на ходу солдат, идти вслед, поскакал в Вилья-Рику, куда и мы пришли вечером того же дня.

Глава LIII

о том, как Кортес прибыл туда, где стоял корабль

Как только мы добрались до Вилья-Рики, Хуан де Эскаланте пришел к Кортесу и сказал, что было бы разумно этой же ночью отправиться к кораблю, чтобы он случайно не поднял паруса и не ушел прочь, — пусть, мол, Кортес отдохнет, а он пойдет туда с двадцатью солдатами. Кортес на это ответил, что отдыхать не сможет, что «хромой козе почивать нельзя» и он хочет сам туда отправиться с солдатами, которых привел. Не успели мы и кусочка проглотить, как пришлось выступать; идя вдоль берега, мы наткнулись на четырех испанцев, которые явились захватить во владение эту землю от имени Франсиско де Гарая{142}, губернатора Ямайки, а послал, мол, их сюда капитан, основавший селение на реке Пануко, по имени Алонсо Альварес Пинеда, или Пинедо.

Когда Кортес выяснил, что они явились с намерением захватить эту землю от имени Франсиско де Гарая, который, сам оставшись на Ямайке, послал своих капитанов, он спросил, по какому праву и чьей властью направляются сюда капитаны. Те четверо ответили, что в году 1518-м, когда по всем островам пошел слух о землях, открытых нами в походе с Франсиско Эрнандесом де Кордовой и Хуаном де Грихальвой, и о том, что мы привезли на Кубу для Диего Веласкеса на двадцать тысяч песо золота, вот тогда-то Гарай узнал от лоцмана Антона де Аламиноса, другого приехавшего с нами лоцмана, что он, Гарай, мог бы просить у Его Величества все земли, что он откроет к северу от реки Святого Петра и Святого Павла[111]. Поскольку у Гарая были при дворе покровители, он, надеясь на их поддержку, отправил туда одного из своих майордомов[112] уладить это дело, и тот привез грамоты, утверждавшие Гарая губернатором и правителем областей севернее реки Святого Петра и Святого Павла, которые он откроет. На основании сих полномочий он, не мешкая, и отправил три судна, а на них около двухсот семидесяти солдат со всяческими припасами и лошадями, под началом капитана Алонсо Альвареса Пинеды, или Пинедо, и тот основал селение на реке, называющейся Пануко, примерно в семидесяти лигах от Вильи, и они, мол, лишь исполняют приказ своего капитана и ни в чем не повинны.

Когда Кортес все это понял, он наговорил им много лестных слов и спросил, можем ли мы захватить судно. Старший из четырех, Гильен де ла Лоа, ответил, что они сделают все, что в их силах, чтобы приманить судно, но, сколько они ни призывали, ни махали с берега, сколько ни подавали всяческие знаки, судно к берегу не подошло, ибо, как сказали эти люди, их капитан наказал остерегаться встречи с солдатами Кортеса, а о нашем присутствии в этих краях они знали.

Убедившись, что судно не подойдет, мы поняли, что люди на нем видели, как мы шли по берегу, и что теперь, ежели не применить хитрость, их сюда не заманишь. Тогда Кортес попросил тех четырех раздеться, чтобы их платье могли надеть четверо наших, что и было сделано. Затем мы пошли обратно по берегу той же дорогой, которой пришли, чтобы на судне увидели, что мы возвращаемся, и подумали, что мы и впрямь возвращаемся. Однако четверо наших, переодетых в платье тех четверых, остались на месте, мы же с Кортесом спрятались в зарослях, просидели там до полуночи и, дождавшись луны, в темноте возвратились обратно к ручью, но крадучись и таясь, только четверо наших переодетых солдат, о коих я говорил, держались на виду.

Как рассвело, эти четверо стали махать тряпками, и вскоре к берегу подплыла шлюпка с шестью матросами: двое из них выпрыгнули на берег, чтобы наполнить водою два кувшина, а мы, спрятавшиеся с Кортесом, все ждали, чтобы вышли на берег остальные, но те из шлюпки не выходили; четверо же наших, одетых в платье людей Гарая, делали вид, будто моют руки, и отворачивались, чтобы не были видны их лица. И люди со шлюпки сказали: «Идите же в шлюпку. Что вы тут делаете? Почему не идете?» Тогда один из наших ответил: «Выходите все на берег, увидите, какой здесь источник». Люди в шлюпке, услышав незнакомый голос, поспешили обратно к кораблю, и сколько их потом ни звали, так и не откликнулись; мы уж хотели обстрелять их из аркебузов и арбалетов, но Кортес сказал, что не надо, пусть, мол, они отправляются с Богом и доложат обо всем своему капитану.

Таким образом, у нас остались с того судна шестеро солдат — четыре, которых мы сперва захватили, и два матроса из шлюпки. С тем мы и возвратились в Вилья-Рику, и все это на голодный желудок.

Глава LIV

о том, как мы собрались в поход к городу Мехико

Обдумывая наш поход в Мехико, мы стали совещаться, какую дорогу избрать, и старейшины Семпоальяна в один голос сказали, что наилучшая дорога — через провинцию Тласкалу, ибо там живут их друзья и заклятые враги мексиканцев.

Сорок храбрейших воинов из знатных индейских семей приготовились идти с нами, потом они немало помогли нам в походе, и еще нам дали двести тамеме, дабы нести артиллерийское снаряжение; что ж до нас, бедных солдат, нам тамеме не были нужны, ибо в то время у нас нести было нечего, а вооружение наше, копья да аркебузы, арбалеты, щиты и тому подобное, всегда были при нас, с ними мы спали, с ними не расставались на марше и почти никогда не снимали альпаргаты, единственную нашу обувь, — как я уже говорил, мы всегда были готовы к бою.

Вышли мы из Семпоальяна в августе месяце 1519 года, соблюдая строгий порядок, разведчики наши и отдельные стрелки были посланы вперед.

После первого перехода мы остановились в селении, именуемом Халапа, после второго — в Сокочиме, хорошо укрепленном и труднодоступном, и там было много виноградников. В этих селениях, с помощью наших толмачей доньи Марины и Херонимо де Агилара, жителям объяснили все, что следует, о нашей святой вере и то, что мы подданные императора дона Карлоса, который послал нас, дабы искоренить человеческие жертвоприношения и грабежи, и еще многое другое растолковали им в назидание. Поскольку же они были друзьями индейцев Семпоальяна и не платили дань Моктесуме, то нас принимали радушно и кормили. В каждом селении был водружен крест, им объяснили, что он означает, и наказали его почитать.

Из Сокочимы мы поднялись высоко в горы, там, одолев перевал, вышли к селению, называемому Техутла, где нас тоже гостеприимно встретили, ибо здешние также не платили дань мексиканцам. После этого селения подъем закончился, и мы оказались в пустынном месте, где было очень холодно и шел дождь с градом. В ту ночь нам нечего было есть, дул сильный ветер со снежных горных вершин, высившихся по одну сторону, и мы дрожали от холода — ведь мы-то приехали с острова Куба и шли из Вилья-Рики, из очень теплых прибрежных краев, а тут очутились в холодных местах, и одеться нам было не во что, на нас было только наше оружие, и мы, привыкшие к другому климату, дрожали от мороза.

Затем мы вышли еще на один перевал, где увидели дома и высокие храмы с идолами, и еще там лежали большие кучи дров для совершения обрядов перед идолами, помещенными в сих капищах, и там тоже никакой еды не было, и мы ужасно мерзли.

Оттуда мы вышли в окрестности селения, называемого Хокотлан, и послали вперед двух семпоальянских индейцев известить тамошнего касика, что мы идем к ним с добрыми намерениями. Селение это было подвластно Мехико, и мы все время держались начеку, соблюдали строжайший порядок, понимая, что здесь уже совсем другой край.

Когда ж мы увидели вдали множество белеющих кровель, и большие дома касика, и храмы, и кумирни, весьма высокие и выбеленные известью, нам этот вид очень понравился, похоже было на какой-нибудь городок нашей Испании, и мы дали ему название Кастильбланко, ибо некоторые солдаты-португальцы сказали, что оно напоминает португальский город Кастильбланко, — так оно и называется ныне.

Когда в том селении узнали от посланных нами гонцов, что мы к ним идем, касик со старейшинами вышли из своих домов встретить нас, и касика того звали Олинтетль. Они завели нас в дома и дали нам поесть, но очень скудно и неохотно. Когда мы поели, Кортес через наших толмачей спросил, как поживает сеньор Моктесума, и касик стал говорить о том, сколь много воинов Моктесумы стоит в покорных ему провинциях, не считая войск на границах и в приграничных провинциях, затем начал описывать могущество крепости Мехико и то, как дома там стоят на воде и из одного дома в другой можно добраться только по мостам или в каноэ, и во всех домах плоские кровли, и ежели на кровле поставить ограждение, то каждый дом может превратиться в крепость, и что в город тот ведут три мощеные дороги, и каждую пересекают четыре или пять каналов, по коим течет вода с одной стороны на другую, и над каждым из каналов мост, и ежели некоторые мосты убрать, а сделаны они из дерева, то в Мехико и не пройти.

Потом еще стал рассказывать, как много у Моктесумы золота, серебра, камней чальчиуисов и прочих сокровищ — все богатства его перечислить невозможно, такой, мол, он великий государь, и Кортес и все мы слушали его с изумлением. Уж таковы мы, испанские солдаты, что описание могучей крепости и мостов только пробудило в нас желание испытать судьбу, хотя, судя по тому, что говорил и описывал Олинтетль, одолеть такой город было невозможно. Действительно, Мехико был надежно укреплен и окружен еще более могучими каменными стенами, чем рассказывал касик, ибо одно дело увидеть воочию все это — и другое, когда вы читаете, что я написал. И еще сказал касик, что сеньору Моктесуме нет равных, и чего бы он ни пожелал, тем завладеет, и он, касик, не уверен, будет ли государь доволен, узнав о нашем пребывании в их селении и о том, что они без его дозволения предложили нам кров и пищу.

Кортес через наших толмачей ответствовал: «Надобно вам знать, что мы прибыли из дальних краев по приказанию нашего короля и повелителя, каковой именуется император дон Карлос, господина многих подданных и знатных особ, и он посылает вашему великому Моктесуме наказ прекратить человеческие жертвоприношения и убийства индейцев, не грабить подданных, не захватывать земли и признать власть нашего короля и повелителя. И ныне я говорю также и тебе, Олинтетль, и всем прочим касикам, что здесь находятся, чтобы вы перестали приносить в жертву людей, и не ели мяса своих ближних, и не совершали содомского греха, ни прочих гнусностей, у вас обычных, ибо так велит наш Господь Бог, в коего мы веруем и коему поклоняемся, и Он дарует нам жизнь и смерть, и Он же вознесет нас на небеса». И Кортес объявил им еще многое касательно нашей святой веры. Они же слушали и молчали.

Потом Кортес обратился к нам, стоявшим тут же солдатам: «Я думаю, сеньоры, что раз мы ничего другого тут сделать не можем, то хотя бы водрузим крест». На что падре Бартоломе де Ольмедо возразил: «Я думаю, сеньор, что для этих селений еще не пришло время оставлять им крест, люди здесь бесстыжие и дерзкие, и, будучи подданными Моктесумы, они еще могут его сжечь или осквернить. Того, что вы им сказали, для них достаточно, покамест они не ознакомятся более глубоко с нашей святой верой». Тем дело и кончилось, крест не был водружен.

Но оставим этот предмет и благочестивые назидания, и я расскажу о том, что у нас была борзая, очень крупных размеров, и принадлежала она Франсиско де Луго и по ночам сильно лаяла, и, помнится, касики того селения спросили у друзей наших, пришедших с нами из Семпоальяна, что это — тигр, или лев, или другой зверь для расправ с индейцами. Им ответили: «Они держат его на тот случай, ежели кто их рассердит, тогда этот зверь его загрызет». И еще спросили насчет наших бомбард — они-то для чего? Им ответили, что мы закладываем внутрь камни и убиваем всех, кого захотим, а лошади наши бегают быстрее оленей, и мы на них можем настигнуть всякого, за кем погонимся. И тогда Олинтетль и другие старейшины сказали: «Стало быть, люди эти наверняка теулы». На что индейцы, наши друзья, ответили: «Как же иначе? Вы только теперь поняли? Так что глядите не делайте ничего такого, что может их прогневить, они об этом сразу узнают, ведь им известно все, что у вас на уме, они те самые теулы, которые захватили сборщиков дани вашего великого Моктесумы и приказали, чтобы во всей горной области и в нашем городе Семпоальяне ему больше не платили дань; это они сбросили вниз по ступеням наших теулов и поставили в наших «ку» своих теулов, они победили индейцев Табаско и Чампотона[113], и притом они такие добрые, что помогли заключить дружбу между нашими людьми и индейцами Сингапасинги. Вдобавок вы сами видели, что великий Моктесума, хотя сам он так могуч, посылает им золото и одежды, а теперь вот они пришли в ваше селение, и я вижу, что вы не хотите ничего им давать. Ступайте поскорее и принесите какой-нибудь подарок». И оказались наши друзья-индейцы удачливыми посредниками — нам тотчас принесли четыре кулона, три ожерелья и несколько фигурок ящериц, все из золота, хотя и невысокой пробы, и еще привели четырех индеанок, чтобы мололи зерно, да принесли тюк с одеждой. Кортес принял все с радостью и взамен обещал им многое. Вспоминаю, что у них там была площадь, где стояли их кумирни, и там лежали кучи черепов в таком порядке, что их можно было сосчитать, и кажется, их там было более ста тысяч, да, повторяю, более ста тысяч, а в другом месте площади лежали груды берцовых костей, которых не счесть, и на жердях, уложенных на столбы, висели рядами отрубленные головы; и охраняли эти кости и черепа три жреца, которые, как мы поняли, для того и были приставлены. Подобных зрелищ мы потом насмотрелись досыта, когда углубились дальше в их страну, — во всех селениях были такие площади, также и в Тласкале.

После всего, о чем я рассказал, мы порешили двигаться дальше по дороге в Тласкалу, ибо наши друзья говорили, что это совсем близко и граница ее чуть ли не рядом, там, где стоят несколько придорожных столбов. Спросили у касика Олинтетля, каким путем лучше и удобней идти в Мехико, и он сказал, что надо идти через очень большое селение, называющееся Чолула[114], и тогда индейцы из Семпоальяна сказали Кортесу: «Сеньор, не идите через Чолулу, тамошние жители очень коварны, и Моктесума там постоянно держит военный гарнизон». И посоветовали лучше идти через Тласкалу, где живут их друзья и недруги мексиканцев. Словом, мы решили последовать совету семпоальянцев и положиться на волю Божию.

Тогда Кортес попросил у Олинтетля двадцать человек сильных воинов, чтобы они пошли с нами, и нам их дали. На другой день утром мы пошли по дороге в Тласкалу и вскоре добрались до небольшого селения, где жили индейцы из племени халансинго, и оттуда отправили вперед двух индейцев из знатных семпоальянских родов, тех, кто обычно расхваливал и превозносил индейцев Тласкалы, их друзей, и послали с ними письмо, хотя знали, что там его прочесть не смогут, а также шляпу из красного фламандского сукна, какие тогда были в моде.

Глава LV

о том, как мы решили идти через Тласкалу

Выйдя из Кастильбланко, мы двигались по намеченной дороге, разведчики впереди отряда исправно делали рекогносцировку, аркебузиры и арбалетчики были наготове, верховые ехали в боевом порядке, и все, как всегда, были и полном вооружении. Таким строем прибыли мы в селеньице племени халансинго, и там нам дали золотое ожерелье, несколько накидок и двух индеанок.

Из этого селения мы и отправили тех двух знатных индейцев-семпоальянцев в Тласкалу с письмом и шляпой из красного фламандского сукна, какие тогда были в моде; и хотя мы знали, что письмо наше прочесть не смогут, но мы надеялись, что, увидев бумагу необычного вида, они поймут, что это им послание. А сообщали мы в том письме, что идем в их город и чтобы они не тревожились, ничего дурного мы им не сделаем, но будем считать друзьями; написали мы так потому, что в этом селении нас предупредили, будто вся Тласкала против нас вооружилась, — видимо, они уже были извещены о том, что мы идем и что у нас в отряде много дружественных индейцев из Семпоальяна, и из Хокотлана, и из других селений, через которые мы проходили; они же, в Тласкале, платили дань Моктесуме и теперь не сомневались, что мы собираемся на них напасть, а поскольку уже не раз бывало, что враги проникали в их землю с помощью хитрости и коварства, а затем их грабили, они думали, что и мы теперь хотим поступить точно так же. И когда к ним пришли наши посланцы с письмом и шляпой и начали излагать то, что им поручили сообщить, их схватили, даже не выслушав.

Мы же ждали ответа целый тот день, а также следующий, и так как посланцы не возвращались, Кортес, переговорив со старейшинами того селения и сказав все, что следовало сказать касательно нашей святой веры и о том, что мы подданные нашего короля и повелителя, и многое другое, что обычно мы говорили в большинстве селений, через которые проходили, и, не поскупившись на обещания помощи, попросил отрядить с нами двадцать сильных воинов, на что они охотно согласились.

Ободренные удачей и препоручив себя Господу, мы на другой день выступили в поход и, идя по дороге в Тласкалу, встретили двоих наших посланцев, которые были захвачены, но, кажется, из-за какой-то потасовки индейцы, коим было поручено их охранять и сторожить, отвлеклись, и пленникам удалось сбежать из темницы; были они до смерти напуганы тем, что видели и слышали, и даже не могли это толком передать — по их словам, когда их схватили, им все время угрожали, приговаривая: «Вот сейчас мы поубиваем тех, кого вы величаете теулами, и отведаем их мяса, и поглядим, такие ли они сильные, как вы о том трезвоните, поедим также и вашего мяса, раз вы явились с обманными и коварными уверениями от треклятого Моктесумы». И сколько ни уверяли наши посланцы, что мы против мексиканцев и хотим всех тласкальцев считать своими братьями, никакие уговоры не помогали.

Когда Кортес и все мы услышали о предерзостных речах тласкальцев и о том, что они настроены воевать, мы, хотя и могли бы всерьез над этим задуматься, все в один голос сказали: «Ежели так, то вперед, в добрый час!» И, препоручив себя Господу, развернули наше знамя, которое нес знаменосец Корраль, ибо индейцы того селения, где мы заночевали, уверили нас, что навстречу нам выйдут воины, чтобы не допустить нас в Тласкалу, и это же подтвердили, как я сказал, индейцы-семпоальянцы.

Продвигаясь вперед, мы обсуждали, в каком порядке лучше будет сражаться — верховые должны были ехать первыми, небыстро и с копьями наперевес, по трое в ряд, чтобы могли друг другу помогать, а когда уже в атаку пойдем мы, пешие, надобно, чтобы они изготовились к бою и не переставая разили копьями да остерегались, как бы у них не выхватили копья, а ежели у кого сумеют схватить копье, то он должен удерживать его всеми силами и нещадно пришпоривать лошадь, чтобы вырвать копье из рук врага или протащить его волоком по земле.

Мне, может быть, скажут, чего это мы так подробно все обсуждали, еще не видя противника и не подвергшись нападению. На это я отвечу и скажу то, что говаривал Кортес: «Слушайте меня, сеньоры. Вы сами знаете, что нас мало. Мы должны быть всегда наготове и начеку, словно уже видим, что на нас нападают враги, и не только видим, что нападают, но уже сражаемся с ними, а так как они часто пытаются схватить копье, мы должны быть готовы к такому приему, а также ко всяким прочим случаям, возможным на войне. Что ж до мужества в бою, я убедился, что тут вам наставления не надобны, по опыту знаю, сколько бы я об этом ни говорил вам, сражаться вы будете еще более отважно».

Таким манером прошли мы около двух лиг и очутились перед стеною из камней, скрепленных столь прочным составом, что преодолеть ее и с одной и с другой стороны было бы очень трудно. Остановились мы и смотрим на нее, и тут Кортес спрашивает у индейцев из Хокотлана, зачем, мол, поставлена здесь такая мощная стена. Они ответили, что между Моктесумой, их повелителем, и индейцами Тласкалы ведется постоянная война, и тласкальцы соорудили такую мощную стену, дабы защитить свои селения, ибо здесь уже начинаются их земли. Мы немного притихли: тут было над чем призадуматься, крепость нешуточная. Кортес сказал: «Сеньоры, последуем за нашим знаменем, на нем знак креста, так победим». И все мы, как один, откликнулись, что готовы идти на бой в добрый час и что истинная сила в Боге.

Невдалеке от стены наши разведчики увидели человек тридцать индейцев-лазутчиков с двуручными мечами, щитами, копьями и украшенных перьями; а мечи-то у них из кремня, режут лучше, чем наваха, к тому же их не сломать и не погнуть, и длиною они как наши двуручные мечи; были также у них, как я сказал, свои знаки и уборы из перьев. Заметив наших разведчиков, они повернули к городу, видимо, чтобы доложить. Кортес же приказал нашим разведчикам догнать их и постараться захватить, кого удастся, однако не нанося ран. Затем послал вслед еще пятерых верховых на тот случай, ежели там засада, чтобы они оказали помощь, а все наше войско ускорило шаг, шли быстро, но в полном порядке, ибо наши друзья-индейцы сказали, что, несомненно, против нас устроена не одна засада и со множеством воинов.

Когда те тридцать индейцев-лазутчиков увидели, что к ним скачут всадники на лошадях и призывно машут руками, они не стали ждать, пока их настигнут, и побежали; наши их догнали и попытались кого-нибудь захватить, однако они храбро оборонялись и своими мечами да копьями нанесли раны лошадям.

Когда наши увидели, что индейцы так храбро дерутся и что лошади ранены, они сделали то, что должны были сделать, — убили пятерых. И тут они увидели, что на них несется яростной лавиной полчище тласкальцев, скрывавшихся в засаде, и было их более трех тысяч, и начали они метать стрелы в наших верховых, — а к тому времени мы с ними все перемешались, — градом летели стрелы и горящие головешки, а мечами своими они просто чудеса делали. В это время подоспели наши с артиллерией, с аркебузами да арбалетами, и индейцы постепенно стали отступать, хотя и отступая останавливались и дрались отчаянно.

Стало уже темно, они отошли, и мы их не преследовали, а на поле боя осталось убитых человек семнадцать и немного раненых. Стычка наша происходила на равнине, и там было много домов и полей с маисом и агавой, из которой они делают вино.

Ночь мы провели возле ручья и, вскрыв труп одного толстого индейца, смазали себе раны его жиром, ибо растительного масла не было. И на ужин нам пришлось убить небольших собачек, которых тут держат, — дома-то все стояли пустые, скот был угнан, и хотя собачек они забрали с собой, те к ночи возвратились в свои дома, и там мы их переловили, — еда оказалась на славу.

Всю ночь мы были настороже — выставили часовых, обходили дозором место привала, разведчики тоже не дремали, а лошади стояли оседланные и стреноженные, чтобы ненароком нас не растоптали.

Глава LVI

о весьма ожесточенных стычках и сражениях, произошедших у нас с тласкальцами

На другой день, препоручив себя Господу, мы двинулись дальше — все отряды шли в полном порядке, а верховые были готовы к тому, чтобы в нужный час ринуться вперед и ни в коем случае не дать разбить наши ряды и не отрываться от нас. И вот видим, надвигаются на нас две толпы воинов, тысяч шесть их там было, с громкими воплями, с барабанами и дудками, мечут в нас стрелы и швыряют палки, всячески показывая, какие они храбрые воины. Кортес приказал нам остановиться и послал к ним трех захваченных накануне пленных для переговоров, чтобы попросили своих не воевать с нами, ибо мы, мол, хотим быть с ними братьями; и одному из наших, по имени Диего де Годой, писцу Его Величества, Кортес велел примечать все, что происходит, дабы в случае надобности он выступил со свидетельством, ежели вздумают с нас спрашивать за убитых и за понесенные убытки, и подтвердил, что мы предлагали индейцам мир.

Когда посланные нами три индейца переговорили со своими, те еще пуще разъярились и с воинственными кликами стали нападать на нас, так что нам уж стало невтерпеж. Кортес возгласил: «Сантьяго, и на врага!{143}» И мы ринулись на них и многих поубивали выстрелами, в том числе трех их вождей. И они стали отступать к ущельям, в которых засели в засаде более сорока тысяч воинов с их главнокомандующим по имени Хикотенга и с бело-красными знаменами — таковы были цвета знамени и одежд воинов этого Хикотенги.

На пути нашем были ущелья, где мы не могли ехать верхом и должны были с великой осторожностью вести лошадей под уздцы, что было очень опасно, — пользуясь удобным случаем, индейцы метали в нас стрелы и копьями своими и мечами причиняли большой урон, да еще донимали пращами и мелкими камнями, сыпавшимися на нас градом. Но как только мы очутились на равнине, наши лошади и артиллерия с ними расквитались, однако мы все же не решались отделяться от нашего отряда, ибо солдат, увлекшийся преследованием индейцев или их вождей, оказывался в гуще врагов и, будучи ранен, подвергался большой опасности.

Пока шло сражение, они стали нас окружать со всех сторон, и мы не могли этому воспрепятствовать, не решаясь их атаковать иначе, как всем отрядом, чтобы они не внесли смятение в наши ряды и не разбили нас, а когда мы атаковали, против нас тут же собиралось до двадцати отрядов; так что жизнь каждого из нас была в большой опасности, неприятельских воинов было столько, что они могли бы нас закидать комьями земли и запорошить глаза, кабы не великое милосердие Господа, иже охранял нас и спасал.

В таком трудном положении оказались мы, когда их самые отчаянные храбрецы, вооруженные своими страшными мечами, договорились, видимо, собраться целой толпой и захватить у нас какую-нибудь лошадь; с таким намерением они атаковали нас и захватили превосходную кобылу, отлично вымуштрованную для игр и скачек, и всадника, на ней сидевшего, искусного наездника по имени Педро де Морон, когда он, исполняя приказ, прорвался в толпу нападавших еще с тремя верховыми, чтобы они друг другу помогали; но тут индейцы ухватили его копье, так что он не мог его вырвать у них, а другие стали разить мечами и нанесли ему тяжкие раны, а потом ударом ножа надрезали кобыле шею кругом, и она пала мертвая. Ежели бы на помощь Педро де Морону не пришли его товарищи верховые, его бы тоже прикончили. Мы, пешие, подумали, что тоже должны спасать его. Но, повторяю, из опасения, как бы нас не рассеяли по одному, мы не могли двинуться ни вправо, ни влево, с трудом отбиваясь и стараясь продержаться, сами находясь в большой опасности, и все же, увидев, как захватили кобылу, мы бросились спасать Морона, выручать его из неприятельского плена, а индейцы уже волокли его полумертвого, — заодно мы перерезали у кобылы подпругу, чтобы не оставлять седло. Во время этой вылазки на подмогу Морону был ранен десяток наших, и, как мне кажется, мы тогда убили четырех их вождей, ибо сражались с ними врукопашную, лицом к лицу, и нашими мечами причиняли им большой урон.

После этой стычки они стали отступать и унесли с собою кобылу, которую потом разрезали на куски, чтобы показывать их во всех селениях Тласкалы. Потом мы узнали, что они принесли в дар своим идолам подковы, фламандскую шляпу и два письма, им посланные, с просьбой встретить нас мирно. Убитая кобыла принадлежала Хуану Седеньо, но, как он в то время лежал с тремя ранами, полученными накануне, ее отдали Морону, превосходному наезднику. А Морон умер от ран тогда же или через два дня — помню, что больше я его не видел.

Возвратимся, однако, к нашей битве. Уже добрый час мы дрались ожесточенно то здесь, то там, да и наша стрельба, видимо, причиняла индейцам большой урон — потому как было их много, они, сбивались в кучу, и ядра валили сразу целую ораву, да и все мы, и верховые, и аркебузиры, и арбалетчики, солдаты с мечами, щитами и копьями, бились храбро, защищая свою жизнь и исполняя свой долг, а жизнь каждого из нас была в большей опасности, чем когда-либо, и, как потом нам рассказывали, мы тогда перебили тьму индейцев, и среди них восьмерых очень важных военачальников и сыновей старых касиков, составлявших самую верхушку в их селении. По этой-то причине они, соблюдая порядок, отступили, о чем мы нисколечко не сожалели и преследовать не стали, ибо еле на ногах держались от усталости.

В ближайшем селеньице мы устроили привал — равнина та была густо заселена, и еще у них там были жилища подземные, вроде пещер, где тоже обитало множество индейцев. А место, где произошло это сражение, называется Теуансинго, или Теуакасинго, и состоялось оно 2 сентября 1519 года.

Одержав сию победу, мы возблагодарили Господа, избавившего нас от столь великой опасности, и все как есть расположились лагерем у их «ку», храмов высоких и могучих, и жиром того индейца наши солдаты лечились от ран, пятнадцать человек поправились, лишь один умер, а также излечили четырех раненых лошадей.

В ту ночь мы знатно отдохнули и поужинали, ибо нашли в домах множество кур и собачек и, зорко охраняемые дозорными, часовыми и разведчиками, посланными в окрестности, отдыхали до утра.

В этом сражении мы захватили в плен пятнадцать индейцев, и двое были из знати. Тласкальцы в этом бою и во всех прочих отличались тем, что когда кто-то из них бывал ранен, они тотчас его уносили, и мертвых мы не видели.

Глава LVII

о том, как мы расположились лагерем в селениях и хуторах

После минувших баталий мы чувствовали большое изнеможение, к тому же многие солдаты и лошади были ранены, не говоря о тех, что скончались на поле боя, и нам было необходимо привести в порядок арбалеты, заготовить стрелы, а потому следующий день у нас прошел без событий, достойных упоминания.

Еще через день поутру Кортес сказал, что было бы неплохо, ежели бы верховые поездили по равнине, дабы тласкальцы не подумали, будто мы после того сражения больше не хотим драться, и дабы они видели, что мы их в покое не оставим; вчерашний, мол, день мы провели не затевая стычек, но все же лучше, чтобы мы их атаковали, чем они нас, надобно не дать им почувствовать нашу слабость, а самим воспользоваться тем, что местность тут ровная и густо заселенная. Итак, семеро верховых и несколько арбалетчиков и аркебузиров в сопровождении около двухсот пеших солдат и индейцев-друзей выступили, оставив в лагере по возможности больший резерв. Проходя через селения и хутора, мы захватили человек двадцать индейцев и индеанок, не причиняя им никакого вреда, а наши друзья-индейцы, как люди жестокие, спалили много домов и набрали всякой еды, да кур, да собачек.

Кортес рассудил, что пленных надо развязать и первым делом накормить, потом донья Марина и Агилар поговорили с ними ласково и дали им бусы и сказали, чтобы они больше не дурили и с нами примирились, ибо мы хотим им помогать и считать их братьями. Тогда мы заодно освободили первых двух пленных, которые были из знати, и им опять дали письмо, чтобы они пошли и сказали главным касикам в главном городе провинции, что мы пришли не с тем, чтобы причинять им зло и обиды, но просто нам надо пройти через их земли, чтобы добраться до Мехико и поговорить с Моктесумой.

Оба посланца отправились в лагерь Хикотенги, удаленный оттуда лиги на две, где было много усадеб и домов, и называлось то селение, кажется, Текуасинпасинго, и, когда они передали наше письмо и пересказали нашу просьбу, Хикотенга дал такой ответ: чтобы мы пошли в селение, где живет его отец, и там ужо заключат с нами мир, наевшись нашего мяса и попотчевав богов нашими сердцами и кровью, а потом, на другой день, мы узнаем, что ответят боги.

Когда Кортес и все мы услышали столь дерзкие слова, то, измученные прошлыми сраженьями и стычками, поняли, что ничего хорошего они нам не сулят. Кортес все же поговорил с посланцами по-дружески ласково, и ему показалось, что они нас перестали бояться; он приказал дать им еще несколько ниток бус, чтобы опять отправить их для мирных переговоров. На сей раз он их подробно расспросил, каков этот полководец Хикотенга да сколько у него воинов, и они ответили, что теперь у него куда больше войска, чем было в прошлом сражении, потому как к нему присоединились еще пятеро вождей и с каждым вождем пришло десять тысяч воинов, и, как они подсчитывали, и впрямь получалось, что от отца Хикотенги, полуслепого старика, прибыло десять тысяч, от другого знатного касика по имени Масеэскаси еще столько же, и от другого касика по имени Чичимекатекле столько же, и еще от одного касика по имени Текапанека, владетеля Топоянко, еще десять тысяч, и от касика Гуаксобсина[115] еще десять тысяч; таким образом, выходило пятьдесят тысяч, и все они должны были нести знамя Хикотенги и его знак — белую птицу, распростершую крылья как бы для полета и похожую на страуса, и у каждого касика его войско имело еще свой знак и одежду, у всех разные, как в нашей Кастилии у герцогов и графов.

Все это мы сочли весьма достоверным, потому как индейцы, взятые нами в плен и освобожденные в тот день, говорили это очень ясно, хотя им и не сразу поверили. И когда мы убедились, что все так и есть, то, поскольку все мы люди и боимся смерти, многие из нас, даже, наверно, большинство, исповедались у падре де ла Мерсед и у падре Хуана Диаса, и всю ночь простояли, слушая молитвы, и просили Бога избавить нас от поражения, и так провели мы время до следующего дня.

Глава LVIII

о большом сражении, которое было у нас с войском Тласкалы

На другой день утром — было пятое сентября — мы подготовили лошадей, даже тех, что были ранены, оседлали, чтобы они участвовали в бою и помогали сколько смогут, и арбалетчикам было наказано расходовать запасы стрел не слишком расточительно — чтобы одни заряжали, другие стреляли, так же и аркебузирам, а тем, кто с мечом и щитом, наносить удары прямо в живот, чтобы неповадно было индейцам слишком к нам приближаться, как было в прошлый раз, также и артиллеристам было все разъяснено, а верховым строго приказано помогать друг другу, держать копья наперевес и разить без перерыва, стараясь попасть в лицо и в глаза, а лошадей сильно не гнать ни взад, ни вперед и чтобы никто не отделялся от отряда; итак, с развернутым знаменем и четырьмя товарищами, охранявшими знаменосца Корраля, мы вышли из нашего лагеря.

Не прошли мы и получетверти лиги, как перед нами открылась равнина, вся заполненная воинами в уборах из перьев и со всякими знаками, оглушительно звучали дудки и раковины. Здесь бы много можно было рассказать и написать о том, что мы в этом опасном и неравном бою испытали, — со всех сторон нас окружили полчища воинов, только вообразите себе равнину в две лиги шириною и столько же длиною и посреди нее четыреста человек. Так оно и было: все поле вокруг кишело индейцами, а нас-то всего около четырехсот, из них многие раненые и больные. И мы точно знали, что в этот раз они намерены не оставить в живых ни одного на нас, всех заклать в жертву своим идолам.

Но возвратимся к нашему сражению. Лишь только вступили они с нами в стычку, как посыпались градом камни из пращей! Что ж до лучников, то вся земля, как ток колосьями, покрылась калеными двузубчатыми стрелами — они пробивают любые доспехи и вонзаются в тело; а воины с простыми мечами и щитами, и с другими мечами, большими, двуручными, и с копьями — ох, и давали они нам жару, яростно сшибались с нами, оглушительно крича и вопя! Мы же так умело действовали и пушками, и аркебузами, и арбалетами, что потери им причиняли немалые. А тех, кто на нас набрасывался с мечом, мы разили копьями, вынуждали отступать, и теперь они уже не валили толпой, как в прошлый раз. А верховые наши на своих лошадках знай только повертывались туда-сюда, да с такою отвагой, что, после Бога, хранившего нас, они были нашей лучшей твердыней.

Тут я увидел, как наше войско едва не рассеяли, — не помогли приказы Кортеса и других капитанов, призывавших нас сомкнуть ряды; такая лавина индейцев обрушилась на нас, что лишь чудом, отбиваясь одними мечами, нам удалось проложить себе путь, чтобы снова сплотиться.

Спасало нас одно — из-за того, что индейцев было так много и они сбивались в кучу, был им от наших выстрелов большой урон, вдобавок сражались они без всякого порядка, потому как не все вожди имели возможность управлять своими отрядами, и, как потом мы узнали, после первой битвы у них там были споры и ссоры между их вождем Хикотенгой и другим вождем, сыном Чичимекатекле; Хикотенга попрекал того за неумелое ведение боя, а сын Чичимекатекле возражал, что, мол, он сражался куда лучше и он еще покажет этому Хикотенге, каков он военачальник. Так что в этом сражении Чичимекатекле со своими воинами не пожелал помогать Хикотенге, и мы потом узнали из верных рук, что он даже призывал войско из Уэксосинго не вступать в бой. Кроме того, все они с прошлого сражения были напуганы нашими лошадями, выстрелами, шпагами и арбалетами и храбростью в бою, а главное, помогло нам милосердие Господне, давая силу выстоять. Поскольку два вождя Хикотенге не повиновались, мы причиняли индейцам большой урон, перебили их множество, однако они своих павших тут же прятали — народу у них было много, и как только кого-то из них ранят, они мгновенно заворачивали его платом и утаскивали прочь, так что ни в этой битве, ни в прошлой мы ни одного убитого индейца не видели. Бились они неохотно и, убедившись, что отряды двух вождей, мною упомянутых, им не помогают, быстро начали сдавать, да еще, кажется, мы убили в том сражении одного весьма важного военачальника, — о тех, что попроще, я уж не говорю, — и вскоре они, соблюдая порядок, отступили, а наши верховые, не слишком гоня лошадей, преследовали их, но недолго, ибо сами были еле живы от усталости. И когда мы убедились, что это полчище от нас отошло, мы возблагодарили Господа.

В том бою у нас убили одного солдата и ранили более шестидесяти, а также нанесли раны всем лошадям. Я получил два ранения — одно в голову камнем, другое в ляжку, угодила стрела, однако это не помешало мне продолжать драться, не упуская случая помочь нашим, и так же поступали все наши раненые солдаты — ежели раны были не очень опасные, надо было и с ними продолжать драться, не бросать оружия, иначе слишком мало осталось бы кому воевать. И вот наконец, очень довольные и вознося благодарения Господу, мы смогли ретироваться в наш лагерь, там и похоронили нашего убитого в одном из подземелий, вырытых индейцами, — сделали мы это, чтобы они не увидели, что мы простые смертные, но продолжали думать, будто мы, как они говорили, теулы, и поверх этого подземелья мы насыпали много земли, чтобы не слышен был трупный дух, а затем все принялись лечить свои раны. О, какой скудный был у нас ужин — даже масла оливкового для ран, даже соли не было! И еще в чем нуждались мы, и весьма, так это в одежде, ибо с заснеженных гор дул ледяной ветер, и мы дрожмя дрожали — копья, аркебузы да арбалеты от холода не защита.

И все же в ту ночь мы спали спокойней, чем в предыдущую, твердо полагаясь на наших разведчиков, лазутчиков, дозорных и часовых. В этом сражении мы взяли в плен трех знатных индейцев.

Глава LIX

о том, как на другой день мы отравили посланцев к касикам Тласкалы с предложением мира

После завершения битвы и взятия в плен троих знатных индейцев Кортес, наш капитан, сразу же отправил их с теми двумя, что были в нашем лагере и уже исполняли такое поручение, сказать касикам Тласкалы, что мы просим их прийти к нам с миром и пропустить нас через их земли в Мехико, как мы уже прежде просили, и что ежели сейчас они не согласятся, то мы перебьем все их войско; мы, мол, их очень любим и почитаем за своих братьев и отнюдь не хотели им причинять обиду, кабы они сами не дали к тому повода, и еще поручил сказать много лестных слов, дабы склонить к дружбе с нами. Посланцы наши с большой охотой отправились к правителям Тласкалы и передали, что было поручено, всем мною уже названным касикам, коих они застали в собрании вместе со многими старцами и жрецами, и все были в великой кручине из-за печального исхода сражения, а равно из-за гибели вождей, родственников и сыновей, павших в бою, и, кажется, посланцев они не очень-то хотели слушать.

Выслушав же, порешили поскорее созвать всех гадателей, и жрецов, и других ворожбитов, коих они называют «тлаканауальи», — это у них вроде колдунов, — и приказали по всем их приметам, и чарам, и гаданьям узнать, что мы за люди и можно ли нас победить, сражаясь с нами беспрерывно день и ночь, а также велели проверить, действительно ли мы теулы, как говорили индейцы из Семпоальяна, и что мы едим, и чтобы все это они выяснили наверняка.

После того как собрались гадатели, и ворожбиты, и многие жрецы и совершили свои гаданья, и ворожбу, и все, как у них полагалось, они сказали, будто по их гаданьям выходит, что мы люди из костей и плоти, и что едим мы кур, собак, хлеб и плоды, когда они у нас есть, и что мы не едим мяса индейцев, ни сердец тех, кого убили; а как нам потом сказывали, дружественные индейцы, приведенные нами из Семпоальяна, уверяли их, будто мы теулы и едим сердца индейцев, и бомбарды наши извергают молнии вроде небесных, и что наша борзая — это тигр или лев, а лошади у нас — чтобы настигать индейцев, когда мы хотим их убить, и еще много всякого вздора им наговорили.

Но самое худшее из всего, что сказали жрецы и гадатели, было то, будто нас невозможно победить днем, только ночью, ибо как стемнеет, тогда мы теряем силу, и еще сказали их колдуны, что, хотя мы очень могучие, доблесть наша держится лишь до захода солнца, а как падет ночь, так вся наша сила исчезает. Когда касики это услышали, — а они всему поверили, — то послали сказать своему главнокомандующему Хикотенге, чтобы он поскорее привел ночью большое войско и дал нам бой. И Хикотенга, узнав об этом, собрал тысяч десять индейцев, самых дюжих, и нагрянул на наш лагерь, и с трех сторон на нас посыпались стрелы и дротики с костяными наконечниками, а бойцы с мечами, палицами и двуручными мечами атаковали с четвертой стороны, так что мы было подумали, что они наверняка схватят нескольких наших, дабы принести в жертву. Но Господь Бог наш рассудил иначе: как ни старались они подойти незаметно, а врасплох не застали; услышав шум, чинимый таким полчищем, примчались со всех ног наши разведчики и лазутчики и подняли тревогу, а как мы были привычны спать обутыми и все оружие было наготове, мы дали им отпор, принялись стрелять из аркебузов и арбалетов и разить мечами, так что вскорости они обратились в бегство.

Вокруг простиралась равнина, ночь была лунная, и двое наших верховых недолго скакали вслед, а утром мы нашли там мертвых и раненых индейцев человек десять. Так что потери у них были немалые, ночной набег принес одно разочарование, и я даже слышал, будто они, обозлясь на жрецов, и гадателей, и ворожбитов, чьи предсказания не привели к добру, двоих предсказателей принесли в жертву.

В ту ночь был убит один индеец из наших друзей-семпоальянцев и ранены два пеших солдата и один верховой, да в плен мы взяли четырех индейцев. И когда мы убедились, что избавлены от этого внезапного набега, то возблагодарили Бога и похоронили нашего друга-семпоальянца, и полечили раненых солдат и раненую лошадь, и снова легли доспать остаток ночи, поставив, как всегда делали, вокруг лагеря надежную охрану.

Но вот наступил рассвет, и мы увидели, что все мы ранены, по две-три раны у каждого, все устали до крайности, иные же больны и перевязаны тряпками, и от Хикотенги нет нам покоя, а в сраженьях мы уже лишились более сорока пяти солдат, и хвори и холод нас донимают, и занемогли еще двенадцать человек, также у нашего капитана Кортеса открылся жар, равно как у падре де ла Мерсед, и нет конца трудам нашим, и невмоготу постоянно таскать оружие на себе, и мы мерзнем и соли давно ни крупинки не видим; вдобавок все мы призадумались о том, что же будет с нами в этой войне, и ежели она даже на этом закончилась, что нам дальше делать и куда идти. Ибо идти войной на Мехико с его несметным войском почитали мы безумием; и говорили между собой, что это индейцы Тласкалы довели нас до такого состояния, а ведь наши друзья-семпоальянцы уверяли, будто они встретят нас с миром, а ежели нам еще придется воевать с полчищами Моктесумы, что же тогда нас ждет?

Вдобавок мы не имели никаких вестей от наших людей, оставшихся в Вилья-Рике, также и они о нас ничего не знали. И поскольку среди нас были отважные кабальеро и храбрецы солдаты, бесстрашные в бою и мудрые в совете, и Кортес ничего не говорил и не делал, не спросив сперва совета и согласия у нас, все мы приступили к Кортесу и стали его уговаривать прежде всего думать о своем излечении, а уж мы-то не подведем и, с Божьей помощью, выстоим, и раз мы уцелели в столь ожесточенных битвах, стало быть, Господь наш Иисус Христос для чего-то нас сберег, и мы предлагаем поскорее отпустить пленников и послать их к главным касикам, чтобы те приходили с миром, а мы, мол, простим им все их дурные дела и гибель кобылы.

Но оставим это и скажем о донье Марине — будучи здешней индеанкой, она отличалась прямо-таки мужской доблестью, без страха каждый день выслушивала, что вот-вот нас перебьют и съедят наше мясо с перцем, и была вместе с нами среди этих полчищ в прошлых сражениях, да и теперь; раненые и хворые, мы ни разу не заметили в ней слабости, всегда она держалась не по-женски стойко; выпроваживая наших посланцев, донья Марина и Херонимо де Агилар наказали им возвратиться с миром, а ежели они через два дня не вернутся, мы, мол, всех их перебьем, и землю их разорим, и разыщем их в самом их городе. И с этим грозным напутствием они отправились в столицу, где находились Хикотенга-старший и Масеэскаси.

Глава LX

о том, как мы снова отправили посланцев к касикам Тласкалы

Когда отправленные нами посланцы пришли в Тласкалу для переговоров о мире, они застали там двух наиглавнейших касиков, Масеэскаси и Хикотенгу-старшего, отца их главнокомандующего, которого тоже звали Хикотенга, и я о нем уже многократно упоминал. Услыхав наше послание, касики призадумались, долго молчали, и Господь соизволил вселить в них мысль о том, чтобы заключить с нами мир. И вот созывают они всех прочих касиков и вождей из их селений и соседней с ними провинции, и, когда все в этой их столице собрались, Масеэскаси и старый Хикотенга, оба мужи разумные, произнесли, как я узнал потом, следующую речь, хотя, быть может, и не точно такими словами:

«Братья и друзья наши! Вы сами знаете, сколько раз эти теулы, что там расположились в поле в ожидании битвы, посылали к нам своих гонцов с просьбой о мире, причем они говорят, что придут нам на помощь и будут нас считать своими братьями, а также вы знаете, что сколько бы раз они ни захватывали наших людей в плен, вреда им не причиняют и сразу отпускают на свободу.

Вам также известно, что мы трижды выступали против них со всеми нашими войсками, бились и днем и ночью, но не могли их одолеть, а они в этих сраженьях перебили множество наших людей, наших сыновей, и родственников, и вождей. Теперь они опять предлагают нам мир, и индейцы из Семпоальяна, которые у них в войске, говорят, что они враги Моктесумы и мексиканцев и наказали тотонакам в горных селениях, равно как семпоальянцам, не платить ему дань. А вы конечно же помните, что мексиканцы каждый год приходят к нам с боями, и так уже более ста лет подряд, и знаете, что мы на своей земле живем как в осаде, не решаемся уйти подальше промыслить соли, и не едим ее, и хлопка не имеем, и у нас почти нет одежд из него, а ежели кто из нас пытался за ними отправиться, мало кто возвращается живым, ибо коварные мексиканцы и их союзники убивают наших людей или забирают в рабство.

Наши тлаканауальи, гадатели и жрецы, поведали, что им стало известно об этих теулах, а именно — что они могучие воины. Я полагаю так, что нам надобно завязать с ними дружбу, и ежели они и впрямь не люди, но теулы, мы в любом случае будем с ними обходиться хорошо, и пусть к ним не мешкая отправятся четверо наших старейшин и отнесут им еду получше, и я предлагаю выказывать им любовь и мирные намерения, чтобы они нам помогали и защищали нас от врагов, и пригласим их жить с нами, и дадим им жен, чтобы их потомство было нашей родней, ибо присланные ими для мирных переговоров гонцы рассказывают, что среди них есть женщины».

Когда все касики и старейшины эту речь выслушали, она им пришлась по душе, и они сказали, что это будет правильно, и они тотчас же поведут разговоры о мире, и надобно о том известить их военачальника Хикотенгу и прочих вождей, при нем находящихся, чтобы они отныне сражений не завязывали и знали, что мы заключили мир. И посланцы с такой вестью были немедля отправлены.

Военачальник же Хикотенга-младший не пожелал слушать старейшин, но сильно разгневался и выбранил их дурными словами, говоря, что не намерен заключать мир. Он сказал, что уже убил многих теулов и их кобылу и следующей ночью хочет на нас напасть, чтобы окончательно разбить и уничтожить.

Таковой ответ, когда он дошел до слуха его отца Хикотенги-старшего, и Масеэскаси, и прочих касиков, привел их в ярость, и они тотчас послали приказ вождям и всему войску, чтобы не смели идти с Хикотенгой супротив нас и, раз дело так обернулось, не повиновались никаким его приказам, разве что он пойдет заключать мир. Но Хикотенга и тут не послушался. Когда ж они увидели, что главнокомандующий им не повинуется, они тем старейшинам, которых к нему посылали, велели теперь идти в наш лагерь, и отнести нам провизию, и заключить мир от имени всей Тласкалы и Уэксосинго. Но четверо этих старцев, страшась Хикотенги-младшего, в ту пору к нам не пришли.

Глава LXI

о том, как мы решили побывать в селении, расположенном близ нашего лагеря

Два дня мы провели, не совершив ничего заслуживающего упоминания, а потом решили, и даже стали советовать это Кортесу, что надо сделать вылазку в селение, отстоящее от нашего лагеря примерно на лигу, куда мы отправили посланца с предложением мира, но он не вернулся; мы предлагали напасть ночью, но не с целью причинить им зло, — не убивать, и не ранить, и не брать пленных, — а только чтобы раздобыть съестное и либо настращать их, либо поговорить о мире, смотря по тому, как они себя поведут. Называется это селение Сумпансинго, и оно главное для нескольких меньших, ибо окрестности там густо заселены.

И вот ночью, ближе к рассвету, мы все поднялись, чтобы идти в то селение с шестью верховыми из самых крепких и с солдатами поздоровее, да еще с десятью арбалетчиками и восемью аркебузирами, и командовал нами Кортес, хотя у наго был жар или трехдневная лихорадка, в лагере же мы оставили самую надежную защиту, какую было возможно.

За два часа до рассвета мы тронулись в путь, а ветер, дувший с заснеженных гор, в то утро был такой холодный, что мы дрожали и щелкали зубами, и даже лошадей, которые были при нас, проняло, и на двух из них напали судороги, они тряслись всем телом, и мы сильно встревожились, как бы они у нас не издохли. Кортес приказал тем двоим верховым, чьи лошади это были, возвратиться в лагерь.

Селение было недалеко, мы пришли туда еще затемно. И как только его жители услышали, что мы идем, они стали убегать из своих домов, и стар и млад, крича один другому, чтобы спасались от теулов, — мы, мол, идем их убивать. Когда мы такое увидели, то остановились в одном из дворов и подождали, пока рассвело, не причиняя им никакого вреда. Тут несколько их жрецов, оставшихся в кумирнях, и другие старые индейцы, увидев, что мы стоим спокойно и ничего дурного не делаем, приходят к Кортесу и говорят — пусть, мол, он их простит, что они не пришли в наш лагерь с миром и не принесли нам припасов, когда мы о том попросили, а причина была такая, что вождь Хикотенга, который стоит с войском поблизости, прислал им приказ этого не делать, к тому же их селение и многие другие доставляют съестное в его лагерь, и воины его по большей части сыновья людей из этого селения и из всей провинции Тласкала.

Через наших толмачей донью Марину и Агилара, которые всегда были с нами в любом походе, хотя бы и ночью, ибо ничего не боялись, Кортес ответил — пусть, мол, пошлют сказать своим касикам в столице, чтобы те пришли к нам с миром, ибо от войны им добра не будет. И он послал туда этих же жрецов, потому как тех наших посланцев, что были раньше отправлены, мы не дождались.

Жрецы этого селения скорехонько насобирали нам штук сорок кур да петухов и дали двух индеанок, чтобы молоть зерно. Кортес, поблагодарив, приказал, чтобы нам дали двадцать индейцев из этого селения отнести все эти запасы в наш лагерь и чтобы они ничего не боялись, и они пробыли в лагере до вечера, и мы им дали бусы, так что они возвратились домой очень довольные и говорили всем соседям, какие мы добрые и как с ними хорошо обошлись; и эти жрецы и старейшины рассказали Хикотенге о том, что дали нам еду и индеанок, и он за это крепко их отругал. Потом они отправились в столицу сообщить обо всем старшим касикам, а те, узнав, что мы не причинили им никакого зла, хотя вполне могли бы в ту ночь убить немало их людей, и что мы просим мира, очень обрадовались и приказали доставлять нам каждый день все, в чем у нас будет нужда; и теперь они снова призвали тех старейшин, что были к нам посланы с предложением мира, и велели им идти в наш лагерь и нести нам всяческую еду. И таким образом мы возвратились в наш лагерь с припасами и индеанками, очень довольные.

Глава LXII

о том, как мы, возвратясь с Кортесом из Сумпансинго, застали в нашем лагере некоторое недовольство

Воротясь из Сумпансинго с припасами, очень довольные тем, что оставили тамошних жителей в миролюбивом настроении, мы застали у нас в лагере ропот и разговоры о том, что в этой войне мы ежедневно подвергаемся смертельной опасности, и с нашим появлением разговоры эти еще оживились. Больше всего роптали и злобились те, кто на острове Куба оставил дом и рабов-индейцев. Таких набралось семь человек, называть их я не хочу, дабы не позорить их честь, и они пошли в дом, где жил Кортес, и один из них, взявшийся говорить за всех, ибо был красноречивей других и хорошо заучил все, что они хотели предложить, под видом совета сказал Кортесу, чтобы он обратил внимание, до какой крайности мы дошли, сколько среди нас тяжело раненных, ослабевших и удрученных, сколь великие труды мы несем ночами, выставляя часовых, и разведчиков, и дозорных, сражаясь днем и ночью, и еще сказал, что, по их подсчетам, со времени отплытия с Кубы мы уже потеряли более пятидесяти пяти товарищей да вдобавок ничего не знаем об оставшихся в Вилья-Рике, и, поскольку Господь даровал нам победу в сражениях и стычках, в коих мы участвовали за время, проведенное в этой провинции, и в великом своем милосердии нас поддерживал, негоже нам испытывать столько раз его благостыню, и пусть он, Кортес, не старается превзойти самого дьявола, он и так уже завел нас в такие места, где, того и гляди, не сегодня, так завтра нас принесут в жертву идолам, да не попустит сего Господь. И что лучше без них возвратиться в нашу Вилью, там и крепость, нами сооруженная, и среди селений племени тотонаков, наших друзей, мы бы и пробыли, пока не соорудим судно для отправки донесения Диего Веласкесу, и в другие места, и на другие острова, чтобы прислали нам помощь и поддержку, и, мол, как бы теперь пригодились те суда, которые мы потопили, ну оставили бы хоть два корабля на крайний случай. И что нам уже невмочь нести такое бремя, да оно и не по силам человеческим, и живем мы хуже скотов, ибо когда лошадь выполнит свой дневной переход, с нее снимают седло, задают корм, оставляют отдыхать, а мы-то и днем и ночью не снимаем с себя оружия и обуви, и еще сказали ему — пусть, мол, посмотрит во всех историях, как в римских, так и в историях об Александре или о других знаменитейших во всем мире военачальниках, ведь никто из них не решался топить свои корабли и с таким малым войском забираться в столь многолюдные края, где воинов не счесть, и еще многое наговорили ему на сей предмет.

Кортес, заметив, что в их речах есть некая дерзость, хотя и произносятся они под видом совета, весьма миролюбиво отвечал, что, разумеется, многое из того, о чем они говорят, истинная правда, и действительно, насколько он знает и слыхал, не бывало во всей вселенной других столь отважных испанцев, которые бы сражались с такой храбростью и переносили бы столь непомерные труды, как мы. А что до того, сеньоры, что, по вашим словам, ни один римский военачальник из самых прославленных никогда не совершал столь великие подвиги, как мы, так это вы говорите правду, и ныне и впредь, с Божьей помощью, в историях, их описывающих, нас будут превозносить куда больше, нежели древних, ибо, как я сказал, все деяния наши направлены на служение Богу и нашему великому императору дону Карлосу. Стало быть, сеньоры, никак нельзя нам делать шаг назад, ибо, если здешние племена и те, кого мы замирили, увидят, что мы отступаем, камни восстанут против нас, и ежели теперь они считают нас богами или кумирами — ведь так они нас величают, — они бы тогда решили, что мы слабосильные трусы. А на ваши речи о том, что мы могли бы жить среди наших друзей и союзников — тотонаков, так они, увидев, что мы возвращаемся, не совершив похода на Мехико, поднимутся против нас, и причиною будет то, что мы, убедив их не платить дань Моктесуме, их покидаем, и он пошлет против них свои мексиканские войска, чтобы заставить снова платить дань, и будет с ними воевать и вдобавок прикажет им воевать с нами, они же из страха, что их уничтожат, — а Моктесумы они сильно боятся, — все это исполнят. Так что там, где мы надеялись бы иметь друзей, у нас будут сплошь враги. А когда великий Моктесума узнает, что мы возвращаемся, что он-то скажет? Какое суждение вынесет о наших словах и посланиях к нему? Что все это было шуткой, ребяческой игрой. Вот и выходит, сеньоры, что мы попадем из огня да в полымя и лучше нам оставаться здесь; местность здесь ровная, густо заселенная, и лагерь наш припасами изрядно обеспечен. Посему прошу вас, сеньоры, и умоляю, поскольку вы рыцари и мужи такого склада, что скорее сами должны бы подбадривать тех, в ком заметили слабость, чтобы вы выбросили из головы мысли об острове Куба и о том, что там оставили, и мы с вами постараемся поступать так, как всегда поступали, будучи доблестными солдатами, ибо после Бога, в ком наше спасение и оплот, вся надежда у нас на свою доблестную руку.

Получив от Кортеса таковую отповедь, те солдаты принялись снова твердить свое. И тогда Кортес, уже немного сердясь, ответил, что, мол, как говорится в песнях, лучше пасть смертью храбрых, чем жить без чести, и вдобавок все мы, остальные солдаты, участвовавшие в избрании его нашим капитаном и в совете, на коем решено было потопить суда, все мы, не таясь, сказали, чтобы он не тревожился из-за всяческих пересудов и выражений недовольства, ибо, с Божьей помощью, мы всегда будем готовы исполнить то, что велит долг, и так этот ропот прекратился.

Правда, еще некоторое время они ворчали на Кортеса, кляня его и даже нас за то, что мы давали ему советы, и индейцев-семпоальянцев, что повели нас по этой дороге, и многое другое говорили по злобе, однако злобствовали тайно. В конце концов все они подчинились Кортесу.

Но оставлю сей предмет и скажу о том, как старые касики в их столице Тласкале отправили еще посланцев к их главнокомандующему Хикотенге, чтобы он, что бы там ни было, пришел к нам с миром и доставил съестные припасы, ибо так, мол, приказывают все касики и старейшины той земли и Уэксосинго, и еще поручили наказать вождям, что были в его войске, — ежели он не захочет заключать с нами мир, чтобы они ему не повиновались, и такой приказ посылали Хикотенге трижды, ибо достоверно знали, что он им не хочет повиноваться и решил еще раз напасть ночью на наш лагерь и для этого у него собрано двадцать тысяч человек, а как он был человек спесивый и весьма упрямый, то и в этом случае, как и во многих других, подчиниться не пожелал.

Глава LXIII

о том, как военачальник Хикотенга собрал двадцать тысяч отборных воинов, дабы напасть на наш лагерь

Поскольку Масеэскаси, и Хикотенга-старший, и все прочие касики из их столицы Тласкалы столько раз посылали наказ их военачальнику, чтобы он с нами не воевал, но пошел к нам говорить о мире, — а лагерь наш был неподалеку от него, — и велели прочим вождям, при нем находившимся, его не сопровождать, разве что он пойдет заключать с нами мир, Хикотенга, человек коварный, упрямый и спесивый, послал к нам сорок индейцев с курами, хлебом и плодами, да четырех старых и уродливых индеанок, и много копала[116] и перьев попугаев, и мы думали, что индейцы, которые все это принесли, пришли с мирными намерениями.

Придя в наш лагерь, они окурили Кортеса, но не стали выражать свое почтение, как то у них в обычае, а прямо сказали: «Это вам посылает вождь Хикотенга, чтобы вам было что есть. Ежели вы, как говорят люди из Семпоальяна, и впрямь храбрые теулы, то возьмите этих четырех женщин и зарежьте их, тогда вы сможете съесть их мясо и их сердца, а мы-то не знаем, как вы это делаете, потому и не зарезали их перед вами. Ежели вы люди, то поешьте этих кур, и хлеб, и плоды. Ежели вы кроткие теулы, мы принесли вам копал и перья попугаев. Совершайте же жертвоприношение».

Кортес через наших толмачей ответил, что он, мол, уже посылал к ним сказать, что желает мира и пришел сюда не для того, чтобы воевать, но чтобы их убедить и объявить им от имени Господа нашего Иисуса Христа, в коего мы веруем и коего почитаем, и императора дона Карлоса, чьими подданными мы являемся, чтобы они людей не убивали и не приносили в жертву, по своему обыкновению. Что все мы, как и они, люди из плоти и крови, а не теулы, но мы христиане и не имеем привычки убивать людей, а ежели бы хотели убивать, то, когда они с нами воевали и сражались и днем и ночью, нам попадалось под руку достаточно их людей, на которых мы могли бы показать свою жестокость. А за принесенную еду он благодарит и просит их впредь быть поумнее и жить с нами в мире.

А дело, видимо, обстояло так, что присланные Хикотенгой индейцы были соглядатаи, коим поручили рассмотреть наши хижины, дворы, лошадей и артиллерию, и сколько нас в каждой хижине, и где тут входы и выходы, и вообще все, что было в лагере. Пробыли они у нас тот день и еще ночь, потом некоторые из них отправились с донесением к Хикотенге, а между тем явились другие, и наши друзья, которые с нами пришли из Семпоальяна, пригляделись и разгадали хитрость — мол, неслыханное это дело, чтобы наши враги без какой-либо надобности торчали в лагере и день и ночь, и наверняка это лазутчики, и подозрение их еще укрепилось из-за того, что, когда мы были в селении Сумпансинго, двое тамошних стариков говорили семпоальянцам, будто Хикотенга с многими воинами готовится напасть на наш лагерь ночью, подойдя незаметно; но тогда семпоальянцы сочли это выдумкой, чепухой несусветной и поскольку достоверно ничего не знали, то и не сказали Кортесу. Но тут об этом узнала донья Марина, она-то и сказала Кортесу.

Чтобы выведать истину, он приказал отозвать в сторону двоих тласкальцев, с виду более порядочных, и они признались, что они лазутчики, и тогда взялись еще за двоих, и те тоже признались, что они лазутчики Хикотенги, и сказали, с какой целью пришли. Кортес велел их отпустить, и взяли еще двоих, те слово в слово сказали то же самое и вдобавок сообщили, что их вождь Хикотенга ждет их донесения, чтобы со всеми своими полками этой ночью на нас напасть.

Когда Кортес убедился, он велел объявить по всему лагерю, чтобы все были в боевой готовности, полагая, что индейцы, как у них было задумано, обрушатся на лагерь. Затем он приказал схватить семнадцать человек из тех лазутчиков, и у одних отрубили кисти рук, а у других — большие пальцы и в таком виде отослали к их повелителю Хикотенге, и было им сказано, что кара сия постигла их за то, что они посмели к нам проникнуть, и пусть, мол, ему скажут, что он может являться когда ему угодно, хоть днем, хоть ночью, мы будем ждать его здесь два дня, и, ежели в течение двух дней он не придет, мы сами пойдем к нему в его лагерь и уже давно пошли бы, и сразились с ним, и перебили бы всех, да только мы их очень любим, и пусть они впредь не будут глупцами и заключат с нами мир.

Вот ушли от нас индейцы с отрубленными кистями и пальцами, а в это время, сказывали нам, Хикотенга уже собирался выступить из своего лагеря со всеми своими полчищами, чтобы ночью на нас напасть, как у них было задумано, и, когда он увидел, что его лазутчики возвращаются в таком виде, он сильно удивился и спросил, какова этому причина, и они поведали ему обо всем, что произошло, и с того часа он утратил всю свою дерзость и спесь, и вдобавок из его лагеря, уведя множество своих воинов, ушел один вождь, с которым у Хикотенги в прошлых сражениях были споры и стычки.

Глава LXIV

о том, как в наш лагерь пришли четверо старейшин, которых прислали для переговоров о мире

Тем временем в нашем лагере знать не знали, что к нам собираются прийти с предложением мира, хотя и желали его всею душой, и вот все мы занимаемся тем, что приводим в порядок оружие и мастерим стрелы, и каждый готовит то, что ему нужно для ратных дел, и вдруг прибегает со всех ног один из наших полевых разведчиков и говорит, что по большой дороге из Тласкалы движется толпа индейцев и индеанок со всяческим добром и идут они, нигде не сворачивая, прямо к нашему лагерю и что его товарищ, второй верховой, тоже полевой разведчик, остался проследить, куда они направятся. В это время как раз прискакал тот верховой и доложил, что они уже совсем близко и идут прямо к нам, только время от времени делают остановки.

Кортес и все мы обрадовались такой вести, полагая, что они идут к нам с миром, как уже бывало раньше. И Кортес приказал, чтобы не поднимать никакого шума и не выказывать радости, а чтобы все тихонько сидели в своих хижинах. Смотрим, от толпы индейцев, несших всякую всячину, отделились четверо старейшин, которым старые касики поручили вести переговоры о мире, и с миролюбивым видом, склонив головы, подошли прямо к хижине Кортеса, дотронулись рукою до земли, поцеловали ее, сделали три поклона, зажгли копаловое курение и сказали, что все касики Тласкалы и их подданные, союзники и друзья желают завязать узы дружбы и мира с Кортесом и всеми его братьями теулами, то есть с нами. И пусть он простит, что они сразу не пришли с миром и нападали на нас, — они, мол, думали и были уверены, что мы друзья Моктесумы и мексиканцев, а это их смертельные враги с давних времен, а подумали они так, потому что увидели с нами и в нашем войске многих его подданных, которые ему платят дань, и они решили, что те обманом и вероломством вознамерились проникнуть в их землю, как уже бывало, чтобы похитить их детей и женщин. И по этой, мол, причине они не поверили пришедшим от нас посланцам; кроме того, они сказали, что те первые индейцы, которые вышли с нами на бой, когда мы только ступили на их землю, сделали это отнюдь не по их приказу и совету, а по наущению чонталов и отоми[117], диких племен, живущих в горах, — увидя, что нас так мало, они понадеялись, что возьмут нас голыми руками, и отведут как пленников своим властителям, и получат за то награду. И вот теперь они, старейшины Тласкалы, пришли просить прощения за таковую дерзость, и принесли нам съестные припасы, и впредь каждый день будут приносить еще, и они просят нас милостиво принять то, что они посылают, а через два дня сюда придет вождь Хикотенга с другими касиками и оповестит нас подробней о добром желании всей Тласкалы жить с нами в доброй дружбе.

Окончив свою речь, они опять склонили головы, притронулись руками к земле и поцеловали ее. Тут Кортес с помощью толмачей заговорил с ними сурово, делая вид, будто рассержен, и сказал, что у него есть веские причины не слушать их и не полагаться на их дружбу, ибо, едва ступив на их землю, мы сразу отправили посланцев с предложением мира и помощи против их врагов из Мехико, а они не пожелали этому поверить и едва наших посланцев не убили, и, будто этого им было мало, они трижды вступали с нами в бой и днем и ночью и посылали против нас лазутчиков и соглядатаев, и в тех сражениях мы могли бы перебить множество их людей, но он, Кортес, не позволил; а о тех, что погибли, он сожалеет, но они сами в том виноваты, и он, мол, уже принял решение идти войной на тех старых касиков, однако раз они теперь пришли к нам с миром от имени всей провинции, то он принимает их предложение от имени нашего короля и повелителя и благодарит за принесенные съестные припасы. И он наказал им тотчас отправиться к их владыкам и передать, чтобы те прислали к нему послов для более надежных переговоров о мире, а ежели не пришлют, мы пойдем войною на их город. Затем он распорядился дать им голубые бусы, дабы они вручили их своим касикам в знак мира, и предупредил, что ежели вздумают приходить в наш лагерь, то пусть делают это днем, а не ночью, не то мы их убьем.

Четверо посланцев немедля удалились, оставив в нескольких индейских хижинах, что стояли невдалеке от нашего лагеря, индеанок, чтобы они пекли нам хлеб, готовили кур и для прочих услуг, да еще приставили к ним два десятка индейцев, чтобы носили воду и дрова, и с тех пор кормили нас отменно. Когда все это произошло и мы убедились, что с нами всерьез хотят жить в мире, мы горячо возблагодарили Бога. Мир этот был ниспослан нам, когда мы уже вконец изнемогли, и обессилели, и стали роптать на войну, не зная, чем она кончится, что вполне понятно.

Глава LXV

о том, как в наш лагерь явились послы Моктесумы

Поскольку Господу Богу нашему в милосердии его бесконечном было угодно даровать нам в тех битвах с Тласкалой победу, слава о нас разнеслась по всей округе и дошла до ушей великого Моктесумы в его многолюдном городе Мехико; и ежели раньше нас считали теулами, то отныне почтение к нам куда как возросло, теперь в нас видели могучих воинов, и весь их край был в страхе, узнав, что малая горстка наших солдат победила такое множество тласкальцев и что они пришли к нам просить мира.

Вот почему Моктесума, великий властитель Мехико, то ли по доброте своей, то ли из боязни, что мы пойдем войной на его город, отправил пятерых весьма важных сановников в Тласкалу и в наш лагерь, чтобы приветствовать нас и сообщить, что, мол, он, Моктесума, был весьма утешен славной победой, которую мы одержали над несметными полчищами врагов; и он прислал нам в дар примерно на тысячу песо золота в виде богатейших, искусно сработанных украшений и двадцать тюков с тончайшими хлопковыми тканями и велел сказать, что хочет быть подданным нашего великого императора, и очень рад, что мы уже так близко от его города, ибо питает наилучшие чувства к Кортесу и всем его братьям теулам, что с ним пришли, и он, мол, просит Кортеса определить, какую дань хотел бы он получать каждый год для нашего великого императора, и он, Моктесума, пришлет ее в золоте, серебре, тканях и камнях чальчиуисах, только чтобы мы не шли в Мехико; и причина, мол, не в том, что он не готов встретить нас радушно, но в том, что земля тут бесплодная и гористая и он был бы огорчен, ежели бы нам, идя по ней, пришлось терпеть нужду, а он, к сожалению, не смог бы тут нам помочь, как ему бы хотелось.

В ответ Кортес сказал, что почитает за большую честь таковую любезность и благодарит за присланные подарки и предложение платить дань Его Величеству, и еще он попросил послов не уходить, пока они не посетят столицу Тласкалы, там, мол, он с ними попрощается, чтобы они увидели, к чему привели попытки вести с нами войну.

Глава LXVT

о том, как Хикотенга, главнокомандующий Тласкалы, явился для переговоров о мире

Когда Кортес беседовал с посланцами из Мехико, ему очень хотелось отдохнуть, потому как он еще не оправился от лихорадки и от намеднишнего слабительного, а тут вдруг приходят и докладывают, что явился вождь Хикотенга с множеством касиков и других вождей и все они одеты в бело-красные накидки, то есть половина накидки белая, половина красная, — а это были цвета герба воинства Хикотенга, — и все настроены весьма миролюбиво, и еще с ним пришло с полсотни знатных индейцев.

Войдя к Кортесу, Хикотенга выказал ему знаки глубочайшего почтения и приказал окурить его изрядным количеством копала, а Кортес любезно пригласил его сесть рядом с собою. Хикотенга сказал, что пришел от имени своего отца, и Масеэскаси, и всех касиков государства Тласкала просить, чтобы он принял их в число своих друзей, и отныне он, Хикотенга, обещает повиноваться нашему королю и повелителю и просит прощения за то, что взялся за оружие и нападал на нас; но, мол, делали они это лишь потому, что не знали, кто мы такие, — они были уверены, что мы явились по велению их врага Моктесумы, чьи люди имеют обыкновение прибегать к хитростям и обманам, чтобы проникнуть в их землю, грабить их и разорять, вот они и подумали, что и в этот раз будет то же самое, и по сей причине, пытаясь защитить своих людей и родину, пошли сражаться. И еще сказал, что они очень бедны, что нет у них ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней, ни хлопковых одежд, нет даже соли пищу солить, ибо Моктесума не дает им возможности выйти за пределы их края, и ежели у их предков и было немного золота и самоцветов, то они все поотдавали Моктесуме в те поры, когда бывало надо заключать мир либо перемирие, чтобы он их не губил, но все это было давным-давно, и пусть, мол, Кортес их простит, что нынче нечего ему дать, виною тому их бедность, а не злонамеренность. Он горько сетовал на Моктесуму и его союзников, которые все были их недругами и нападали на них, хотя они всегда храбро защищались, и вот теперь хотели и нам дать отпор, но, хотя трижды собирали всех своих воинов, не осилили нас, потому как мы непобедимы, и когда они в этом убедились, то пожелали стать нашими друзьями и подданными великого сеньора императора дона Карлоса, ибо твердо верят, что дружба с нами будет для них, для их жен и детей надежной защитой и оплотом, и отныне они перестанут опасаться вероломных мексиканцев. И много еще говорил Хикотенга о том, что они и все горожане желают нам повиноваться.

Сам Хикотенга был рослый широкоплечий индеец хорошего сложения, лицо удлиненное, худощавое, с резкими чертами, лет ему было примерно тридцать пять, и во всем облике чувствовалась величавость.

Кортес весьма учтиво поблагодарил его, не преминув сказать немало лестных слов, и изъявил согласие принять их племя в подданные нашего короля и повелителя и считать нашими друзьями. Тогда Хикотенга пригласил нас в его город, где, мол, собрались все касики, все старейшины и жрецы и ждут нас с радостным нетерпением.

Кортес ответил, что вскоре к ним пойдет и пошел бы даже сейчас, не будь занят переговорами с посланцами великого Моктесумы, а когда, мол, он с ними уладит дела, тогда и пойдет в Тласкалу.

И тут Кортес заговорил несколько более жестко и сурово о сражениях, которые они завязывали с нами и днем и ночью, но, поскольку тут уж ничего не поделаешь, он, мол, их прощает, только пусть они отныне глядят, чтобы заключенный с нами мир был крепок и надежен, иначе, ежели нарушат уговор, он всех их перебьет и город их уничтожит, и тогда уж пусть не надеются на новое соглашение о мире, ибо войны им не миновать. Когда Хикотенга и все вожди, что с ним были, это услышали, то в один голос ответили, что мир будет крепкий и нерушимый и что все они готовы остаться заложниками этому в поруку.

Были еще и другие разговоры у Кортеса с Хикотенгой и всеми этими вождями, а затем им дали зеленые и голубые бусы для его отца, и для него самого, и для прочих касиков и велели передать, что Кортес вскорости прибудет к ним в город.

При всех этих беседах и вручении даров присутствовали мексиканские послы, и для них такое заключение мира было весьма огорчительно, ибо они понимали, что ничего доброго он им не сулит. И не успел Хикотенга удалиться, как послы Моктесумы, криво усмехаясь, сказали Кортесу — неужели, мол, он верит предложениям, которые ему делались от имени всей Тласкалы, ведь все это обман, им верить нельзя, их речи — это обманные речи предателей, и весь их умысел состоит в том, чтобы выманить нас в свой город да в такое место, где нам негде будет спастись, а затем напасть и всех перебить, и неужели же мы не помним, сколько раз эти тлас-кальцы, собрав все свои войска, нападали на нас, и вот, когда им это не удалось и они потеряли много людей убитыми и ранеными, хотят теперь отомстить, притворно предлагая мир.

Кортес с невозмутимым видом ответил, что ему совершенно безразлично, есть ли у тласкальцев такое намерение, а ежели оно есть, как они говорят, он этому только рад будет, чтобы предателей покарать смертью, и ему, мол, безразлично, нападают ли на него днем или ночью, в открытом поле или в городе, для него это никакого значения не имеет, и, чтобы проверить истинность их слов, он и намерен пойти в Тласкалу.

Видя его решимость, послы стали просить, чтобы мы подождали в нашем лагере шесть дней, а они тем временем пошлют из своего посольства двух человек к их повелителю сеньору Моктесуме, и те через шесть дней возвратятся с ответом. Кортес пообещал это — во-первых, потому, что, как я уже сказал, у него была лихорадка, а во-вторых, потому, что, услышав предупреждение послов, он хотя и притворился, будто ему это безразлично, а все же подумал, что неровен час это правда и лучше немного выждать и проверить, действительно ли надежен заключенный мир, а основания для подозрений были.

Как бы там ни было, убедившись, что индейцы приходят к нам с миром и что на всем нашем пути от Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус мы встречали племена дружественные и союзные нам, Кортес написал письмо Хуану де Эскаланте, который, как я уже говорил, остался в Вилье, чтобы завершить постройку крепости и командовать шестьюдесятью старыми и болящими солдатами. В письме своем Кортес сообщал о великих милостях, оказанных нам Господом нашим Иисусом Христом, ниспославшим нам победу во многих сражениях и стычках на землях провинции Тласкала и ныне побудившим индейцев предложить нам мир.

Пусть все наши люди возблагодарят Бога за это и впредь обходятся с народом тотонаков, наших друзей, как можно лучше, и он просит прислать ему два меха с вином, которые были оставлены в подполе под его хижиной, а также облатки, привезенные с острова Куба, ибо те, что мы взяли, отправляясь в этот поход, уже все вышли.

Письмо это, как я слыхал потом, доставило огромную радость, и Эскаланте в ответ написал обо всем, что у них за это время произошло, и письмо его дошло очень быстро.

В эти дни мы водрузили в нашем лагере очень красивое и высокое распятие, и Кортес приказал индейцам из Сумпансинго и из усадеб в окрестностях нашего лагеря побелить его известкой и принарядить.

Но вернемся к нашим новым друзьям, касикам из Тласкалы. Видя, что мы не спешим к ним в город, они сами стали приходить в лагерь с курами и смоквами, которые как раз поспели, и каждый приносил некую долю того, что было у него в доме, и с добрым расположением отдавал нам, а взамен они ничего не хотели брать и все время упрашивали Кортеса идти к ним в город. Но мы шесть дней ждали мексиканцев, как обещал Кортес, и он старался успокоить касиков.

Когда ж исполнился назначенный срок, из Мехико пришли шестеро старейшин, людей весьма уважаемых, они принесли богатый дар, присланный великим Моктесумой, и было в нем больше чем на три тысячи песо золота в виде разнообразных украшений и двести штук превосходнейших накидок, отделанных перьями и вышивкой; поднося все это Кортесу, они сказали, что их господин Моктесума рад нашим успехам и настоятельно просит Кортеса, чтобы тот ни в каком случае не ходил с тласкальцами в их город и не доверялся им — они, мол, хотят его туда увести, чтобы награбить золота и одежды, ибо сами очень бедны и хороший плат из хлопковой ткани для них недоступная роскошь, а потому, узнав, что Моктесума почитает нас своими друзьями и посылает нам золото, украшения и накидки, они постараются нас обобрать.

Кортес принял дары с удовольствием, сказав, что почитает это великой милостью и постарается отплатить сеньору Моктесуме добрыми делами и что ежели он проведает, что у тласкальцев и впрямь появилось такое намерение, о котором его предупреждает Моктесума, то они поплатятся за это жизнью, но что он, Кортес, твердо верит, что они не совершат никакой подлости, и он все-таки хочет пойти посмотреть, что там делается.

Пока они так беседовали, появилась опять толпа посланцев из Тласкалы с сообщением, что все старые касики из столицы их провинции направляются к Кортесу, к нашим дворам и хижинам, чтобы повести Кортеса и всех нас в свой город. Услыхав об этом, Кортес попросил мексиканских послов подождать три дня, пока он сможет ответить их господину, ибо в ближайшее время ему, мол, надобно вести переговоры с тласкальцами о минувшей войне и заключаемом с ними мире, и послы согласились подождать.

Глава LXVII

о том, как в наш лагерь пришли старые касики из Тласкалы

Когда старые касики всей Тласкалы убедились, что мы не спешим в их город, они решили сами отправиться к нам, кто в носилках, кто в гамаках или на закорках у носильщиков, а иные пешком. Касиков этих я уже называл, то были Масеэскаси, Хикотенга-старший, Гуаксолосин, Чичимекатекле и Текапанека из Топоянко, они явились в наш лагерь в сопровождении большой свиты из знатных индейцев и с великим почтением совершили перед Кортесом и всеми нами три поклона, сожгли копал, коснулись рукою земли и поцеловали ее. И Хикотенга-старший повел следующую речь: «Малинче, Малинче, мы много раз посылали к тебе просить у тебя прощения за то, что мы с тобой воевали, и поручали изложить тебе наше оправдание, суть коего в том, что мы обороняемся от злобного Моктесумы и его огромной рати, мы ведь полагали, что вы из его банды и его союзники, а ежели бы мы знали раньше то, что теперь знаем, уж не говорю, что мы бы вышли встретить вас на дороге и принесли горы съестных припасов, в коих вы нуждались бы, но ради вас мы пошли бы до самого моря, где стоят ваши корабли. И раз уж вы нас простили, единственное, о чем я прошу и все наши касики просят, это чтобы вы тотчас пошли с нами в наш город, и там мы поделимся с вами всем, что имеем, и к вашим услугам будем мы сами и наше имущество. Смотри, Малинче, не вздумай переменить свое решение, иначе мы сразу уйдем, ибо предполагаем, что мексиканцы возвели на нас всяческие поклепы и небылицы, как у них водится, но ты им не верь и их не слушай, это бесстыжие обманщики, и мы понимаем, что из-за них ты не пожелал идти в наш город».

Кортес с веселым выражением лица сказал, что уже много-много лет тому назад, прежде чем мы прибыли в эти края, он знал о том, какие они добрые люди, и потому чрезвычайно удивился, когда они на нас ополчились, и еще сказал, что мексиканцы, которые здесь находятся, ждут ответа для своего господина Моктесумы. Что ж до просьбы тласкальцев идти немедля в их город и за припасы, которые они нам все время приносят, и другие услуги, он их благодарит сердечно и отплатит добрыми делами, и что он, мол, уже отправился бы к ним, ежели бы было кому нести наши тепуске, сиречь бомбарды.

Едва услышав эти слова, они чрезвычайно обрадовались, что сразу было видно по их лицам, и сказали: «Да как же так? Из-за такой малости ты задержался и нам не сказал?» Не прошло и получаса, как привели они пятьсот индейцев-носильщиков, и на другой день рано поутру мы выступили в путь к столице Тласкалы в образцовом порядке — артиллерия, и верховые, и аркебузиры, и арбалетчики, и все прочие, как у нас было заведено.

Прежде чем продолжить повествование, хочу сказать, что во всех селениях, через которые мы проходили, и в тех, где о нас только слышали, Кортеса называли Малинче, и я тоже буду его впредь именовать Малинче во всех беседах с индейцами этой провинции и города Мехико, а Кортесом — лишь там, где это уместно. Причиной же, почему дали ему такое имя, было то, что его всегда сопровождала донья Марина, наш толмач, особенно когда приходили посланцы или когда шли беседы с касиками и она их переводила на мексиканский язык, поэтому-то Кортеса называли капитаном Марины, а для краткости Малинтцин, или Малинче.

Еще хочу сказать, что с того времени, как мы вступили на землю Тласкалы, и до нашего похода в ее столицу минуло двадцать четыре дня, и вошли мы в город двадцать третьего сентября 1519 года.

Глава LXVIII

о том, как мы отправились в город Тласкалу

Когда касики увидели, что процессия носильщиков с нашим грузом отправилась по дороге в их город, они поспешили вперед распорядиться, чтобы все было как следует приготовлено к нашему приему и назначенное нам жилье обильно украшено зеленью. И когда мы приблизились к городу на четверть лиги, нам навстречу вышли те же самые касики, что ушли вперед, и они привели с собою своих детей и племянников и многих знатных индейцев, каждый род, каждое содружество и каждая партия особо, ибо в Тласкале имелось четыре партии, не считая партии Текапанеки, владетеля Топоянко, с которой было пять. Набрались также из всех окрестных селений их подданные, одетые в разноцветные одежды, отличавшие их, — хотя и сотканные из волокон агавы, ибо хлопок они не могли раздобывать, одежды эти были очень красивы и искусно украшены вышивкой и рисунками.

Затем явились жрецы со всей провинции, а было их там множество в огромных кумирнях, где они держат своих идолов и приносят им жертвы. Жрецы эти несли жаровни с раскаленными углями и курениями своими окурили всех нас, и некоторые из них были одеты в очень длинные одежды, наподобие стихарей, все белые, и на головах у них были капюшоны, подобные тем, что носят у нас каноники, а волосы у них очень длинные и спутанные, не расчесать, ежели не острижешь, и слипшиеся от крови, которая текла из ушей, ибо в тот день они своею кровью кропили алтари, и шли они, опустив головы в знак смирения перед нами, и ногти на руках у них были очень длинные, и, как нам сказали, жрецы эти слыли людьми благочестивыми и праведной жизни.

Кортеса тут же окружили самые знатные индейцы, составив его свиту, и, когда мы вошли в город, все улицы и крыши домов были запружены индейцами и индеанками, вышедшими на нас поглядеть, и лица у всех были радостные. Подарили нам штук двадцать гирлянд из здешних роз различной окраски и приятного запаха, — их поднесли Кортесу и тем из солдат, которые им казались познатнее, особенно же верховым.

Нас повели в просторные дворы, где стояли дома; там Хикотенга-старший и Масеэскаси, взяв Кортеса за руки, ввели его в покои, и для каждого из нас в назначенном нам жилье было, по их обычаю, ложе из циновок с покрывалом из агавы; также и друзей, приведенных нами из Семпоальяна и Хокотлана, поселили поблизости от нас.

Кортес приказал, чтобы послов великого Моктесумы разместили рядом с его домом. И хотя мы оказались на земле индейцев, по всей видимости настроенных дружелюбно и вполне мирно, мы не предавались беспечности и, по нашему обыкновению, были все время начеку.

Помнится мне, что один из наших капитанов, кому выпал черед назначать полевых разведчиков, дозорных и часовых, сказал Кортесу: «По всему судя, сеньор, индейцы настроены очень мирно, и, думаю, можно обойтись без столь многочисленной охраны, ведь нам нечего опасаться, как бывало». На что Кортес сказал: «Сеньоры мои, мне ваши речи вполне понятны, однако, по нашему доброму обычаю, мы должны быть всегда наготове — как бы ни были хороши к нам индейцы, не должно верить в их миролюбие, надобно держаться так, словно они намерены с нами воевать и мы ждем, что они вот-вот нападут на нас; помните, что многие капитаны потерпели поражение из-за доверчивости своей и беспечности. А нам-то особенно следует остерегаться, ведь нас так мало, да и великий Моктесума прислал послов, чтобы предупредить об опасности, и пусть это даже не правда, а вымысел, нам надобно быть начеку».

Хикотенга-старший и Масеэскаси сильно обиделись на Кортеса и сказали ему через наших толмачей: «Либо ты, Малинче, считаешь нас врагами, либо не показывай своими делами, что не доверяешь нам и обетам мира, которые дали мы тебе, а ты нам; говорим тебе это, ибо видим, что вы себя охраняете и ходите в полном вооружении, как тогда, когда шли на бой с нашими отрядами; и мы полагаем, Малинче, что ты так поступаешь из-за предательских и злобных наветов, нашептанных тебе мексиканцами, дабы тебя с нами поссорить. Смотри не верь им, ты ведь находишься у нас, и мы дадим тебе все, чего пожелаешь, и самих себя и детей наших, и готовы умереть за тебя. Посему можешь взять себе в заложники кого захочешь».

Кортес и все мы были поражены тем, с каким умом и добрыми чувствами это было сказано, и Кортес ответил, что он и так им верит и не надобны ему никакие заложники, ибо он не сомневается в их добром расположении; что ж до того, что мы ходим с оружием, таков уж наш обычай, и пусть они на это не обижаются, а за все их предложения он им благодарен и со временем надеется отплатить.

Едва закончилась эта беседа, явились другие старейшины с уймой кур, маисовых хлебов и смокв и прочих плодов, какие там произрастали; теперь наш лагерь был всем обеспечен, и те двадцать дней, что мы там пробыли, нам всего доставляли в изобилии.

Глава LXIX

о том, как в присутствии многих касиков была отслужена месса

На следующий день поутру Кортес приказал поставить алтарь для богослужения, поскольку у нас уже были и вино и облатки, и мессу отслужил клирик Хуан Диас, ибо у падре де ла Мерсед была лихорадка и он очень ослабел; при службе присутствовали Масеэскаси, старый Хикотенга и другие касики. После окончания службы Кортес удалился в свои покои, с ним пошли мы, солдаты, которые обычно были при нем, а также оба старших касика. Хикотенга сказал, что хочет преподнести ему дары, и Кортес с самым наилюбезнейшим видом ответил, что готов принять их, когда им будет угодно.

Тотчас расстелили циновки и поверх них покрывало и принесли шесть или семь рыбок из золота и не очень ценных камешков и несколько стопок одежды из агавы — все весьма убогое, и двадцати песо не стоило, и, преподнося это, касики со смехом сказали: «Наверняка, Малинче, столь малые дары наши ты примешь не так уж охотно. Но мы же присылали сказать тебе, что мы бедны и что у нас нету ни золота, ни других каких-либо сокровищ, а причина в том, что коварные и злобные мексиканцы и нынешний их правитель Моктесума выманили у нас все добро, что мы имели когда-то, за посулы мира и перемирий, которых мы у них просили, страшась их набегов. И ты не смотри, что все это малоценно, но прими благосклонно, как дар от друзей твоих и слуг». Потом они еще принесли отдельно много всяких припасов.

Кортес все взял с веселым лицом, говоря, что больше ценит эти дары, полученные из их рук и с добрыми чувствами, чем если бы кто другой преподнес ему целый дом, наполненный золотым песком, и, мол, все это он принимает охотно, и был с ними весьма любезен.

Все эти касики, видимо, договорились, что отдадут нам своих дочерей и племянниц, самых красивых девиц на выданье, и старый Хикотенга сказал: «Малинче, дабы всем вам была очевидней наша любовь и желание доставить вам удовольствие, мы хотим отдать вам наших дочерей, чтобы они были вашими женами, а вы имели потомство, ибо мы хотим, чтобы вы стали нашими братьями, раз вы такие доблестные и могучие люди. У меня есть дочь-красавица, она не была замужем, и я хочу отдать ее тебе». Также Масеэскаси и остальные касики сказали, что приведут своих дочерей и просят нас взять их в жены, и многого другого они наговорили и напредлагали и весь день от нас не отходили, и Масеэскаси и Хикотенга все беседовали с Кортесом, а поскольку старый Хикотенга был слеп, он рукою ощупывал Кортеса — голову, бороду, лицо и все тело. Что до женщин, Кортес ответил, что и он, и все мы весьма благодарны и со временем постараемся отплатить добрыми делами. При сем присутствовал падре де ла Мерсед, и Кортес ему сказал: «Сеньор падре, думается мне, сейчас самое время попытаться уговорить этих касиков отказаться от их идолов и от жертвоприношений, они, думаю, сделают все, что мы прикажем, потому что очень уж боятся мексиканцев». И монах сказал: «Вы правы, сеньор, но лучше подождем, пока они приведут своих дочерей, тогда будет повод заговорить об этом — ваша милость сделаете вид, будто не желаете принять девиц, пока их отцы не пообещают отказаться от жертвоприношений. Ежели это подействует, тем лучше, ежели нет, поступим так, как велит долг». Так и отложили до следующего дня.

Глава LXX

о том, как касики привели своих дочерей в дар Кортесу и всем нам

На другой день те же старейшины-касики привели пятерых красивых юных девиц — хотя и индеанки, были они хороши собою и богато одеты, и при каждой девице была еще одна молодая индеанка для услуг, и все они были дочерьми касиков. И Хикотенга сказал Кортесу: «Малинче, вот эта — моя дочь, она не была замужем, она девица, и ты возьми ее себе». Девушка подала Кортесу руку, а остальных он должен был раздать своим капитанам.

Кортес поблагодарил и с любезным выражением лица сказал, что он девиц принимает и будет их считать своими, но пока пусть остаются под опекой своих родителей. Тогда касики спросили, по какой причине мы их не берем теперь же. Кортес ответил, что сперва он хочет сделать то, что велит наш Господь Бог, в коего мы веруем и коему поклоняемся, и ради чего его послал сюда король, наш повелитель, — убедить их отказаться от идолов и перестать приносить в жертву и убивать людей, ниже творить иные гнусные дела, какие у них в обычае, но уверовать в то, во что веруем мы, в единого истинного Бога. И еще он рассказал им многое касательно нашей святой веры, и речи его, бесспорно, были объяснены наилучшим образом, ибо донья Марина и Агилар, наши толмачи, уже поднаторели в этих материях и переводили превосходно. Потом касикам показали изображение Богоматери с Божественным ее Сыном на руках. И сказали им: ежели они хотят быть нашими братьями, заключить с нами истинную дружбу и чтобы мы с наилучшими чувствами взяли себе их дочерей и, как они говорят, сделали их своими женами, то пусть немедля отрекутся от своих нечестивых идолов и уверуют и поклоняются нашему Господу Богу, в коего мы веруем и кому поклоняемся, и тогда они увидят, как им будет хорошо, — им не только будет даровано здоровье и благоприятная для урожая погода, но и все дела их пойдут успешно, а когда они умрут, их души вознесутся на небо, чтобы наслаждаться там вечным блаженством, а ежели они будут и далее совершать жертвоприношения, как сейчас делают, своим идолам, которые на самом-то деле дьяволы, те утащат их в преисподнюю, где им придется вечно гореть в жарком пламени.

На все эти рассуждения они ответили вот что: «Малинче, мы тебя понимаем и поняли уже давно и охотно верим, что этот ваш Бог и эта великая госпожа очень хорошие. Но посуди сам, ты ведь только недавно пришел к нам. Со временем мы поймем гораздо яснее, в чем добро. Как ты хочешь, чтобы мы оставили наших теулов, которых наши предки с давних пор почитали богами, поклонялись им и приносили жертвы? Ежели бы мы, старики, в угоду тебе и захотели бы это сделать, что скажут все наши жрецы, и все соседи, и юноши, и девушки нашей провинции? Они же восстанут против нас. Тем паче что жрецы уже спрашивали главного нашего теула, и ответ гласил, что мы не должны отказываться от человеческих жертвоприношений и от всего, что делали раньше. Иначе теулы уничтожат всю нашу провинцию голодом, мором и войнами». Вот так сказали они и прибавили, чтобы мы более не трудились говорить об этом предмете, ибо они от жертвоприношений не откажутся, хотя бы их убили.

Услышав таковой ответ и оценив их правдивость и бесстрашие, падре де ла Мерсед, человек разумный и ученый богослов, сказал: «Сеньор, пусть ваша милость больше на этом не настаивает, ибо негоже делать их христианами насильно, и я бы не хотел повторить даже то, что мы совершили в Семпоальяне, сбросив идолов, пока они не постигнут нашу святую веру. Что толку забрать сейчас их идолов из одного капища или кумирни, ежели они тотчас перенесут их в другие? Лучше, чтобы они постепенно усваивали наши поучения насчет праведной и благой жизни, дабы впредь наши добрые советы пошли им впрок». С тем же обратились к Кортесу трое наших кабальеро, а именно Педро де Альварадо, Хуан Веласкес де Леон и Франсиско де Луго, и сказали: «Очень правильно говорит падре, и вашей милости лучше ограничиться тем, что было сказано, и более не тревожить касиков этим предметом». Так и поступили.

Единственное, о чем мы их настоятельно попросили, — это побыстрее освободить одну кумирню, стоявшую поблизости и недавно сооруженную, убрать оттуда идолов и побелить стены и все вычистить, дабы мы поставили там распятие и изображение Пресвятой Девы. Это они исполнили незамедлительно, и в бывшей кумирне была отслужена месса и окрещены те пятеро девиц.

Дочь слепого Хикотенги была наречена доньей Луисой, и Кортес взял ее за руку и дал ее в жены Педро де Альварадо и сказал Хикотенге, что человек, которому он отдает девицу, это его брат и его капитан, и пусть Хикотенга будет спокоен, с дочерью его будут обходиться очень хорошо; и Хикотенга выслушал это с удовольствием. Дочь, или племянницу, Масеэскаси нарекли доньей Эльвирой, она была красива, и, кажется мне, ее дали Хуану Веласкесу де Леону. Остальные тоже получили христианские имена, и все — титул доньи, и Кортес отдал их Гонсало де Сандовалю, Кристобалю де Олиду и Алонсо де Авиле.

Совершив все это, девицам объяснили, зачем они должны осенять себя дважды крестным знамением, — чтобы отпугивать идолов и, где бы мы ни сидели или ни спали, эта нечисть нас не трогала. И все были очень довольны.

Глава LXXI

о том, как Кортес расспрашивал Масеэскаси и Хикатенгу про Мехико

Затем Кортес уединился с обоими старшими касиками и стал их расспрашивать подробно про Мехико, и Хикотенга как более разумный и знатный взялся ему отвечать, а время от времени ему помогал Масеэскаси, он тоже был знатной особой.

Хикотенга сказал, что у Моктесумы великое множество воинов, и, задумав захватить большой город и напасть на какую-либо провинцию, он может выставить полтораста тысяч человек, и он, мол, это знает по своему опыту многих войн и всяческих стычек, каковые между ними ведутся уже более ста лет. И Кортес тогда спросил: «Но ежели он посылал против вас столько ратных людей, как вы говорите, как же им не удалось вас покорить?» Они отвечали, что, хотя им иной раз наносили поражение, и убивали многих, и уводили их подданных, чтобы принести в жертву, однако у их противника оставалось на поле множество убитых, да и пленных они брали, и как враги ни старались подкрасться тайком, это им не удавалось, и тласкальцы, узнав о приближении врага, защищались и сами нападали. И, мол, все провинции и селения, которые Моктесума ограбил и подчинил своей власти, сильно ропщут на мексиканцев и, когда те насильно заставляют их идти воевать, сражаются неохотно и сами предупреждают тласкальцев, почему им и удается отстаивать свои земли, но более всего бед, причем постоянно, причиняет им большой город, находящийся отсюда в одном дне пути и называющийся Чолула, — живут там бесстыжие предатели, и Моктесума тайно размещает у них свои отряды, а поскольку это совсем близко, те совершают ночные набеги.

Масеэскаси еще сказал, что Моктесума во всех провинциях держит многолюдные гарнизоны, не считая тех воинов, которых посылает из своей столицы, и что все провинции платят ему дань — золото и серебро, перья, самоцветы и одежду из хлопка, дают мужчин и женщин в услужение и для жертвоприношений, и он, мол, такой могущественный владыка, что имеет все, чего пожелает, и дворцы, в коих он живет, полны сокровищ и драгоценных камней и чальчиуисов, которые он награбил и силой отнял у тех, кто добровольно не отдает, и все богатства сего края принадлежат ему. Затем они поведали, какая роскошь царит в его дворцах, но, ежели мне все это пересказывать, конца не будет. И еще рассказали, что у него много женщин и на некоторых он женится — обо всем поведали.

Дальше пошла речь о том, какая могучая крепостная стена окружает его город, и какое там озеро, и какова глубина воды, и где расположены дороги, по которым можно войти в город, и на каждой дороге есть деревянные мосты, и под мостом течет вода и выходит наружу через отверстие, имеющееся в каждом мосте, и ежели они разберут любой из мостов, то отрежут врагу путь к отступлению, причем и в город ему не проникнуть, а большая часть города находится на острове посреди озера, и из дома в дом не пройти, разве что по подъемному мосту или же в каноэ, и у всех домов кровли плоские и окаймлены как бы оградой, и оттуда можно вести бой; и о том, что город берет пресную воду из источника, называемого Чапультепек, отстоящего от города на поллиги, и вода эта проведена в некоторые здания и собирается в бассейне, откуда ее развозят в каноэ и продают на улицах.

Затем они рассказали об оружии мексиканцев, и было оно такое: дротики с двумя зубцами, которые мечут вроде бы пращой, пробивающие любые доспехи, и еще у них множество метких стрелков из лука и копейщиков, у которых на копьях кремневые ножи длиною в морскую сажень, более острые, чем наваха; есть у них и щиты и нагрудники из хлопка, пращники стреляют круглыми камнями, есть также отличные, очень длинные копья и обоюдоострые мечи. И они принесли нам нарисованные на больших холстах из агавы картины сражений, что у них бывали, где было видно, как они воюют.

Однако наш капитан и все мы уже раньше знали то, о чем рассказывали касики, и Кортес замял этот разговор, переведя его в более глубокое русло, — как, мол, начали они заселять эту землю и из каких мест пришли, почему не ладят и враждуют с мексиканцами, когда их земли так близко соседствуют. Ответ гласил: они, мол, слышали от своих предков, что в давние времена жили среди них мужчины и женщины очень большого роста и широкой кости, но чрезвычайно злобные и жестокие, с ними шла борьба и многие были перебиты, а те, что остались, повымирали. А дабы мы убедились, какие это были могучие и рослые люди, касики принесли нам показать кость ноги, и она действительно была большущая, длиною как человек среднего роста, и кость эта была берцовая — от колена до бедра. Я приставил ее к себе, и она оказалась вровень со мною, а рост у меня средний. И они принесли еще кости, вроде той первой, однако эти были уже попорченные и изъеденные временем. Дивясь величине этих огромных берцовых костей, мы поверили, что и впрямь в этом краю некогда жили великаны. Наш капитан Кортес сказал, что было бы неплохо послать эту большую кость в Кастилию, дабы ее увидел Его Величество, что мы и сделали, отправив ее с первыми же поехавшими туда прокурадорами.

И еще сказали касики: они, мол, от своих предков знают, что идол, которого у них очень почитают, напророчил, что со стороны, где восходит солнце, из дальних краев к ним придут люди, которые их покорят и будут над ними властвовать; и ежели эти люди мы, то им это будет приятно, раз мы такие сильные и доблестные воины. Когда они вели переговоры о мире, им, мол, вспомнилось предсказание идолов, и посему они отдали нам своих дочерей, дабы иметь такую родню, которая будет их защищать от мексиканцев.

Их рассказ поверг нас в величайшее изумление — неужели это правда, говорили мы друг другу. Капитан наш Кортес в ответ сказал, что мы действительно пришли со стороны, где восходит солнце, и король наш повелитель и послал нас сюда затем, чтобы мы сделали их своими братьями, ибо он о них знает, и мы молим Бога, чтобы, по его соизволению, они через наше заступничество обрели спасение. И все мы сказали «аминь».

Я хотел было с этим покончить, но должен еще остановиться на одном происшествии, которое у нас там случилось: в бытность нашу в Тласкале вулкан, находящийся возле Уэксосинго, извергал более сильное пламя, чем обычно, чему наш капитан Кортес и все мы, ничего подобного еще не видевшие, немало дивились.

Одного из наших капитанов по имени Диего де Ордас разобрала охота пойти поближе, посмотреть, что это такое, он спросил у Кортеса дозволения подняться на вулкан, и ему было дано не то что дозволение, но даже приказ. С собою он взял двух наших солдат и нескольких знатных индейцев из Уэксосинго, и индейцы, которые шли с ним, все стращали его, говоря, что, когда он пройдет половину пути до Попокатепетля — так назывался вулкан, — ему невмоготу станет от сотрясения земли, от огня, и камней, и пепла, извергающихся из вулкана, и что сами они не отважатся подняться выше места, где у них стоят несколько капищ с идолами, именующимися идолами Попокатепетля.

И все же Диего де Ордас с двумя товарищами прошел весь путь до вершины, а индейцы, сопровождавшие его, остались ниже, ибо не решались идти далее. Как потом рассказывали Ордас и солдаты, когда они поднимались, вулкан начал извергать еще более сильные снопы огня и обгоревшие, легкие камни и тучи пепла, и им пришлось остановиться — целый час они не могли сделать ни шага вперед, пока не увидели, что вспышки огня стали слабее и пепел и дым тоже вылетают не так густо, и тогда они поднялись до самого кратера, а это правильно очерченное круглое отверстие шириною в четверть лиги, и оттуда с вершины виден большой город Мехико, и все тамошнее озеро, и селения, расположенные окрест. Отстоит же этот вулкан от Мехико на двенадцать или тринадцать лиг.

Рассмотрев все хорошенько, Ордас вне себя от радости и восхищения, что увидел Мехико и прилегающие селения, возвратился в Тласкалу со своими спутниками, и индейцы Уэксосинго и Тласкалы дивились их дерзостной отваге. Когда ж они стали рассказывать Кортесу и всем нам об увиденном, мы, тогда еще не видавшие и не слыхавшие ничего подобного, — не то что ныне, когда мы уже знаем, что это такое, и когда на вершину, к кратеру, уже поднимались многие испанцы и даже францисканские монахи, — слушали с изумлением. И когда Диего де Ордас возвратился в Кастилию, он попросил у Его Величества, чтобы этот вулкан изобразили в его гербе, каковым и может похвалиться ныне его племянник, живущий в Пуэбло.

С той поры за все время, что мы там пробыли, нам уже не пришлось видеть столько огня, слышать такой грохот, как вначале, и даже несколько лет вулкан вообще не извергался, до 1539 года, когда из него опять поднялся огонь и полетели камни да пепел.

В городе Тласкала мы увидели деревянные строения с решетчатыми стояками и множеством заточенных там индейцев и индеанок, которых там держали и откармливали, пока не потолстеют, чтобы их есть и приносить в жертву. Мы эти тюрьмы разломали и снесли, а узников выпустили на свободу, но бедняги индейцы, не решаясь никуда уйти, оставались с нами, и это спасло им жизнь.

Отныне и впредь в каждом селении, куда мы входили, наш капитан первым делом приказывал ломать подобные тюрьмы и выпускать узников, а таковые были почти повсюду. Когда Кортес и все мы впервые узнали про столь жестокий обычай, наш капитан сильно осерчал на касиков Тласкалы и в гневе стал им выговаривать, и они пообещали, что отныне и впредь не будут убивать и не будут есть индейцев. Но скажу вам, что проку от этих обещаний было немного, — стоило нам отвернуться, индейцы продолжали свои зверства.

Глава LXXII

о том, как капитан Эрнан Кортес совместно со всеми нашими капитанами и солдатами решил идти в Мехико

Видя, что мы живем в Тласкале в праздности уже семнадцать дней и только слушаем рассказы о богатствах Моктесумы и его процветающего города, наш капитан созвал на совет всех остальных капитанов и солдат, на котором испросил их согласия идти дальше, и было решено вскорости выступить. На сей предмет, правда, было в нашем лагере немало пересудов и споров, некоторые солдаты говорили, что слишком, мол, опасно нам идти и забираться в укрепленный город, когда нас так мало, и напоминали об огромной рати Моктесумы. Кортес же возражал, что теперь мы уже не можем поступить иначе, ибо все время нашей целью и заветом было встретиться с Моктесумой, и все прочие мнения тут излишни. Видя, что он так решительно это говорит, и убедившись, что большинство нас, солдат, исполнены желания помочь Кортесу и сказать: «Вперед, в добрый час!» — сомневающиеся смирились и больше возражений не высказывали. А заводили такие речи об опасностях похода те из нас, у кого на Кубе были поместья, меж тем как я и другие неимущие солдаты безоговорочно препоручили свои души Господу, их создавшему, а тела готовили принять раны и труды вплоть до смерти на службе у нашего Господа Бога и Его Величества.

Хикотенга и Масеэскаси, владыки Тласкалы, видя, что мы хотим идти в Мехико, огорчались в душе и, не отлучаясь от Кортеса, постоянно твердили ему, чтобы он не думал идти этой дорогой и ни в коем случае не доверял Моктесуме, ни другим мексиканцам, не полагался на их почтительные речи, ни на смиренные, полные учтивости словеса, не судил по присланным многим дарам или предложениям, ибо все это сплошное коварство, и мексиканцы сумеют в одночасье отнять у него все, что дарили, и чтобы он и ночью и днем остерегался, ибо они в Тласкале понимают, что, когда мы забудем об осторожности, тут-то на нас и нападут, и ежели нам придется с мексиканцами сражаться, то они просят убивать всех подряд, кого только сможем: юношу, чтобы не взялся за оружие, старика, чтобы не давал советов, и много других предупреждений выслушал от них Кортес.

В конце концов он сказал, что благодарит за добрые советы, и был с ними весьма любезен — не поскупился на посулы и на подарки Хикотенге-старому, Масеэскаси и остальным касикам, отдал им большую часть тонких тканей, подаренных Моктесумой, и сказал, что было бы хорошо, ежели бы они заключили с мексиканцами мир и установили дружбу и могли бы тогда получать соль, хлопок и другие товары.

Хикотенга отвечал, что от мира будет мало толку, ибо вражда укоренилась прочно в их сердцах и нрав у мексиканцев такой, что они под предлогом мира будут причинять им еще больший вред, ибо они никогда не исполняют того, что обещают, и пусть Кортес не трудится склонить их к миру, они, напротив, снова и снова повторяют ему, чтобы он сугубо остерегался оказаться во власти таких дурных людей.

Обсуждая, какой дорогой мы пойдем в Мехико, послы Моктесумы, находившиеся у нас и взявшиеся быть проводниками, уверяли, что самая лучшая и ровная дорога — это через город Чолула, где живут подданные великого Моктесумы и где нам окажут любые услуги; все мы подумали и решили, что и впрямь нам лучше идти через этот город.

Когда касики Тласкалы услышали, что мы хотим идти по дороге, которую нам советуют мексиканцы, они закручинились и стали снова убеждать, чтобы в любом случае мы шли через Уэксосинго, где живут их родственники и наши друзья, а не через Чолулу, ибо в Чолуле Моктесума всегда плетет свои тайные козни.

Но что они ни говорили, как ни убеждали не идти через тот город, наш капитан, по нашему здраво обсужденному совету, решил идти через Чолулу: во-первых, потому, что, по словам всех, то был большой город со многими башнями, с высокими огромными храмами, расположенный на красивой равнине, и издали он, право же, походил в ту пору на наш Вальядолид в Старой Кастилии; и, во-вторых, потому, что он находился поблизости от больших селений, и там было изобилие всяческого продовольствия, и до наших друзей в Тласкале оттуда рукой подать; намерением Кортеса было оставаться там до тех пор, пока не придумаем, как попасть в Мехико, не вступая в бой, ибо огромное войско мексиканцев внушало нам опасения, и ежели Господь Бог не помог бы нам своей божественной дланью и милосердием своим, никогда нас не оставлявшим и придававшим нам силы, туда войти не удалось бы.

Итак, после многих обсуждений и совещаний, решили, что путь наш должен пролегать через Чолулу. Кортес приказал, чтобы туда отправились наши посланцы и сказали тамошним жителям, что вот они, находясь так близко от нас, не шлют никого проведать нас и выразить почтение послам столь великого короля и повелителя, пославшего нас принести им спасение, и что он, Кортес, просит всех касиков и жрецов этого города не медля явиться к нему в гости и принести обет покорности нашему королю и повелителю, иначе он будет считать, что они питают дурные замыслы.

(Перевод Е.М. Лысенко)

Эрнан Кортес. Второе послание-реляция императору Карлу V, писанное в Сегура-де-ла-Фронтера 30 октября 1520 года (фрагмент)

Отправлено Его Священному Величеству, государю императору нашему, генерал-капитаном Новой Испании Эрнаном доном Кортесом, в каковом он сообщает о землях и бессчетных провинциях, недавно открытых им на Юкатане в году девятнадцатом и подчиненных им королевской короне Его Величества. В особенности же он делает описание огромной и богатейшей провинции, называемой Кулуа[118], в коей имеются весьма большие города, и великолепные здания, и величайшие богатства и где процветает торговля, и среди тех городов самый удивительный и богатый зовется Теночтитлан, каковой с невиданным искусством сооружен на большом озере; и города того и провинции король и могущественнейший властитель именуется Моктесума; и приключились там с капитаном и его испанцами ужаснейшие беды. Он в подробности описывает обширнейшие владения упомянутого Моктесумы, обряды и церемонии индейцев и как они едят и пьют.

Величайший, могущественнейший и благочестивейший государь, непобедимый император и наш повелитель!

В предыдущей реляции, светлейший государь, я рассказал о том, какие до сей поры города и селения подчинились Вашему Величеству и были мною для Вашего Величества покорены и завоеваны. Также рассказал о том, что дошли до меня слухи о великом правителе по имени Моктесума, о коем мне рассказывали уроженцы здешнего края, и правитель оный, по их словам, проживал — переводя их обозначения в наши меры — на расстоянии в девяносто или сто лиг от побережья и гавани, в коей я высадился{144}. И еще упоминал я о том, что, уповая на величие Божие и укрепленный именем Вашего Величества, собираюсь отправиться на встречу с ним, где бы он ни находился, и даже, вспоминается, я пообещал в том, что касалось сего правителя, много больше, нежели было в моих силах, ибо заверил Ваше Величество, что либо возьму его в плен, либо убью, либо сделаю подданным королевской короны Вашего Величества.

С сим намерением и желанием я шестнадцатого августа выступил из города Семпоальян, каковой я назвал Севильей, с пятнадцатью конными и тремястами пешими воинами, вооруженными как то было в моих возможностях и позволяли место и время, а в Вилья-де-ла-Вера-Крус оставил полтораста человек с двумя верховыми и почти завершенную крепость; всю провинцию Семпоальян и прилегающие к селению Вера-Крус горные местности, в коих имеется около пятидесяти тысяч воинов да полсотни селений и крепостей, я оставил в весьма миролюбивом и дружеском настроении как надежных и верных подданных Вашего Величества, коими они стали с недавних пор и пребывают ныне, ибо прежде они были данниками оного правителя Моктесумы и, как мне сообщили, их подчинили насильно и не очень давно. И, узнав от меня о Вашем Величестве и великом королевском могуществе, они объявили, что желают быть подданными Вашего Величества и моими друзьями и просят меня защитить их от оного великого правителя, который насильно и тирански их держит в своей власти и отбирает у них детей, дабы убивать их и приносить и жертву своим идолам. И еще много других жалоб высказали они на него, и по сей причине стали и пребывают ныне весьма верными и преданными слугами Вашего Величества и, полагаю, таковыми пребудут и впредь, чтобы не страдать от тиранства Моктесумы, а от меня они всегда видят доброе обхождение и покровительство. И для большей безопасности оставшихся в Вера-Крус я взял с собою заложниками нескольких знатных тамошних индейцев с их прислугой, которая мне в пути весьма оказалась полезна.

И, насколько мне помнится, я в первой реляции, кажется, писал Вашему Величеству, что некоторые люди, вступившие в мой отряд, были слугами и друзьями Диего Веласкеса, и им было не по душе то, что я делал, служа Вашему Величеству, и кое-кто из них даже пытался взбунтоваться и уйти от меня, особенно же четверо испанцев, а именно: Хуан Эскудеро, и лоцман Диего Серменьо, и другой лоцман, Гонсало де Унгриа, и Алонсо Пеньяте, каковые, по их добровольному признанию, решили было захватить стоявшую в гавани бригантину с запасом хлеба и солонины, убить ее капитана и отправиться на остров Фернандина[119], дабы известить Диего Веласкеса о том, что я, мол, посылаю судно, которое мною Вашему Величеству отправлено, и о том, что оно везет, и каким путем упомянутое судно идет, дабы оный Диего Веласкес выслал сторожевые суда для его захвата, и он, узнав все это, так и поступил — как мне стало известно, он выслал в погоню за упомянутым судном каравеллу, и ежели бы оно не успело ускользнуть, его бы захватили. И еще признались они, что были и другие, желавшие вот так же известить Диего Веласкеса; получив признания сих преступников, я их покарал согласно велениям правосудия и тому, что счел необходимым ради нашего служения Вашему Величеству.

И кроме тех, кто, будучи слугами и друзьями Диего Веласкеса, пожелали покинуть сию землю, были и другие, кто, видя, сколь она обширна и многолюдна и сколь малочисленны мы, испанцы, имели такое же намерение и надеялись, коль я оставлю там корабли, сбежать на них; и когда бы все, лелеявшие такие планы, сбежали, я остался бы почти совсем один, что помешало бы великой службе, совершаемой для Господа и Вашего Величества в сем краю; посему я решил под предлогом, что суда стали негодны для плавания, потопить их у берега, вследствие чего все, кто желали сбежать, лишились этой надежды. А я мог следовать дальше уверенно и не опасаться, что, едва повернусь спиною к селению, люди, коих я там оставлю, меня покинут.

Через восемь или десять дней после того, как суда были потоплены и я выступил в поход из Вера-Крус к городу Семпоальяну, находящемуся в четырех лигах, дабы оттуда продолжить намеченный путь, меня известили из Вера-Крус, что у ее берегов появились четыре корабля и что капитан, которого я там оставил, вышел им навстречу на шлюпке, и те люди сказали ему, что они посланы Франсиско де Гараем, наместником и губернатором острова Ямайка, и пришли сюда открывать новые земли; на что капитан им поведал, что я от имени Вашего Величества заселил эту землю и основал тут селение на расстоянии одной лиги от места, где находятся оные корабли, и предложил тем людям присоединиться к нашим, и тогда, мол, он сообщит мне об их прибытии, и, ежели у них будет в чем нужда, они смогут здесь сделать запасы и что он, капитан, готов провести их на своей шлюпке в гавань и указать, где она находится. На это они ответили, что гавань они и сами видели, ибо прошли мимо нее, и что они согласны сделать так, как он предлагает; и тогда он возвратился на своей шлюпке, но корабли за ним не последовали и не вошли в гавань, а продолжали идти вдоль берега, и было неизвестно, каковы их намерения, ибо в гавань они так и не вошли.

Услыхав такую весть, переданную мне капитаном, я тотчас направился в Вера-Крус и там узнал, что упомянутые корабли бросили якорь в трех лигах от нашего селения и что ни один человек не вышел на сушу. И тогда я с несколькими нашими людьми пошел по берегу, дабы побеседовать с ними, и, не дойдя до кораблей примерно одну лигу, мы повстречали трех человек, один из которых сказал, что он писец, а двух других ведет с собою, дабы они были свидетелями при официальном уведомлении, ибо его капитан приказал вручить мне грамоту, которую оный писец имел при себе, с уведомлением о том, что эту землю открыл он и намерен ее заселить. Посему он, мол, предлагает мне установить с ним границу, ибо его земля должна начинаться в пяти лигах оттуда по берегу, за Наутекалем, городом, отстоящим на двенадцать лиг от селения, ныне называемого Альмерия; на что я сказал — пусть его капитан придет ко мне, и, когда он приведет свои корабли в гавань Вера-Крус, мы там побеседуем и выясним цель их приезда, и, ежели его корабли и люди в чем нуждаются, я окажу посильную помощь, и, поскольку он утверждает, что служит Вашему Величеству, я также не имею иных помыслов, как служить вашему священному престолу, и полагаю, что помощь ему и будет таковой службой.

Они ответили, что ни капитан, ни кто-либо другой из их людей ни в коем случае не сойдет на сушу и не придет ко мне, — и тут я предположил, что они, верно, причинили в сем краю какое-то зло, ежели опасаются явиться ко мне, и, поскольку было уже темно, я спрятался невдалеке от морского берега, напротив того места, где стояли на якоре корабли, и оставался в сем укрытии почти до полудня следующего дня, полагая, что либо капитан, либо лоцман сойдут на сушу, и надеясь от них узнать, что такого они натворили или в каких местах побывали, и, ежели они совершили на этой земле что-то дурное, собирался о том известить Ваше Священное Величество; однако с кораблей не сошли ни они, ни кто-либо другой. Видя, что никто не появляется, я приказал снять одежду с тех, что пришли передать мне их требования, и велел ее надеть испанцам моего отряда, после чего послал их на берег, чтобы они покричали людям на кораблях. Их увидели, и к берегу направилась шлюпка, в которой сидело человек десять или двенадцать с арбалетами и аркебузами, а мои испанцы, призывавшие их с берега, тогда отошли вглубь и укрылись в прибрежном кустарнике, словно бы желая спрятаться в тень; тут из шлюпки выскочили четверо, два арбалетчика и два аркебузира, и они тотчас были окружены моими людьми, бывшими на берегу, и взяты в плен. Один из них оказался капитаном корабля, который прежде пытался выстрелом из аркебуза убить капитана, оставленного мною в Вера-Крус, да только Господь не попустил, и фитиль у него не загорелся.

Оставшиеся в шлюпке отошли от берега, и прежде чем они достигли кораблей, там уже подняли паруса и двинулись прочь, не дожидаясь и не желая что-либо сообщить о себе, но от взятых мною в плен я узнал, что их корабли дошли до реки, протекающей в тридцати лигах от Альмерии, и что туземцы им оказали дружеский прием и в обмен на безделушки дали съестного, и что они там видели на индейцах золотые украшения, хотя и не очень много, и что им удалось выменять золота весом почти три тысячи кастельяно, а что больше они на сушу не выходили, хотя и видели селения на берегу реки, да так близко, что с кораблей можно было хорошо все разглядеть. И что там не было строений из камня, но все дома были из соломы, только полы в них были немного приподняты; все это я потом узнал более подробно от великого правителя Моктесумы и от здешних толмачей, что были при нем, каковых, а также одного индейца, привезенного с той реки на оных кораблях и тоже взятых мною в плен, я отправил с другими посланцами Моктесумы, дабы они переговорили с владетелем той реки, Пануко, и склонили его служить Вашему Величеству. И он прислал с ними ко мне некоего знатного индейца и даже, как тот уверял, правителя города, каковой передал мне от его имени одежду, драгоценные камни и перья и сказал, что он и все люди в его владеньях с превеликой радостью станут подданными Вашего Величества и моими друзьями. Я же взамен дал им вещицы, привезенные из Испании, чему они были весьма довольны, настолько, что, когда увидели другие корабли Франсиско де Гарая, о коих я в дальнейшем расскажу Вашему Величеству, то оный Пануко прислал мне известие, что те корабли находятся на другой реке, удаленной отсюда на пять или шесть дней пути, и что он послал разузнать, не моего ли племени люди, на них приплывшие, и ежели так, то индейцы предоставят все, что им понадобится, и что они уже привели туда женщин и принесли кур и прочее съестное.

По землям и владениям Семпоальяна я, Великий государь, шел три дня, и повсюду здешние жители очень хорошо встречали нас и принимали, и на четвертый день я вошел в провинцию, именуемую Сиенчималем, где находится селение, весьма укрепленное и расположенное в недоступном месте, на крутом склоне горы, и проникнуть туда можно по высеченным в скале ступеням, где могут пройти только пешие, да и то с великим трудом, ежели здешние жители вздумают преградить им путь. На равнине внизу расположено много деревень и усадеб, где живут по пятьсот, и по триста, и по двести земледельцев, которые могут выставить пять-шесть тысяч воинов, и все это — владения оного Моктесумы. И там меня встретили очень хорошо, и любезно снабдили припасами, необходимыми для дальнейшего пути, и сказали мне, что они знают, что я иду повидать Моктесуму, и просили не сомневаться, что он мой друг и прислал им приказ непременно оказать мне гостеприимство, ибо такова его воля; и в отплату за превосходный прием я сказал, что Вашему Величеству известно об их государе и я послан его повидать и иду лишь затем, чтобы с ним встретиться. Затем я прошел через перевал на границе этой провинции, который мы нарекли перевалом Ном-бре-де-Дьос[120], ибо он был первый, пройденный нами в этом краю, причем он столь высоко расположен и труден для путников, что в Испании такого не найдется, но мы прошли его спокойно и без помех, а при спуске с оного перевала увидели усадьбы другого селения-крепости, называемого Сейкснакан, которое также принадлежало Моктесуме и где нас встретили не менее радушно, чем жители Сиенчималема, и поведали нам о благосклонности Моктесумы то же самое, что говорили те, и я их также отблагодарил.

Оттуда я шел три дня по земле пустынной и непригодной для обитания по причине бесплодия, и отсутствия воды, и чрезвычайного холода — одному Богу известно, сколько натерпелись мои люди от жажды и голода, особенно когда попали под ливень и град, обрушившиеся на нас в той пустыне; я опасался, что многие у меня умрут от холода, и действительно, умерло несколько индейцев с острова Фернандина, которые были плохо одеты. После этих трех дней пути мы одолели другой перевал, уже не столь трудный, как первый, и на самой высокой его точке стояла небольшая башенка, похожая на придорожное распятие, а в ней какие-то идолы, и вокруг башни лежало множество срубленных деревьев, на тысячу повозок с лихвой, уложенных весьма аккуратно, в честь чего мы назвали этот перевал Пуэрто-де-Ленья[121]; спустившись же с этого перевала посреди очень высоких скал, мы вышли в долину, густо населенную, и, по всей видимости, людьми бедными. Пройдя две лиги среди селений и нигде не задерживаясь, мы достигли более ровного места, где, по-видимому, проживал владыка той долины, — у него были самые добротные, самые красивые дома из всех, какие мы повидали в этом краю, все из отесанного камня, с виду совершенно нового, и в домах много огромных красивых зал и нарядно украшенных покоев. Эта долина и селение называются Кальтанми. И владетель здешний, и его люди встретили нас весьма радушно и разместили в своих домах.

Обратясь к хозяину от имени Вашего Величества и изъяснив причину моего прихода в эти края, я спросил, состоит ли он подданным Моктесумы или же какого-либо другого властелина, на что он, как бы изумленный моим вопросом, ответил, что нет такого человека, кто не был бы подданным Моктесумы, подразумевая сим, что Моктесума — владыка мира. Я же стал ему рассказывать о могуществе Вашего Величества и о многих весьма могучих государях поважнее Моктесумы, состоящих подданными Вашего Величества и даже почитающих сие великой честью, и что так же должны ими стать Моктесума и все жители здешних мест, и что я предлагаю и ему признать себя подданным Вашего Величества, ибо это доставит ему великую честь и покровительство, а в противном случае, ежели он не захочет покориться, то будет наказан. И, дабы он поверил в то, что я имею власть принять его в королевские слуги, я попросил дать мне золота для вручения Вашему Величеству, на что он ответил — дескать, золото у него есть, однако дать его он не хочет, пока не имеет на то приказа Моктесумы, а ежели Моктесума прикажет, то и золото, и он сам, и все, чем он владеет, будет в моем распоряжении. Не желая его смущать и чем-либо выдать мои намерения и цель пути, я притворился, что во всем с ним согласен, и сказал, что Моктесума вскорости пришлет ему приказ дать мне золото и прочее, что понадобится.

Вскоре пришли повидать меня другие два владетеля земель той долины; владения одного были в четырех лигах книзу, другого — в двух лигах выше; они дали мне несколько золотых ожерелий небольшого веса и ценности да мне семь или восемь рабынь; пробыв там четыре или пять дней, я оттуда ушел, оставив их весьма довольными, и переселился к другому владетелю, тому, который, как я сказал, жил выше в двух лигах в гору, и звали его Истакмаститан. Владения этого вождя простираются на три или четыре лиги по густо заселенной земле, на ровной части долины, вдоль берега небольшой речки, по ней протекающей, и на очень высокой горе стоит дом владетеля, окруженный превосходнейшей крепостной стеною, не уступающей лучшим крепостям в сердце Испании, с могучими стенами, бойницами и подземельями. И на вершине этой горы расположено селение с пятью или шестью тысячами жителей, стоят хорошие дома и живут люди побогаче, нежели внизу, в долине. Здесь меня также встретили очень радушно, и этот владетель также сказал, что он подданный Моктесумы, и я здесь пробыл еще три дня для того, чтобы люди мои оправились после трудов, кои претерпели, идя по пустыне, и еще потому, что ждал четырех посланных мною жителей Семпоальяна, состоявших в моем отряде, коих я отправил из Кальтанми в весьма обширную провинцию, именуемую Тласкальтека[122], — мне объяснили, что она расположена очень близко, как оно и оказалось; и еще меня уверяли семпоальянцы, что жители оной провинции — их друзья и заклятые враги Моктесумы и им, семпоальянцам, хотелось бы, чтобы я вступил с теми в союз, ибо там много сильных воинов; и еще они сказали, что земли той провинции окружены со всех сторон владеньями Моктесумы и жители ее ведут с ним непрестанные войны и наверняка будут мне рады и помогут, ежели оный Моктесума не пожелает со мною поладить.

Упомянутые посланцы за то время, что я пробыл в долине, — целых восемь дней, — не вернулись, и я стал спрашивать сопровождавших меня старейшин из Семпоальяна, почему не возвращаются посланцы, и они мне сказали, что это, мол, путь дальний и те не могут вернуться так быстро. Я же, видя, что их возвращения придется долго ждать, и слыша от старейшин из Семпоальяна уверения, что та провинция дружественна и безопасна, сам отправился туда. И при выходе из долины увидел я большую стену, сложенную из камня без раствора{145}, пересекавшую поперек всю долину от одной горы до другой, высотою полтора эстадо[123] и шириной пядей двадцать, и во всю ее длину шел поверху парапет шириною полторы пяди, дабы вести сверху обстрел, и было для прохода всего одно отверстие шириною шагов десять; и в этом проходе один конец стены заходит за другой на манер равелина, шириною сорок шагов, так что идти приходится не напрямик, а с поворотом. На мой вопрос, зачем здесь эта стена, я услышал, что поставили ее потому, что тут граница с провинцией Тласкальтека, где живут враги Моктесумы, и с ними все время идет война. Жители долины попросили меня, раз я иду к Моктесуме, их повелителю, чтобы я не шел через землю их недругов, потому как те могут рассердиться и причинить мне зло, и обещали провести меня по землям, принадлежащим Моктесуме, не выходя из границ его владений, где меня повсюду будут хорошо принимать. А семпоальянцы, напротив, отговаривали меня и убеждали идти через Тласкальтеку; дескать, жители долины уговаривают меня, чтобы я не завязал дружбу с той провинцией, ибо все подданные Моктесумы дурные люди и предатели и хотят завести меня туда, откуда я не смогу выбраться. Но поскольку о семпоальянцах я был лучшего мнения, нежели о жителях долины, я последовал их совету, пошел по дорогам провинции к Тласкальтеке, ведя свой отряд с величайшей осторожностью, — я и еще шесть верховых на пол-лиги опережали остальных, и не потому, что я предвидел то, что потом произошло, но дабы наблюдать за окрестностью и, ежели увижу что подозрительное, иметь время подумать и предупредить свой отряд.

И вот, пройдя четыре лиги, при подъеме на гору, двое верховых, ехавших впереди, увидели кучку индейцев, украшенных перьями, как они обычно наряжаются для боя, с мечами и круглыми щитами; индейцы же, заметив всадников, пустились наутек. В это время подъехал я и приказал окликнуть индейцев — пусть, мол, идут к нам и не боятся; я сам немного подъехал им навстречу, а было их десятка полтора, и вдруг они сплотились и стали метать в нас ножи и призывать других воинов, которые были в долине, причем дрались они отчаянно — убили двух лошадей и ранили еще трех и двух верховых. Тут подоспело целое войско, тысячи четыре или пять индейцев, а ко мне прискакали восемь верховых, не говоря о двух, чьи лошади были убиты, и мы сражались, даже атаковали, в ожидании наших испанцев, поторопить которых послали одного верхового. Повертывая коней то вправо, то влево, мы нанесли индейцам немалый урон, убили человек пятьдесят или шестьдесят, а сами остались невредимы, хотя они сражались с большой отвагой и пылом, но поскольку мы все были на лошадях, то могли безопасно для себя нападать и так же удаляться.

И лишь только они увидели, что подходят наши, то сразу отступили, так как их было мало, и поле боя осталось за нами. После их ухода явились посланцы от владетелей этой провинции, и с ними вернулись двое посланных мною индейцев; посланцы сказали, что оные владетели знать не знали о том, как поступили здешние индейцы, что все это сами здешние общины затеяли, без дозволения вступив в бой, и что они весьма огорчены, и уплатят мне за убитых лошадей, и хотели бы стать моими друзьями, и просят пожаловать к ним, они, мол, будут весьма рады. Я ответил, что благодарю за любезность, и считаю их друзьями, и готов их посетить, как они просят. Ту ночь нам пришлось провести у речки, на расстоянии одной лиги от поля битвы, ибо было уже поздно и люди мои утомились.

Приняв все возможные меры предосторожности, расставив часовых и выслав пеших и конных дозорных, я спокойно дождался рассвета и лишь тогда выступил в путь, соблюдая должную дистанцию между авангардом и остальным войском и отправив разведчиков вперед. И когда мы, уже на восходе солнца, пришли в маленькое селенье, явились еще два моих посланца с плачем и жалобами на то, что их связали, дабы затем убить, но они этой ночью сбежали. А за ними на расстоянии двух бросков камня показалась огромная толпа индейцев, вооруженных до зубов, и с оглушительными криками они устремились к нам, забрасывая нас дубинками и стрелами, я же стал их увещевать через толмачей, коих вел с собою, и в присутствии писца. Но чем больше я их увещевал и призывал к миру, тем яростней они кидались на нас; тогда, видя, что призывы и уговоры не помогают, мы начали изо всех сил обороняться, в пылу сражения они нас завлекли в самую гущу, более ста тысяч воинов окружили нас со всех сторон, и мы бились с ними, а они с нами весь день, и только за час до захода солнца они отошли, причем я, имея лишь полдюжины пушек, и пять или шесть аркебузиров, и сорок арбалетчиков, и тринадцать оставшихся верховых, нанес им большой урон, не потерпев от них никакого, кроме трудов да усталости от битвы и голода. Похоже, что сам Господь сражался за нас, ибо в бою со столь огромной ратью, со столь храбрыми и искусными воинами, применявшими весьма разнообразное оружие, мы остались невредимы.

В ту ночь я устроил привал в стоявшем на холме небольшом капище с идолами, а как рассвело, оставил в этом лагере двести человек и всю нашу артиллерию. И, решив напасть первым, сделал вылазку с верховыми и сотнею пеших и четырьмястами индейцев из Семпоальяна и тремястами на Истакаститана. Прежде чем неприятель успел сплотиться, я сжег пять или шесть селений, примерно по сотне жителей в каждом, взял в плен около четырехсот мужчин и женщин и, отбиваясь, возвратился в лагерь, не понеся никакого урона. На другой день с зарей на наш лагерь обрушилось более ста сорока девяти тысяч индейцев, вся земля вокруг была ими покрыта, и некоторым удалось проникнуть в наш лагерь и завязать рукопашные схватки на ножах с испанцами; тут мы ударили на них, и Господу было угодно нам помочь — в течение четырех часов нам удалось очистить от них лагерь и отразить все атаки, которые они еще пытались совершать. И так мы сражались до полудня, пока они не ретировались.

На другой день еще до рассвета я сделал вылазку в другую сторону, неслышно для них покинув лагерь с верховыми, сотнею пеших и с дружественными нам индейцами, и сжег с десяток селений, в некоторых было более трех тысяч домов, и со мною там воевали только тамошние жители, других воинов, видимо, там не было. И как шли мы под знаменем с крестом и бились за нашу веру и на благо Вашего Священного Величества, Господь даровал нам великую победу — мы перебили множество индейцев, а из наших никто не пострадал. И вскоре после полудня, видя, что к их войску со всех сторон прибавляются новые отряды, мы, удовлетворясь одержанной победой, вернулись в лагерь.

На другой день явились от тамошних вождей послы и сказали, что те желают стать подданными Вашего Величества и моими друзьями и просят простить их прежнее заблуждение. Я ответил, что они поступили дурно, но что я рад быть их другом и простить содеянное. И еще на другой день явилось с полсотни индейцев, сколь могу судить, людей уважаемых среди своих; сказав, что принесли нам еду, они принялись осматривать входы и выходы из лагеря и разглядывать хижины, в которых мы жили. Тут приходят ко мне семпоальянцы и говорят, чтобы я был поосторожней, что индейцы эти плохие люди и пришли шпионить и высматривать, как бы причинить нам вред, и чтобы я не сомневался, мол, пришли они только за этим. Я приказал схватить одного из них так, чтобы другие не заметили, уединился с ним и с толмачом и припугнул, чтобы он сказал правду; тут он сознался, что Синтенгаль — а это был главнокомандующий войском той провинции — стоит за горами, что напротив нашего лагеря, со множеством воинов и готовится той ночью на нас напасть, ибо у них говорят, что днем-то они уже пробовали сразиться с нами, да безуспешно, теперь же хотят попытаться ночью, чтобы их воины не пугались лошадей, выстрелов и мечей, и для того, мол, послали их оглядеть наш лагерь и определить места, откуда сподручней в него проникнуть и поджечь наши соломенные хижины. Тогда я велел схватить еще одного из тех индейцев и его также допросил, и он сказал то же, что первый, и в тех же словах. Взяли еще пять-шесть человек, и все их признания сошлись. Тогда я приказал схватить всех пятьдесят и отрубить им кисти рук и так отослал, дабы передали своему господину, что и ночью, и днем, и когда бы он ни явился, он изведает нашу силу.

Я приказал по мере возможности укрепить наш лагерь и расставил людей на самые, по моему мнению, важные посты; мы были настороже до захода солнца, а когда стало смеркаться, вдоль двух долин начали двигаться к нам войска противника, полагая, что идут неслышно для нас и сумеют нас окружить и приблизиться, дабы осуществить свой план; но я-то был начеку и, заметив их, решил, что было бы слишком опасно позволить им подойти к лагерю, ибо в темноте они, не видя моих приготовлений к битве, будут меньше бояться; также среди испанцев, коль враг будет невидим, возможно, найдутся такие, что струсят; и еще я опасался, как бы нас не подожгли, а ежели бы это случилось, беда была бы великая и никто из наших не уцелел бы; вот я и решил выйти неприятелю навстречу со всеми нашими верховыми, чтобы их устрашить и, внеся сумятицу, не подпустить к лагерю; они же, услыхав, что мы на лошадях скачем во весь опор прямо на них, рассыпались без шума и крика по маисовым полям, коими была покрыта та долина, и кое-кто побросал копья и луки, которые они несли, чтобы на нас напасть, ежели бы им удалось в этот раз с нами схватиться; так они в ту ночь ретировались, и боя мы избежали. После этого я несколько дней не покидал лагерь, разве что для небольших вылазок в окрестности, дабы не подпускать индейцев, которые то и дело приближались к нам, издавая вопли и пытаясь затеять драку.

Когда ж наши воины немного отдохнули, я, после того как первое кольцо охраны доложило, что все тихо, вышел ночью из лагеря с сотнею пеших солдат, с дружественными индейцами и верховыми. Но не прошли мы и лиги, как пятеро лошадей заартачились, никакими силами не удавалось заставить их идти вперед, и я приказал отвести их обратно. Тут все воины моего отряда в один голос стали твердить, что это дурной знак и надобно вернуться, но я решил продолжать намеченный путь, рассудив, что все в руке Божией; и еще до рассвета мы напали на две деревни, где перебили множество индейцев, но жечь их дома не стали, чтобы огонь не заметили в других деревнях, расположенных очень близко. А когда рассвело, я напал на другое селение, да преогромное, — в нем, как потом по моему приказу сосчитали, оказалась более двадцати тысяч домов. Но как я застал их врасплох, то мужчины выбегали безоружные, а женщины и дети высыпали на улицы голые, и тут наши начали их хватать; видя, что сопротивляться бесполезно, ко мне явились старейшины этого селения просить, чтобы мы не причиняли им вреда, — они, мол, хотят быть подданными Вашего Величества и моими друзьями, ибо теперь поняли, сколь сильно заблуждались, не пожелав мне служить, но отныне и впредь я смогу убедиться, как послушно они будут исполнять все, что от имени Вашего Величества я им прикажу, и будут вашими самыми верными подданными. Затем пришли ко мне с миром более четырех тысяч индейцев, повели меня к источнику и устроили там пиршество; так я сумел их замирить и воротился в лагерь, где оставшиеся мои люди были сильно перепуганы, полагая, что со мною что-то приключилось, потому как прошлой ночью вернулись в лагерь наши лошади.

Когда ж они узнали о победе, ниспосланной нам Господом, и о том, как я замирил несколько селений, все возликовали; и тут я могу уверить Ваше Величество, что не было среди нас ни одного человека, кто бы не испытывал страха, зная, что мы так далеко зашли в глубь сей земли и окружены столь великим множеством врагов, не имея надежды на помощь ниоткуда; бывало, я сам своими ушами слышал, как люди толковали меж собою и даже во всеуслышание, что, мол, это сам дьявол завел нас в места, откуда нам никогда не выйти; и более того, однажды, находясь в хижине в укрытии, где мои товарищи не могли меня видеть, я услыхал, как они говорят, что я наверняка сумасшедший, ежели забрался туда, откуда мне никогда не выйти, и уж они-то сумасшедшими не желают быть и возвратятся к морю, и ежели я соглашусь с ними пойти, то ладно, а ежели нет, то они меня покинут. Много раз приступали ко мне с подобными требованиями, но я их подбадривал, напоминая, что они подданные Вашего Величества, и что испанцы никогда и нигде не трусили, и что мы теперь имеем возможность приобрести для Вашего Величества больше королевств и владений, чем есть у кого-либо в мире, и кроме того, исполняем свой христианский долг, сражаясь против врагов нашей веры, и тем самым обретем себе блаженство райское в мире ином и такие честь и славу, каких до наших дней ни в одном поколении еще не знавали. И пусть, мол, они помнят, что с нами Бог, а для него нет ничего невозможного, и они сами это видят по тому, какие победы мы одержали да сколько врагов перебили, притом что наши не пострадали; и многое другое я им говорил, что счел уместным, и эти мои речи и ваши королевские милости придали им духу, и я сумел их склонить на свою сторону, убедив делать то, что мне надо было, дабы довести начатое предприятие до конца.

На другой день, часов в десять, ко мне явился Синтенгаль, главнокомандующий той провинции, и с ним еще полсотни знатных индейцев; он попросил меня от своего имени, и от имени Магискасина — самой главной особы той провинции, и от имени многих тамошних вождей, чтобы я соизволил принять их на службу к Вашему Королевскому Величеству, и почтил своею дружбой, и простил прежние заблуждения, они, мол, не знали и не понимали, кто мы такие, и испробовали все, что могли, сражаясь с нами и днем и ночью, не желая стать чьими бы то ни было подданными и подчиненными, ибо никогда еще эта провинция никому не подчинялась и ни прежде, ни теперь они не знали над собой господина; испокон веков, с незапамятных времен были они свободными и постоянно сопротивлялись могуществу Моктесумы, его отца и дедов, которые покорили все земли вокруг, а их-то никогда не могли вынудить подчиняться, хотя и окружили со всех сторон, так что им теперь нет выхода за пределы своей земли; они живут даже без соли, ибо в их местах ее нету, а пойти ее купить где-нибудь они не могут, и платье у них не из хлопка, потому как в их земле он из-за холодов не произрастает, и еще во многом другом они терпят нужду, живя как бы в осаде.

И все это они, мол, терпели и сносили ради того, чтобы быть свободными и никому не подчиняться, и, сражаясь давеча со мною, также хотели отстоять свою свободу, для чего, как уже было сказано, испробовали все способы, но теперь они поняли, что ни силой, ни хитростями, какие применяли, ничего не добьются, и предпочитают стать подданными Вашего Величества, нежели быть убитыми и чтобы дома их были уничтожены, а жены и дети погибли. Я их просьбу уважил, но сказал — они должны сознавать, что сами виноваты в понесенных ими потерях, я ведь пришел в их край, полагая, что иду в землю друзей, ибо семпоальянцы уверяли меня, что здешние индейцы — наши друзья и хотят быть друзьями; и я загодя посылал к ним послов, дабы известить, что иду к ним с миром и желаю быть с ними в дружбе, они же, ничего мне не ответив, вышли, когда я ни о чем не подозревал, чтобы напасть на меня в пути, и убили двух моих лошадей, а других ранили. И более того, сразившись со мною, они еще прислали ко мне своих послов сказать, будто все, что было сделано, совершалось без их ведома и согласия, будто предприняли это некоторые общины, не известив их, но они такое поведение осудили и желают моей дружбы. И я, поверив им, ответил, что не сержусь и завтра приду к ним без страха в гости, как к друзьям, а они тут же опять напали на меня в пути и сражались весь день до темноты, несмотря на то что я предложил им мир. Так я припомнил им все, что они против меня чинили, и многое другое, о чем, опасаясь наскучить Вашему Величеству, умолчу. И вот наконец они успокоились, и признали себя покорными подданными Вашего Величества, и предложили располагать ими самими и их имуществом, что они исполнили и исполняют по сей день и, полагаю, будут исполнять и впредь по причинам, о коих Ваше Величество узнает ниже.

Не выходя из своего дома и не покидая пределов лагеря, я все же провел шесть или семь дней, ибо не решался верить индейцам, хотя они упрашивали меня перейти в большой город, где проживают все владетельные особы их провинции, и наконец все эти важные особы явились просить меня и звать в свой город — там, мол, они смогут лучше принять меня и снабдить всем необходимым, нежели в лагере среди поля, а то им стыдно, что я живу в таком убогом жилище, ведь они считают меня своим другом, и все мы подданные Вашего Величества; уступив их просьбам, я отправился в город, расположенный в шести лигах от моей хижины и от нашего лагеря.

Город тот настолько огромен и удивителен, что хотя я опускаю многое из того, что мог бы рассказать, но даже то немногое, что скажу, почти невероятно: он намного больше Гранады и куда лучше укреплен, а здания там такие же великолепные, и народу проживает куда больше, нежели было в Гранаде, когда ее покорили{146}, и он куда лучше обеспечен плодами земными — хлебом, птицей и дичью, речною рыбой и всяческими овощами, и все, что там едят, очень вкусно. В этом городе есть рынок, где каждый божий день собираются более тридцати тысяч человек, кто продает, кто покупает, и это не считая многих небольших рыночков, разбросанных по городу. На рынке этом есть все, чего пожелаешь, — и всякая снедь, и одежда, и обувь, какие там носят и изготовляют, а также золотые и серебряные украшения с самоцветами и украшения из перьев, и все содержится в образцовом порядке, как на самых известных рынках мира. Всевозможные гончарные изделия, очень красивые, не уступают лучшим испанским. Продаются в изобилии дрова и уголь, съедобные и лекарственные травы. Есть дома, где моют голову и бреют, как наши цирюльники, есть и бани. Наконец, надобно сказать, что там поддерживается строгий порядок, а люди ведут себя радушно и благопристойно, не сравнить со всем этим даже лучшее, что есть в Африке{147}.

В провинции оной много обширных, красивых долин, и все они хорошо возделаны и засеяны, так что места пустого не найдешь, по окружности же она насчитывает более девяноста лиг. Порядок, какой они установили и какого придерживаются в правлении, похож на то, как правят в Венеции и Генуе или Пизе, ибо тут нет одного господина над всеми{148}. У них много правителей, и все обитают в этом городе, а народ — это земледельцы и подданные сих владык, у каждого из коих есть собственное поместье, у одних побольше, у других поменьше, а ежели надо вести войну, все они объединяются и все вместе отдают приказы и распоряжения.

Надо полагать, что у них есть своего рода суды, дабы карать преступников, ибо когда один из здешних украл толику золота у нашего испанца и я об этом сказал тому самому Магискасину, главному их владыке, то они учинили следствие и, обнаружив вора в соседнем городе, называющимся Чурультекаль[124], привели его оттуда под стражей и передали мне вместе с золотом, дабы я распорядился, как его покарать; я же, поблагодарив за усердие, с коим они взялись за дело, сказал, что, поскольку это случилось на их земле, пусть они сами накажут вора по своему обычаю, а я, мол, находясь на их земле, не желаю вмешиваться в их правосудие; они меня поблагодарили, забрали вора и, оповещая народ о его преступлении, повели его на большой рынок и поставили там у помоста, вроде театрального, стоящего посреди оного рынка; затем на помост взошел глашатай и опять громогласно оповестил о содеянном преступлении; тогда народ вокруг принялся колотить вора дубинками по голове, пока он не был убит. И еще много индейцев мы видели в темницах, здешние говорят, что их держат там за кражи и другие злодеяния. По моему приказу наши люди обошли всю ту провинцию и насчитали там сто пятьдесят тысяч жителей вместе с другой небольшой провинцией, расположенной по соседству и называющейся Гуасинканго, где жители тоже не имеют единого господина, тем не менее и они наравне с тласкальтеками объявили себя подданными Вашего Величества.

Когда ж я, о всекатолический наш государь, еще стоял в лагере, ведя войну с жителями этой провинции, ко мне явились шестеро весьма знатных вельмож Моктесумы в сопровождении почти двухсот слуг и сказали, что пришли по велению оного Моктесумы сообщить мне, что он желает быть подданным Вашего Величества и моим другом и просит указать, какую дань желательно каждый год платить Вашему Величеству золотом, и серебром, и драгоценными камнями, а также рабами и хлопковыми тканями и прочим своим добром, и что все это он готов давать, только бы я не пришел в его землю; и причина такого его желания в том, что земля их весьма неплодородна и пропитания не хватает, и ему было бы огорчительно, кабы я и те, кто со мною придет, терпели нужду; через своих послов он прислал мне золота почти на тысячу песо и много всяческого платья из хлопка, какое они здесь носят. И послы эти были со мною во все время войны до ее конца и видели собственными глазами, на что способны испанцы, и как был заключен мир с жителями оной провинции, и как тамошние владыки и весь народ пожелали пойти на службу к Вашему Священному Величеству, что — как мне показалось, да послы этого и не скрывали, — было им не слишком приятно, ибо они многими путями и способами тщились меня восстановить против здешних, говоря, что те меня обманывают, и дружба, в коей меня уверяют, фальшивая, и делается это лишь с целью усыпить мою бдительность, дабы тем вернее совершить какое-либо предательство. Жители же оной провинции, в свой черед, меня упреждали и неоднократно предостерегали, чтобы я не доверял послам Моктесумы, ибо они вероломны и постоянно прибегают к предательству и хитростям, чем сумели подчинить все окрестные земли, и об этом, мол, они меня предупреждают как искренние мои друзья и как люди, уже много лет знающие повадки слуг Моктесумы. Глядя на их раздоры и несогласия, я немало радовался, ибо полагал, что мне это как нельзя более на руку и что таким путем они быстрее будут покорены, я только повторял про себя известное присловье «разделяй и властвуй» и так далее, и даже вспомнил евангельское изречение, гласящее: «Omne regnum in se ipsum divisum dissolivatur»[125], и вел с одними и с другими свою игру и каждого тайно благодарил за предупреждение и уверял, что питаю к нему более дружеские чувства, нежели к другому.

Когда я пробыл в том городе уже больше двадцати дней, почтенные послы Моктесумы, неотступно находившиеся при мне, стали убеждать меня пойти в город, отстоящий от Тласкальтеки в шести лигах и называющийся Чурультекаль, говоря, что жители оного города — друзья их повелителя Моктесумы, и там, мол, мы узнаем волю Моктесумы — желает ли он, чтобы я пришел в его землю, — и тогда кто-либо из них пойдет с ним переговорить и сообщить то, что я им сказал, а потом воротится с ответом; и хотя здешние и так знали, что при мне находятся послы Моктесумы и ведут со мною переговоры, я оповестил их, что ухожу, и назначил день, когда это произойдет.

И когда жители провинции Тласкальтека узнали, о чем договорились со мною послы Моктесумы и что я согласился пойти с ними в оный город, старейшины явились ко мне в великом огорчении и стали просить, чтобы я ни в коем случае туда не уходил, — против меня, мол, замышлено предательство, дабы в городе убить меня и моих солдат, для чего Моктесумой уже послано войско из его земли, часть коей соседствует с оным городом, и воинов в том войске не менее пятидесяти тысяч, и, как стало известно, стоят они наготове в двух лигах от города, кроме того, большая дорога, по которой обычно все ходят, перегорожена, а вместо нее проложена другая со многими ямами и прикрытыми землею заостренными кольями, чтобы наши лошади калечились и падали, и в городе оном на многих улицах поставлены глиняные ограды, а на кровлях домов припасены кучи камней, чтобы, как только мы войдем в город, наверняка захватить нас в плен и сделать с нами все, что им будет угодно, и коль я желаю убедиться, что они говорят чистую правду, то стоило бы мне подумать, почему это старейшины оного города ни разу не пришли ко мне, чтобы встретиться и побеседовать, хотя живут они так близко, меж тем как из Гуасинканго, который куда дальше, послы приходили; и ежели я пошлю пригласить их, то увижу, что они не пожелают прийти. Я поблагодарил за предупреждение и попросил назначить нескольких знатных индейцев, чтобы они отправились с приглашением от моего имени; таковых мне дали, и я поручил им попросить старейшин Чурультекаля прийти ко мне, — я, мол, хочу сообщить им кое-что от имени Вашего Величества и объяснить причину моего появления на их земле.

Посланцы отправились, передали мое приглашение старейшинам оного города и, возвратясь, привели оттуда двух-трех человек, особ не слишком важных, которые сказали, что пришли по поручению своих старейшин, а те, мол, прийти не могут по причине болезни и просят меня передать им все, что я пожелаю. Тогда жители Тласкальтеки сказали мне, что все это обман и что явились послами люди невысокого звания и мне не следует ни за что соглашаться туда идти, пока не явятся ко мне старейшины города. Итак, в беседе с посланцами я сказал, что послание столь великого государя, как Ваше Священное Величество, не может быть передано людям незнатным, вроде них, и даже их повелители не вполне достойны его выслушать, а посему я требую, чтобы не позже как через три дня ко мне явились сами старейшины, дабы изъявить покорность Вашему Величеству и признать себя вашими подданными; и еще я предупредил, что, ежели в назначенный срок они не появятся, я выступлю в поход против них, и уничтожу их, и буду с ними поступать как с бунтовщиками, не желающими подчиниться власти Вашего Величества. И в подтверждение послал им приказ, подписанный моим именем и именем нашего писца, с длинным перечнем достоинств Вашего Священного Величества и описанием моего прибытия сюда, где было сказано, что все здешние края и другие гораздо более обширные земли и владения принадлежит Вашему Величеству и что те, кто пожелают стать вашими подданными, будут в почете и милости и, напротив, те, кто станет бунтовать, будут наказаны согласно велениям правосудия.

И на другой день из оного города явились несколько старейшин, а может и все, и сказали, что ежели они не пришли раньше, так лишь по той причине, что жители здешней провинции их враги и они не решались идти в сию землю, опасаясь за свою жизнь и полагая, что мне про них наговорили много дурного, но я, мол, не должен верить наветам, ибо исходят они от недругов и в них все неправда, а лучше мне самому прийти в их город и убедиться, сколь ложно то, что мне наговорили, и сколь правдивы их слова, и что они отныне признают себя и объявляют подданными Вашего Священного Величества, и пребудут таковыми вечно, и будут служить и содействовать во всем, что от имени Вашего Величества им прикажут; так все это и было записано писцом с помощью моих толмачей. И тогда я окончательно решил пойти с ними, не только дабы не выказать малодушия, но также и потому, что надеялся тогда скорее поладить с Моктесумой, ибо его земля, как я уже сказал, граничит с иным городом, и его люди и люди из оного города ходят взад-вперед через границу, и никто их не задерживает.

И когда люди из Тласкальтеки узнали о моем решении, они сильно огорчились и стали мне твердить, что я совершаю ошибку. Но поскольку они, мол, объявили себя подданными Вашего Священного Величества и моими друзьями, то они хотят пойти со мною, дабы оказать помощь, коль потребуется. Я, однако, тому воспротивился и попросил со мною не идти, ибо в том нет нужды, и все ж они послали сопровождать меня чуть не сто тысяч хорошо вооруженных воинов, и те шли со мною две лиги, пока я настоятельно не потребовал, чтобы они возвратились, да и то в моем войске их осталось тысяч пять-шесть. На ночлег расположились мы у речки, протекавшей в двух лигах от города, чтобы мой отряд не вошел в город и не учинил там переполоха, ведь было уже поздно, и я не хотел вступать в незнакомый город затемно. На другой день оттуда вышла мне навстречу большая толпа с дудками и барабанами и теми индейцами, что у них служат жрецами в их мечетях{149}, одетыми в обычные для них одежды и распевающими песнопения, как то водится в тех мечетях. Так, весьма торжественно, нас привели в город и разместили в богатых покоях, где все мое войско расположилось как нельзя лучше. Принесли нам еду, однако не слишком изобильную, да и по пути мы заметили многое из того, о чем нам говорили жители Тласкальтеки, — большая дорога была перегорожена, а рядом проложена другая, были и ямы, хотя не так уж много, некоторые улицы в городе были перегорожены глиняными оградами, и на всех кровлях лежали кучи камней. Это побудило нас быть начеку и держаться с сугубой осторожностью.

В оном городе я застал посланцев Моктесумы, явившихся для переговоров с теми его людьми, что пришли со мною; мне, однако, было сообщено лишь то, что они явились узнать от тех, что были со мною, как обстоят дела да о чем они со мною договорились, и доложить своему повелителю; переговорив со своими, они ушли обратно, и с ними даже ушел один из послов, что были при мне, причем самый главный. Три дня, что я провел в оном городе, кормили нас прескверно и с каждым днем все хуже, и очень редко приходили на беседу со мною старейшины и другие знатные люди города. Меня это несколько смущало, и вот, женщине-толмачу, которая мне помогает, индеанке из этих краев, взятой мною у Потончана, большой реки, о коей я писал Вашему Величеству еще в первой реляции, одна женщина из этого города сказала, что совсем близко стоит несметное войско Моктесумы, и что жители города отправили за его пределы своих жен и детей и отнесли туда одежду, и что на нас собираются напасть и нас перебить, но не всех, и ежели она хочет спастись, то пусть уйдет от нас и эта женщина ее спрячет; но наша индеанка сказала об этом толмачу Херонимо де Агилару, которого я взял на Юкатане и о котором также писал Вашему Величеству, а он доложил мне. И тогда я велел схватить жителя оного города, оказавшегося поблизости, и потихоньку, чтобы никто не видел, с ним уединился и допросил, и он подтвердил все, что сказала та индеанка, а прежде говорили мне жители Тласкальтеки.

Обдумав все это, а также вспомнив о замеченных нами признаках приготовлений к бою, я решил, что лучше самому опередить, чем чтоб меня опередили, и приказал созвать старейшин города, мол, я хочу с ними поговорить; я пригласил их в один из покоев, заранее распорядившись, чтобы наши приготовили оружие и выстрелили из аркебуза по толпе индейцев, окружавших дом, и по тем, что были внутри. Так и сделали, старейшин, что были в доме, мы связали, а я, сев на коня, приказал стрелять, и мы так славно потрудились, что за несколько часов было перебито более трех тысяч человек. И дабы Вашему Величеству было ясно, что они готовились нас захватить, скажу, что, когда я вышел из дома, все улицы были запружены индейцами и все они были вооружены, но поскольку мы застали их врасплох, рассеять эти толпы оказалось нетрудно, тем паче что командиров-то у них не было, они сидели у меня под стражей; я приказал также поджечь несколько башен и укрепленных зданий, где они защищались и откуда нападали на нас, и так, оставив под надежной защитой дом, весьма прочный и основательно построенный, я шел с боями по городу, пока не выгнал за его пределы все военные отряды со всех его концов, в чем мне помогали тысяч пять индейцев из Тласкальтеки да еще четыреста из Семпоальяна.

Воротясь в дом, я обратился к старейшинам, сидевшим под стражей, с вопросом, по какой причине они намеревались вероломно меня убить; на что они ответили, мол, в этом нет их вины, а их вынудили индейцы из Кулуа, подданные Моктесумы, и оный Моктесума держит здесь, как потом мы выяснили, на расстоянии около полутора лиг, пятьдесят тысяч воинов для расправы с нами, но теперь, мол, они поняли, что их ввели в обман, и просят отпустить одного из них или двоих, дабы собрать жителей города, и привести обратно всех женщин и детей, и принести одежду, которая была унесена, и они умоляют меня простить их заблуждение и уверяют, что впредь никто уже их не обманет и они будут весьма верными и преданными подданными Вашего Величества и моими друзьями. Высказав им все, что я думаю об их поведении, я отпустил двоих, и на другой день весь город был полон народу, женщины и дети вели себя совершенно свободно, как если бы ничего не произошло, и тогда я отпустил остальных старейшин, взяв с них обещание честно служить Вашему Величеству; и за те пятнадцать или двадцать дней, что я пробыл там, и в городе, и во всех окрестных землях воцарились мир и спокойствие, все стало как прежде, на рынках и на улицах было полно народу, и вдобавок я еще сумел снова сдружить индейцев Чурультекаля и Тласкальтеки, ибо они были прежде друзьями и Моктесума лишь недавно привлек подачками чурультекальцев на свою сторону и подбил их к вражде с тласкальтекальцами.

Город Чурультекаль расположен на равнине, в нем около двадцати тысяч домов в самом городе и почти столько же в предместьях. Это самостоятельное владение, имеющее определенные границы; оно не подчинено никакому владыке и управляется так же, как город Тласкальтека. Жители здесь в некотором смысле одеваются лучше, чем тласкальтекальцы: почтенные горожане носят поверх обычной одежды бурнусы, хотя и отличающиеся от африканских тем, что украшены шитьем; однако по крою, по ткани и по отделке они очень похожи. Все здешние после миновавшей баталии стали весьма послушными подданными Вашего Величества и с готовностью исполняют то, что я от вашего королевского имени говорю и требую, и надеюсь, таковыми они будут и впредь. Город окружен весьма плодородными полями, земли там много, и большая ее часть орошается{150}; с виду он даже красивее городов Испании, ибо в нем много башен и улицы прямые, я могу уверить Ваше Величество, что однажды я с верхушки мечети насчитал четыреста тридцать с чем-то башен в этом городе, и все они служат храмами. Город этот более пригоден для жизни испанцев, чем другие, какие я видел здесь по пути от гавани, ибо вокруг есть пустоши и вода и можно выращивать скот, чего нет у прочих виденных нами городов, — народу в этих местах проживает такое множество, что не увидишь ни пяди невозделанной земли, и при этом во многих местах терпят нужду, не хватает хлеба, и есть много бедняков, которые просят у богатых подаяния на улицах, и в домах, и на рынках, как нищие в Испании и других местах, населенных разумными людьми.

Поговорил я и с послами Моктесумы, что находились при мне, о готовившемся против меня предательстве в сем городе и о том, что старейшины здешние уверяли, будто затеяно это было по совету Моктесумы; мне, сказал я, не верится, чтобы столь великий государь, отправляющий ко мне послами таких почтенных особ и уверяющий в своей дружбе, искал бы в то же время способы нанести мне вред чужими руками, дабы снять с себя вину, ежели выйдет не по его замыслу. И коль на то пошло, коль он не держит слова и не говорит мне правду, то я решил переменить свое намерение: до сих пор я направлялся в его владения, дабы встретиться с ним, и поговорить, и завязать дружбу, и мирно побеседовать обо всем, но теперь я намерен идти в его землю с мечом и причинить побольше вреда, как врагу, и что я этим весьма огорчен, ибо предпочел бы иметь его другом и советоваться с ним обо всем, что мне предстоит делать в этих краях.

Его люди мне ответили, что они уже много дней находятся при мне и ведать не ведали о каком-либо сговоре, а узнали только теперь, в этом городе, когда все вышло наружу, и они, мол, не могут поверить, будто такое дело было совершено по совету и приказу Моктесумы, и просят меня, прежде чем принять решение разорвать дружбу с ним и пойти на него войной, чтобы я выяснил истину, разрешив одному из них пойти поговорить с Моктесумой, и он, мол, быстро вернется. От того города до города, где жил Моктесума, двадцать лиг. Я сказал, что согласен, и отпустил одного из них, и через шесть дней возвратился он, а также тот, что ушел раньше, и они принесли мне десять золотых блюд, и полторы тысячи штук одежды, и много всякой провизии — кур, и хлебов, и какао, из коего здесь готовят напиток, — и сказали, что Моктесума весьма огорчен бесчинством, которое готовились содеять в Чурультекале, и просит меня не верить, что это якобы делалось по его совету и приказу, и он уверяет, что это неправда, и хотя войско, стоящее там наготове, и впрямь принадлежит ему, но двинулось оно туда без его приказа, только по наущению чурультекальцев, ибо войско это собрано из воинов двух его провинций, одна называется Акансинго, а другая Искакан, и граничат они с землями оного города Чурультекаль и как соседи заключают меж собой союз, чтобы друг другу помогать, и именно поэтому его войско и появилось там, а вовсе не по его приказу; но впредь я смогу убедиться по его делам, истинно ли то, что он поручил мне сообщить, или же нет, и он еще раз просит меня не идти в его землю, ибо она бесплодна и мы будем там терпеть нужду, и, где бы я ни был, я могу послать к нему и попросить все, что мне понадобится, и он все пришлет с великою охотой.

На это я ответил, что от похода в его землю отказаться не могу, ибо должен послать о нем самом и о его владениях реляцию Вашему Величеству, и что переданным мне его словам я верю; и раз уж я все равно непременно должен посетить его, пусть он с этим примирится и больше ничего не замышляет, иначе будет ему от того беда великая, а меня огорчит любой вред, ему причиненный. И когда он убедился, что решение мое увидеть его и его землю неизменно, он прислал сказать, что готов принять меня в добрый час, и посулил дать мне приют в большом городе, где живет, и прислал ко мне множество своих людей, чтобы сопровождали меня, ибо я уже входил в пределы его владений; и эти провожатые хотели меня повести по такой дороге, где у них было что-то приготовлено для нападения на нас, как обнаружилось потом, когда это увидели многие испанцы, посланные мною для рекогносцировки. На дороге той было столько мостов и трудных проходов, что, пойди мы по ней, им было бы куда как легко осуществить свой замысел. Но поелику Господь всегда направляет к лучшему все деяния Вашего Величества с самого вашего детства и поелику я и люди моего отряда не щадим сил на службе своему королю, Всевышний указал нам дорогу, хотя и не слишком удобную, зато менее опасную, чем та, по которой нас хотели вести, и произошло это так.

В восьми лигах от города Чурультекаль есть две очень высокие и весьма примечательные горы[126], — на них в конце августа лежит столько снега, что, кроме снега, на склонах ничего не видно. И из одной, более высокой, весьма часто и днем и ночью вырываются клубы дыма величиною с большой дом, и дым этот поднимается над горой до облаков прямехонько, как стрела, и, по-видимому, вырывается с преогромной силой, ибо, хотя на горе той всегда дует сильнейший ветер, он не может поколебать этот столб дыма. Поскольку же я всегда преисполнен желания наиподробнейше уведомлять Ваше Величество обо всех диковинах здешнего края, мне захотелось узнать тайну сего явления, показавшегося мне удивительным, и я послал десяток своих товарищей, тех, кто, по-моему, мог лучше справиться с такой задачей, и с ними несколько здешних, чтобы их вели, и настоятельно просил постараться взойти на гору и узнать загадку дыма — откуда и как он выходит. Они отправились и сделали все возможное, чтобы добраться до вершины, но так и не смогли по причине глубокого снега, лежавшего на склонах горы, и вихрей, разносящих по всей горе золу, что из нее вылетает; вдобавок им не под силу было выносить царящий там наверху жестокий холод, ибо поднялись они все же очень высоко, почти до самой вершины, и когда там были, как раз начал идти дым, и, сказывают они, вырывался он с таким напором и грохотом, что казалось, вся гора сейчас развалится; и тогда они повернули обратно и, спустившись, принесли комья снега и льдинки, чтобы мы поглядели, — а нам это было в диковинку, ведь в этой земле климат очень жаркий, и, по мнению лоцманов, она находится на двадцатом градусе, сиречь на той же параллели, что и остров Эспаньола, где всегда стоит жара. И, направляясь к горе, мои товарищи увидели какую-то дорогу и спросили шедших с ними местных индейцев, куда та дорога ведет, и им ответили, что в Кулуа и что это хорошая дорога, а та, мол, по которой нас хотят вести люди из Кулуа, плохая, и наши испанцы пошли по ней и достигли подножья тех двух гор, меж которыми та дорога проходила, и с нее они увидели равнину Кулуа, и большой город Теночтитлан, и озера, имеющиеся в той провинции, о коих я в дальнейшем расскажу Вашему Величеству, и возвратились они очень радостные, что обнаружили столь удобную дорогу, и одному Богу известно, как обрадовался этому я.

После возвращения наших товарищей, ходивших смотреть гору, я, разузнав от них и от местных индейцев про дорогу, ими обнаруженную, призвал послов Моктесумы, что находились при мне и должны были меня вести в свою землю, и сказал им, что хочу идти по той дороге, а не по указанной ими, ибо та дорога короче. И они ответили, что я прав, — та дорога короче и удобнее, а намеревались они вести нас не по той потому, что тогда пришлось бы целый день идти по земле Гуасусинго, где живут их враги, и там мы бы не смогли получать необходимые для нас припасы, как во владеньях Моктесумы, и что, раз уж я хочу идти так, они постараются, чтобы нас снабжали припасами со стороны дороги, намеченной ими; так мы выступили в поход, сильно опасаясь, как бы нам снова не надумали устроить какую-нибудь пакость. Но поскольку мы уже объявили, что пойдем по той дороге, я счел неразумным менять решение или возвращаться назад, иначе они могли бы подумать, что нас одолела трусость.

В день, когда я покинул город Чурультекаль, мы прошли четыре лиги до селений, принадлежащих городу Гуасусинго, где жители встретили меня весьма радушно и дали мне несколько рабынь, и одежду, и немного золота, но всего было очень мало, ибо они золота не имеют, будучи в союзе и на стороне тласкальтеков, за что Моктесума их также обложил со всех сторон, и они не могут торговать с другими провинциями, кроме как через его земли, и потому живут в чрезвычайной бедности. На другой день я поднялся на перевал между двумя горами, о коих уже писал, а спускаясь с него, мы уже ступили на землю Моктесумы, а именно в провинцию, называющуюся Чалько; не дойдя двух лиг до селений, обнаружили отличный, недавно построенный дом, да такой просторный, что в нем привольно расположились все воины моего отряда и я сам, — а вел я с собою более четырех тысяч индейцев из провинций Тласкальтека и Гуасусинго, Чурультекаль и Семпоальян, и для всех нашлась обильная еда, и во всех покоях были большие очаги и вдоволь дров, и это было очень кстати, ибо там страшно холодно из-за того, что место это расположено между двумя горами, на которых лежит много снега.

Сюда для переговоров со мною пришли несколько индейцев, с виду особы знатные, и между ними был один, о ком мне сказали, что это брат Моктесумы; и они принесли мне золота на сумму около трех тысяч песо и от имени Моктесумы передали, что он посылает мне все это с просьбой повернуть назад и не трудиться идти в его город, ибо земля его бедна на съестные припасы, и в нее ведет очень скверная дорога, и все там залито водою, и добраться можно только в каноэ, и еще они перечислили уйму всяких помех. И попросили подумать, в чем я еще нуждаюсь, и Моктесума, их повелитель, прикажет все мне доставить, и они сами, мол, договорятся меж собою платить мне каждый год certum quid[127], каковую доставят к самому морю или куда я пожелаю. Я принял их весьма любезно и дал им вещицы, привезенные из Испании, которые они очень ценят, особенно же одарил того, кто, по их словам, был братом Моктесумы; а в ответ послам сказал, что ежели бы в моей власти было вернуться, я бы, чтобы угодить Моктесуме, это сделал, но как прибыл я в их землю по приказу Вашего Величества и главное, что мне поручено, это прислать реляцию о самом Моктесуме и о его большом городе, о каковых — и о государстве, и о его столице — Ваше Величество уже давно наслышаны, то пусть они ему передадут мою просьбу милостиво согласиться на мой приход, от чего ни его особе, ни его земле не будет худа, а только добро; я же должен продолжать свой путь, а после того как Моктесуму увижу, ежели он по-прежнему будет отказываться принять меня и мое войско, то я уйду; и я полагаю, что нам легче будет поладить вдвоем, с глазу на глаз, нежели через посредников, пусть они люди, достойные полного доверия, и тогда мы решим, каким образом он будет служить Вашему Величеству.

С этим ответом они и удалились. В доме, о косм я упоминал, как мы заметили, индейцы, по всей видимости, готовились к тому, чтобы ночью совершить на нас нападение, но так как я об этом догадался, то поставил сильную стражу, и они, увидев такое, изменили намерение и в строжайшей тайне дали знать большому войску, стоявшему в горах вокруг этого дома и замеченному нашими дозорными и разведчиками, чтобы те ушли прочь; когда же наступил день, я отправился в селение{151}, находящееся в двух лигах, называется оно Амекамека и принадлежит к провинции Чалько, и в самом этом селении и на хуторах, расположенных за две лиги в окружности, проживает более двадцати тысяч душ, и в том селении мы расположились в превосходных домах господина той округи, и ко мне пришли для переговоров много индейцев, с виду особо почитаемые, и сказали, что Моктесума, их повелитель, послал их, чтобы они меня тут дождались и позаботились снабдить всем необходимым. Господин этой провинции и селения дал мне десятка четыре рабынь и три тысячи кастельяно золота и те два дня, что я там пробыл, обеспечивал нас весьма обильно припасами для нашего стола. На третий же день я вместе с этими знатными индейцами, которых, по их словам, Моктесума прислал, чтобы они меня дожидались, покинул это селение, и на ночлег мы остановились в четырех лигах оттуда в маленьком селении на берегу большого озера, причем почти половина домов там стоит на воде, а за теми, что на суше, высится весьма крутая, скалистая гора, и там нас очень хорошо разместили. В то же время им, должно быть, очень хотелось померяться с нами силой, и, дабы не потерпеть урона и застать нас врасплох, намеревались они, видимо, это сделать ночью; но я-то был все время начеку и, сумев заранее разгадать их коварные планы, поставил в ту ночь такую мощную охрану, что, когда их лазутчики, приплывая в каноэ по озеру, а также спускаясь с горы, высматривали, где удобней совершить нападение, человек пятнадцать или двадцать из них наткнулись на наших дозорных и были перебиты, лишь немногие сумели вернуться и сообщить о том, что увидели; тогда, убедившись, что мы ни на миг не теряем бдительности, посланцы Моктесумы раздумали нападать и решили все же вести нас дальше.

И на другой день поутру, когда я собирался покинуть то селение, явилось десять или двенадцать весьма знатных, как я потом узнал, индейцев, и в их числе молодой вельможа, лет двадцати пяти, которому все выказывали величайшее почтение, — когда он вышел из носилок, в коих его принесли, все прочие принялись убирать камешки и соломинки с его пути; приблизясь ко мне, новоприбывшие сказали, что посланы Моктесумой, их повелителем, дабы сопровождать меня, и он, мол, просит его извинить за то, что сам не вышел меня встретить и принять, а причина в том, что он нездоров; однако город его уже недалеко, и, поскольку я все еще намерен его посетить, там уже увидимся, и я смогу убедиться, сколь велико его желание служить Вашему Величеству; однако он все-таки просит меня, ежели возможно, не посещать его город, ибо там я буду терпеть всяческие трудности и нужду и он, к стыду своему, не сможет меня обеспечить так, как того желал бы; тут присланные им вельможи стали на этом настаивать и упорствовать, да так рьяно, что едва лишь не говорили, что преградят мне путь, ежели я их не послушаю; в своем ответе я постарался их успокоить и угомонить самыми любезными словами, какие у меня нашлись, убеждая, что никакого вреда им от моего присутствия не будет, а только большая выгода; с тем они и отбыли, получив от меня кой-какие вещицы. Я же отправился тотчас вслед за ними в сопровождении целой толпы индейцев, с виду весьма знатных, что потом подтвердилось; шли мы все время по берегу оного большого озера, и, когда прошли одну лигу от места нашего ночлега, я увидел посреди озера на расстоянии примерно двух выстрелов из арбалета небольшой город, вероятно, с тысячей или двумя жителей, весь сооруженный на воде, так что к нему не было никакого подступа, и, насколько можно было судить издали, с множеством башен, а пройдя еще лигу, мы оказались на дороге шириною не более кавалерийского копья и, пройдя по ней к середине озера две трети лиги, вступили в город, хотя небольшой, но превосходивший красотою все, что мы до тех пор видели, — дома и башни в нем были отделаны с великим искусством, и основания их содержались в отличном состоянии, притом что весь он был сооружен на воде; и в этом городе, где обитало тысячи две жителей, нас приняли весьма радушно и хорошо накормили, а затем ко мне явились для переговоров его правитель и старейшины и попросили остаться у них переночевать, но те индейцы, посланцы Моктесумы, что со мною были, сказали, чтобы я здесь не останавливался, а шел дальше, в город, отстоящий оттуда в трех лигах и называющийся Истапалапа и принадлежащий брату Моктесумы, и я последовал их совету.

А выходили мы из того города, где отобедали и название коего я сейчас запамятовал[128], уже по другой дороге длиною в одну лигу с гаком, и привела она нас на сушу; когда же мы приблизились к городу Истапалапе, навстречу нам вышел его правитель, а с ним другой вельможа, правитель соседнего большого города, оттуда всего в трех лигах, называющегося Калуаналькан, и многие другие старейшины, дожидавшиеся меня там, и они дали мне три или четыре тысячи кастельяно золота и несколько рабынь и одежду и приняли весьма радушно. В оном городе Истапалапа двенадцать или пятнадцать тысяч жителей, и расположен он на берегу большого соленого озера так, что половина его стоит на воде, половина — на суше. У тамошнего правителя есть несколько новых домов, еще не вполне завершенных, которые могут соперничать с лучшими зданиями Испании как по величине, так и по отделке, по красоте каменной кладки и по плотницкой работе, полам и всяческим удобствам для домашних служб, — правда, у них тут нет украшений в виде резьбы по камню и всяких узоров, какими в Испании отделывают дома. Комнат в домах много, с высокими и с низкими потолками, сады весьма тенисты, засажены деревьями и душистыми розами; есть также очень красиво отделанные бассейны с пресною водой, где ступени ведут до самого дна. К дому примыкает большая уэрта[129], а на кровле одного дома устроен бельведер с очень красивыми коридорами и покоями, а посреди уэрты имеется очень большой бассейн квадратной формы с пресною водой, стенки коего сложены из гладко отесанных камней, а вокруг бассейна как бы набережная, превосходно выложенная кирпичом и такая широкая, что по ней могут прогуливаться четыре человека в ряд; каждая сторона бассейна имеет четыреста шагов, а всего вокруг — тысяча шестьсот; по другую же сторону набережной, до самой ограды, все огорожено решеткою из тростника, а за нею купы деревьев и душистые травы, а в самом бассейне много рыбы и плавают стаи птиц, вроде наших чирков и крякв, и другие водяные птицы, и столько их, что часто они покрывают всю поверхность воды.

Назавтра же после прихода в этот город я его оставил и, пройдя пол-лиги, оказался на дороге, идущей посреди упомянутого озера на протяжении двух лиг к большому городу Теночтитлану, сооруженному на середине озера, и дорога эта, шириною в два копья, тщательно вымощена, так что по ней могут двигаться восемь верховых в ряд, и многие дома там стоят прямо в воде. Вокруг озера еще три города. Первый из оных трех городов, называющийся Мисикальсинго, в большей своей части стоит на озере, а другие два — один называющийся Нисиака, а другой Училоучико — расположены на его берегах, и многие дома там стоят в воде. В первом из городов около трех тысяч жителей, во втором более шести тысяч, а в третьем четыре или пять тысяч, и во всех превосходные здания и башни, особенно же хороши дома правителей и знатных особ, а также их мечети и молельни, где находятся идолы. В городах оных торгуют солью, которую добывают из воды озера и собирают с омываемой озером поверхности почвы, и продают соль местным жителям и за пределы их округи. Итак, я пошел по упомянутой дороге и, не доходя пол-лиги до главной части города Теночтитлан, на пересечении этой дороги с другой, проложенной с суши, увидел весьма мощное укрепление с двумя башнями, окруженное стеною толщиной в два эстадо, по верху которой идет кругом парапет; стена сия перегораживает обе дороги, и в ней всего двое ворот — через одни входят, через другие выходят.

Туда-то вышли встретить меня для переговоров около тысячи знатных индейцев, жителей оного города, все одетые на один манер и, по их обычаю, в весьма богатое платье, и каждый из них в отдельности подходил поговорить со мною и, приблизясь, совершал церемонию, у них принятую, — касался рукою земли и целовал ее, и я стоял и ждал почти целый час, пока каждый из них не совершил эту церемонию.

У самого входа в город надобно пройти по деревянному мосту в десять шагов шириною, под которым канал, чтобы могла проходить вода, потому как она то прибывает, то убывает; также и в крепостной стене города есть отверстие; очень длинные и толстые бревна, из коих состоит указанный мост, кладут и убирают, когда хотят; и таких мостов по всему городу множество, как я в дальнейшем расскажу в его описании Вашему Величеству. Когда же мы миновали мост, навстречу нам вышел сам владыка Моктесума и с ним сотни две сановников, все босые и одетые в платье другого вида или фасона, но тоже весьма богатое, еще более богатое, чем у первых; и шли они двумя процессиями, прижимаясь к стенам домов, по улице весьма широкой, красивой и прямой, так что с одного ее конца виден другой, и длиною она в две трети лиги, и по обе ее стороны стоят добротные большие дома — и жилые, и служащие мечетями; а посередине улицы шел Моктесума с двумя сановниками, один справа, другой слева, и один из них был тот самый вельможа, о ком я говорил, что он явился на переговоры в носилках, а другой — брат Моктесумы, правитель города Истапалапа, откуда я в тот день вышел, и все трое были одеты одинаково, только Моктесума был в обуви, а те двое — босые, и каждый держал его под руку; когда ж мы поравнялись, я спешился и пошел вперед, чтобы его обнять, но те двое, что с ним шли, руками остановили меня, чтобы я к нему не прикасался, затем они и он также совершили церемонию лобызания земли, после чего Моктесума приказал своему брату, что шел с ним, подойти ко мне и взять меня под руку, а он с другим вельможей пошел впереди на небольшом расстоянии.

И после того как он со мною поговорил, стали подходить для разговора и другие вельможи из двух процессий, шли они чередою, один за другим, и затем возвращались в свою процессию, когда же происходил наш разговор с Моктесумой, я снял с себя бывшее на мне ожерелье из стеклянных жемчужин и брильянтов и надел ему на шею; а когда мы уже немного прошли по улице, появился его слуга с двумя ожерельями, обернутыми в полотно; были они из разноцветных раковин, весьма у них ценимых, и на каждом ожерелье было восемь подвесок в виде золотых креветок, сделанных с большим искусством, величиною с подушечку пальца, и когда их принесли, Моктесума взял их и надел мне на шею. После чего мы двинулись дальше по улице в том порядке, как я писал, пока не приблизились к очень большому и богато украшенному дому, назначенному нам для жилья. Там он взял меня за руку и повел в большую залу, куда вход был из двора, через который мы шли, и там усадил меня на весьма нарядном возвышении, для него сооруженном, и, попросив подождать его, ушел.

И немного спустя, когда все воины моего отряда уже были размещены по квартирам, он вернулся, и за ним несли множество разных золотых и серебряных украшений и плюмажей и почти пять или шесть тысяч штук одежды из хлопка, очень нарядной, из тканей разной выделки и по-разному вышитой, и, передав мне все это, сам он сел на другом возвышении, которое тут же соорудили рядом с тем, на коем сидел я, а усевшись, сказал следующее: «Уже много лет мы по писаниям, оставшимся от наших предков, знаем, что ни я, ни все те, кто на сей земле обитает, не коренные здешние жители, но пришлые, и прибыли сюда из дальних краев; знаем также, что в сии места нас привел некий вождь, и все пришедшие с ним были его подданные, а потом он возвратился на свою родину и лишь через многие годы прибыл сюда опять, и тогда оказалось, что те, кого он здесь оставил, переженились на здешних женщинах, и обзавелись многочисленным потомством, и основали селения, в коих жили, и когда он захотел увести их с собою, они не пожелали ни идти за ним, ни признать своим господином, и с тем он и удалился. И мы всегда знали, что его потомки придут покорить эту землю и сделать нас своими подданными; и ежели, как вы говорите, вы и впрямь пришли со стороны, откуда восходит солнце, и ежели верны ваши рассказы о том великом владыке или короле, что вас сюда послал, то мы твердо убеждены и верим, что он-то и есть наш исконный господин, особливо ежели он, как вы утверждаете, давно о нас наслышан; и посему не сомневайтесь, что мы вам будем подчиняться и считать вас наместником того великого государя, и все, чем я в моих владениях распоряжаюсь, принадлежит вам, стоит вам только приказать, все будет исполнено и сделано; все, чем мы владеем, существует лишь для того, чтобы вы этим располагали. И поскольку вы находитесь у себя дома и на своей родине, устраивайтесь и отдыхайте от трудов, испытанных в пути и в сражениях, ибо мне известно обо всем, что вы претерпели, направляясь от Потончана в эти места, и также известно, что люди из Семпоальяна и Тласкальтеки наговорили вам на меня много худого. Но вы не верьте ничему, кроме как своим глазам, особливо же людям, которые суть мои враги, а иные из них были моими подданными и взбунтовались с вашим приходом в надежде, как они говорят, на ваше покровительство; знаю также, что они сказали вам, будто в моих домах стены из золота и циновки на помостах и в других помещениях также золотые и будто я бог или возомнил себя богом, и прочее и прочее. Однако вы же сами видите, что дома мои из камня, извести и глины». И тут он завернул подол своего платья и показал мне свое тело. «Глядите, ведь я из плоти и костей, как вы и как всякий другой, и я тоже смертен, и меня можно пощупать, — говорил он, трогая руками свои плечи и туловище. — Видите, как вам солгали; правда, у меня есть кое-какие золотые вещицы, доставшиеся от предков; и все, что у меня есть, вы можете получить, как только захотите; а сейчас я пойду в другие дома, где я живу; вас же здесь снабдят всем необходимым для вас и для ваших людей. И вы ни о чем не печальтесь, ибо вы находитесь в своем доме и на своей родине». На все эти речи я ответил так, как считал наиболее уместным, а главное — постарался уверить его, что Ваше Величество и есть именно тот, кого они ждали; и на сем он со мною простился, и когда он ушел, нам нанесли всякой всячины — много кур, и хлеба, и фруктов, и всего, что нам надо было, позаботились также о вещах, нужных для удобства в доме, и так я пробыл там шесть дней, и меня снабжали всем необходимым и посещали многие их знатные особы…

В начале сей реляции, о всекатолический государь, я уже упоминал о том, что когда отправился из Вера-Крус, чтобы увидеть оного сеньора Моктесуму, то оставил там сто пятьдесят человек довершать начатую постройку крепости, и также упоминал о том, что многие селения и крепости в окрестностях нашей Вильи были мною подчинены власти Вашего Королевского Величества и тамошние жители надежно замирены.

И вот через неких подданных Вашего Величества я, еще находясь в городе Чурультекаль, получил письма от капитана, коего оставил своим наместником в Вилье, и в письмах этих он меня извещал о том, что Куальпопока, правитель города, названного нами Альмерия, прислал к нему своих людей, дабы известить, что он готов стать подданным Вашего Величества, и ежели до сих пор не явился, как то положено, изъявить свою покорность и признать себя подданным Вашего Величества и вашу власть над всеми его землями, то причина сего в том, что ему пришлось бы идти через земли его недругов, и он, опасаясь их нападения, не мог решиться; теперь же он просит прислать к нему четырех испанцев, чтобы они его сопровождали, и тогда те, по чьей земле он будет проходить, зная, с кем он идет, его не тронут; он обещал вскорости явиться; и мой капитан, поверив тому, что Куальпопока ему сообщил, и зная, что многие вожди так уже поступали, отправил к нему четырех испанцев; но едва они оказались у Куальпопоки, тот велел их убить, да так, чтобы казалось, будто он тут ни при чем, и двоих они успели умертвить, а другим двум, хотя они были ранены, удалось сбежать в горы; и тогда капитан выступил в поход на оный город Альмерия с пятьюдесятью испанцами пешими, и двумя верховыми, и двумя пушками, и восемью или десятью тысячами дружественных индейцев; и он сражался с жителями оного города, и у наших было убито человек шесть или семь, и город он взял и перебил множество тамошних жителей, а оставшихся в живых выгнал оттуда, а город был сожжен и разрушен, ибо индейцы, что были в его войске, враги живших в Альмерии, выказывали в том большое усердие; сам же Куальпопока, правитель города, с пришедшими ему на помощь союзниками спаслись бегством, как об этом узнал капитан от пленных, взятых в оном городе, и также узнал, чьи еще люди защищали город и по какой причине были убиты посланные им испанцы, и ему сказали, якобы это Моктесума приказал Куальпопоке и другим, объединившимся с ним, — а все они были подданными Моктесумы, — чтобы, когда я уйду из Вера-Крус, они напали на тех, кто восстал против него и перешел на службу к Вашему Величеству, и велел им всеми способами стараться убивать испанцев, оставленных там мною, дабы те не могли помогать бунтовщикам и поддерживать их, и по этой причине и были убиты двое наших.

И когда, о непобедимый государь, минуло шесть дней с того времени, как я вступил в оный большой город Теночтитлан и кое-что в нем осмотрел, хотя и немного сравнительно со всем, что там можно было увидеть и описать, я, приняв в рассуждение все увиденное в городе и в том краю, подумал, что для блага Вашего Величества и для нашей безопасности будет лучше, ежели их правитель окажется в моей власти, дабы он не мог по своей воле переменить намерение и желание служить Вашему Величеству, тем паче что мы, испанцы, несколько неуживчивы и нахальны; кабы он вдруг разгневался, то смог бы причинить нам немалый вред, да такой, что при его огромном могуществе и памяти бы о нас не осталось; а ежели я буду его держать при себе, то все подвластные ему земли скорее придут к признанию Вашего Величества и покорности, как потом и произошло. И вот я решил захватить Моктесуму в плен и поместить в том доме, где сам я находился, доме весьма прочном; и дабы его пленение не вызвало шума или смуты, я, прикидывая, как бы половчее это проделать, вспомнил о том, что писал оставленный мною в Вера-Крус капитан касательно случившегося в городе Альмерия, — о чем я рассказал выше, — а также о том, как обнаружилось, что все произошедшее там творилось по приказу Моктесумы; и, расставив надежные заслоны на перекрестках улиц, я отправился к Моктесуме, как уже не раз ходил его проведать; я поговорил с ним о всяких забавных и приятных вещах, а он мне подарил кое-какие драгоценности, и отдал свою дочь, и еще отдал дочерей своих сановников некоторым людям из моего отряда{152}, после чего я сказал, что я, мол, знаю, что произошло в городе Наутекаль, или Альмерия, и об убитых там моих испанцах, и знаю, что Куальпопока оправдывался тем, якобы все им содеянное совершалось по приказу Моктесумы, и как его подданный он не мог поступить иначе; и я, мол, не верю тому, что все было так, как сказал Куальпопока, я думаю, что он просто хотел снять с себя вину, и посему я полагаю, что Моктесуме следовало бы послать за ним и за другими вождями, виновными в гибели испанцев, дабы нам установить истину и они были бы наказаны, а Ваше Величество убедились бы вполне в его доброй воле, не то вместо милостей, кои вы готовы ему оказать, слухи о тех злодеяниях могут возбудить вас супротив него, отчего ему был бы немалый вред; что ж до меня, то я упорен, что истина противоположна тому, что говорит Куальпопока, и у меня на него, Моктесуму, обиды нет.

И он тотчас приказал позвать своих людей, и дал им маленькую каменную фигурку, вроде печати{153}, которая у него была привязана к руке, и велел им идти в оный город Альмерия, находящийся в шестидесяти или семидесяти лигах от Теночтитлана, и привести Куальпопоку, и сведать, где остальные замешанные в убийстве испанцев, и тех тоже привести; а ежели они не захотят идти по своей воле, то привести их силой как пленников; а ежели окажут сопротивление, то потребовать в нескольких окрестных селениях, соседящих с тем городом, чтобы их жители, вооружась, схватили ослушников, а без них чтобы гонцы и не возвращались.

И как только они отправились, я сказал Моктесуме, что благодарю за усердие, с коим он взялся за дело, ибо я должен дать отчет Вашему Величеству о тех испанцах, а чтобы все было надежно, лучше ему побыть у меня до тех пор, пока не обнаружится истина и не станет окончательно ясно, что он не виноват, и я, мол, очень прошу его не огорчаться, потому как он будет у меня жить не как пленник, а с полной свободой, и я не стану чинить помех ни для его челяди в служении ему, ни в его управлении государством, и он может выбрать в доме, где я живу, любые покои, какие понравятся, и будет там жить в свое удовольствие, и пусть он не тревожится — никакого вреда и огорчения ему не причинят, а напротив, ему будет служить не только его челядь, но и все люди моего войска готовы исполнять его приказания; мы обстоятельно обдумали и обсудили сей предмет, но излагать все наши речи и доводы здесь было бы слишком долго, хотя и следовало бы дать Вашему Величеству отчет о них; сказано было много, и все это не столь важно для дела, а потому я упомяну лишь, что в конце концов он сказал, что согласен идти со мною, и немедля распорядился подготовить и убрать покой, где он будет проживать, что и было сделано наилучшим образом.

После чего явилась толпа сановников; сняв с себя нарядные одежды и взяв их под мышку, босые, они принесли носилки, не слишком роскошные, и молча, со слезами, усадили в них Моктесуму, и так мы пришли к дому, где я жил, и в городе шума не было, хотя и начиналось какое-то движение; но когда Моктесума об этом узнал, он велел сказать, чтобы люди успокоились. И так воцарилось полное спокойствие, какое было прежде, так было все время, пока я держал Моктесуму своим пленником, а жил он у меня в свое удовольствие — вся челядь из его дворца ему прислуживала, дворец же у него был громадный и роскошный, о чем я скажу дальше. И я, и люди моего отряда старались его ублажать, как только могли.

И когда прошло пятнадцать или двадцать дней его пребывания в плену, явились те, кого он послал за Куальпопокой и другими соучастниками убийства испанцев, и привели они Куальпопоку, и его сына, и еще пятнадцать человек, сказав, что все это вожди и что они повинны в убийстве. А самого Куальпопоку принесли на носилках как знатную особу, и таковым он был на самом деле, и когда их всех привели, то передали мне, и я приказал запереть их в надежном месте; и после того как они сознались в убийстве испанцев, я велел спросить, действительно ли они подданные Моктесумы, и Куальпопока ответил, что разве мог у него быть другой повелитель, как бы говоря, что другого нет и что они его подданные. И еще я спросил, было ли убийство совершено по приказу Моктесумы, и они ответили, что нет, но потом, когда дело дошло до казни, — а присудили их к сожжению, — все они в один голос сказали, что такой приказ прислал им Моктесума и что они повиновались его приказу. И так, при всем народе они были сожжены на площади, и все обошлось без какого-либо шума; и в тот день, когда их сожгли, я, поскольку они сознались, что убить испанцев им приказал Моктесума, распорядился надеть на него кандалы, что сильно его напугало; однако, поговорив с ним в тот же день, я их снял, и он был этому очень рад; и с того дня я всячески старался потакать ему и угождать, особенно же потому, что постоянно говорил и объявлял всем жителям той земли и владетельным господам, ко мне приходившим, что, поскольку он признает над собою власть Вашего Величества, то и Вашему Величеству угодно принять его под свою власть, и что они выкажут наилучшее рвение в службе Вашему Величеству, ежели будут слушаться Моктесуму и считать его своим господином, как было прежде, до моего прихода в их земли.

И так хорошо я с ним обходился, и так он был мною доволен, что когда я не раз и не два предлагал отпустить его на свободу, чтобы он вернулся к себе домой, он всякий раз отказывался, говоря, что ему у меня хорошо и уходить он не хочет, ибо тут у него есть все, что он любит, как если бы он жил у себя дома, а коли он уйдет от меня, то, может статься, владычные особы из числа его подданных станут его оскорблять или же понуждать сделать что-либо против его воли, что-либо несовместное со служением Вашему Величеству, а он, мол, твердо решил служить Вашему Величеству всем, что в его силах; и покамест надо, чтобы я сам извещал их о своих намерениях, а ему здесь хорошо, ибо коль вздумают они в чем-либо его упрекать, он сможет ответить, что он в себе не волен, и тем от них избавится и спасется; и он часто просил у меня дозволения развлечься и провести время в своих домах для увеселений, которые были у него в самом городе и за его пределами, и я ни разу ему не отказал. И он много раз отправлялся за одну-две лиги от города развлекаться с пятью или шестью испанцами и всегда возвращался веселый и довольный в покои, где жил у меня; и всякий раз, отправляясь туда, одаривал драгоценностями и одеждой испанцев, его сопровождавших, и своих индейцев, которые всегда шли за ним огромною толпой, не менее, а то и более трех тысяч, и большинство из них были вельможи и знатные особы; и он всегда им устраивал пиры и празднества, так что тем, кто с ним отправлялся, было о чем порассказать.

После того как я убедился, что он и впрямь искренне желает служить Вашему Величеству, я попросил его, дабы мне более обстоятельно составить реляцию Вашему Величеству о здешних достопримечательностях, показать мне прииски, где они добывают золото, на что он радостно и охотно ответил, что готов это сделать; тотчас он велел позвать своих людей и назначил по двое из них в каждую из четырех провинций, где, по его словам, добывали золото, и попросил меня отрядить с ними испанцев, чтобы посмотрели, как его добывают; и я тоже с каждыми двумя его людьми отправил двоих испанцев. Один отряд пошел в провинцию, называющуюся Кусула, за восемьдесят лиг от их главного города Теночтитлана, и жители той провинции — подданные Моктесумы; там им показали три реки, и со всех трех принесли мне образцы золота, очень чистого, хотя и добытого почти вручную, ибо у них не было иных орудий, кроме тех, какими пользуются индейцы; и по пути они, как рассказали испанцы, прошли через три провинции с прекрасными землями и со многими селениями, городами и хуторами, а дома, мол, там такие красивые, что и в Испании не сыскать лучших. Особенно же их удивило некое сооружение для жилья, бывшее в то же время крепостью, более внушительной, и могучей, и крепче построенной, чем замок в Бургосе, а также то, что люди одной из тех провинций, называющейся Тамасулапа, одеваются богаче, нежели жители той, где мы сейчас находимся, и, как им показалось, то люди весьма разумные. Второй отряд отправился в другую провинцию, называющуюся Малинальтебеке и расположенную в семидесяти лигах от их главного города в сторону моря, также и оттуда мне принесли образцы золота с большой реки, там протекающей. Третий отряд отправился вверх по той реке, в землю, где проживают индейцы, по языку отличающиеся от народа кулуа; народ этот называется тенис, имя правителя той земли — Коателикамат, и владения его расположены среди очень высоких и крутых гор, поэтому он не подчиняется Моктесуме, а еще потому, что народ той провинции весьма воинствен и сражаются они копьями длиною от двадцати пяти до тридцати пядей; и поскольку те люди неподвластны Моктесуме, его слуги, посланные вместе с испанцами, не решились войти в оную землю, не известив ее правителя и не испросив у него дозволения, — они, мол, идут с испанцами посмотреть золотые прииски, которые есть в его земле, и просят от моего имени и от имени Моктесумы, их повелителя, дать на то согласие. На что Коателикамат ответил, что он, мол, очень рад, что испанцы пришли в его землю и посмотрят прииски и все прочее, что им будет угодно, однако люди из Кулуа — подданные Моктесумы — не должны входить в его землю, ибо они его враги.

Испанцы были немного смущены, не зная, идти ли одним или не идти, ибо сопровождавшие их индейцы советовали не ходить, потому как могут убить, и, мол, только для того, чтобы их убить, здешние запрещают индейцам кулуа идти с ними; в конце концов они решились и были очень хорошо приняты тем правителем и его народом; и им показали семь или восемь рек, где, по словам индейцев, они добывали золото, и в их присутствии индейцы его добывали, и испанцы принесли мне образцы со всех рек; и оный Коателикамат прислал с моими людьми своих посланцев, чтобы они сообщили мне его желание предложить Вашему Священному Величеству себя самого и свою землю, и прислал мне золотые украшения и одежду, какую они носят; еще один отряд отправился в провинцию, называющуюся Тучитебеке, которая лежит почти на том же пути к морю в двенадцати лигах от провинции Малинальтебеке, где, как я сказал, было найдено золото; и там им показали еще две реки, откуда тоже принесли мне образцы золота.

И поскольку там, как рассказали ходившие туда испанцы, есть много снаряжения для добычи золота, я попросил Моктесуму, чтобы в провинции Малинальтебеке, которая наиболее для того пригодна, он приказал построить усадьбу для Вашего Величества, и он с таким рвением за это взялся, что не прошло и двух месяцев с того дня, когда я об этом попросил, как там были засеяны шестьдесят фанег[130] маисом и десять фасолью и посажены две тысячи деревьев какао, это плод вроде миндаля, который они продают в молотом виде и весьма ценят, так что по всей их земле он имеет хождение вместо денег и за него покупают все необходимое на рынках и в других местах. И он велел соорудить там четыре превосходных дома, и в одном, кроме жилых комнат, устроили бассейн с водой и пустили туда пятьсот уток, коих они весьма ценят, ибо используют перья, и каждый год ощипывают уток и делают из перьев одежду; и еще там завели полторы тысячи кур, не говоря о всяком прочем хозяйстве, — испанцы, видевшие усадьбу, не раз принимались ее оценивать и сошлись на том, что она должна стоить не менее двадцати тысяч золотых песо…

Попросил я также Моктесуму сказать, есть ли на берегу моря устье реки или бухта, пригодные для якорной стоянки кораблей. На что он ответил, что он-то не знает, но прикажет нарисовать мне все побережье с бухтами и устьями рек, а потом я смогу послать своих испанцев осмотреть те места, и он даст мне людей, которые будут их вести и сопровождать. И вот однажды мне принесли нарисованный на ткани морской берег, где была изображена также впадавшая в море река, судя по рисунку более широкая, чем прочие; она, похоже, текла среди гор, называемых теперь Сан-Мартин, гор очень высоких и образующих бухту, и до того времени наши лоцманы полагали, что там, в провинции, именуемой Масамалько, есть ущелье; и Моктесума сказал, что я могу послать кого захочу, а он даст человека, который поможет все осмотреть и разузнать. И я немедля назначил десятерых испанцев, и среди них нескольких лоцманов и людей, знающих море, и, имея разрешение Моктесумы, они отправились и обошли весь берег от гавани Чальчильмека, теперь называемой Сан-Хуан, где я высадился, и прошли по берегу шестьдесят с лишним лиг, но нигде не нашли ни реки, ни бухты, куда бы могли заходить корабли, хотя реки там были, и весьма полноводные, и, плывя на каноэ, они во всех этих реках измеряли глубину и наконец добрались до провинции Куакалькалько, где и оказалась оная река.

Правитель той провинции по имени Тучинтекла встретил их весьма радушно и дал каноэ, чтобы исследовать реку, и они определили, что в устье, в самом мелком месте, глубина ее две с половиной морские сажени, и по той реке они поднялись вверх на двенадцать лиг, и в самом мелком месте, по их замерам, глубина была пять или шесть морских саженей. И судя по тому, что они увидели, можно полагать, что такая глубина тянется еще более чем на тридцать лиг, и по берегам оной реки много больших селений, и вся провинция расположена на равнине весьма плодородной и изобилует всеми плодами земли, и народу там живет несметное множество. И жители этой провинции не подданные и не данники Моктесумы, но его враги. И правитель ее, когда туда прибыли испанцы, также послал им сказать, чтобы люди кулуа не входили в его землю, ибо они его враги. И когда испанцы возвращались ко мне с таковым известием, он отправил с ними нескольких человек, вручивших мне золотые украшения, и шкуры тигров, и плюмажи, и самоцветы, и одежду; и от его имени они мне сказали, что Тучинтекла, их повелитель, уже давно наслышан обо мне, ибо люди с берегов Потончана — реки, названной нами Грихальва, — их друзья, рассказали им о том, как я шел через их землю и сражался с ними, когда они не хотели меня впустить в свои селения, и как потом мы стали друзьями, а они — подданными Вашего Величества, и еще мне было сказано, что он также предлагает себя и все свои владенья в распоряжение Вашего Величества и просит меня считать его своим другом, но с одним условием — чтобы люди кулуа не входили в его землю, я же могу прийти туда осмотреть все, что там есть и чем он готов служить Вашему Величеству, и он согласен каждый год давать мне долю, какую я укажу, от всего, чем владеет.

От испанцев, побывавших в оной провинции, я узнал, что она пригодна для заселения и что наши отыскали там удобную гавань, чему я весьма обрадовался, ибо, с тех самых пор как сошел с корабля на эту землю, все время искал гавань, пригодную для заселения, и не мог таковую найти, да ее и нет на всем побережье, начиная от реки Сан-Антон, находящейся вблизи Грихальвы, и до реки Пануко, устье коей несколько дальше и где испанцы под началом Франсиско де Гарая основали селение, о чем я в дальнейшем напишу Вашему Величеству.

И дабы тверже убедиться в достоинствах той провинции и гавани, и в доброй воле тамошних индейцев, и в других важных для заселения обстоятельствах, я опять послал нескольких человек из моего отряда, людей опытных, с поручением все вышесказанное проверить. Они отправились вместе с посланцами Тучинтеклы, захватив вещицы, которые я попросил ему передать, и, прибыв к нему, были хорошо встречены и снова принялись все осматривать, и промерять глубину гавани и реки, и искать подходящее место, чтобы основать поселение, и обо всем они принесли мне достоверную и подробную реляцию и сказали, что там есть все необходимое для заселения и что правитель оной провинции весьма доволен и желает служить Вашему Величеству. И, выслушав их реляцию, я тотчас отправил капитана с полутора сотнями людей, чтобы они наметили план селения и крепости, ибо правитель провинции нам предложил таковую возвести, а также доставить все, что мы пожелаем, и даже велел соорудить с полдюжины хижин в назначенном месте и сказал, что будет очень рад, ежели мы там поселимся и будем жить в его земле.

…На предыдущих страницах, всесильный государь, я рассказывал, как по пути в большой город Теночтитлан навстречу мне вышел важный сановник, посланный Моктесумою, и, как я потом узнал, очень близкий родич оного Моктесумы, имевший владения рядом с владениями Моктесумы, и название его провинции Акулуакан. Столица там — большой город, стоящий на берегут соленого озера, и ежели плыть оттуда в каноэ по озеру до города Теночтитлан, то будет шесть лиг, а по суше — десять. Называется тот город Тескуко, и проживает в нем тысяч тридцать душ. В городе оном, государь, очень замечательные дома и мечети и очень большие и красиво отделанные молельни. Есть и большие рынки, и кроме этого города есть там еще два — один в трех лигах от Тескуко, он зовется Акуруман, а другой — в шести лигах — зовется Отумпа. В каждом три-четыре тысячи жителей. К оной провинции, или владению, Акулуакан принадлежат другие селения и хутора, их очень много, и земли здесь очень хорошие и хорошо возделанные. Вся эта провинция граничит с одной стороны с провинцией Тласкальтека, о коей я уже писал Вашему Величеству. Ее правитель по имени Какамасин после пленения Моктесумы взбунтовался против служения Вашему Величеству, чьим подданным себя раньше признал, а также против Моктесумы. И хотя я неоднократно его призывал явиться ко мне для исполнения королевских приказов Вашего Величества, он не явился ни разу, хотя кроме того, что я посылал за ним, также и Моктесума наказывал ему явиться; он же отвечал, что ежели нам что-то от него надобно, пусть, мол, придут в его землю и там узнают, какова его сила и как он намерен исполнять свою службу. И мне сообщили, что у него собрано большое войско и все приготовлено для войны, и, поскольку я не мог его завлечь ни обещаньями, ни угрозами, я попросил у Моктесумы совета касательно того, как поступить, дабы оный ослушник не остался без наказания за непокорство. Моктесума ответил, что попытаться захватить его силой оружия было бы весьма опасно, ибо Какамасин могуществен, и войско у него большое, и взять его без того, чтобы не погибло множества народу, было бы невозможно. Однако, сказал он, многие знатные особы, подвластные оному Какамасину, живут в его, Моктесумы, владеньях, и он платит им жалованье и может поговорить с ними и убедить, чтобы они переманили сюда часть Какамасинова войска, и когда сие сделается и мы уверимся, что они будут за нас, тогда наверняка удастся его захватить. И получилось, что Моктесума столь искусно повел переговоры, и что оные сановники склонили Какамасина встретиться с ними в городе Тескуко, его столице, якобы для совета с ними как со знатными особами, ибо они, мол, огорчены, что он своими делами навлекает на себя погибель. И вот встретились они с Какамасином в его весьма роскошном доме на самом берегу озера, сооруженном столь искусно, что под ним можно в каноэ выплыть на озеро. Там они втайне приготовили много каноэ с вооруженными воинами на случай, ежели Какамасин станет сопротивляться. И во время совета оные сановники захватили Какамасина так, что его люди и не услышали, затем посадили его в каноэ, выплыли на озеро и привезли в нашу столицу, как я уже говорил, расположенную за шесть лиг оттуда; и, привезя в город, усадили его в носилки, как требовал его сан и было у них заведено, и принесли ко мне; я тут же приказал надеть на него кандалы и взять под стражу. И, посоветовавшись с Моктесумой, я от имени Вашего Величества сделал правителем оной провинции Какамасинова сына по имени Кукускасин, каковой сумел заставить все общины и всех владетельных особ провинции признать его своим господином, пока Ваше Величество не соизволит дать другой приказ. И получилось, что отныне все признавали и почитали его своим повелителем, как прежде Какамасина, он же повиновался всему, что приказывал ему я от имени Вашего Величества.

Через несколько дней после пленения Какамасина Моктесума призвал и собрал всех владетельных особ из соседних городов и земель и, когда они собрались, послал пригласить меня взойти в зал, где они были, и, когда я пришел, он произнес такую речь: «Братья и друзья мои, вам известно, что с давних времен вы и ваши отцы и деды были и остались подданными и данниками моих предков и моими, и всегда от них, как и от меня, вы видели наилучшее обхождение и почет, и сами вы поступали так, как обязаны поступать добрые и верные вассалы по отношению к своим природным господам; думаю также, что со времен ваших предков у вас сохранилась память о том, что мы не коренные жители сей земли, но пришли в нее из дальних краев и привел наших предков вождь, который их здесь оставил и чьими подданными все они были. Вождь сей покинул их, а потом, через много лет вернувшись, увидел, что предки наши поселились и обосновались на этой земле, и переженились на здешних женщинах, и народили множество детей, так что уже не захотели возвращаться с ним и тем паче признавать его господином сей земли; и он ушел от них и на прощанье сказал, что еще вернется или же пришлет такую рать, которая сумеет их покорить и заставит ему служить. И вам, конечно, известно, что мы всегда этого ждали, и, судя по рассказам этого капитана о короле и повелителе, пославшем его сюда, и по тому, с какой стороны они пришли, я убедился — и вы тоже должны убедиться, — что он и есть тот владыка, коего мы ожидаем, особливо же потому, что, по его словам, он там, вдалеке, знал о нас, и поскольку наши предки не исполнили своего долга по отношению к своему господину, то сделаем это мы и возблагодарим наших богов, что при нашей жизни произошло сие долгожданное событие. И я очень вас прошу, раз вы об этом извещены, чтобы отныне и впредь вы так же, как слушались меня и почитали своим господином, слушались и почитали оного великого государя, ибо он и есть наш природный господин, а этого капитана чтили как его наместника; и те повинности и обязанности, кои доныне вы исполняли по отношению ко мне, исполняйте по отношению к нему, ибо также и я намерен служить ему и угождать во всем, что он прикажет; вы же не только сим исполните свой долг и обязанность, но доставите мне великую радость». Все это он сказал, проливая горькие слезы и глубоко вздыхая, также и сановники, слушавшие его, рыдали столь горестно, что долго не могли ему ответить. И уверяю Ваше Священное Величество, что среди испанцев, слышавших его речь, не было ни одного, кто бы не проникся глубочайшим сочувствием.

И когда немного унялись их слезы, они ответили, что почитают его своим господином, и пообещали делать все, что он прикажет, — мол, выслушав его волю и объяснение, они так поступают с великой радостью и отныне и впредь признают себя подданными Вашего Величества и с сего дня все вместе и каждый в отдельности обещают делать и исполнять все, что от королевского имени Вашего Величества будет им велено, как должны поступать добрые и преданные вассалы, и будут приносить дань и нести службу, как прежде Моктесуме, что было их повинностью, а также исполнять все прочее, что будет велено от имени Вашего Величества. Все это говорилось в присутствии писца, и он скрепил грамоту по всем правилам, а я подтвердил сие как свидетель в присутствии многих испанцев.

Исполнив сей акт и приняв уверения сановников в преданности Вашему Королевскому Величеству, я однажды обратился к Моктесуме и сказал, что Вашему Величеству требуется золото для неких сооружений и что вы просите его послать нескольких своих людей — а я также пошлю нескольких испанцев — в земли тех господ, что здесь обещали Вашему Величеству свою службу, и напомнить им, чтобы они исполнили обещанное, уделив часть своего достояния, — не только ради того, что Ваше Величество в сем нуждается, но и потому, что пора им начать свое служение, и тогда Ваше Величество составит себе лучшее мнение об их усердии, и пусть также он, Моктесума, даст мне кое-что, ибо я хочу это послать, как прежде посылал с оказией золото и другие вещи. И он тотчас сказал, чтобы я назначил испанцев, коих желаю послать, и, распределив их по двое и по пятеро, отправил в многие провинции и города, названия коих я не припомню, ибо записи потерялись, но их было много, и самых разных, и некоторые отстоят от города Теночтитлана на восемьдесят и сто лиг; и с нашими испанцами он послал своих людей, повелев им посетить правителей тех провинций и городов и передать, что я приказываю каждому из них прислать мне толику золота, указанную им. Так и было сделано, и все правители, к коим он посылал, весьма любезно дали требуемое как в виде украшений, так и в виде слитков и пластин из золота и серебра. Дали также некую часть от прочего своего имущества, и, после переплавки всего, что можно было переплавить, положенная Вашему Величеству пятая доля составила тридцать две тысячи четыреста с лишком песо золота, не считая золотых и серебряных украшений, и плюмажей, и драгоценных камней, и прочих ценных вещей, кои я для Вашего Священного Величества отделил и назначил, и стоимость их не менее ста тысяч дукатов, а то и поболе; и кроме своей ценности, они так красивы и удивительны, что по своей необычности и причудливости вообще бесценны, и вряд ли кто-либо из известных в мире государей обладает подобными и столь изысканными изделиями. И да не сочтет Ваше Величество мои слова пустыми россказнями — поистине все, что есть сотворенного на земле и в море, о чем Моктесуме известно, изображено весьма правдиво и натурально в сих золотых и серебряных безделушках с самоцветами и перьями, да так искусно, что не отличить от настоящих; из всего этого он уделил мне для Вашего Величества большую часть, не считая других вещей, для которых я дал ему образцы и которые он приказал сделать из золота, а именно — изображения Святой Девы, распятия, медали, подвески, ожерелья и многое другое, что у нас в ходу. Досталась также на долю Вашего Величества пятая часть собранного серебра, сто с лишним марок, из коего я велел здешним мастерам изготовить большие и маленькие блюда, и мисочки, и чашки, и ложки, и они по нашим описаниям сделали все как могли лучше.

Кроме того, Моктесума дал мне много своей одежды, а она — если принять во внимание, что сделана только из хлопка, без шелка, — такова, что во всем мире не могли бы сделать и соткать подобную столь многих и различных цветов и со столь разнообразной вышивкой; было там весьма изящное платье, мужское и женское, и пологи для постелей, с коими не сравнить изготовленные из шелка, были и другие ткани, вроде копром, коими можно украшать домашние покои и церкви; были матрасы и покрывала для постелей как из перьев, так и из хлопка, разных цветов и также весьма примечательные, и многое другое — так много и так превосходно все было, что я не могу это описать Вашему Величеству. Дал он мне также дюжину духовых ружей[131], из коих он стрелял, и тут я тоже не в силах описать Вашему Величеству совершенство отделки — они сплошь были покрыты красивейшими рисунками изумительной расцветки, и там были изображены всевозможные птички и животные, деревья и цветы и многое другое, и на концах у них были золотые кольца и мушки величиною с ноготь и посередине также все очень красиво отделано. Вместе с ними он дал мне мешочек из золотой сетки для глиняных пуль, о коих сказал, что даст мне золотые, и дал мне золотые формы для их отливки и многое-многое другое, чему несть числа.

Ибо чтобы описать, о всемогущий государь, Вашему Королевскому Величеству красоту сего огромного города Теночтитлана, его диковины и достопримечательности, свиту и челядь Моктесумы, его правителя, обряды и обычаи здешнего народа и порядок в управлении этим городом, равно как другими, коими он владеет, потребовалось бы много времени для многих опытнейших описателей; я же не смогу пересказать и сотой доли того, что можно было бы обо всем этом написать, однако, по мере сил своих, постараюсь кое-что сообщить о некоторых вещах, пусть и нескладно, ибо знаю, совершенство их таково, что будет трудно мне поверить, — ведь даже то, что мы здесь видим собственными глазами, разум наш не в силах понять. Могу, однако, уверить Ваше Величество, что ежели мою реляцию и можно будет в чем-либо упрекнуть, то не в длинноте, но скорее в краткости описаний и этого предмета, и всех остальных, о коих я сообщу Вашему Величеству, ибо полагаю справедливым говорить моему государю и повелителю чистую правду, не преуменьшая ее и не преувеличивая.

Прежде чем начать рассказ об их главном городе и прочих вещах, о коих пойдет речь в этой главе, мне кажется, я, дабы все было понятнее, должен сказать кое-что о Мексике, где расположен этот город и некоторые другие, мною описанные, и где находятся главные владения Моктесумы. Оная провинция имеет очертания окружности, и со всех сторон обстоят ее весьма высокие и крутые горы, а равнинная ее часть по окружности имеет лиг семьдесят, и на этой равнине два озера занимают почти всю ее поверхность, ибо, объезжая их вокруг на каноэ, проплывешь более пятидесяти лиг. И в одном из тех озер вода пресная, а в другом, большем, соленая. Разделяются сии озера небольшими грядами высоких холмов, тянущимися посреди равнины, а далее оные озера соединяются на узкой ровной полосе, пролегающей между холмами и высокими горами. Узкая эта полоса простирается в ширину на выстрел из арбалета, и между одним озером и другим и городами и селениями, расположенными на озерах, сообщаются на каноэ, не имея надобности выходить на сушу. И поскольку в большом озере с соленою водой бывают приливы и отливы, как на море, вода во время прилива течет из него в пресноводное озеро так обильно, словно из полноводной реки, и соответственно при отливах пресная вода течет в соленое озеро.

Оный большой город Теночтитлан стоит на соленом озере, и с берегов его до сердца города, с какой бы стороны к нему ни направляться, будет две лиги. Войти в город можно по четырем дорогам, хорошо вымощенным и шириною в два кавалерийских копья. Город сей не меньше Севильи или Кордовы. Улицы в нем — я говорю о главных — очень широкие и прямые, и некоторые из главных и все остальные улицы расположены наполовину на суше, наполовину на воде, по которой здешние люди плавают в каноэ, и по всем улицам из конца в конец тянутся каналы, так что вода переливается из одних в другие, и над всеми оными каналами — а иные из них изрядно широки — перекинуты мосты из толстых, длинных, прочных бревен, плотно уложенных и хорошо отесанных, так что по многим из тех мостов могут ехать в ряд десяток всадников. И ежели бы жители города замыслили против нас недоброе, им было бы нетрудно это сделать, ибо оный город устроен как я описал, и ежели убрать мосты при входах и выходах, нас могли бы уморить голодом, отрезав полностью от суши. Посему я, как вошел в этот город, сразу же повелел соорудить четыре бригантины, что и было исполнено в кратчайший срок, дабы на них можно было, когда понадобится, разом переправить на сушу триста человек и погрузить лошадей.

В городе оном много площадей, где постоянно идет торговля, где здешний люд продает и покупает. Есть там площадь вдвое больше, нежели весь город Саламанка, обнесенная вокруг аркадами, под коими ежедневно собирается более шестидесяти тысяч человек для купли-продажи; а торгуют там всеми товарами, какими та земля богата, и вещами, и съестными припасами, украшениями из золота и серебра, из свинца, латуни, меди, олова, камней, кости, больших раковин, ракушек и перьев. Продается известь, отесанный и неотесанный камень, кирпич-сырец и обожженный, оструганное и неоструганное дерево всяких пород. Есть охотный ряд, где торгуют птицей всех пород, какие водятся в той земле, — куры, куропатки, перепела, дикие утки, мухоловки, чирки, горлицы, голуби, птички в клетках, попугаи, орлы, совы, ястребы и пустельги; с некоторых хищных птиц продают также шкурки с перьями, головою, клювом и когтями.

Продают кроликов, зайцев, оленей и небольших собачек, коих кастрируют и откармливают для еды. Есть ряд травный, где торгуют всеми лечебными корнями и травами, какие растут в той земле. Есть дома вроде аптек, где продаются готовые лекарства для питья, и для смазывания, и для пластырей. Есть дома, вроде цирюлен, где моют и бреют голову. Есть дома, где за плату дают еду и питье. Есть люди, вроде тех, кого в Кастилии называют носильщиками, для переноски тяжестей. Продаются дрова, уголь, глиняные жаровни и всевозможные циновки — для спанья на них, и другие, потоньше, — чтобы сидеть и устилать полы в комнатах и чуланах. Зеленного товара множество всякого — торгуют луком, луком-пореем, чесноком, кресс-салатом, кроссом, огуречником, щавелем, съедобным чертополохом, артишоками. Фруктов самых разных не перечесть — среди них есть вишни и сливы, похожие на наши испанские. Продают пчелиный мед и воск, и мед из маисовых стеблей, вкусных и сладких, как сахарный тростник, и мед из растения, которое на других островах называют магей, более вкусный, чем сахарный сироп, и из этого растения изготовляют сахар и вино, которыми тоже торгуют. Есть в продаже всевозможная хлопковая пряжа всех цветов, продают ее в мотках, точно как на гранадских шелковых рынках, хотя здесь пряжи куда больше. Продают краски для художников, все, какие можно увидеть в Испании, самых изумительных оттенков. Продают оленьи шкуры с шерстью и без оной, окрашенные в белый и другие цвета. Продают отличные гончарные изделия — кирпичи, большие и малые кувшины с двумя ручками, кувшины с одной ручкой, горшки, всякую другую посуду, вся она из отменной глины, вся или почти вся глазурная и разрисованная.

Продают много маисового зерна и хлеба, и маис здесь гораздо превосходит величиною зерен и вкусом маис, произрастающий на других островах и на материке. Продают пироги с начинкой из птичьего мяса и пироги с рыбой. Продают много рыбы свежей и соленой, сырой и жареной. Продают в большом количестве яйца куриные, гусиные и других птиц, о коих я писал, продают лепешки из яиц. Короче сказать, на рынках тех торгуют всем, чем этот край богат, и кроме того, о чем я рассказал, там столько всего и такого отменного качества, что, опасаясь наскучить и не надеясь все вспомнить и даже не зная, как назвать, на сем описание заканчиваю. Каждый род товаров продается в особом ряду, туда уже никто с другим товаром не сунется, и в этом соблюдается строгий порядок. Все продается по счету и мере, но до сей поры я не видел, чтобы продавали что-нибудь на вес.

На оной большой площади стоит большой дом, вроде нашего суда, где всегда присутствуют десять или двенадцать человек, — это судьи, и они решают все споры и дела, какие на рынке случаются, и назначают провинившимся кару. Есть на оной площади и другие блюстители порядка, те все время ходят среди толпы, проверяя, что продается, и меры, коими отмеряют товар; бывает, что иные меры разбивают, найдя их фальшивыми.

Есть в оном большом городе много мечетей, или храмов с идолами, весьма искусно построенных в разных приходах и околотках; в главных храмах постоянно проживают священнослужители их секты, там, кроме кумирен, где они хранят своих идолов, есть для тех монахов превосходные жилые помещения. Все эти монахи ходят в черном, не стригут волос и не причесываются со дня, как вступят в храм, до того дня, когда покидают его, и все это сыновья знатных особ и почтенных горожан, и они принимают сан с семи или восьми лет, пока их оттуда не забирают, чтобы женить, и чаще это совершается с первенцами, коим предстоит унаследовать дом. Они не знаются с женщинами, и ни одна женщина не допускается в те монашеские обители. Им положено воздерживаться от некоторых видов пищи, особенно в определенные поры года, а в другие с этим менее строго; и среди оных мечетей есть одна главная, и язык человеческий не способен описать ее величие, диковины и красоты, — она столь огромна, что внутри ее круглого зала, огороженного весьма высокою стеной, можно было бы разместить селение с пятьюстами жителей; внутри круглого здания, по его окружности, расположены отличные помещения с большими залами и коридорами, где проживают тамошние монахи. В той мечети есть около сорока высоких, превосходно сооруженных башен, и в самой большой из них лестница в пятьдесят ступеней, по коим восходят наверх; эта самая главная башня выше башни севильского кафедрального собора. Все башни богато украшены резьбою по камню и по дереву, лучшей работы и отделки не сыскать нигде в мире, — каменные стены внутри часовни, где они держат своих идолов, сплошь в резьбе, и часовни поделены на маленькие каморки, а деревянная обшивка стен и потолка покрыта изображениями чудовищ и другими фигурами и узорами. Все оные башни суть склепы, где погребены их владыки, и часовни там посвящены каждая особому идолу, коему тот знатный род поклоняется.

Внутри большой мечети есть три зала, где стоят главные идолы огромных размеров, сплошь изукрашенные и окруженные более мелкими фигурами из камня, а также из дерева, и в оных залах размещаются часовенки, куда входят через низенькие дверцы, и внутри там нет никакого освещения, и доступ туда разрешен только монахам — и то не всем, и в часовенках стоят нагрудные изображения и фигуры идолов, хотя, как я уже сказал, снаружи их тоже множество. Самых главных идолов, в коих крепче всего верят и коих больше всего почитают, я повалил с их пьедесталов и велел спустить вниз по ступеням и еще велел вычистить кумирни, где они стояли, ибо все там было измазано кровью от жертвоприношений, и поставил там изображения Пресвятой Девы и других святых, что немало огорчило Моктесуму и здешних индейцев; сперва они меня просили не делать этого, говоря, что ежели о том узнают в окрестных селениях, то восстанут против меня, ибо индейцы полагают, что все блага земные им даруют оные идолы, и ежели они позволят, чтобы идолов обидели, те разгневаются, и ничего им не дадут, и сделают землю бесплодной, и народ перемрет с голоду. Я же через своих толмачей объяснил им, сколь глубоко они заблуждаются, возлагая надежду на идолов, сотворенных их же руками из нечистого материала, и рассказал им, что есть только один Бог, всемогущий Владыка над всеми людьми, каковой сотворил небо, и землю, и все сущее, а также сотворил их и нас, и что Он не имеет начала и бессмертен и они должны поклоняться Ему и верить в Него, а не в какое-либо иное существо или предмет, и рассказал все прочее, что по этой части знал, дабы отвратить их от идолопоклонства и склонить к почитанию Господа Бога нашего; и все они, особливо же Моктесума, сказали в ответ — они, мол, уже говорили мне, что они не коренные жители той земли и что их предки пришли сюда в давние времена и они, мол, допускают, что в чем-то заблуждаются из унаследованных верований, ибо уж очень давно ушли со своей родины, а я, как пришедший оттуда совсем недавно, наверняка знаю лучше, чем они, как им надобно жить и во что верить; и они просят меня рассказывать им обо всем и просвещать их, они же будут поступать, как я скажу, и согласны, что так будет лучше. И оный Моктесума и многие старейшины того города помогали мне выбрасывать идолов, и очищать кумирни, и ставить наших святых, и делали все это с веселыми лицами, и я им запретил приносить людей в жертву идолам, как было у них в обычае, сказав, что сие не только отвратительно для Господа, но Ваше Священное Величество запрещает сие законом и велит убивать того, кто убьет. И с той поры они отвратились от зла, и за все время, что я пробыл в оном городе, я ни разу не видел, чтобы кого-то убили или принесли в жертву какого-либо человека.

Бюсты и фигуры идолов, в коих эти люди веруют, ростом намного выше рослого мужчины. Слеплены они из теста, состоящего из всевозможных семян и овощей, которые тут едят, смолотых и замешенных на крови из сердец, вынутых из человеческих тел; людям, еще живым, рассекают грудь, и извлекают сердце, и кровь, из него текущую, смешивают с той мукой; и оного теста готовят столько, чтобы хватило слепить огромные статуи. И когда идолы уже вылеплены, им опять-таки приносят сердца, опять убивают для этого людей и кровью мажут идолам лица. И для каждого дела есть свой особый идол, как то водилось у язычников, кои в древние времена чтили своих богов. Например, дабы испросить удачу в войне, у них один идол, а для полей — другой, и так для каждого дела, в коем желают они достигнуть успеха, есть свой особый идол, ему они поклоняются и служат.

Есть в оном большом городе много роскошных и очень больших домов, и причина такого множества богатых домов в том, что все владыки оных земель, подданные Моктесумы, имеют в том городе собственные дома и живут там часть года, а кроме того, есть немало состоятельных граждан, у которых также дома преизрядные. У каждого горожанина есть не только богатое и просторное жилище, но при доме еще премиленький сад со всевозможными цветами, цветники устроены и в верхних покоях, и в нижних. По одной из дорог, ведущих в сей большой город, проложены две глиняные трубы, каждая шириною в два шага и высотою в одно эстадо, и по одной течет глубиною в человеческий рост поток очень вкусной пресной воды, и доходит она до самой середины города, все ею пользуются и пьют. Другая труба, порожняя, служит для того, чтобы, когда потребуется, очищать первую, — пока ее прочищают, воду из нее спускают во вторую; пресная вода должна проходить под мостами, и на случай, ежели в трубах окажутся трещины, сквозь которые может просочиться соленая вода, труба с пресною водой укрыта кожухами шириною с туловище быка, а длиною равными длине моста, и так город обеспечен водою.

Воду развозят в каноэ и продают на всех улицах, а берут ее из трубы следующим образом: каноэ подплывают под мосты, где уложены кожухи, а наверху, на мостах, стоят люди, которые наполняют сосуды, находящиеся в каноэ, и за этот труд получают плату. У всех входов в город и в тех местах, где разгружают каноэ, в которых доставляют в город большую часть провизии, стоят хижины со стражниками, кои получают certum quid со всего привозимого. Не знаю, отдают ли сбор государю или же он предназначается для города, пока мне не удалось это выяснить; но все же полагаю более вероятным, что он идет государю, ибо на других рынках в других провинциях я видел, что подобную дань собирают для правителя провинции. На всех рынках и во всех общественных местах города каждый день собирается много народу, работников и мастеров разных ремесел, и они ждут, чтобы кто-нибудь нанял их на работу.

Жители сего города отличаются учтивостью и изяществом в одежде и манерах от жителей других провинций и городов, — так как сеньор Моктесума обитает здесь постоянно, то все правители, его подданные, стекаются к нему в город, и тут во всем больше вежества и тонкости. И, дабы не быть многословным в описании сего города, — а я и так не скоро закончу, — скажу лишь, что здешний обиход и обращение почти не уступают образу жизни в Испании, благоустройства и порядка здесь не меньше, и как подумаешь, что народ здесь дикий и столь далекий от познания Господа и от общения с другими разумными народами, то можно лишь дивиться, сколь разумно здесь все устроено.

В обиходе Моктесумы и в тех диковинах, коими он как великий государь владеет, столько есть чего описывать, что, уверяю Ваше Величество, я сам не знаю, с чего начать, ибо, как я уже сказал, мыслимо ли что-либо более поразительное, нежели то, что у владыки дикарей, вроде него, имеются изображения из золота, и серебра, и каменьев, и перьев всего, что есть в поднебесной и водится в его владениях, и сии золотые и серебряные фигурки столь натуральны и похожи, что в мире не найдется ювелира, способного сделать лучше, а что до вещиц из каменьев, тут разум бессилен понять, какими инструментами достигнуто подобное совершенство, изделия же из перьев столь удивительны, что ни из воска, ни вышивкой таких диковин не сотворишь. Размеры владений Моктесумы мы не смогли определить, ибо, куда бы ни посылал он своих гонцов, за двести лиг в одну и другую сторону от столицы, всюду его приказы исполнялись, хотя посреди его земель было несколько провинций, с коими он вел войну. Но, по нашим наблюдениям и по тому, что я мог понять из его речей, владения его почти равны Испании, ибо он посылал своих гонцов за шестьдесят лиг от Потончана, сиречь от реки Грихальва, дабы убедить признать себя подданными Вашего Величества жителей города, называющегося Куматан, до коего от его столицы не меньше двухсот двадцати лиг, ибо я отправлял испанцев осмотреть те края на расстоянии ста пятидесяти. Почти все владетели земель и провинций, особенно же соседних, большую часть года, как я уже сказал, проживали в столице, и у всех них или почти у всех первенцы находились в услужении у Моктесумы.

Во всех владениях оных правителей у него стояли войска, и в них были его люди, были также его наместники и сборщики повинностей и дани, причитавшихся с каждой провинции; и всему, что каждый обязан доставить, велись счет и запись, ибо у них есть буквы и разные понятные им знаки, которые пишут на изготовляемой здесь бумаге. Каждая из провинций несла повинность особого рода, соответственно свойствам ее земель, так что Моктесуме доставляли все, что в оных провинциях имелось. А боялись его и в столице и вне ее так сильно, как ни одного государя в мире не боятся. За городом и в городе у Моктесумы было много увеселительных домов, каждый для особого развлечения, и красоту их отделки трудно описать, они были достойны великого государя и владыки. В городе же находились его дворцы, столь дивно устроенные, что, кажется, мне будет не под силу передать словами их красоту и великолепие, посему я и не стану этого делать, а скажу лишь, что в Испании нет ничего равного.

Один дворец был красоты несравненной, с чудесным садом и несколькими бельведерами, в саду возвышавшимися и изукрашенными мрамором и дивно обработанными яшмовыми плитами. Во дворце том были покои, в коих разместились бы двое могущественных государей со всей челядью. Усадьбу при доме украшали десять прудов со всеми породами водяных птиц, какие в этом краю живут, а их тут много самых разных и все домашние; для птиц морских были пруды с соленой водой, а для речных — пруды с пресной водой, каковую воду время от времени спускали для очистки прудов, а потом снова наполняли их через трубы, и каждой породе птиц давали тот корм, какой ей привычен от природы и каким она питается на воле. Сиречь тем, что питаются рыбой, давали рыбу, а тем, кто ест гусениц, — гусениц, кому требуется маис, давали маис, а кому более мелкие зерна, давали более мелкие. И уверяю Ваше Величество, что птицам, питающимся только рыбой, давали каждый день десять арроб рыбы, которую ловили в соленой воде. Для ухода за этими птицами держали триста человек, которые больше ничем не занимались. Были и другие люди, которые ведали только лечением захворавших птиц. Вокруг каждого бассейна или пруда с птицами шла дорожка с богато изукрашенными беседками, куда Моктесума приходил отдохнуть и поглядеть на птиц. В этом дворце было помещение, где держали мужчин, и женщин, и детей белокожих от рождения — с белым лицом и телом, светлыми волосами и бровями. Был у него и другой очень красивый дворец с большим внутренним двором, вымощенным чудесными плитками на манер шахматной доски, и в клетках были углубления примерно на полтора эстадо, при том что каждая сторона квадрата имела шагов шесть; одна половина каждой клетки была покрыта каменной плитой, а над половиной непокрытой была деревянная, отлично сработанная решетка, и в каждой такой клетке сидела хищная птица, начиная с пустельги и кончая орлом, все породы, какие водятся в Испании, и многие другие, которых у нас и не видели. И птиц каждой породы было очень много, и на крышке каждой клетки высилась жердь, вроде как для соколов, и рядом другая, под сеткой, и на одной птицы сидели ночью и в дождь, а на другой могли для здоровья греться на солнце и на воздухе. И всех этих птиц каждый день кормили курами и ничего иного не давали. Были в этом дворце просторные залы с низкими потолками, уставленные большими клетками из очень толстых брусьев, отлично отесанных и пригнанных, и во всех них или в большинстве содержались львы, тигры, волки, лисицы и кошки разных пород, и всех было помногу, и их тоже кормили курами вволю. И для этих зверей и птиц, чтобы о них заботиться, держали еще триста человек.

Был у Моктесумы еще один дом, где держали множество мужчин и женщин — карликов, горбунов, кривобоких и с другими уродствами, и для каждого вида уродов была отведена особая комната; также и при них были смотрители, ими занимавшиеся, а о других развлечениях в городе я уж не буду говорить, ибо их было слишком много и слишком разных.

Обиход Моктесумы состоял в том, что каждый день, как только рассветет, в его дворец собиралось более шестисот сановников и вельмож — одни усаживались, другие ходили по залам и коридорам, беседовали и проводили время, не заходя в покои государя. И слуги оных вельмож и люди их свиты заполняли два или три больших двора и очень широкую улицу. И все там оставались и не уходили весь день до вечера, и всякий раз, как подавали Моктесуме еду, подавали ее и вельможам, столь же изысканную, как ему самому, а также их слугам и прочей челяди давали положенное. Ежедневно была открыта продовольственная и винная кладовая для всех, кто захотел бы поесть или выпить. А кормили Моктесуму следующим образом: к нему являлось триста или четыреста юношей с бесчисленными блюдами, ибо всякий раз на обед и на ужин ему приносили всевозможные яства мясные и рыбные, и фрукты, и зелень, все, чем богата сия земля. А так как климат здесь холодный, то под каждым блюдом или миской держали маленькую жаровню с угольями, чтобы еда не остывала. Все кушанья ставили в большом зале, где он трапезовал, так что места свободного не оставалось, и весь этот зал был устлан циновками и очень чист, а сам Моктесума сидел на небольшой, очень красивой кожаной подушке. Пока он ел, близ него сидело пять или шесть пожилых вельмож, которых он потчевал тем, что сам ел, и рядом стоял слуга, который ему подавал и убирал блюда и просил у тех, кто стоял подальше, подать то, что требовалось при трапезе. И в начале и в конце обеда и ужина Моктесуме всегда подносили воду для умыванья, и полотенцем, коим он один раз утерся, он больше уже не утирался, также и блюда и миски, в коих ему однажды принесли еду, больше не употреблялись, а подавались новые, равно как и жаровенки.

Каждый день он переодевался четыре раза, всякий раз в новое, и больше никогда то платье не надевал. Являвшиеся к нему вельможи разувались при входе, а те, кого он, бывало, назначал, чтобы они шли перед ним, шли опустив головы и глаза, согнувшись всем телом, а говоря с ним, из великого почтения и уважения не смотрели ему в лицо. И я знаю, что поступали они так по причине благоговения, ибо некоторые вельможи упрекали наших испанцев за то, что, говоря со мною, они смотрят прямо мне в лицо, что у индейцев почитается неуважением и бесстыдством. Когда Моктесума выходил из дворца, что случалось не часто, все сопровождавшие его и встречавшие на улице отворачивались и ни в коем случае не смели на него глядеть, а простой люд и вовсе падал ниц и лежал, пока он не пройдет. Впереди государя всегда шел вельможа с тремя тонкими длинными жезлами, думаю, это делалось, дабы извещать, что несут самого государя. А когда ему помогали выйти из носилок, то, держа в руке жезл, шли с жезлом туда, куда направлялся Моктесума. В обиходе его было великое множество всяческих правил и церемоний, и, чтобы описать их все, надо было бы иметь больше времени, чем то, коим я ныне располагаю, и лучшую память, чтобы все упомнить, — думаю, ни у одного султана, ни у какого-либо другого языческого монарха из тех, о ком мы слыхали, не соблюдается столько разных церемоний.

В оном большом городе я раздобывал все, что может пойти на благо Вашему Священному Величеству, умиротворяя и склоняя к покорности многие провинции и земли со многими весьма крупными городами, и селеньями, и крепостями, и открывая золотые россыпи, и узнавая и разведывая многие тайны сих земель, подвластных Моктесуме, равно как и других, с ними соседящих, о коих он имел сведения, а земель тех столько и так они диковинны, что вообразить невозможно; и во всем этом помогал мне с превеликой охотой и удовольствием сам Моктесума и все туземцы из оных земель, словно они ab initío[132] признавали Ваше Священное Величество своим королем и природным господином, и с не меньшею охотой они исполняли все, что я им приказывал от Вашего королевского имени.

В сих хлопотах и других не менее полезных для блага Вашего Величества я провел время от 8 ноября 1519 года до начала месяца мая нынешнего года, мирно и спокойно проживая в оном городе и разослав немало испанцев во многие и разные места, замиряя и заселяя сию землю и с нетерпеньем ожидая возвращения кораблей с ответом на реляцию, посланную мною Вашему Величеству о здешней земле, дабы послать с ними вот эту, что нынче отправлю, и все золотые вещицы и драгоценности, приобретенные здесь мною для Вашего Величества; и в это время ко мне явились несколько здешних туземцев, подданных Моктесумы, из тех, что живут на морском побережье, и сказали, что невдалеке от горы Сан-Мартин, расположенной вблизи берега, у входа в залив Сан-Хуан появились восемнадцать кораблей, а чьи они — не знают, ибо, как только заметили их в море, тотчас поспешили ко мне, дабы меня известить. И вслед за этими индейцами пришел некий уроженец острова Фернандина с письмом от испанца, оставленного мной у моря на тот случай, ежели придут корабли, сообщить их командам обо мне и о селении, основанном мною вблизи оного залива, дабы они знали, куда идти. И в письме том говорилось, что «в такой-то день напротив гавани Сан-Хуан появился один-единственный корабль», а он, мол, сколько хватало глаз, высматривал по морю и, других кораблей не увидев, подумал, что это и есть тот корабль, который я отправил к Вашему Священному Величеству, ибо настал уже срок ему вернуться; и для большей уверенности он, мол, ждет, чтобы оный корабль вошел в гавань и он мог разузнать точнее, и тогда сразу же пошлет мне реляцию.

Прочитав письмо, я отправил двух испанцев, одного по одной дороге, другого по другой, дабы им не разминуться с гонцом, которого могут выслать с оного корабля. Я велел им дойти до той гавани и узнать, сколько туда прибыло кораблей, и откуда они, и что привезли, а затем немедля возвратиться ко мне и сообщить, что узнают. Подобным же образом я отправил еще одного испанца в Вера-Крус известить тамошних испанцев о том, что мне стало известно о прибывших кораблях, дабы они тоже разузнали о них и меня известили; и еще одного испанца отправил я к капитану, коего послал с полутора сотнями солдат основать селение в провинции Куакукалько; каковому я писал, чтобы он, где бы ни застал его мой гонец, остановился и не двигался дальше, пока я не пришлю ему второе письмо; я, мол, получил известие, что в гавань прибыли какие-то корабли; как потом выяснилось, он, получив мое письмо, уже знал о прибытии кораблей; я же, отправив гонцов, две недели не имел никаких известий, никаких ответов на мои вопросы, что меня немало тревожило. По прошествии двух недель явились ко мне другие индейцы, тоже подданные Моктесумы, от коих я узнал, что корабли уже стали на якорь в гавани Сан-Хуан и команды их высадились на берег и что прибыло на кораблях восемьдесят лошадей, и восемьсот человек, и десять или двенадцать пушек, и все это было изображено на здешней бумаге, дабы показать Моктесуме. И они рассказали, что испанец, коего я оставил на берегу, и два посланных мною гонца схвачены новоприбывшими и что этим индейцам говорили, будто капитан того войска не отпускает моих гонцов и они попросили об этом известить меня.

И, узнав сие, я надумал послать монаха из моего войска с письмом от себя и другим письмом от алькальдов и рехидоров селения Вера-Крус, находившихся со мною в оном городе. Письма были адресованы алькальду и солдатам, прибывшим в гавань, и в них я весьма подробно описывал все, происшедшее со мною в сих землях, и то, сколь много городов, и селений, и крепостей я завоевал, и покорил, и замирил, и привлек на службу Вашему Величеству, да еще взял в плен верховного владыку всего здешнего края; писал и о том, что нахожусь в оном большом городе, и о том, каков он и сколько золота и драгоценностей я приготовил для Вашего Величества. И еще писал, что направил Вашему Величеству реляцию о здешней земле и прошу их соблаговолить известить меня, кто они и являются ли подданными Вашего Величества, жителями подвластных Вашему Величеству королевств и владений, и написать, прибыли ли они в сии края по Вашему королевскому приказу, дабы заселить их и остаться, или же должны ехать дальше либо возвратиться, и не испытывают ли в чем-нибудь нужды, ибо я готов им помочь чем смогу. В противном же случае я именем Вашего Величества требую, чтобы они немедля покинули эти земли и не высаживались здесь со своим оружием, и ежели они этого не исполнят, я выступлю против них со всем своим войском, состоящим из испанцев и здешних туземцев, и возьму их в плен и перебью как незваных пришельцев, вздумавших вторгнуться в королевства и владения моего короля и повелителя.

И после ухода монаха с посланием через пять дней в город Теночтитлан пришли двадцать испанцев из оставленных мною в селении Вера-Крус и привели с собою священника и еще двоих клириков из Вильи, от каковых я узнал, что эскадра с войском, зашедшая в гавань, принадлежит Диего Веласкесу и прибыла по его приказу и капитаном у них некий Панфило де Нарваэс{154}, житель острова Фернандина. И что они привезли восемьдесят лошадей, и много пушек, и восемьсот пеших солдат, среди коих, сказали мне, восемьдесят аркебузиров и сто двадцать арбалетчиков, и что оный Нарваэс явился сюда, называя себя капитан-генералом и наместником губернатора всех сих земель — вышеупомянутого Диего Веласкеса. И на это, мол, у него имеются грамоты от Вашего Величества, и что посланные мною гонцы и оставленный на побережье испанец взяты в плен оным Панфило де Нарваэсом и он их не отпускает ко мне. И от них он знает, что я основал Вилью в двенадцати милях от той гавани, знает и об оставшихся там людях, а также об отряде, отправленном мною в Куакукалько и находящемся в тридцати лигах от гавани, в провинции, называющейся Тучитебеке, равно знает обо всем, что я, служа Вашему Величеству, совершил в сем краю, и о городах и селениях, покоренных и замиренных мною, и о большом городе Теночтитлане, и о золоте и драгоценностях, мною приобретенных; от них же он узнал обо всем, что со мною здесь приключилось. И что оный Нарваэс отправил их обратно в Вера-Крус, дабы они, ежели удастся, поговорили от моего имени с находящимися там людьми и склонили их на его сторону, побуждая восстать против меня. И они принесли мне более сотни писем, посланных Нарваэсом и его приспешниками жителям селения, в коих говорилось, что они должны верить словам священника и его спутников, выступающих от его, Нарваэса, имени, и что от его же имени им будут оказаны многие милости, а кто пойдет супротив него, тем придется весьма худо, и многое другое было в тех письмах написано, и священник и его спутники рассказали мне все. И почти одновременно с ними явился испанец из отряда, направлявшегося в Куакуалько, с письмами от капитана, звавшегося Хуан Веласкес де Леон{155}, каковой извещал меня, что прибывшие в гавань — это люди Панфило де Нарваэса, который послан Диего Веласкесом со всем этим огромным войском; и еще он прислал мне письмо от Нарваэса, переданное ему через некоего индейца как родичу Диего Веласкеса и шурину Нарваэса, каковой ему писал, что, мол, от моих гонцов узнал, что он со своим войском находится в том месте, и требует, чтобы он немедля привел всех своих солдат к нему, исполнив тем свой родственный долг, ибо он, Нарваэс, уверен, что я держу его при себе насильно; и еще многое другое писал ему Нарваэс.

Капитан же, куда более приверженный к служению Вашему Величеству, не только отказался исполнить то, о чем писал в письме Нарваэс, но, отправив мне письмо, немедля сам повернул со своим отрядом обратно, дабы соединиться со мною. И, расспросив священника и двух клириков, с ним пришедших, обо всех обстоятельствах и намерениях Диего Веласкеса и Нарваэса, я понял, что они направили всю эту эскадру и войско супротив меня за то, что я послал реляцию и здешние диковины Вашему Величеству прямо, а не через оного Диего Веласкеса. И еще я узнал, что явились они со злобным умыслом, дабы убить меня и многих людей из моего войска, на коих загодя составили список, также узнал и то, что Фигероа, судья, проживавший на острове Эспаньола, и другие судьи и чиновники Вашего Величества, там проживавшие, узнав, что Диего Веласкес снаряжает эскадру и с каким намерением он сие делает, они, разумея, сколь великий ущерб и вред для Вашего Величества может принести прибытие Нарваэса сюда, послали к Диего Веласкесу одного из судей, лиценциата Лукаса Васкеса де Айльона{156}, дабы он своей властью потребовал и приказал не посылать эскадру; каковой судья явился к Диего Веласкесу и застал его с вооруженным войском на мысе острова Фернандина уже готовым к отплытию; и там судья потребовал от него и от всех воинов эскадры отказаться от похода, ибо он будет лишь во вред Вашему Величеству. И пригрозил им многими карами, но, несмотря на все его требования и приказы, Диего Веласкес эскадру отправил, и лиценциат Айльон тоже отплыл с ними, надеясь предотвратить ущерб, могущий произойти от прибытия эскадры сюда. Ибо и ему, и всем прочим было очевидно, с каким дурным намерением и умыслом оная эскадра отплывала.

Я отправил священника с письмом к Нарваэсу, в коем писал, что узнал от оного священника и от прибывших с ним людей о том, что он, Нарваэс, капитан войска, доставленного на этих кораблях, и что я этому рад, ибо уже готов был подумать дурное, тщетно дожидаясь возвращения посланных мною гонцов; но поскольку он знает, что я нахожусь в сем крае ради служения Вашему Величеству, мне удивительно, что он не написал мне и не послал гонца с известием о своем прибытии, хотя знает, что меня это должно обрадовать, ибо в давние времена он был моим другом, а также потому, что, по моим предположениям, он прибыл сюда ради служения Вашему Величеству, чего и я более всего желаю; удивляет меня также, что он послал подстрекателей и соблазнительные письма людям моего войска, которые служат Вашему Величеству, с предложением восстать против меня и перейти к нему, словно бы одни из нас были неверные, а другие христиане или одни были слугами Вашего Величества, а другие врагами. И просил его впредь соблаговолить больше не действовать таким образом, но сообщить мне цель своего прибытия; и еще я писал, что, как мне сказали, он величает себя капитан-генералом и наместником правителя Диего Веласкеса и велит так оповещать о себе по всей земле; и будто он назначил алькальдов и рехидоров и вершит правосудие, чем наносит большой урон Вашему Величеству и нарушает все законы. Ибо земля сия принадлежит Вашему Величеству и заселена вашими подданными, и в ней уже есть и суды, и городские капитулы[133], а потому не след ему назначать своих людей на сии должности, ниже самому исполнять их, не имея на то дозволения, разве что он привез от Вашего Величества на то грамоты; и ежели он таковые привез, то прошу соблаговолить показать их мне и капитулу Вера-Крус, и тогда я и капитул подчинимся им как письмам и грамотам нашего короля и природного господина и будем их исполнять, насколько сие будет совместимо со служением Вашему Королевскому Величеству. Ибо я нахожусь в здешней столице, и держу тут пленником их государя, и храню большое сокровище в виде золота и драгоценностей, в коем есть доля Вашего Величества, а также моего войска и моя, каковое я не решаюсь оставить из опасения, что ежели выйду из города, то здешний люд восстанет, и все это золото и драгоценности могут быть утрачены, как и сам город, и главное, что, потеряв оный город, мы потеряем всю эту землю. И еще дал я священнику письмо для лиценциата Айльона, каковой, как я потом узнал, еще до прибытия оного священника был Нарваэсом арестован и отправлен в Испанию с двумя кораблями.

В день ухода священника явился ко мне гонец от испанцев из Вера-Крус, через которого меня извещали о том, что целое войско здешних туземцев, стакнувшись с Нарваэсом, восстало, особенно же индейцы из города Семпоальяна и их приверженцы. И что ни один из них не желает служить в нашей Вилье, ни в крепости, ни другие услуги оказывать, как бывало прежде. Ибо они говорят, мол, Нарваэс им сказал, будто я плохой человек и он пришел, чтобы захватить меня и всех людей моего войска в плен, после чего они покинут эту землю. И что с Нарваэсом прибыло большое войско, а у меня войско мало. И что у него много лошадей и много пушек, а у меня мало, и что они предпочитают встать на сторону сильнейшего; и еще извещали меня из Вильи, что от тех индейцев им стало известно, что Нарваэс стал на постой в городе Семпоальян и прекрасно знает, сколь близко находится от Вильи. И что, судя по сведениям о злобном умысле Нарваэса супротив нас всех, они полагают, что он готовится оттуда напасть на них, имея на своей стороне индейцев оного города. И посему они меня извещают, что уходят из Вера-Крус, дабы не вступать в бой и избежать поражения, и поднимаются в горы к одному правителю, подданному Вашего Величества и нашему другу, и там надеются пробыть, пока я не пришлю им приказ, что делать дальше.

И я, уразумев, сколь великая беда назревает и что весь здешний край из-за подстрекательств Нарваэса восстает, решил, что ежели я отправлюсь туда, где он находится, то индейцы угомонятся, ибо в моем присутствии они не посмеют бунтовать, и также я надеялся, что, когда обуздаю Нарваэса, грозящая нам великая опасность рассеется. Итак, в тот же день я выступил в поход, оставив в крепости большой запас маиса и воды, и пятьсот человек защитников, и несколько пушек. И с другой частью моего войска, числом около семидесяти человек, пустился в путь, прихватив несколько знатных вельмож Моктесумы. С ним же я перед уходом весьма обстоятельно потолковал, сказав, что он должен помнить, что он подданный Вашего Величества и вскоре получит от Вашего Величества многие награды за оказанные услуги. И что я оставляю на его попечение моих испанцев и все золото и драгоценности, подаренные им и предназначенные для Вашего Величества; я же, мол, иду к прибывшему в сии края войску, дабы узнать, чье оно, ибо до сих пор не мог этого выяснить, но думаю, что это плохие люди и что они не подданные Вашего Величества. И он мне пообещал доставлять испанцам все необходимое и надежно хранить оставленное ему и принадлежащее Вашему Величеству и сказал, что его люди, идущие со мною, поведут меня по таким дорогам, чтобы я не выходил за пределы его владений, и они позаботятся доставлять все, что мне понадобится, и он меня просит, ежели окажется, что прибывшее войско — это плохие люди, то чтобы я его о том известил, и он немедля прикажет собрать побольше воинов, дабы они помогли мне сразиться с пришельцами и изгнать их с его земли. За каковые слова я его поблагодарил, уверив, что Ваше Величество за это окажет ему многие милости. И я дал много драгоценностей и одежды ему и одному из его сыновей и многим вельможам, при нем находившимся в это время.

И в городе, называющемся Чурультекаль, я встретился с Хуаном Веласкесом, капитаном, коего я, как уже упоминал, отправил в Куакукалько и который со всем своим отрядом уже возвращался. И, отобрав нескольких хворых солдат, которых я отослал в город, я с ним и со всеми его людьми продолжил путь. И в пятнадцати лигах от города Чурультекаль я встретил монаха из моего войска, мною посланного разузнать, что за люди прибыли в эскадре. Монах этот нес для меня письмо от Нарваэса, каковой мне сообщил, что привез грамоты на владение этой землей от Диего Веласкеса. И еще он требовал, чтобы я немедля явился к нему, дабы ему подчиняться и исполнять его приказы, и извещал, что он основал поселение и назначил там алькальдов и рехидоров. И от оного монаха я узнал, как схватили лиценциата Айльона, и его писца, и альгвасила и отправили их в Испанию на двух кораблях. И как его самого пытались подговорить, чтобы он привлек на их сторону людей из моего войска и склонил их перейти к Нарваэсу, и как они перед ним и перед несколькими индейцами, что с ними пришли, похвалялись своим войском, и пешим, и конным, и показывали артиллерию, которая была на кораблях, и ту, что уже выгрузили на сушу, дабы его устрашить, и говорили ему так: «Подумайте сами, как можете вы устоять против нас, ежели не выполните наши требования». И также он мне сказал, что застал вместе с Нарваэсом правителя той земли, подданного Моктесумы и его наместника во всех его владениях от горных перевалов до морского берега, и узнал, что с Нарваэсом велись переговоры от имени Моктесумы и были ему подарены золотые вещицы и что Нарваэс также дал индейцам какие-то безделушки. И еще он узнал, что Нарваэс отправил оттуда гонцов к Моктесуме, велев передать, что он, Нарваэс, его освободит и что он пришел схватить меня и всех людей моего войска, а затем уйдет и оставит эту землю. И что, мол, золота ему не надо, а он только хочет, арестовав меня и моих людей, возвратиться восвояси и оставить сию землю и ее жителей свободными. Короче, я понял, что в его намерения входит своевольно завладеть этой землей, не обращаясь к кому-либо с просьбой о его признании. И поскольку ни я, ни люди моего войска не желали иметь его своим капитаном и судьей, он от имени Диего Веласкеса выступил против нас, чтобы нас разгромить, и ради того вошел в союз со здешними туземцами, особливо же с Моктесумой через его посланцев. И, понимая, сколь очевидный ущерб и вред может произойти для Вашего Величества от всего вышесказанного, и зная, сколь большое войско он привез и что вдобавок он имеет приказ Диего Веласкеса, как только ему удастся схватить меня и загодя намеченных людей из моего войска, всех нас повесить, я, однако, не преминул сделать попытку войти с ними в сношения, почитая уместным объяснить ему, сколь великий вред причиняет он Вашему Величеству, и убедить его отказаться от своего дурного намерения и злобного умысла, и с тем я продолжил свой путь.

Не доходя пятнадцати лиг до города Семпоальян, где расположился на постой Нарваэс, я встретил идущего от них ко мне их священника, который побывал в гарнизоне Вера-Крус и с которым я отправил Нарваэсу и лиценциату Айльону письма, и еще одного священника и некоего Андреаса де Дуэро, жителя острова Фернандина, каковой приехал с Нарваэсом. В ответ на мое письмо они от имени Нарваэса повторили мне его требование, чтобы я ему подчинился, и признал своим капитаном, и уступил ему сию землю. В противном случае мне, мол, придется куда как худо, ибо у Нарваэса войско большое, а у меня малое, и кроме того, что он привез с собою много испанцев, большинство здешних туземцев его поддерживают; а ежели я ему уступлю сию землю, он даст мне корабли и съестных припасов, привезенных им, каких я захочу, и разрешит на тех кораблях отплыть мне и моим людям, которые пожелают уехать, со всем добром, какое мы захотим увезти, и он не будет нам чинить в том никаких препятствий.

И один из оных священников сказал мне, что самим Диего Веласкесом было велено заключить со мною такой уговор, и на то он, мол, дал полномочия Нарваэсу и тем священникам. И велел соглашаться на все условия, какие я поставлю.

Я им ответил, что еще не видел грамоты от Вашего Величества, согласно коей я должен бы уступить сию землю, и ежели таковая у Нарваэса есть, то пусть он ее представит мне и капитулу селения Вера-Крус, по чину и обычаю Испании. И тогда я готов повиноваться и исполнять его приказы, а до тех пор ни за какие посулы не стану делать то, что он велит, но лучше я и мои люди умрем, защищая сию землю, ибо мы ее завоевали и приобрели для Вашего Величества и сделали мирной и безопасной и не хотим быть предателями и изменниками нашему королю.

Делали мне они многие другие предложения, дабы привлечь на свою сторону, но я ни на что не соглашусь, пока не увижу грамоту от Вашего Величества, согласно коей я должен уступить; таковую они так и не показали мне, и в заключение оба священника и оный Андреас де Дуэро и я согласились на том, что Нарваэс с десятком своих людей и я с десятком своих встретимся, обещая друг другу безопасность, и когда он мне покажет грамоты, ежели они у него есть, тогда я дам ответ. И я, со своей стороны, послал подписанную мною расписку, также и он прислал мне таковую, скрепленную его подписью, но мне думалось, что он не намерен ее соблюдать, а, напротив, готовится к тому, чтобы при встрече они как-то исхитрились поскорей меня прикончить; и впрямь, для этого были назначены двое из того десятка, что должен был с ним прийти, а прочим велели напасть на тех, что придут со мною. Ибо, говорили они, когда я буду убит, их дело будет выиграно, как действительно было бы, кабы Господь, который один в подобных случаях может спасти, не помог бы нам, послав предупреждение от тех самых, кто участвовал в вероломном заговоре, доставленное вместе с присланною мне распиской; узнав об их замысле, я написал Нарваэсу письмо и другое письмо посредникам, сообщая о том, что узнал про его злой умысел и потому не намерен идти на встречу с ним, как было договорено.

И затем я послал им свои требования и приказания, предлагая Нарваэсу, ежели он имеет какие-то грамоты, предъявить их мне, а до тех пор чтобы он не смел называть себя ни капитаном, ни судьей и не вмешивался бы в дела, подлежащие ведению таковых под страхом кары, которую я ему назначу. Равным образом я приказывал и повелевал всем людям Нарваэса не признавать оного Нарваэса ни своим капитаном, ни судьей и не подчиняться ему, но по прошествии некоего срока, указанного лигою в оном письме, явиться ко мне, и тогда я им скажу, что они должны делать, дабы служить Вашему Величеству, а пока предупреждаю, что в противном случае буду поступать с ними как с изменниками и клятвопреступниками и дурными подданными, восставшими против своего короля и пожелавшими захватить его земли и владения и отдать их под власть того, кому они не принадлежат, кто их не покорял и не имеет на них законного права. И что, в силу сего приказа, ежели они ко мне не явятся и не исполнят сказанного в нем, я выступлю против них, дабы их схватить и взять под стражу, как велит правосудие. И ответом, который я получил на сие от Нарваэса, было то, что он велел схватить писца и другого человека, коих я уполномочил предъявить ему мой приказ, и отобрал у них нескольких индейцев, пришедших с ними, и все они сидели под замком, пока не явился от меня другой посланец, чтобы узнать, что с ними, и тут опять люди Нарваэса стали похваляться своим войском и угрожать, ежели не уступим им сию землю. Тогда я, видя, что никакими способами не могу предотвратить столь великую беду и ущерб и что здешние туземцы все пуще волнуются и бунтуют, препоручил себя Господу и, отбросив всякий страх перед возможной для себя опасностью, рассудил, что смерть на службе моему королю, ради защиты и охраны его земель, дабы не дать их захватить, принесет мне и людям моего войска изрядную славу, и отдал приказ Гонсало де Сандовалю, главному альгвасилу, схватить Нарваэса и тех, кто себя величали алькальдами да рехидорами; я дал ему восемьдесят человек и велел им идти под его началом, а сам с остальными ста семьюдесятью, ибо всего нас было двести пятьдесят человек, не взяв ни пушек, ни верховых, отправился пешком вслед за нашим главным альгвасилом, дабы оказать ему помощь, ежели Нарваэс и его приспешники станут сопротивляться.

И в тот день, когда главный альгвасил и я со своими отрядами добрались до города Семпоальян, где расположился Нарваэс, он, узнав о нашем появлении, вышел в поле с восемьюдесятью верховыми и пятьюстами пехотинцами, оставив прочих солдат на квартире, коей им служила главная мечеть того города, изрядно крепко построенная, и почти на лигу приблизился к месту, где стоял я с моим войском; и как о приходе моем он узнал через толмача от индейцев, но меня не встретил, то подумал, что его обманули, и воротился на квартиру, держа все же солдат наготове и выслав двух дозорных почти за лигу от оного города. Я же, предпочитая избежать лишнего шума, решил, что мне лучше напасть ночью и, ежели удастся, неслышно подкравшись, идти прямо туда, где живет Нарваэс, коего я и все мои люди хорошо знали в лицо, и схватить его. Когда мы его захватим, думал я, особой драки не будет, ибо все остальные наверняка охотно подчинятся моему справедливому требованию, особливо же потому, что большинство отправлено сюда Диего Веласкесом против воли и под угрозой, что у них отнимут рабов-индейцев на острове Фернандина.

И получилось так, что в день Пасхи Святого Духа, вскоре после полуночи, я проник в ту мечеть, но прежде мы наткнулись на выставленных Нарваэсом дозорных, и мой передовой отряд около часу ночи захватил одного из них, а другой сбежал; от захваченного дозорного я узнал, как они там расположились, и, дабы другой, ускользнувший от нас, не опередил меня и не успел оповестить о моем приходе, я поспешил как только мог, однако тот дозорный все же опередил меня почти на полчаса. Когда я ворвался в их мечеть, все люди Нарваэса уже были при оружии и лошади оседланы, все были готовы к бою и разбиты на отряды по двести человек. И мы подошли так бесшумно, что, когда нас заметили и подняли тревогу, я уже направлялся через двор к помещению, где проживал Нарваэс и где было в сборе все его войско, завладевшее также тремя или четырьмя башнями той мечети и прочими укрепленными ее частями. И в одной из тех башен, где укрылся Нарваэс, он расставил вдоль лестницы девятнадцать пушек, но мы взобрались по ней так быстро, что они успели поджечь заряд только в одной пушке, которая, благодарение Богу, не выстрелила и не причинила нам вреда. И так мы поднялись на башню, туда, где была опочивальня Нарваэса, там он и полсотни его солдат отбивались от главного моего альгвасила и его отряда, и хотя Нарваэсу многократно предлагали именем Вашего Величества сдаться, он все упорствовал, пока наши не подожгли то помещение, и лишь тогда Нарваэс и его люди сдались. И пока главный альгвасил бился с Нарваэсом, я со своим отрядом преграждал вход в башню остальным его солдатам, сбежавшимся на подмогу, и захватил всю их артиллерию, чем укрепил свой отряд. Таким образом, почти не имея убитых, кроме двух человек, сраженных выстрелами, мы в течение часа захватили всех, кого надо было захватить, а у прочих отобрали оружие, и они обещали подчиниться правосудию Вашего Величества, говоря, что до сих пор их обманывали, уверяя, будто у Нарваэса есть грамота от Вашего Величества, а я, мол, поднял бунт и стал изменником, и еще многое другое им толковали…

И когда все они узнали правду и им открыли дурное намерение и злой умысел Диего Веласкеса и Нарваэса и то, с какой коварной целью Нарваэс предпринял этот поход, все они возрадовались, что Господь повернул все по-иному и так уладил. И уверяю Ваше Величество, что ежели бы сам Господь тут не вмешался тайной своей силой и победу одержал бы Нарваэс, произошла бы величайшая из бед, какие когда-либо претерпевали испанцы. Ибо он тогда исполнил бы свое намерение и приказ Диего Веласкеса, сиречь повесил бы меня и многих из моего войска, дабы не оставить свидетелей содеянного. И, как узнал я от индейцев, у них был уговор, что ежели Нарваэс меня захватит, как он обещал, — а это без жертв бы не обошлось, пострадали бы и он, и его люди, и многие из них, а также из моего отряда погибли бы, — тогда они перебьют солдат, оставленных мною в городе, а потом соединятся все вместе и ударят по тем, кто уцелеет здесь, так что и сами индейцы, и их земля будут свободны, а от испанцев и памяти не останется. Уверяю, Ваше Величество, что буде им это удалось бы и они осуществили бы свой замысел, то и через двадцать лет было бы невозможно снова покорить и замирить сей край, нами уже покоренный и замиренный.

Два дня спустя после взятия в плен Нарваэса, видя, что в том городе столь огромное войско не прокормить, тем паче что город был уже сильно разорен, ибо люди Нарваэса, в нем расположившиеся, разграбили его, а жители, покинув свои дома, сбежали, я отправил двух капитанов и с каждым по двести солдат: одного — основать селение на перевале Куакукалько, куда я, как сказано выше, уже посылал его с этой целью, а другого к реке, которую когда-то видели с кораблей Франсиско де Гарая, в чем я не сомневался. И еще двести человек отправил я в Вера-Крус, распорядившись доставить туда корабли эскадры Нарваэса. Я же с остальной частью войска засел в оном городе, дабы раздобывать то, что надобно для блага Вашего Величества. И отправил гонца в город Теночтитлан известить испанцев, мною там покинутых, о том, что у нас произошло. И оный гонец возвратился через двенадцать дней и принес письма от оставшегося там алькальда, каковой сообщал, что индейцы осадили их крепость со всех сторон, и во многих местах подожгли, и сделали подкопы и что испанцы оказались в весьма трудном и опасном положении и их наверняка перебили бы, кабы Моктесума не приказал индейцам не трогать наших, и что покамест они все еще в осаде, и хотя стычки прекратились, однако никому из них не дают выйти из крепости ни на шаг.

И еще сообщал он, что во время боев у них отобрали большую часть провианта, мною оставленного, отчего они терпят великую нужду, и те четыре бригантины, что я велел построить, сожжены, и они умоляют меня, ради Господа Бога, не медля ни часу поспешить на помощь. Узнав, в сколь трудных обстоятельствах оказались испанцы, я подумал, что ежели их не выручу, то индейцы не только перебьют их и пропадет все золото, и серебро, и драгоценности, в коих была доля Вашего Величества, наших испанцев и моя, но мы утратим также самый прекрасный, самый благоустроенный город из всех, какие в последнее время открыты в сем краю, и ежели он будет утрачен, мы потеряем все прочие завоеванные провинции, ибо город тот был глава всему и все ему повиновались. И я тотчас отправил гонцов к посланным мною капитанам с отрядами, извещая их о том, что мне написали из оного города, и приказывая немедля, где бы их ни застали, повернуть обратно и по ближайшей большой дороге идти в провинцию Тласкальтека, где нахожусь я со своим отрядом, а сам я со всей артиллерией, какую удалось собрать, и с семьюдесятью верховыми вышел им навстречу, и когда мы соединились и произвели смотр, то насчитали оных семьдесят верховых да пятьсот пеших солдат. И с этим войском я как можно скорее направился к столице, и на всем пути никто не выходил нам навстречу от имени Моктесумы, как прежде бывало, и весь тот край был в разорении и почти безлюден; это навело меня на тревожные мысли, и я заподозрил, что оставшиеся в городе испанцы убиты и что все здешние жители объединились и готовятся напасть на нас на каком-нибудь перевале или в другом месте, где у них будет более выгодное положение, нежели у меня.

И с такими тревожными мыслями я продвигался, соблюдая всяческую осторожность, пока не пришел в город Тескуко, а он, как я уже писал Вашему Величеству, тоже стоит на берегу оного большого озера. Там я расспросил кое-кого из жителей об испанцах, оставшихся в большом городе. Мне ответили, что испанцы живы, тогда я попросил дать мне каноэ, дабы я мог послать своего человека это проверить; и пока он туда ездил, я потребовал, чтобы при мне оставался житель того города, показавшийся мне познатней, ибо из тех старейшин и знатных особ, кого я знал, не было видно ни одного. Этот индеец велел доставить каноэ и отправил нескольких индейцев с тем испанцем, которого я посылал, а сам остался со мною. И когда оный испанец садился в каноэ, дабы плыть в город Теночтитлан, он увидел на озере другое каноэ и подождал, пока оно не подошло к причалу, и в том каноэ прибыл один из оставшихся в городе испанцев, от коего я узнал, что все там живы, кроме пяти или шести убитых индейцами, и что доныне они еще в осаде и им не дают выходить из крепости и не снабжают съестными припасами, кроме как за большую плату; правда, с тех пор как индейцы узнали, что я иду туда, они стали обходиться с нашими получше, а Моктесума говорит, что ждет не дождется, чтобы я пришел, и тогда они смогут опять выходить в город, как бывало. И с посланным мною испанцем Моктесума прислал ко мне своего гонца, дабы сказать, что я, должно быть, знаю, что случилось у них в городе, и посему он, мол, опасается, что я прогневался и иду с намерением причинить ему зло; и он просит меня не гневаться, ибо сам он огорчен этим не меньше, чем я, и все это произошло без его ведома и согласия и еще многое другое он велел мне сказать, дабы смягчить гнев, который, по его предположениям, во мне должно было вызвать происшедшее; и он просил меня снова поселиться в его городе и обещал, что впредь они будут так же исполнять все, что я ни прикажу. Я же послал ему сказать, что никакого зла на него не держу, ибо знаю его благорасположение к нам, и что я сделаю так, как он просит.

И на другой день, а был это канун дня Иоанна Крестителя, я отправился в путь и, не дойдя трех лиг до столицы, заночевал; а в день святого Иоанна Крестителя, прослушав мессу, двинулся дальше и, вступив в город около полудня, увидел, что народу на улицах мало и некоторые ворота на перекрестках и заставы на улицах убраны, что мне не понравилось, хотя я подумал, что они это сделали, испугавшись своих бесчинств, и что, войдя в город, я сумею их успокоить. С такими мыслями я подошел к крепости, в которой, равно как в главной мечети, рядом с нею стоявшей, и расположилось все приведенное мною войско, а те, что были в крепости, встретили нас с такой радостью, будто мы воскресили их из мертвых, когда они уже не чаяли быть живы, и тот день и ту ночь мы провели и великом веселии, полагая, что вокруг уже воцарился мир.

И на другой день, после мессы, я отправил гонца в Вера-Крус, дабы сообщить добрую весть, что наши христиане живы, и что я вошел в город, и что никакой опасности нет. И гонец мой через полчаса вернулся, растерзанный и израненный, крича, что все жители города идут на нас и все мосты убраны; и вслед за ним обрушивается на нас со всех сторон тьма-тьмущая индейцев, и было их столько, что все улицы и кровли домов были ими заполнены, и нападали они с ужасающими воплями и воем, какие и вообразить трудно, а камни из их пращей полетели так густо, что показалось, будто повалил с неба град, и стрел и дротиков было так много, что они усеяли все стены и дворы и мы едва могли меж ними пробираться. И я сделал в двух-трех местах вылазку, и они сражались с нами весьма яростно, и при одной из вылазок наш капитан вывел отряд в двести человек, и, прежде чем они успели отступить, у него убили четверых, ранили его самого и многих солдат, а когда сделал вылазку я, то ранили меня и еще многих испанцев. Мы же убили мало индейцев, потому что они прятались от нас за мостами и, бросая камни с кровель и террас, наносили нам большой урон, и несколько домов с плоскими кровлями нам удалось захватить и сжечь. Но подобных домов было так много, и были они построены крепко, и столько на кровлях кишело народу, столько собрано было камней и всякого оружия, что нам было не под силу захватить все дома и помешать индейцам расправляться с нами в свое удовольствие.

Крепость они осаждали с ожесточением, во многих местах пытались ее поджечь, и большая ее часть сгорела, и ничего нельзя было поделать, пока мы не преградили путь огню, обрушив стены и погасив пламя большим обломком стены. И кабы я не поставил там сильный отряд аркебузиров и арбалетчиков да несколько пушек, они бы у нас на глазах ворвались в крепость, и мы не смогли бы их остановить. И так мы сражались весь тот день, пока совсем не стемнело, но даже в темноте они не оставили нас в покое — вопили и тревожили нас до зари. В ту ночь я приказал починить двери в обгоревшей части и укрепить ненадежные места крепости; я осмотрел все комнаты и солдат, которые в них расположились, и предупредил, что утром надобно сделать вылазку, и распорядился лечить раненых, которых было более восьмидесяти.

И лишь только рассвело, неприятельские полчища принялись атаковать нас еще намного яростней, чем накануне, и было их так много, что артиллеристам не требовалось целиться, они били прямо в гущу толпы. И хотя огнестрельное оружие причиняло большой урон, ибо стреляли мы из тринадцати аркебузов, не считая мушкетов и арбалетов, потери неприятеля были незаметны и неощутимы, ибо там, где пушечное ядро валило десять — двенадцать человек, толпа сейчас смыкалась, и казалось, никакого урона они не понесли. И, оставив в крепости отряд, какой можно было оставить, я снова сделал вылазку и захватил несколько мостов и сжег несколько домов, и мы в тех домах перебили множество индейцев, их защищавших, но было их столько, что, умертвив даже еще больше, мы нанесли бы им ничтожный урон; вдобавок нам приходилось сражаться весь день напролет, а они дрались час-другой, потом менялись, и все равно народу у них было с избытком.

В тот день ранили еще пятьдесят или шестьдесят испанцев, но, правда, ни один не умер, и мы сражались дотемна и, изнемогшие, воротились в крепость. И, видя, сколь великий вред причиняют нам враги, имея возможность беспрепятственно ранить и убивать наших, и то, что мы хотя и наносим им урон, но при таком их множестве он незаметен, мы всю ту ночь и следующий день употребили на изготовление трех огромных деревянных щитов, под каждым из коих помещалось двадцать человек, и они шли под его прикрытием, дабы уберечься от камней, бросаемых с кровель, и внутри его прятались арбалетчики и аркебузиры, а остальные были вооружены пиками, кирками и железными прутьями, чтобы пробивать стены домов и разрушать земляные валы, коими перегородили улицы. И пока мы занимались этими приготовлениями, неприятель не оставлял нас в покое, и, когда мы стали выходить из крепости, индейцы попытались ворваться внутрь, чему мы с большим трудом воспрепятствовали.

И тогда Моктесума, бывший все еще нашим пленником, при котором находился один из его сыновей и многие захваченные вместе с ним вельможи, попросил повести его на кровлю крепости, он, мол, будет говорить с вождями нападающих и убедит их прекратить атаку. И я приказал его вывести, и он, выйдя на выступ кровли, намеревался обратиться к индейцам, атаковавшим с той стороны, но тут кто-то из них угодил ему камнем в голову, да так сильно, что через три дня он скончался; и тогда я велел двум пленным индейцам вынести его на плечах к осаждавшему нас войску, и дальше я уж не знаю, что с ним сделали, только война из-за этого не прекратилась, но с каждым днем становилась все яростней и ожесточенней.

И в тот же день индейцы позвали меня на ту сторону крепости, где был ранен Моктесума, попросив выйти туда, ибо со мною хотят говорить их вожди; я пошел, и мы с ними вели долгие переговоры — я просил не нападать на нас, ибо для этого у них нет никакой причины, пусть лучше подумают, сколько добра я им сделал и как хорошо с ними обходился. Ответ был один — чтобы я уходил и покинул их землю, и тогда они прекратят борьбу, в противном же случае я должен знать, что они либо погибнут все, либо нас прикончат. И замысел их, по всей видимости, состоял в том, чтобы выманить меня из крепости и тогда уж без труда захватить на выходе из города между мостами. Я им отвечал, пусть они не думают, будто я прошу у них мира оттого, что боюсь их, нет, меня просто огорчает, что им причиняю и буду причинять столь большие потери и должен буду разрушить такой прекрасный город; они же все время твердили, что не прекратят войны со мною, пока я не уйду из города. Когда изготовление деревянных щитов было закончено, я на другой день вывел отряд, чтобы захватить некоторые дома и мосты, — солдаты под щитами шли впереди, а за ними двигались четыре пушки и большой отряд арбалетчиков и солдат с круглыми щитами и более трех тысяч индейцев из Тласкальтека, которые пришли со мною и служили испанцам; и, подойдя к одному из мостов, мы прислонили щиты к стенам домов, приставили еще и лестницы, принесенные с собою, и на кровлях и на мосту было такое множество защитников и столько камней сыпалось на нас сверху, да таких крупных, что наши щиты поломались, и один испанец был убит и многие ранены, причем мы не сумели продвинуться ни на шаг, хотя дрались отчаянно — бой длился с утра до полудня, и лишь тогда мы в великом унынии воротились в крепость, отчего индейцы так приободрились, что уже к самым ее воротам стали подступать.

И они захватили оную большую мечеть, и на самую высокую и самую главную из ее башен поднялось более пятисот индейцев, как я полагаю, из самых знатных. И туда нанесли вдоволь припасов, хлеба, воды и прочей снеди и много камней, и вооружились они предлинными копьями с кремневыми наконечниками, пошире наших и не менее острых, и с оной башни они сильно досаждали нашим людям в крепости, ибо стояла башня совсем близко от нее. Наши испанцы штурмовали башню два или три раза, пытаясь забраться наверх, — была она очень высокая и подъем труден, ибо там сто с лишком ступеней, а у индейцев наверху было вдоволь камней и другого оружия, и то, что мы не сумели захватить соседние дома, облегчало их борьбу, и, всякий раз как испанцы начинали подниматься, они тут же кубарем катились вниз, и много наших было ранено, а индейцы, окружавшие башню внизу и видевшие все это, так осмелели, что без боязни подходили к самой нашей крепости.

Тут я подумал, что ежели неприятелю удастся закрепиться в башне, то не только будут из нее причинять нам большой урон, но еще наберутся дерзости в своих атаках, и я решился выйти из крепости, хотя и не владел левой рукой из-за раны, полученной мною в первый день, и, привязав свой щит к плечу, направился к башне с несколькими последовавшими за мною испанцами и велел окружить ее внизу кольцом, что было не очень трудно, хотя стоявшие в оном кольце не оставались без дела, но, держа круговую оборону, отбивались от индейцев, которых на выручку своим навалило видимо-невидимо; я же стал взбираться по лестнице башни, и за мною несколько испанцев. И хотя, поднимаясь, мы встретили яростное сопротивление, да такое, что были убиты три или четыре испанца, но с помощью Господа и Его Пречистой Матери, чьим домом мы сделали оную башню и поместили туда ее изображение, мы все же забрались наверх, и там завязалась такая страшная схватка, что индейцы, спасаясь, прыгали на окружавшие башню карнизы шириною не более шага. И таких выступов было у той башни три или четыре, один ниже другого примерно на три эстадо, и некоторые индейцы падали наземь, и, кроме ушибов от падения, там еще ожидали стоявшие вокруг башни испанцы и приканчивали их. А те, кому удалось удержаться на выступах, сражались столь отчаянно, что мы потратили более трех часов на то, чтобы всех их перебить; таким образом погибли там все индейцы, ни один не спасся, и поверьте мне, Ваше Священное Величество, что захватить оную башню было чрезвычайно трудно, и ежели бы Господь не подрезал им крылья, довольно было бы двадцати индейцев, чтобы помешать подняться тысяче воинов. Как бы то ни было, сражались они весьма храбро, до последнего вздоха, и затем я приказал поджечь оную башню и другие, какие были в той мечети, а святые изображения оттуда были уже вынесены, и никого из наших там не оставалось.

Когда индейцы потеряли эту твердыню, спеси у них поубавилось и стало заметно, что они повсюду слабеют; тогда я снова взошел на кровлю мечети и позвал вождей, которые со мною говорили прежде, а ныне пришли в смятение от того, что им довелось увидеть. Вожди эти тотчас явились, и я им сказал, что, как они сами видят, им не устоять, и что мы с каждым днем причиняем им все больший урон, и что множество индейцев погибнет, а город мы сожжем и разрушим и не остановимся до тех пор, пока ни от города, ни от них не останется и следа. Вожди отвечали, что они и сами видят, какой большой вред мы им причиняем, и что много их людей погибнет, однако они решили все умереть, только бы с нами покончить, и они просят меня взглянуть, сколько у них народа на всех улицах, и площадях, и кровлях. И они, мол, рассчитали, что, ежели их людей погибнет двадцать пять тысяч на каждого нашего солдата, все равно нам конец придет раньше, ибо нас мало, а их много, и они предупреждают меня, что все дороги, ведущие в город, разрушены, как оно и было на самом деле, ибо они попортили все дороги, кроме одной, и что нам никаким путем не уйти, кроме как по воде; и они, мол, хорошо знают, что съестных припасов у нас мало и пресной воды в обрез и долго мы не продержимся и перемрем с голоду, даже ежели нас и не убивать.

И по чести сказать, они были правы: не будь у нас иных врагов, кроме голода и отсутствия съестных припасов, мы бы и так вскорости все бы перемерли. И мы еще долго с ними толковали, и каждая сторона старалась выставить себя более сильной. И когда стемнело, я с отрядом испанцев сделал вылазку, и поскольку мы застали индейцев врасплох, то захватили у них одну улицу, на которой сожгли более трехсот домов, а обратно я пошел по другой, ибо туда уже сбежался народ, и на этой улице также сжег много домов, а главное — несколько с плоскими кровлями возле крепости, откуда индейцы сильно нам досаждали, и оной ночной вылазкой я нагнал на них изрядного страху и в ту же ночь приказал починить и наладить наши щиты, которые нам накануне повредили.

И, дабы укрепить победу, ниспосланную нам Господом, я на рассвете пошел по той же улице, где нас третьего дня разгромили, и мы там опять встретили ничуть не меньшее сопротивление; но, поскольку для нас дело шло о жизни и чести, а по той улице оставалась невредима мощеная дорога, которая вела на сушу, — хотя там надо было пройти восемь длинных мостов над водою большой глубины и вдоль всей улицы было много высоких домов с плоскими кровлями и башен, — решимость наша и отвага были столь велики, что, с Божьей помощью, мы захватили у них в тот день четыре улицы и сожгли там все дома и башни до единой. Правда, наученные уроком прошлой ночи, индейцы на всех мостах устроили много весьма крепких заграждений из кирпичей и глины, таких, что наши пушки и арбалеты не могли их пробить. Но мы в тех местах засыпали каналы, навалив кирпичей и глины из заграждений и кучи камней и дерева из сожженных домов; правда, дело сие было небезопасно и многие наши испанцы были ранены. В ту ночь я выставил надежную стражу возле тех насыпей, чтобы их у нас снова не отбили, и на другой день поутру опять сделал вылазку, и Господь опять послал нам удачу и победу — хотя оные насыпи и заграждения и пробитые ими в ту ночь бреши обороняла тьма-тьмущая индейцев, мы все эти каналы захватили и засыпали.

И тотчас по ним поскакали на сушу наши верховые, вдогонку за неприятелем и за победой; и когда я был занят починкой мостов и засыпкой каналов, ко мне прибежали с известием, что индейцы обступили крепость и просят мира и там ждут меня некоторые их вожди. И я, оставив весь свой отряд и несколько пушек, отправился только с двумя верховыми узнать, чего те вожди хотят, каковые мне сказали, что ежели я пообещаю, что им не будет никакого наказания, то они снимут осаду, и снова наведут мосты, и починят мостовые, и будут служить Вашему Величеству, как прежде служили. И попросили меня вывести к ним одного как бы их первосвященника, что был у меня и плену, а у них считался вроде главного в их вере. Его привели, и он с ними поговорил и скрепил уговор между ними и мною; и потом они как будто послали — так было мне сказано — гонцов к вождям и отрядам в окрестных усадьбах с предложением прекратить осаду крепости и все прочие военные действия. На том мы расстались, и я пошел в крепость подкрепиться, но едва сел за стол, как прибежали с вестью, что индейцы снова захватили мосты, которые мы в тот день у них отбили, и что погибло несколько испанцев; сия весть меня огорчила несказанно, я уже думал, что, обеспечив себе выход, нам больше нечего тревожиться; я поскакал туда во весь опор, промчался по всей улице с несколькими верховыми, нигде не останавливаясь, и ударил по индейцам, и снова отбил у них мосты, и гнался за ними до самого берега озера.

Но пешие наши солдаты были утомлены и многие ранены, опасность нам грозила огромная, но ни один из них не последовал за мною. Посему я, уже пройдя по мостам, решил возвратиться, и тогда индейцы снова захватили мосты и разбросали насыпанные нами переходы через каналы. И по обе стороны вдоль мощеной дороги было полным-полно индейцев и на земле и на воде в каноэ; они забрасывали нас палками и камнями, и, кабы Господь неисповедимою волей своей не пожелал нас спасти, живыми мы бы оттуда не ушли, а по городу уже распространился слух, будто я убит. И, добравшись до ближайшего моста, я увидел, что все верховые, за мною последовавшие, там лежат и одна лошадь бродит сама по себе. Так что дальше двигаться я не мог, пришлось одному сражаться с неприятелем, и все же мне удалось немного расчистить дорогу, чтобы лошади смогли пройти, и когда мост освободился, я тоже его одолел, хотя от его конца до суши был зазор шириною почти в эстадо и его надо было преодолеть одним скачком, но, поскольку и я и лошадь были надежно защищены, нас не ранили, а только немного ушибли.

И так индейцы в ту ночь одержали победу и взяли оные четыре моста; я же на других четырех оставил крепкую охрану, затем отправился в крепость и приказал сколотить из дерева настил, который несли сорок человек; сознавая, сколь великая опасность нам угрожает и сколь огромен урон, наносимый индейцами каждый день, и опасаясь, как бы они и эту дорогу не испортили, как сделали с другими, — ежели бы ее перерезали, нам бы не избежать голодной смерти, и вдобавок все мои солдаты не переставая твердили, что надобно уходить, причем все они или большинство были ранены и так плохи, что не могли сражаться, — я решил уходить, и в ту же ночь, собрав все золото и драгоценности, причитавшиеся на долю Вашего Величества, сложили их в одной из комнат и там, увязав в узлы, вручил чиновникам Вашего Величества, коих я от Вашего королевского имени назначил, и попросил и убедил всех алькальдов, и рехидоров, и солдат, которые там были, помочь мне это унести и спасти, для чего дал одну из моих кобыл, на каковую нагрузили все, что я сумел собрать; и я назначил нескольких испанцев, моих слуг и других, сопровождать оное золото и вести кобылу, а все прочее золото чиновники, и алькальды, и рехидоры, и я распределили и раздали нашим испанцам, чтобы каждый нес свою долю.

Так мы покинули крепость с огромным сокровищем Вашего Величества, наших испанцев и моим, и я, как мог бесшумней, вышел, прихватив с собою сына и двух дочерей Моктесумы, а также Какамасина, властителя Акулуакана, и еще брата Моктесумы, которого я было поставил вместо него, и еще других правителей провинций и городов, коих держал пленниками. И, дойдя до первого из мостов, разрушенных индейцами, мы уложили там принесенный с собою готовый мост, и было это нетрудно, ибо никто нам не сопротивлялся, кроме нескольких стражей, поднявших такой крик, что, прежде чем мы дошли до второго моста, на нас навалилась несметная рать индейцев, нападая со всех сторон, как с воды, так и с суши; я с пятью верховыми и сотнею пеших быстро проскочил, одолел вплавь все каналы и вывел своих на сушу. И, оставив этот отряд в авангарде, сам воротился в тыл, где шла ожесточенная битва, и урон, наносимый нашим, как испанцам, так и индейцам-тласкальтекам, нашим союзникам, был огромен, почти всех индейцев-союзников и других, прислуживавших испанцам, перебили; также были убиты многие испанцы и лошади и утеряно все золото, и драгоценности, и одежда, и многое другое, взятое нами, и все наши пушки.

Собрав оставшихся в живых, я послал их вперед, а сам с тремя или четырьмя верховыми и двумя десятками пеших, отважившихся остаться со мною, поспешил в тыл и отбивался от индейцев, пока мы не добрались до города, называющегося Такуба, расположенного вблизи от той дороги, принесшей мне Бог весть сколько трудов и потерь; всякий раз, когда я устремлялся на неприятеля, меня осыпали стрелами, и палками, и камнями, ибо по обе стороны дороги была вода, и они оттуда могли метать в меня чем угодно, будучи сами в безопасности. Тех индейцев, что выбирались на берег, мы сбрасывали обратно, и они прыгали в воду безо всякого вреда для себя, разве что из-за того, что их было очень много, сталкивались друг с другом и при падении расшибались насмерть. И с такими трудами и опасностями я привел все свое войско в город Такуба, и больше ни один испанец или индеец у меня не был убит или ранен, кроме одного из верховых, сопровождавших меня в тылу; и они, и авангард наш, и фланги тоже сражались отчаянно, хотя главная сила нападающих напирала с тыла, откуда валом валил народ из столицы.

И, придя в оный город Такуба, я застал всех своих сгрудившимися на площади в недоумении, куда идти дальше, и я предложил им поскорее выходить в поле, пока не набежали вражеские толпы и не забрались на кровли домов, откуда можно было бы сильно нам навредить. И солдаты моего авангарда сказали, что не знают, куда им идти, тогда я оставил их в тылу и сам повел авангард, пока не вывел из оного города и не остановился посреди поля; и тогда подошел тыловой отряд, я узнал, что им нанесли некоторый урон, что убито несколько испанцев и индейцев и что по дороге они растеряли много золота, которое индейцы подбирают; когда подтянулось все мое войско, непрерывно отбиваясь от индейцев, я приказал пешим солдатам захватить холм, на коем стояла башня и небольшая крепость, что они и выполнили без потерь, ибо я, не сходя с места, не давал неприятелю прорваться, пока мои не взяли оный холм; и в сем деле я испытал премногие трудности и опасности, ибо из двадцати четырех лошадей, у нас оставшихся, не было ни одной, способной двигаться, и никто их верховых не имел сил поднять руку, да и пешие солдаты мои едва шевелились. Забравшись в ту крепостцу, мы немного пришли в себя, индейцы же обложили нас кругом, и так в осаде мы просидели до темноты, причем ни на один час нам не давали передышки. В этих боях, как подсчитали мы, погибло сто пятьдесят испанцев, да сорок пять кобыл и жеребцов и более двух тысяч индейцев из тех, что прислуживали испанцам, и среди них были убиты сын и дочери Моктесумы и все прочие вожди, которые были нашими пленниками.

И в ту же ночь около полуночи мы, надеясь, что нас не заметят, как можно бесшумней ушли из крепости, оставив в ней зажженные огни, не зная дороги, не видя, куда идем, и вел нас индеец-класкальтек, обещая привести в свою землю, если нам не преградят дорогу. Но вражеские часовые стояли очень близко, они нас услышали и вмиг оповестили многочисленные окрестные селения, откуда привалила несметная толпа индейцев, и они преследовали нас до рассвета, и уже на заре пятеро верховых, ехавших впереди в качестве разведчиков, наткнулись на преградившие дорогу вражеские отряды, и кое-кого из индейцев убили, остальные разбежались, думая, что вслед за теми движется большое войско конных и пеших.

И я, видя, что неприятельское войско прибывает со всех сторон, сбил плотнее свое и тех, кто был более или менее в силах, разделил на отряды и расположил в авангарде, и в тылу, и на флангах, а в середине поместил раненых; точно так же я расставил верховых, и целый тот день мы отбивались со всех сторон, из-за чего во всю ту ночь и весь день продвинулись не более, чем на три лиги; и с пришествием следующей ночи Господу было угодно указать нам башню и изрядное здание на холме, где мы опять заночевали. И на ту ночь нас оставили в покое, хотя поближе к заре поднялась у нас тревога невесть почему, скорее всего от страха, в коем мы жили, видя, какое несметное войско неотступно нас преследует. На другой день в час дня мы в описанном выше порядке тронулись дальше, имея надежный авангард и тыл, и все время нас с обеих сторон сопровождали вражеские толпы, оглушительно крича и созывая жителей той весьма густо населенной земли; и наши верховые, хотя было нас мало, то и дело ударяли по ним, но большого урона не могли нанести, ибо местность там неровная, и они прятались за холмами; так шли мы весь тот день мимо каких-то озер, пока не добрались до порядочного селения, где надеялись встретить кого-то из жителей, но они при нашем появлении его покинули и разбежались по окрестностям.

И тот день я провел там, и еще другой, ибо солдаты мои, раненые и здоровые, были сильно утомлены и измучены и страдали от голода и жажды. И лошади наши тоже изрядно притомились, а в селении том мы обнаружили немного маиса, мы его поели и взяли в дорогу, и вареного и жареного; и на другой день пустились в путь, и все время нас не оставляли неприятельские толпы и, наскакивая, с криками нападали на наш авангард и тыл; однако мы неуклонно шли по дороге, которой нас вел класкальтек, и испытывали там большие труды и опасности, ибо то и дело приходилось от нее отклоняться и идти по бездорожью, и уже к вечеру мы вышли на равнину, где стояли небольшие домики, и в них провели всю ту ночь, испытывая сильный голод.

На другой день мы выступили в путь, но не успели еще выйти на дорогу, как неприятельское войско погналось за нами; беспрерывно отбиваясь, мы пришли в большое селение, расположенное в двух лигах, и справа от него увидели на невысоком холме кучку индейцев; мы подумали, что неплохо бы их захватить, ибо они находились совсем близко от дороги, и заодно разведать, не притаились ли там, за холмом, другие индейцы, кроме тех, что были на виду; и я с пятью верховыми и десятком или дюжиной пеших солдат обогнули тот холм, и за ним оказался большой, густонаселенный город, и там пришлось нам хуже некуда, ибо кругом скалы, и индейцев не счесть, а нас горстка, и мы были вынуждены отступить обратно в то маленькое селение, где провели ночь; мне в этом бою тяжко поранили голову, дважды угодив камнями, и после того, как мне перевязали раны, я вывел испанцев из оного селения, ибо мне показалось, что оно недостаточно безопасно; мы пошли дальше, а индейцы в великом множестве все сопровождали нас и атаковали столь яростно, что ранили четверых или пятерых испанцев и столько же лошадей и убили у нас одну лошадь, и хотя одному Богу ведомо, как она была необходима и как мы горевали о ее потере, — после Господа нашего не было у нас другой надежды, как на наших лошадей, — нас отчасти утешило ее мясо, ибо, терзаемые голодом, мы съели ее всю целиком, и клочка шкуры не осталось; ведь с тех пор, как покинули столицу, мы ничего не ели, кроме жареного и вареного маиса, и того не всегда вдоволь, да всяких трав, которые рвали по пути.

И, видя, что с каждым днем войско неприятельское все прибывает и усиливается, а мы, напротив, слабеем, я в ту ночь распорядился для раненых и больных, которых мы везли на крупах лошадей и несли на руках, сделать костыли и другие подпорки, чтобы они сами могли держаться на ногах и идти, а лошади и здоровые солдаты были освобождены для боя. И похоже, что мыслью этой озарил меня сам Святой Дух, судя по тому, что произошло на следующий день; когда мы утром ушли из того дома и удалились от него лиги на полторы, навстречу нам, двигавшимся по дороге, повалила толпа индейцев, да такая громадная, что и спереди, и сзади, и с боков вся земля была запружена ими, местечка свободного не видать. Они накинулись на нас со всех сторон столь яростно, что мы, вовлеченные в гущу схватки, перемешавшись с индейцами, едва могли друг друга различить и, право же, думали, что пришел последний наш день — так велико было превосходство индейцев и недостаточны наши силы для обороны, ибо были мы до крайности измучены, почти все ранены и еле живы от голода. Однако Господу нашему было угодно явить свое могущество и милосердие, ибо при всей нашей слабости нам удалось посрамить их гордыню и дерзость, — множество индейцев было перебито, и среди них многие знатные и почитаемые особы; а все потому, что их было слишком много, и, друг другу мешая, они не могли ни сражаться как следует, ни убежать, и в сих трудных делах мы провели большую часть дня, пока Господь не устроил так, что погиб какой-то очень знаменитый их вождь, и с его гибелью сражение прекратилось…

…И так в тот день, а было это воскресенье, восьмое июля, мы вышли из провинции Кулуа и ступили на землю провинции Тласкальтека, войдя в селение, называемое Гуалипан, с тремя или четырьмя тысячами жителей, где нас очень хорошо встретили и помогли утолить голод и оправиться от усталости, хотя съестные припасы давали нам только за плату и не желали брать ничего, кроме золота, но по причине крайней нашей нужды приходилось отдавать золото. В этом селении я пробыл три дня, и туда пришли говорить со мною вожди Магискасин и Синтенгаль и все знатные особы оной провинции, и некоторые из Гуасусинго, которые выказали большое огорчение из-за того, что с нами произошло, и старались меня утешить, говоря, что они ведь неоднократно предупреждали, что индейцы из Кулуа предатели и их надобно остерегаться, а я, мол, не хотел им верить; но раз уж я остался жив, я должен радоваться, а они будут мне помогать до конца дней своих, дабы вознаградить за ущерб, нанесенный оными предателями — к сему их обязывает не только звание подданных Вашего Величества, но и скорбь по многим убитым сыновьям и братьям, находившимся в моем войске, и тяжкие обиды, каковые в прежние времена им были нанесены. И я, мол, не должен сомневаться, что они пребудут моими верными и преданными друзьями до самой смерти; и поскольку я ранен, а все остальные мои солдаты сильно измучены, они просят нас идти в их город, находящийся в четырех лигах от оного селения, а там мы отдохнем, и нас подлечат и помогут оправиться после наших трудов и невзгод. Я, поблагодарив, принял их предложение и дал им кое-какую мелочь из уцелевших ценностей, чему они были очень рады. И вместе с ними я пошел в их город, где мы также встретили весьма радушный прием и Магискасин преподнес мне кровать из инкрустированного дерева и постельное белье, какое у них употребляют, чтобы я мог спать, ибо у нас ничего не было; и всем остальным он предоставил все, что имел и мог дать.

В том городе я, еще когда шел в Теночтитлан, оставил нескольких больных и нескольких своих слуг с моим серебром и одеждой и другими домашними вещами и припасами, дабы в пути ничто меня не обременяло; и оказалось, что пропали все грамоты и акты, которые я заключал с туземцами из этих мест, и то же произошло с одеждой испанцев, которые меня сопровождали, и осталось у них лишь то, что было на них, и я узнал, что сюда являлся один из моих слуг из селения Вера-Крус, который привез съестные припасы и разные вещи для меня, а с ним прибыли пятеро верховых и сорок пять пеших солдат. И тот слуга забрал с собой оставленных мною испанцев со всем серебром и платьем и прочими вещами, и моими, и моих товарищей, да семь тысяч песо переплавленного золота, оставленного мною в двух сундуках, не считая разных драгоценностей, да еще золотых изделий на четырнадцать тысяч песо, отданных мною в провинции Тучитебеке капитану, которого я отправил основать селение Куакукалько, и многое другое стоимостью более тридцати тысяч золотых песо; и я узнал, что индейцы из Кулуа по дороге всех их перебили и забрали все, что у них было; и еще я узнал, что оные индейцы убили многих других испанцев, направлявшихся в город Теночтитлан и полагавших, что я там мирно живу и что дороги там, как было при мне, безопасны. Поверьте, Ваше Величество, от этих вестей всех нас объяла такая печаль, что и сказать невозможно; ведь кроме того, что мы потеряли стольких испанцев и столько всякого добра, мы с новой скорбью вспомнили гибель товарищей и утраты, причиненные нам в оном городе и на его мостах и на дороге оттуда; особенно же удручало меня подозрение, что подобный же удар, возможно, нанесен нашему селению Вера-Крус и что те, кого мы считали друзьями, узнав о нашем поражении, могли взбунтоваться. И, дабы узнать истину, я тотчас отправил нескольких горцев с проводниками-индейцами, наказав, чтобы, пока не доберутся до Вильи, шли не по большой дороге, и они вскоре известили меня о том, что там происходило. Господу нашему было угодно, чтобы они застали там испанцев в добром здравии и туземцев, настроенных мирно, что было для нас большим утешением в наших потерях и в нашей скорби, хотя для них там весть о наших поражениях и бедах была весьма огорчительна.

В провинции Тласкальтека я пробыл двенадцать дней, залечивал свои раны, состояние коих в дороге и при небрежном уходе сильно ухудшилось, особенно же рана на голове, а также позаботился о лечении своих раненых товарищей. Некоторые скончались — кто от ран, кто от понесенных трудов, тот остался без руки, тот — без ноги, ибо раны оказались слишком опасными, а для должного лечения не было времени, и я сам тоже лишился двух пальцев на левой руке…

(Перевод Е.М. Лысенко)

Торибио де Бенавенте (Мотолиниа). История индейцев Новой Испании (фрагмент)

Здесь начинается рассказ об идолопоклонничестве, обрядах и церемониях, увиденных испанцами в Новой Испании, когда они ее завоевали, и о многих других достопримечательностях той земли.

Глава

о том, как и когда отправились первые монахи, предпринявшие сие путешествие, и о гонениях и бедствиях, постигших их в Новой Испании

В году Господнем 1523-м, в день обращения святого Павла, а именно 25 января, отец фрай Мартин де Валенсия, да святится память его, вместе с одиннадцатью братьями отплыли из Испании, направляясь в сию землю Анауак[134], посланные преподобным отцом фраем Франсиско де лос Анхелес{157}, в ту пору генеральным министром ордена Святого Франциска. Даны им были Святейшим Отцом нашим великое благословение и отпущение грехов, а также особый приказ Его Величества Императора, Государя нашего, трудиться над обращением индейцев, уроженцев сей земли Анауак, ныне именуемой Новая Испания.

Господь же поразил и покарал землю сию и тех, кто в ней находился, как туземцев, так и иноземцев, десятью страшными казнями.

Первой казнью была оспа, и началось это следующим образом. Когда капитаном и губернатором был Эрнан Кортес, на землю сию высадился Панфило де Нарваэс, и на одном из его кораблей находился негр, заболевший оспой, каковой недуг в сем краю никогда прежде не был известен, а в ту пору Новая Испания была чрезвычайно густо населена, и когда оспа распространилась среди индейцев, то появилось столько больных и пошел такой мор по всей земле, что в большинстве провинций вымерло более половины жителей, в других чуть поменьше; ведь индейцы не знали средств от оспы, и вдобавок у них есть привычка часто мыться, и они, здоровые и больные, продолжая это делать, мерли как мухи, целыми семьями. Умирали многие также от голода, ибо заболевали все сразу и не могли ухаживать друг за другом, и некому было доставлять хлеб или что другое. И во многих местах бывало, что все в доме умирали, а похоронить столь великое множество мертвых было невмоготу, и, чтобы избавиться от зловония, исходившего от трупов, на них обрушивали дом, так что их дом становился их могилой. Недуг сей индейцы назвали «великой проказой», ибо оспа была столь тяжелой, что покрытые язвами походили на прокаженных; следы ее и доныне сохранились у уцелевших, и тело их испещрено оспинами.

Затем, одиннадцать лет спустя, приехал испанец, больной корью, и от него она передалась индейцам, и ежели бы на сей раз не позаботились о том, чтобы они не купались, и о других средствах, корь стала бы не меньшим бичом и мором, чем предыдущий недуг, но и при этом погибло много народу. И год этот назвали «годом малой проказы».

Второй казнью было то, что множество испанцев погибло при завоевании Новой Испании, особенно же города Мехико{158}, ибо, когда Эрнан Кортес высадился на побережье того края, он, движимый присущей ему отвагой и желанием придать храбрости своему войску, велел потопить все корабли и лишь тогда двинулся в глубь страны; и, пройдя сорок лиг, он вступил на землю Тласкалы, а это одна из самых больших и людных тамошних провинций, и, войдя в ее густо заселенную часть, он обосновался в одном из дьявольских капищ — в селении, называемом Текоаотцинко; испанцы же прозвали его Торресилья[135], ибо расположено оно на высоте; и, пребывая там, он две недели сражался с окружившими его индейцами племени отоми, людьми низкого сословия, вроде наших крестьян. Собралась их тьма-тьмущая, ибо края эти весьма многолюдны. Индейцы в глубине этого края говорят на том же языке, что и в Мехико, и поскольку испанцы с теми отоми храбро сражались, то когда об этом стало известно в городе Тласкала, оттуда вышли знатные индейцы, и предложили испанцам свою дружбу, и повели их в Тласкалу, и дали им богатые подарки и припасов вдоволь, выказывая большую любовь. Но испанцы в Тласкале не задержались, а, несколько дней передохнув, выступили в поход на Мехико. Великий правитель Мехико по имени Моктесума принял их миролюбиво, выйдя навстречу с большой торжественностью, в сопровождении множества знатных особ, и дал много драгоценностей и подарков капитану дону Эрнану Кортесу, и оказал всем его спутникам весьма радушный прием; и так пробыли они в Мехико много дней, живя в безопасности и в согласии с тамошним владыкой. В это время прибыл в те края Панфило де Нарваэс, привезший больше солдат и лошадей, намного больше, чем их было у Эрнана Кортеса, каковые солдаты, которые стали затем под знамя и начало Кортеса, преисполнились бахвальства и гордыни и слишком понадеялись на свое оружие и силу, за что Господь подверг их страшному унижению: когда индейцы вознамерились изгнать их из города и начали на них нападать, сделать это удалось без большого труда, и во время бегства погибло больше половины испанцев, а уцелевшие почти все были ранены, и та же участь постигла дружественных испанцам индейцев, все они едва не погибли и с большими трудностями сумели вернуться в Тласкалу, ибо на всем пути их сопровождала неприятельская орда. Добравшись же до Тласкалы, испанцы там залечили раны и отдохнули, ни на миг не падая духом; затем, собравшись с силами, отправились в победоносный поход и совместно с войском тласкальцев покорили принадлежащие Мехико земли. А дабы завоевать сам город Мехико, они в Тласкале соорудили бригантины{159}, каковые ныне стоят на причале в Мехико; бригантины сии были доставлены из Тласкалы в Тескоко на расстояние пятнадцати лиг разобранными на части. Затем бригантины собрали и спустили на воду, а к тому времени испанцы уже покорили множество индейских селений, другие же индейцы им помогали, — так, большое войско из Тласкалы поддержало испанцев супротив мексиканцев, ибо Тласкала всегда была заклятым врагом Мехико. В самом же Мехико и на его стороне было сил куда больше, ибо за него стояли все главнейшие владетели того края. Испанцы подошли к Мехико и осадили город, отрезав все дороги, и, сражаясь на воде с бригантин, не пропускали в Мехико ни подмогу, ни продовольствие. На дорогах же ожесточенно сражались капитаны, сокрушая все подряд в захваченных ими частях города; ибо до того, как испанцы додумались уничтожать здания, все, что они днем успевали захватить, ночью, когда они отходили в свои лагеря и убежища, индейцы захватывали снова и снова расчищали дороги. Но когда испанцы стали разрушать здания и преграждать дороги, то после многодневных боев им все же удалось завоевать Мехико. В войне этой было великое множество погибших с одной и с другой стороны, и как начинают сравнивать число убиенных, то говорят, что людей там пало больше, чем в Иерусалиме при завоевании его Титом и Веспасианом{160}.

Третьей казнью был страшный голод, наступивший сразу же после взятия города Мехико, ибо по причине опустошительных войн индейцы не могли сеять, — одни защищали свою землю и помогали мексиканцам, другие сражались на стороне испанцев, и то, что одни сеяли, другие вытаптывали, и стало нечего есть; и хотя в этих краях и прежде бывали годы засушливые и неурожайные, а порой с суровыми холодами, индейцы в такие годы питаются тысячью видов корней и трав, перенося годы недородов легче и с меньшими страданьями; однако в тот год, о коем я говорю, была ужасная нехватка хлеба, называемого в этих краях «сентли», когда он в початках; испанцы же называют его словом «маис» и многими другими, привезенными сюда, в Новую Испанию, с островов; итак, стало не хватать маиса, и даже испанцам пришлось из-за этого весьма туго.

Четвертой казнью были кальпихес, или хуторяне, и негры, ибо, как только разделили землю, конкистадоры наши поселили в усадьбах и принадлежавших к ним селеньях своих слуг и негров, дабы они собирали дань и ведали сельскими работами. Оные слуги и негры поселились и поныне живут в селеньях, и, хотя в большинстве своем они испанские крестьяне, на сей земле они стали господами и помыкают исконными хозяевами здешнего края, как если бы те были их рабами; впрочем, мне не хотелось бы обличать их дурные нравы, и о своих чувствах я умолчу, скажу лишь, что они понуждают служить им и бояться их, словно они тут всевластные исконные господа, и ничего иного они не делают, только и знают, что требовать, и, сколько бы им ни давали, никогда не бывают довольны и везде, где находятся, причиняют смуту и порчу, инда смердит от их дел, как от падали, и ничем иным они не занимаются, только отдают приказы; они суть трутни, пожирающие мед, который приносят бедные пчелы, сиречь индейцы, и сколько бы те несчастные ни отдавали, наглецам все мало. В первые годы эти касики столь безнаказанно помыкали индейцами, заставляя носить грузы, и посылая вдаль от дома, и налагая множество других повинностей, что многие индейцы поумирали по их вине и от их рук, что хуже всего.

Пятой казнью были чрезмерные налоги и прочие повинности, к коим понуждали индейцев; поскольку у индейцев в кумирнях, а также у их владык и вельмож и во многих погребениях были накопленные за долгие годы большие запасы золота, испанцы стали требовать с них непомерную дань; индейцы же, набравшись страху во время войны с испанцами, отдавали все, что имели; однако требования дани не прекращались — едва выплатят одну, их принуждают нести другую, и, дабы исполнить все эти требования, они продавали своих детей и свою землю, а многие, кому не удавалось выплатить дань, погибали кто под пытками, кто от жестокого содержания в тюрьме, ибо обращались с ними как со скотом и ценили меньше, чем скотину.

Шестой казнью стали золотые прииски, ибо, кроме того, что испанцы получили энкомьенду[136] на сбор дани и наложение повинностей на индейцев, они сразу же принялись добывать золото, и сколько рабов-индейцев доныне там перемерло, того никому не счесть; золото здешнего края стало как бы золотым тельцом, коему поклонялись, как Богу, ибо из самой Кастилии приезжают сюда, терпя столько трудов и опасностей, дабы поклоняться ему, и ежели кто добивается своего, дай-то Бог, чтобы сие не послужило к его погибели.

Седьмой казнью были строительные работы в великом граде Мехико, где в первые годы было занято народа поболе, нежели при сооружении Иерусалимского храма{161}; на работы сгоняли индейцев толпами, так что по некоторым улицам и дорогам насилу можно было протиснуться, хотя они там весьма широкие; и пока строили, одни погибали под балками, другие разбивались, падая с высоты, третьих настигала смерть под обломками зданий, которые в одном месте разрушали, чтобы отстраивать в другом, особливо же когда рушили главные храмы сатаны. Много индейцев погибло там, и прошло много лет, пока эти храмы изничтожили, а уж камня от них целые горы остались.

Обычаи здешних поселенцев не назовешь лучшими в мире: индейцы трудятся на постройках, они же добывают материалы и платят каменщикам и плотникам, и ежели сами себе не принесут еду, то голодают. Все материалы приносят они на себе; большие бревна и камни волокут на веревках, а как орудий труда у них мало, а народу избыток, то бревно или камень, для коих надо сто человек, волокут четыреста; и еще есть у них привычка идти с пеньем и криками, и песни эти и вопли не прекращались ни ночью, ни днем, ибо в первые дни строили они город с превеликим усердием.

Восьмой казнью были рабы, каковых себе заводили испанцы для работы ни приисках. В иные годы испанцы так спешили обзаводиться рабами, что сгоняли их в Мехико целыми толпами, вроде овечьих отар, дабы клеймить своим тавром[137]; тех, кто у самих же индейцев считались рабами, уже не хватало, ибо хотя по здешнему жестокому, дикарскому закону некоторые индейцы числятся рабами, но на самом-то деле их к рабскому труду прежде почти не принуждали; когда ж испанцы стали требовать как подать все больше и больше рабов, а своих рабов у индейцев уже не было, стали они приводить своих детей и масеуалей — это у них простолюдины, вроде наших подневольных земледельцев, — собирали их сколько удавалось и запугивали, чтобы говорили, будто они рабы. А проверкой сего никто особенно не занимался, железо для клеймения было дешево, вот и печатали им на лицах всяческие надписи еще и сверх главного, королевского клейма, инда вся физиономия бывала испещрена, каждый, кто покупал и продавал, свое клеймо ставил, так что сия восьмая казнь тоже была не из легких.

Девятой казнью был труд на приисках, куда за шестьдесят лиг и боле отправляли индейцев с грузом припасов; пища, которую они для себя брали, бывало, заканчивалась прежде, чем они доберутся до прииска, а у иных — на обратном пути, прежде чем дойдут до дома, иных же работавшие на приисках задерживали на несколько дней, чтобы помогали им промывать песок, или же их заставляли строить дома и прислуживать, и припасы у них кончались, они умирали или на приисках, или в пути; денег же на покупку еды у них не было, и никто им денег не давал. Другие возвращались столь истощенные, что сразу погибали, и от трупов этих индейцев и тех, что умирали на приисках, зловоние шло такое, что начинался мор, особливо же было это на приисках в Оахиекаке[138], где на пол-лиги в окружности и на большом отрезке дороги можно было пройти только по грудам мертвых тел и костей; а всяческих стервятников и воронов, слетавшихся клевать трупы, было столько, что они тучей застили солнце; из-за всего этого многие деревни, дальние и в окрестностях городов, опустели; иные индейцы убегали в горы, оставляя свои дома и усадьбы без призора.

Десятой же казнью были раздоры и партии, на которые разделились находившиеся в Мехико испанцы, что грозило наибольшей опасностью, и мы эту землю потеряли бы, кабы Господь не наслал на индейцев некое ослепление; вследствие сих раздоров и раскола некоторых испанцев казнили, некоторые подверглись оскорбленьям и изгнанию. Когда дело доходило до драки, бывали и раненые, и умиротворить, уговорить дерущихся было некому, кроме монахов, ибо горстка испанцев была разделена на сторонников одной или другой партии, и монахам приходилось идти к ним либо для того, чтобы помешать стычке, либо чтобы разнимать дерущихся, не страшась выстрелов и ударов шпаг и конских копыт; мало того что монахи старались установить мир, дабы эта земля не была утрачена, им вскоре стало известно, что индейцы готовятся к войне и припасли множество оружия, дожидаясь желанной для них вести, — намеревались же они на дороге в Ибуэрас убить нашего капитана и губернатора Эрнана Кортеса{162}, вступив в предательский сговор с теми индейцами, что его сопровождали, и узнал он об этом уже поблизости от места, где была устроена засада; главных зачинщиков заговора Кортес казнил и так избавился от опасности; а индейцы в Мехико тем временем дожидались, когда враждующие меж собою испанцы ослабеют, дабы напасть на оставшихся и всех перерезать, чего не попустил Господь, не пожелавший, чтобы пропало то, что с такими трудами было завоевано ради служения Ему; не иначе как сам Господь вдохновлял монахов, примирявших испанцев, и заставлял неизменно им повиноваться, как истинным отцам своим; солдаты-испанцы сами просили наших честных братьев (священнослужителей высокого сана тогда там не было), чтобы они, пока не прибудут епископы, употребляли власть, дарованную им папой; так, когда мольбами, когда суровым выговором, они предотвратили великие бедствия и гибель многих наших воинов.

Глава

о том, как некоторые индейцы стали приходить к нам для крещения и как начали они усваивать христианскую веру, и о том, какие у них были идолы

Наши проповедники вскоре обрели некоторую бойкость языка и начали проповедовать уже без книг, индейцы же перестали взывать к своим идолам и поклоняться им, разве что вдалеке от нас и украдкой, и множество их собиралось по воскресеньям и по праздникам послушать слово Божие; первым делом надобно было им объяснить, кто есть Господь Единый и Всемогущий, иже несть Ему ни начала, ни конца, Создатель всего сущего, безграничный и в премудрости своей и благодати, сотворивший весь мир видимый и невидимый, охраняющий его и дающий ему жизнь, а затем им говорили о том, что считали более уместным и подходящим в ту пору; после чего надобно было объяснить, кто такая Пресвятая Мария, ибо индейцы до тех пор лишь называли имя «Мария» или «Пресвятая Мария» и, произнося его, думали, что это имя Бога, и все изображения, которые видели, называли «Пресвятая Мария». Разъяснив сие, а также бессмертие души, им рассказывали о дьяволе, в коего они верили, и о том, как он их морочит, и о злобных его кознях и стараньях, чтобы ни единая душа не обрела спасения; слушая такие проповеди монахов, многие индейцы настолько пугались и ужасались, что дрожмя дрожали, и некоторые бедняки и нищие, коих в этом краю не счесть, стали приходить просить о крещении, дабы обрести царство Божие, со слезами и вздохами и даже назойливостью требуя окрестить их.

Индейцы сии с великим усердием заботились о доставке дров для своих дьявольских храмов — во дворах и в самих храмах сатаны у них всегда стояло множество всяческих жаровен, порой весьма больших. Обычно жаровни стояли перед алтарями их идолов, и огонь в них горел всю ночь. Было у них много круглых домов, или храмов сатаны, одни большие, другие поменьше, соответственно величине селения; вход в сии капища походил на вход в преисподнюю, и на нем была изображена пасть страшной змеи с ужасными клыками и зубами, и у некоторых змей торчали настоящие клыки, инда смотреть на них, а тем паче входить внутрь оторопь брала; особливо же страшна была подобная преисподняя в Мехико, прямо скажешь, настоящий ад. В таких местах постоянно, ночью и днем, поддерживался огонь. Капища сии, или преисподнии, были круглые в основании и невысокие, с низким полом, — не надо было подниматься по ступеням, как в другие храмы, многие из коих тоже были круглые, однако высокие, и подниматься туда приходилось по многим ступеням; такие храмы были посвящены богу ветра, именуемому Кецалькоатль. Среди индейцев одни были приставлены приносить дрова, другие — поддерживать огонь, бодрствуя ночами; почти то же самое делали они в домах своих господ, где огонь горел во многих помещениях, и ныне они тоже зажигают и поддерживают огонь в домах господ, однако не так, как прежде, ибо осталось таких домов из десяти один. Ныне же возжигается иной огонь, огонь благочестия в сердцах окрещенных индейцев, когда они изучают «Ave, Maria»[139], и «Pater Noster»[140], и христианское вероучение; а дабы они лучше усваивали, и притом с удовольствием, молитвы «Per signum Crucis»[141], «Pater Noster», «Ave, Maria», «Credo»[142] и «Salve»[143], их учат петь и заставляют запоминать заповеди на их языке, положенные на простой и приятный распев. Обучение сие производилось с большой поспешностью, народу собиралось множество, и стояли они толпами во дворах церквей и обителей, а также в своих селениях, часа по три-четыре упражняясь в пении и запоминании молитв; спешили с обучением чрезвычайно, так что, куда ни глянь, ночью и днем везде и всюду слышалось пение и чтение христианских молитв; сами испанцы немало дивились тому, с каким рвением индейцы читали молитвы и с какою охотой их изучали; и не только упомянутые молитвы учили они, но еще многие другие, а теперь, уже зная их, сами наставляют других в вере христианской, и в деле сем и во многих других делах много помогают дети.

Хотя честные братья сперва думали, что, выбросив идолов из сатанинских храмов и привлекши индейцев к христианскому вероучению и крещению, они дело свое выполнили, уничтожить идолопоклонство оказалось куда труднее и потребовало куда больше времени; индейцы продолжали по ночам собираться, призывать своих демонов и задавать им пиршества, а также совершать издревле заведенные у них обряды, особливо же когда сажали маис, и когда его убирали, и каждые двадцать дней, сколько насчитывают их месяцы{163}; последний, двадцатый день по всей стране считался большим праздником. Каждый из таких дней был посвящен одному из демонов, и отмечали они празднество человеческими жертвоприношениями и многими другими обрядами. Как будет сказано дальше, было у них в году восемнадцать месяцев, каждый по двадцать дней, и когда эти восемнадцать заканчивались, оставалось еще пять дней, которые, говорили они, лишние и в году не считаются. В оные пять дней также свершались всяческие обряды и устраивались пирушки, пока не начинался новый год. Кроме того, были у них дни поминовения их покойников, дни плача по ним, и в эти дни, поевши и захмелев, они призывали своих демонов; проводили же такие дни следующим образом: покойника хоронили, оплакивали, затем через двадцать дней снова оплакивали и клали на его могилу еду и розы, а как исполнится восемьдесят дней, опять делали то же самое, и так каждые восемьдесят дней, а как пройдет год, в день смерти покойного оплакивали его и клали приношения на могилу, и так четыре года; после чего это прекращали совершенно и более никогда о мертвом не вспоминали в заупокойных молитвах. Всех своих покойников они называли «теотл такой-то», что означает «бог такой-то» или «святой такой-то».

Когда возвращались издалека их торговцы или другие люди, то родичи и друзья устраивали большой пир и вместе с ними напивались. Великим делом почиталось у них, ежели кто отправится к дальние края и там преуспеет и вернется, даже если он ничего, кроме себя самого, не принес; также когда кто-либо заканчивал строить дом, тоже устраивалось пиршество. Иные трудились по два-три года и копили все, что могли, дабы задать пир своему демону, и не только тратили на это все свое имущество, но еще и залезали в долги, так что им приходилось служить и трудиться еще год или два, чтобы от долгов освободиться; иные же, не имея средств устроить такой пир, продавали себя в рабство лишь для того, чтобы один день почтить угощеньем своего демона. В дни празднеств они приносили служителям храмов кур, собачек и перепелок, приносили свое вино и хлеб, и все напивались допьяна. Покупали для торжества охапки роз и сосуды с благовониями и с какао — это у них очень вкусный напиток, — а также фрукты. На празднествах часто раздавали гостям коврики, и те плясали на них днем и ночью, пока не падали от усталости или от хмеля. Кроме того, справляли много других праздников с разными обрядами, и тогда всю ночь напролет вопили и взывали к своим демонам, и никакими силами, никакими способами невозможно было это прекратить, ибо для них было непомерно трудно отказаться от обычаев, в коих они закоснели; и, чтобы победить и искоренить обычаи сии и идолопоклонство, потратили наши монахи более двух лет, с соизволения и с помощью Господа неустанно проповедуя и увещевая.

Но вскорости братьям нашим сказали, что индейцы своих идолов прячут, зарывают их у подножья крестов или под плитами храмовых лестниц, чтобы, делая вид, будто поклоняются кресту, поклоняться своим демонам; так они надеялись продлить жизнь идолопоклонству. Идолов же у индейцев было превеликое множество, и стояли они везде — в дьявольских их храмах, во дворах, на возвышенностях, в лесах и на холмах, особливо же на перевалах и на высоких горах, везде, где только было высокое место, или просто красивое, или подходящее для отдыха; и каждый, кто проходил мимо, окроплял идола своей кровью, проколов себе ухо или язык, или бросал щепотку здешнего курения, называемого копал, а иной бросит сорванные по дороге розы, а ежели совсем ничего нет, то пучок зеленой травы или соломы; там они и отдыхали, особливо же если шли с ношей, ибо индейцы часто носят на себе изрядно большую и увесистую поклажу.

Идолы стояли у них также у воды, чаще всего близ источников, где им устраивали алтари под большими навесами; и у многих более полноводных источников стояло по четыре таких алтаря, поставленных крестом один напротив другого вокруг источника; и там они бросали в воду много копала, и бумажек, и роз, а некоторые водопоклонники убивали себя там. И близ больших деревьев, например высоких кипарисов или кедров, тоже водружались алтари и совершались человеческие жертвоприношения; и во дворах своих сатанинских храмов они сажали и выращивали кипарисы, платаны и кедры. Ставили также небольшие алтари, с такими же ступенями, помостами и навесами, на многих перекрестках дорог и в разных концах селений и у домов; и во многих других местах были у них как бы молельни с великим множеством разных идолов и рисунков для всеобщего поклонения — очень долго не удавалось все их уничтожить потому, что их было много и в самых разных местах, но еще и потому, что индейцы каждый день их устраивали сызнова; разрушат испанцы десяток алтарей в одном месте, а вернутся — там опять новые поставлены; индейцам ведь не надо было для этого дела искать ни каменщиков, ни каменотесов, ни ваятелей — многие из них сами мастера, камнем камень обрабатывают, — так что никак не удавалось все эти алтари уничтожить и сровнять с землей. Идолы были из камня, из дерева, из обожженной глины, делали их также из теста и из смешанных с тестом семян, одни идолы были большие, другие просто огромные, были и среднего размера, и небольшие, и совсем маленькие. Одни походили на епископов в митрах и с посохами, некоторые были позолоченные, иные украшены бирюзою всевозможного вида. У некоторых был человеческий облик, а на голове вместо митры ступа, и в нее наливали вино, ибо то был бог вина{164}. У других были различные атрибуты, по которым узнают, какого демона они изображают. Были и подобия женщин, тоже самого различного вида. Были и изображавшие диких зверей — львов, тигров, собак, оленей и всяческих животных, какие водятся в лесах и полях. Были также идолы в образе змей самого различного вида — и вытянутые, и свернувшиеся кольцом, некоторые с женскими лицами. Перед многими идолами приносили в жертву гадюк и других змей, некоторым надевали на шею ожерелье из гадючьих хвостов; есть там такие большие гадюки, которые, вертя хвостом, производят треск, почему испанцы называют их «гадюки с бубенцами»; некоторые из этих змей весьма опасны и свиваются в десять — одиннадцать колец, их укус смертелен, укушенный живет не более суток. Есть и очень крупные змеи, толщиной в человеческую руку. Эти змеи рыжеватого цвета и не ядовиты, их, напротив, весьма ценят как лакомую пищу для знатных господ. Называют их «оленьи змеи», то ли потому, что цветом напоминают оленью масть, то ли потому, что выползают на тропинки и там поджидают оленя, — змея тогда, уцепившись за ветви дерева, хвостом своим обвивает оленя и не выпускает, и хотя у нее нет ни зубов, ни клыков, она высасывает его кровь глазами и ноздрями. В одиночку никто не берется ее поймать, потому что она может схватить человека и удавить, однако ежели соберутся два-три индейца, они настигают змею и, привязав к большой жерди, с превеликой гордостью преподносят ее своим господам. И были у них также идолы, изображающие эту змею. И еще были идолы в виде ночных птиц, и весьма распространены были идолы в виде орлов и тигров. Также были подобия филина и других ночных птиц, вроде коршуна, и всевозможных иных птиц — больших, или красивых, или хищных, или с нарядным опереньем; и главный у них был идол солнца, а также идолы луны и звезд, больших рыб и водяных ящериц, даже жаб и лягушек и всяких крупных рыб, и они говорили, что это боги рыб. Из одного селения на озере возле Мехико забрали нескольких больших, из камня высеченных рыбьих идолов, а потом, когда наши туда вернулись и попросили наловить немного рыбы для еды, им ответили, что, мол, рыбьего бога у них забрали и теперь рыба не ловится.

Богами почитали они огонь, и воздух, и воду, и землю и все это изображали в рисунках; и на щитах круглых и прямоугольных были у них изображения демонов с дьявольскими гербами. И многие другие твари были у них нарисованные и в виде фигурок — бабочки, блохи и саранча, красиво выточенные и довольно крупные.

Когда наши испанцы покончили с идолами, стоявшими на виду, начались поиски тех, что были зарыты у подножия крестов, словно бы заточены там, ведь ясно, что демон, находясь близ креста, не может не терпеть великую муку, и эти все тоже были уничтожены, ибо хотя и были некоторые плохие индейцы, прятавшие идолов, были также и другие, хорошие, уже окрещенные, которые сие осуждали, почитая обидным для Господа, и доносили о сих делах монахам; и даже среди плохих индейцев находились почитавшие сие дурным делом. Отыскать спрятанных идолов было необходимо не только для того, чтобы предотвратить оскорбленье Господа и чтобы почет и хвала, Ему полагающиеся, не доставались идолам, но также и для того, чтобы уберечь людей от жестокой смерти, ибо многих индейцев продолжали приносить в жертву в лесах, по ночам и в потаенных местах; обычай сей у индейцев весьма крепко укоренился, и ежели им не удавалось принести в жертву столько людей, сколько у них полагалось, они, по наущению дьявола, старались непременно восполнить число жертв…

Глава

о приношениях тласкальцев в день Воскресения Господня и об их усердных трудах ради своего спасения

В году 1536-м довелось мне в сей тласкальской обители видеть приношения, каких я не видывал ни в одном другом месте Новой Испании, и думаю, таких не бывает нигде; дабы перечислить их и описать, надо бы другое, более искусное перо, каковое сумело бы должным образом оценить и восхвалить то, что, наверное, сам Господь высоко ценит и хвалит. Итак, начиная со Страстного Четверга индейцы приносят в храм Богоматери свои дары и кладут их у ступеней возвышения, на коем находятся Святые Дары, и в течение сего дня и Страстной Пятницы все несут и несут, однако в канун Пасхи, вечером в Страстную Субботу и в скорбную ночь, собирается столько народу, что мнится, во всей провинции ни души не осталось. Приношения состоят из накидок, в кои они одеваются и коими укрываются; бедняки приносят небольшие платки четырех-пяти пядей в длину и чуть поменьше в ширину, каждый из коих стоит не более двух-трех мараведи, а люди еще беднее — платки еще меньше. Женщины же приносят платки вроде тех, которые у нас кладут под статуи, и для того их потом и употребляют, — все они украшены разнообразнейшими узорами, вышитыми хлопковой нитью и кроличьим пухом. Большинство платков — с крестом посредине, и кресты эти весьма различного вида. На иных же изображен посередине щит с вышитыми цветными нитками пятью ранами. На иных — имена Иисуса или Марии, с бахромою и вышивкой вокруг, а на иных вышиты красиво расположенные всякие цветы и розы. И в том году одна женщина принесла плат с вышитым на обеих его сторонах распятием, хотя одна сторона, как присмотреться, казалась все же лицевой, и столь прекрасно было это сделано, что все, кто сей плат видел, и монахи и испанцы-миряне, восхищались работой и говорили, что мастерица, сие создавшая, могла бы и ковры ткать. Накидки и платки они приносят свернутыми, и, как подойдут к ступеням, преклоняют колена, и, почтив святыню, достают свой плат, и, развернув, берут его за два конца обеими руками, подносят ко лбу, два-три раза поднимают руки, затем кладут на ступени и, немного попятившись, снова опускаются на колена, как священники, причастившие знатного вельможу, и при этом читают молитву, и многие приводят с собою детей, за которых тоже несут приношение, и плат этот дают дитяти в руки и учат, как надобно класть его на ступени и преклонять колена; стоит поглядеть, с каким благоговением и почтением они это делают, и кажется, что даже мертвый вдохновился бы и воскрес. Иные приносят копал, сиречь курение тамошнее, и много свечей; у одних свечи большие, у других поменьше, у кого тонкая свеча в две-три пяди, у другого свечечка не больше пальца; но когда видишь, как они их подносят и молятся, то скажешь, что приношение таковое подобно приношению вдовицы, столь угодному Господу, ибо все сие отрывается от самого насущного и приносится в дар с таким простодушием и благочестием, словно в присутствии самого Владыки небесного. Другие приносят крестики величиною в пядь или в полторы пяди и больше, покрытые позолотою и перьями или серебром и перьями. Приносят также кресты, украшенные позолотою и яркими перьями или серебряными лентами, или просто ценимые у них зеленые перья. Кое-кто несет еду на тарелках или в мисочках и ставит ее вместе с другими приношениями. В том году привели барана и двух больших живых свиней; индейцы, что жертвовали свиней, несли их связанными на жерди, как тут обычно носят поклажу, и, войдя с ними в храм и приблизившись к ступеням, они взяли свиней на руки и положили их на ступени, смотреть на это без смеха было невозможно. Приносили также кур и голубей в огромных количествах; столько было этой живности, что монахи и прочие испанцы диву давались, и я сам неоднократно ходил поглядеть и удивлялся, что в нашем старом мире можно увидеть нечто новое; и такие толпы входили в храм и выходили из него, что порою нельзя было протиснуться в дверь.

Дабы принимать и хранить приношения, есть нарочно к тому приставленные люди, и все это отдается беднякам в лазарет, каковой здесь недавно опять основали по образцу лазаретов Испании, и обеспечение ему дается изрядное, и для лечения множества бедняков всего есть вдоволь. Воску приносят столько, что на целый год хватает. Затем, в день Пасхи, выходит до рассвета весьма торжественная процессия с плясками и ликованием. В сей день потешили нас пляскою дети, да такие маленькие, что иные из них еще от груди не отлучены, и так забавно и ловко они плясали, что испанцы от души смеялись и веселились. После чего была проповедь и торжественное молебствие. Многие испанцы весьма изумляются и даже с недоверием смотрят на улучшение нравов индейцев, особливо же недавно прибывшие из Испании, кто не бывал в селеньях, где испанцы живут давно, — не видев того собственными глазами, они думают, что все, что рассказывают об индейцах и об их благочестии, это выдумки, также дивятся они тому, что индейцы приходят издалека, чтобы креститься, венчаться и исповедоваться, и на праздники собираются слушать мессу, но когда эти сомневающиеся все видят своими глазами, их поражает вера столь недавно обращенных христиан. И почему бы Господу не даровать свою милость и благостыню тем, кого он сотворил по своему подобию, ничуть не худшими, чем мы, испанцы? Прежде они никогда не видели, как изгоняют бесов, как исцеляют хромых, не видели, чтобы кто-то возвращал слух глухим или зрение слепым или воскрешал умерших, и то, что проповедники им рассказывают и говорят, это для них диво дивное, вроде хлебов святого Филиппа{165}, им тоже достаются крохи; Господь, однако же, умножает слово свое, и оно разрастается в их душах и умах, и куда больше плодов приносит милость Божия — она с избытком умножает то, что мы, люди, можем дать индейцам.

Индейцам же сим почти ничто не мешает удостоиться царства небесного, в отличие от нас, во многих пороках погрязших; в своей жизни они довольствуются малым, столь малым, что едва имеют во что одеться и чем пропитаться. Еда у них до крайности скудная, то же можно сказать и об одежде; для сна у большинства и целой циновки не найдется. Их не лишает сна желание приобрести и уберечь богатство, они не изводят себя ради почета и должностей. Прикрывшись ветхой накидкой, ложатся спать, а проснувшись, уже готовы служить Богу, а ежели хотят покаяться, им нет труда или помехи в том, чтобы как-то по-особому одеться или раздеться. Они терпеливы, чрезвычайно выносливы, покорны как овцы; не помню, чтобы я когда-либо замечал у них злопамятство; они смиренны, всех слушаются, то ли по необходимости, то ли по доброй воле, и умеют только служить да трудиться. Каждый знает, как сложить стену, построить дом, свить веревку, все владеют такими ремеслами, большого искусства не требующими. Удивительно их терпение и выносливость: в болезнях тюфяком им служит жесткая земля, о белье и речи нет, в лучшем случае подстелют дырявую циновку, а под голову кладут камень или кусок дерева, многим же и голову не на что приклонить, так и лежат на голой земле. Дома у них очень маленькие, некоторые покрыты земляною кровлей, некоторые — соломой, иные похожи на келью святого аббата Гилария{166} и больше напоминают могилу, нежели дом. По тому, сколько добра вмещает такая хижина, можно судить об их богатстве. Живут индейцы в сих хижинах целыми семьями — родители, дети и внуки, — едят и пьют без шума и крика. Годы их и вся жизнь проходят без ссор и вражды, дом они покидают лишь для того, чтобы промыслить необходимое пропитание. Ежели у кого заболит голова или он занедужит и ежели среди них есть легко доступный лекарь, то безо всякого шума и расходов они идут к нему, а коль такового нет, переносят болезнь терпеливее, чем Иов{167}; не то что в Мехико; там, ежели кто-то из жителей заболеет и, пролежав дней двадцать в постели, умрет, то в уплату за лекарства и советы лекарей приходится отдать все, что имеешь, едва остается на похороны; а за молитвы заупокойные и бдения дерут столько, что жена остается кругом в долгах, а ежели умирает жена, то муж разорен. Слышал я от одного женатого и мудрого человека, что коль заболеет один из супругов и почует близость смерти, то приходится мужу убить жену или жене убить мужа и кое-как схоронить на любом кладбище, дабы овдовевший не оказался мало того что в одиночестве, но еще и в бедности и в долгах; а так удается этой напасти избежать.

Когда какая-нибудь индеанка рожает, за повивальной бабкой ходить не надобно, все они это дело знают, а первороженица идет к ближайшей соседке или же родственнице, чтобы та помогла, и терпеливо ждет, пока сама природа возьмет свое; рожают же они с меньшим трудом и муками, нежели наши испанки, многие из которых, поскольку им стараются ускорить роды и применить силу, подвергаются опасности, слабеют и заболевают, так что становятся уже не способны рожать; и ежели у индеанки родится двойня, то по прошествии одного дня с их рождения или же двух их не кормят, а потом мать берет одного на одну руку, другого на другую и дает им грудь, чтобы не умерли с голоду, и кормилиц для них не ищут, и с тех пор каждый из двоих, просыпаясь, знает свой сосок; и для роженицы не наготавливают здесь ни сладкие гренки, ни мед, ни прочие лакомства, и первое удовольствие, какое они доставляют своим младенцам, это обмывают их холодной водой, не боясь причинить вред; и при всем том мы видим и убеждаемся, что большинство здешних людей ходят нагишом, здоровы и бодры, хорошо сложены, выносливы, сильны, веселы, легки на ногу и пригодны для любого дела; и самое главное, когда они уже приходят к познанию Бога, мало что мешает им блюсти и исполнять законы и заповеди, данные Иисусом Христом.

Когда же я гляжу на причуды и увертки испанцев, так и хочется их пожалеть, и первым, более всего, себя самого. Только подумайте, с какой неохотою поднимается испанец с мягкой своей постели, и чаще всего понуждает его к тому яркий солнечный свет; и тотчас он надевает на себя халат (чтобы не продуло) и велит подать ему одежду, словно у самого нет рук взять ее; и одевают его, будто безрукого, и, пока его одевают, он молится, так что легко вообразить, сколько внимания уделяется молитве, и ежели его чуть-чуть прохватит холодом, то он спешит к очагу, покамест ему чистят кафтан и шляпу; совсем расслабившись после постели и жаркого огня, даже причесаться сам не может, причесывать его должен кто-то другой, затем, пока он наденет башмаки или туфли и плащ, колокол уже созывает на мессу, нередко же он отправляется в храм после завтрака, а тут еще лошадь его не оседлана; сами посудите, в каком настроении он входит в храм, но ежели удается поспеть хотя бы к концу службы, он и рад, и тем паче ежели попадется священник, не слишком затянувший мессу, не то у него, видите ли, колени ломит. Есть и такие, что нисколечко себя в храме не утруждают, даже по воскресеньям или по праздникам; а как возвратятся домой, так чтобы им обед был уже на столе, а не готов — серчают, а после обеда спят-почивают; судите сами, много ли времени остается им на то, чтобы разобраться в какой-либо тяжбе или в счетах, чтобы доглядеть за приисками или сельскими работами; и не успеют они с этими делами управиться, как подходит час ужина, и порой они засыпают прямо за столом, ежели не разгонят сон какой-либо игрою; и добро бы так жили год или два, а затем начали вести жизнь более достойную; но нет, такова вся их жизнь, и с каждым годом алчность и пороки только усугубляются, так что все дни и ночи и почти всю жизнь свою они не вспоминают ни о Боге, ни о своей душе, разве что изредка мелькнет в уме благое намерение, для исполнения коего вечно не хватает времени…

Глава

о празднествах Тела Христова и святого Иоанна, которые справляли в Тласкале в году 1538-м

Когда в 1538 году подошел день Тела Христова, тласкальцы устроили столь прекрасное празднество и справили его с таким торжеством, что сие достойно доброй памяти, и думаю, присутствуй при сем папа и император со своею свитой, это доставило бы им изрядное удовольствие; и хотя тут не было ни дорогих каменьев, ни парчи, зато были другие замечательные украшения, особливо же из всяческих цветов и роз, какими Господь наряжает здешние деревья и поля, так что было на что поглядеть и чем полюбоваться, и не диво ли, что все сие сделали люди, коих прежде почитали не лучше скотов.

В процессии несли Святые Дары и множество крестов и помосты со святыми; рукоятки крестов и носилок были изукрашены золотом и перьями, и статуи на них тоже все были в позолоте и в перьях, и одежды святых столь богато вышиты, что в Испании ценились бы дороже парчи. Статуй святых было очень много. Несли всех двенадцать апостолов с их атрибутами; многие шедшие в процессии держали в руках горящие свечи. Вся дорога была усыпана осокою, рогозом и другими цветами, и все равно люди бросали еще розы и гвоздики и всевозможными плясками оживляли шествие. На дороге были надлежаще устроены часовни с алтарями и ретабло[144], там можно было отдохнуть, там пели детские хоры и дети плясали перед Святыми Дарами. Были сооружены десять больших триумфальных арок, весьма изрядно украшенных, и, что особенно примечательно и удивительно, улицу по всей ее длине разделили на три полосы, как бы церковные нефы: средняя имела в ширину двадцать футов, по ней несли Святые Дары и шел причт с крестами и всеми атрибутами процессии, а по двум боковым, имевшим в ширину по двадцать пять футов, двигался прочий люд, коего в сем городе и провинции не так уж мало; подобный порядок помогали поддерживать арки средней величины, шириною десять футов; таковых арок было ровным счетом тысяча шестьдесят восемь, — как нечто достойное удивления и восхищения их сосчитали трое испанцев и еще многие другие люди. Арки сплошь были увиты розами и другими цветами различных оттенков и вида; уверяли, что на каждой арке было цветов полторы ноши[145] (имеется в виду обычный у индейцев вес ноши), а вместе с теми розами, что украшали часовни и триумфальные арки да еще шестьдесят шесть маленьких арок, да еще теми, что были на людях и у них в руках, то, как подсчитали, было тут цветов две тысячи нош, и примерно пятую часть составляли гвоздики, завезенные из Кастилии, — здесь их развели столько, что и вообразить трудно; цветники здесь куда обширнее, чем в Испании, и цветы цветут круглый год. На арках красовалось около тысячи круглых щитов, сделанных из роз, а на тех арках, на которых щитов не было, высились пышные букеты, напоминавшие огромные, весьма нарядные головки лука; букетов этих было без счета.

Примечательно было еще вот что. На четырех углах или поворотах по пути процессии были сооружены горы, и из каждой торчал высокий каменный утес, а у подножия расстилался как бы луг с зеленою травой и цветами и всем, что бывает на сельском лугу, и горы сии и утесы столь натурально были сделаны, словно век тут стояли; любо-дорого было смотреть на росшие там купы деревьев лесных, и фруктовых, и цветущих, на множество грибов и на мох, покрывавший стволы деревьев и скалы; были там даже старые, надломившиеся деревья; лес с одной стороны был густой, с другой — пореже, на ветвях сидели всяческие большие и маленькие птицы: соколы, вороны, совы, а внизу среди деревьев бродили олени, бегали зайцы, и кролики, и шакалы, и очень много было змей, но они были привязаны, а клыки и зубы им заранее вырвали, ибо большинство было из породы гадюк, длиною в морскую сажень и толщиною как запястье мужской руки. Индейцы берут их рукою, словно птиц, потому как супротив их свирепости и яда знают зелье, каковое змею усыпляет и обезвреживает, зелье сие также целебное, оно помогает от многих недугов и зовется «писиэтл». И дабы все как есть казалось натуральным, на горах прятались в засаде охотники с луками и стрелами, причем те, кто сим делом здесь занимается, говорят на другом языке и, живя в лесу, весьма в охоте искусны. Чтобы охотников заметить, надо было хорошенько приглядеться — так ловко они были скрыты средь густой листвы и мшистых стволов, и надо думать, что дичь безбоязненно приближалась к самым их ногам; но они, прежде чем стрелять, махали руками и так и эдак, чтобы привлечь внимание зевак из процессии. В этот день тласкальцы впервые выставили напоказ герб, дарованный им императором, когда селение сие пожаловали званием города, каковая милость еще не была оказана ни одному индейскому городу; Тласкала же по праву удостоилась его за большую помощь при завоевании сего края доном Эрнаном Кортесом для Его Величества; несли два знамени и посередине герб императора на столь высоком древке, что я даже удивился, где раздобыли они столь длинную и тонкую жердь; знамена затем водрузили на кровле аюнтамьенто, чтобы издалека были видны. В процессии шла капелла певчих, и пенье их сопровождали флейты, трубы и барабаны да большие и малые колокола, — все это при выходе процессии из храма звучало и гремело столь оглушительно, что казалось, небо обрушится на землю.

В Мехико и во всех прочих местах, где есть монастыри, индейцы наперебой изощряются в украшениях и выдумках и во всем, что им удается перенять и усвоить от наших испанцев; и, с каждым годом набираясь уменья и сноровки, они, точно обезьяны, подражают всему, что увидят у наших, даже в ремеслах, — только наблюдая за работой, даже не поупражнявшись сами, они, как я расскажу в дальнейшем, становятся настоящими мастерами. Из толстых стеблей растущей в здешних полях травы они вытягивают сердцевину, напоминающую белую восковую нить, и, по-всякому переплетая ее, делают разнообразнейшие фигурки и круглые коврики и банты, похожие на красивые витые сдобы, изготовляемые в Севилье; еще делают большие полосы с надписями, где каждая буква в две пяди, такую ленту можно свернуть, а затем в соответствующий праздник выставить напоказ.

Дабы описать искусство здешнего народа, расскажу о том, что они сотворили и представили немного спустя, в день Святого Иоанна Крестителя, каковой пришелся на следующий понедельник; а представили они четыре ауто[146], каковые, только чтобы переписать их в прозе — а истории в прозе не менее благочестивы, нежели в стихах, — пришлось потрудиться всю пятницу, и всего за два оставшихся дня, сиречь субботу и воскресенье, они все выучили, а затем весьма благочестиво изобразили предсказание о Рождестве Святого Иоанна Крестителя, сделанное его отцу Захарии{168}, каковое представление длилось почти час и завершилось пеньем приятного многоголосого мотета[147]. Затем на других подмостках было весьма живописно представлено Благовещение Пресвятой Деве, каковое продолжалось столько же, сколько первое ауто. Затем во дворе церкви святого Иоанна, куда процессия пришла до начала мессы и где были устроены подмостки, изумительно украшенные цветами, — представили Посещение Пресвятой Девой святой Елизаветы. После мессы же было представлено Рождество святого Иоанна и вместо обрезания совершили крещение восьмидневного младенца, коего нарекли Хуаном, и прежде чем немому Захарии были вручены метрики, каковые он знаками требовал, все вдоволь посмеялись, потому как, притворяясь, что не понимают, ему давали все не то. Это ауто завершилось пением «Benedictas Dominus Deus Israel»[148], и родственники и соседи Захарии, радуясь рождению ребенка, нанесли подарков и всяческих лакомств и, накрыв стол, принялись за угощение, ибо уже и время для того подошло.

Тут кстати придется письмо, написанное неким монахом из тласкальской обители своему провинциалу о покаянии и приношениях, совершенных тласкальцами в минувший пост 1539 года, и о том, как они справляли праздники Благовещения и Воскресения Господня.

«Не придумаю лучшего праздника для Вашей милости, как рассказать и описать прекрасный праздник, каковой Господь ниспослал своим сынам тласкальцам, а купно с ними также и нам, хотя затрудняюсь, с чего начать; весьма трогательно и удивительно, какую перемену совершил Господь в сем народе, могу сказать, что в некотором смысле меня самого во время сего поста многому научили индейцы, и городские и сельские, даже племя отоми…

К пасхе они воздвигли во дворе часовню, которая удалась на славу, и назвали ее Вифлеем. Стены с наружной стороны расписали фресками за четыре дня, дабы краски держались прочнее; на одной полосе изобразили сотворение мира в первые три дня, на другой — в остальные три дня; еще на двух — на одной древо Ессеево с родословной Богоматери{169}, прекрасное изображение коей поместили на вершине древа; на второй был наш отец святой Франциск, еще на одной — Церковь, Его Святейшество папа, кардиналы, епископы и прочие; а еще на другой полосе — император, короли и рыцари. Испанцы, видевшие сию часовню, говорят, что это превосходнейшее сооружение, не хуже подобных ему в Испании. Искусно выведены своды, есть два хора — один для певчих, другой для причта, и все это сооружено за шесть месяцев и, как все здешние храмы, нарядно отделано.

Тласкальцы сим внесли изрядную живость в божественные молебствия своим пеньем и музыкой; было у них две капеллы, в каждой более двадцати певчих, и еще две группы флейтистов, а кроме флейт, еще рабель и забебы (мавританские флейты), и весьма искусные барабанщики играли на барабанах в лад с чудесно звучащими колокольцами».

И на сем честной брат завершает свое письмо.

Самое же главное я оставил на сладкое, а именно — праздник, который справила братия нашей Владычицы Небесной Энкарнасьон{170}; и поскольку во время поста они не могли это сделать, то отложили его на среду праздничной недели. Первым делом была заготовлена обильная милостыня для бедных индейцев, и не только для тех, что находились в лазарете, но братья обошли все улицы на лигу в окружности и раздали семьдесят пять мужских сорочек и пятьдесят женских и много накидок и штанов; разделили также меж самыми нуждающимися десяток баранов, и одну свинью, и двадцать здешних собачек, коих едят тут со стручковым перцем. Еще раздали много мер маиса и вместо кренделей щедро угостили тамалями[149], и те, кому сие дело поручили, и слуги не пожелали что-либо взять за свой труд, говоря, мол, не токмо что брать, но сами они должны бы из своего добра уделить толику для лазарета.

Воск у них был наготовлен, для каждого брата изрядный кусок, и, кроме того, было много свечей и два факела, и опять же изготовили четыре большие свечи с позолотой и перьями, не столько роскошные, сколь нарядные. Близ входа в лазарет были сооружены подмостки для представления ауто о грехопадение прародителей наших, и, по мнению всех, кто сие видел, то было одно из самых достопримечательных представлений в Новой Испании. Обитель Адама и Евы была столь дивно украшена, что и впрямь казалась земным раем, — с его разнообразными деревьями, на коих красовались фрукты и цветы, — и натуральные, и сделанные из перьев и золота; в ветвях деревьев виднелись различные пернатые, начиная с филинов и других хищных птиц до мелких пташек, более же всего было попугаев — и маленьких и крупных. Были там также птицы искусственные, из золота и перьев, на редкость умело сделанные. Кроликов и зайцев было множество, так и кишели везде, а также всяких других зверюшек, коих я до того никогда не видывал. Ходили на привязи два оцелота, презлющие звери, отчасти похожие на кошек, отчасти на гепарда; Ева ненароком наткнулась на одного из них, и оцелот вежливо уступил ей дорогу; случилось сие до грехопадения, а ежели бы после, то Еве бы несдобровать. Были и другие искусно сделанные подобия зверей, шкуры которых были надеты на мальчиков, — эти вели себя как ручные. Адам и Ева играли с ними и забавлялись. Было там четыре речки, или источника, текшие из рая, надписи на коих гласили, что это Геон и Фисон, Тигр и Евфрат[150], и посреди рая стояло древо жизни, а близ него древо познания добра и зла, и на обоих висело множество весьма красивых плодов из золота и перьев.

Вокруг рая высились три большие скалы и одна гора, на коих можно было увидеть все, что бывает в настоящих диких горах, и все присущие апрелю и маю красоты, ибо здешние индейцы необычайно искусны в подражании природе, — каких только не было здесь птиц, и больших и маленьких, особенно же крупных попугаев, величиною с испанского петуха, да и петухов множество, и еще два диких петуха и одна курица, а это самые красивые птицы, каких я где-либо видел; в одном из таких петухов мяса не меньше, чем в двух кастильских павлинах. У петухов сих растет из зоба пучок волос, более жестких, чем конский волос, и у некоторых старых петухов волосы эти длиною больше пяди, из них делают весьма прочные кропила.

Среди скал бродили звери, и настоящие и искусственные. Одним из искусственных был лев, сиречь юноша в шкуре льва, и он раздирал и пожирал убитого им оленя; олень же был настоящий и лежал в расщелине меж камнями, — сделано все было изумительно. Когда подошла процессия, началось представление ауто; длилось оно долго, ибо, прежде чем Ева вкусила запретный плод и Адам согласился его отведать, Ева все ходила от змея к своему супругу и от супруга к змею, раза три или четыре, и Адам все отказывался и, словно бы негодуя, прогонял Еву; она же его упрашивала, приставала, говоря, мол, по всему видно, что он ее не любит и она его любит больше, чем он ее, и, бросаясь его обнимать, так ему надоедала, что он наконец пошел с нею к запретному древу, и Ева у него на глазах откусила кусок яблока и дала Адаму, чтобы и он поел; и, вкусив, они сразу поняли, сколь дурно поступили, и хотя тут же стали прятаться, но как ни прятались, им не удалось укрыться от взора Господа, и вот, с великой торжественностью появился Он в сопровождении ангельской свиты; и после того как Он призвал Адама, тот стал оправдываться, что это, мол, жена виновата, а она обвиняла змея, и Господь проклял их и для каждого назначил кару. Тут ангелы принесли два одеяния, искусно сделанные как бы из звериных шкур, и одели Адама и Еву. И особенно хорошо было представлено, как они, изгнанные из рая, уходили, рыдая: Адама вели трое ангелов, и Еву тоже трое, и сопровождалось сие многоголосным пением «Circumdederunt me»[151]. Столь превосходно было сие изображено, что никто из зрителей не мог сдержать слез; а у врат рая остался их охранять херувим с мечом в руке. Рядом же был земной мир, совсем непохожий на тот, что они покидали, — здесь земля была поросшая чертополохом и терниями и кругом кишели змеи; но также тут были кролики и зайцы. Когда ж новые обитатели ступили на землю сию, ангелы показали Адаму, как надобно пахать и обрабатывать поле, а Еве дали веретено, чтобы она пряла и ткала одежду для своего мужа и детей, и, утешая обоих, безутешно рыдавших, ангелы удалились с пеньем вильянсико[152], где были следующие слова:

Зачем вкусила

Первая жена,

Зачем вкусила

Запретный плод она?

Первая жена

Мужа соблазнила,

И рая лишена

Грешная чета

За то, что вкусила

Запретный плод она.

Это ауто было индейцами представлено на их родном языке, посему многие из них плакали и сокрушались, особливо же когда Адам был изгнан из рая.

Приведу еще письмо того же монаха его прелату с описанием празднества, устроенного в Тласкале по случаю мира, заключенного меж императором и королем Франции{171}; имя прелата — фрай Антонио де Сьюдад Родриго.

«Как известно Вашей милости, за несколько дней до Великого поста новость сия достигла наших мест, и жители Тласкалы сперва решили посмотреть, что сделают испанцы и мексиканцы, и, увидев, что они изобразили и представили завоевание Родоса{172}, надумали изобразить завоевание Иерусалима — да исполнит Господь сие пророчество при нашей жизни! — и для пущей торжественности решили приурочить его ко дню Тела Христова, каковой праздник справили с особой пышностью, как Вы увидите из моего описания.

В Тласкале, городе, который начали заново отстраивать, оставили внизу, посреди равнины, большую красивую площадь, на которой соорудили Иерусалим на кровлях домов, где размещается здешняя ратуша, изрядно высоко, ибо сами эти дома высотою в один эстадо; там разровняли площадки, насыпали землю и соорудили пять башен: главная, выше других, — посередине, остальные четыре — по четырем углам, и соединили их стеною с частыми зубцами, и башни тоже были увенчаны зубцами и очень красивые, со множеством окон и изящными сводами, и все украшено розами и прочими цветами. Перед Иерусалимом с восточной стороны поставили за пределами площади шатер государя императора, с правой же стороны от Иерусалима расположили лагерь для испанского войска; прямо напротив было место, отведенное провинциям Новой Испании, посередине же площади — возвышение, где должен был располагаться император со своим войском; каждое из сих мест было отделено оградою, разрисованной снаружи под каменную, с амбразурами, бойницами и зубцами, весьма похоже на настоящую крепостную стену.

Когда процессия со Святыми Дарами, в которой шествовали наряженные папой, кардиналами и епископами, подошла к площади, они уселись на приготовленном для них и нарядно украшенном помосте вблизи Иерусалима, дабы все события празднества происходили пред Святыми Дарами. Затем появилось испанское войско, направлявшееся осаждать Иерусалим, и, пройдя по всей площади и пред Телом Христовым, расположилось в своем лагере по правую сторону. Шло оно изрядно долго, ибо состояло из множества солдат, разделенных на три полка. В авангарде, неся стяг с королевским гербом, шли воины королевств Кастилии и Леона{173} и отряд капитан-генерала дона Антонио Пиментеля графа де Бенавенте{174}, неся стяг с его гербом. В основной колонне шли Толедо, Арагон, Галисия, Гранада, Баскония и Наварра. В арьергарде же — Германия, Рим и итальянцы. По одежде они не очень-то различались, ибо индейцы их костюмов никогда не видели и не умеют делать, а потому все были одеты как испанские воины, с такими же трубами, как у испанцев, с барабанами и флейтами, в стройном порядке; шагали они по пятеро в ряд, в такт барабанному бою.

Когда эти полки прошли и разместились в своем лагере, с противоположной стороны появилось войско Новой Испании, разделенное на десять полков, каждый был одет так, как они здесь наряжаются для сраженья; зрелище было весьма примечательное, и кабы в Испании и Италии это видели, тоже восхитились бы. Индейцы украсили себя всем лучшим, что у них было, — богатыми плюмажами, значками, круглыми щитами, ибо выступали в сем ауто сплошь знатные господа и военачальники, на их языке «теухпилтин». В авангарде шествовали Тласкала и Мехико; эти шагали очень дружно и вызвали всеобщий восторг; они несли знамя с королевским гербом и с гербом своего генерал-капитана, каковым был дон Антонио де Мендоса{175}, вице-король Новой Испании. В сражении участвовали уастеки, семпольтеки, мистеки, кольхуаки и еще несколько полков, возглашавшие, что они из Перу{176} и с островов Санто-Доминго и Куба. В арьергарде шли тараски и куаутемальтеки. Когда и эти заняли свои места, на поле, изготовясь к сражению, вышло войско испанцев, каковые в боевом порядке устремились прямо к Иерусалиму, и когда их увидел султан, а его изображал маркиз дель Валье дон Эрнан Кортес, он отдал приказ своему войску выходить навстречу; войско его двинулось дружным строем, и по виду их сразу можно было отличить, ибо на них были чалмы, какие носят мавры; с двух сторон забили барабаны, оба войска сошлись, и завязался бой с шумными возгласами и при звуках труб, барабанов и флейт, и вскоре оказалось, что побеждают испанцы, а мавры отступают, причем некоторых мавров взяли в плен, другие остались лежать на поле, но никто не был ранен. После сражения испанское войско в образцовом порядке воротилось в свой лагерь. Тут снова забили барабаны, на поле вступили отряды Новой Испании, и навстречу им вышли воины из Иерусалима и после недолгой битвы мавров опять одолели, и, окружив их город, индейцы отвели нескольких пленных в свой лагерь, и опять на поле остались якобы павшие.

Прослышав про опасность, грозящую Иерусалиму, на подмогу ему явились войска из Галилеи, Иудеи, Самарии, Дамаска и всей Сирии со съестными припасами и всяческим оружием, что весьма ободрило и развеселило иерусалимских защитников, они воодушевились и снова вышли на поле, направляясь прямо к лагерю испанцев, а те пошли им навстречу, и после недолгого сражения уже испанцы стали отступать, а мавры наседать на них, и мавры взяли в плен нескольких отбившихся от своих, и опять на поле остались лежать павшие. После чего генерал-капитан отправил Его Величеству донесение, каковое гласило:

«Да будет известно Вашему Величеству, что войско наше подошло к Иерусалиму и, разбив в укрепленном и надежном месте лагерь, мы двинулись на штурм города; и навстречу нам оттуда вышло их войско, и во время сражения войско испанцев, слуг Вашего Величества, наши капитаны и старые солдаты сражались как тигры и львы, все они оказали себя храбрецами, особливо же отличились воины из королевства Леон. После сего сражения пришла Иерусалиму большая подмога из мавров и иудеев со съестными припасами, и защитники его, обнадеженные, сделали вылазку, и мы вышли им навстречу. Некоторые из наших, правда, погибли, по большей части солдаты не слишком опытные и с маврами еще не встречавшиеся; остальные же полны решимости драться и, надеясь, что Ваше Величество соизволит отдать таковой приказ, готовы ему повиноваться.

Слуга и раб Вашего Величества

дон Антонио Пиментель».

Прочитав донесение генерал-капитана, император отвечает ему следующим посланием:

«Любезному моему и дорогому кузену, дону Антонио Пиментелю, генерал-капитану испанского войска.

Прочитав Ваше письмо, я с удовольствием убедился в оказанной испанцами храбрости. Отныне и впредь глядите в оба, чтобы никакая подмога не вошла в город, для чего поставьте надежную стражу и известите меня, достаточно ли обеспечен Ваш лагерь всем необходимым; и извещаю Вас, что я премного доволен нашими рыцарями и намерен весьма щедро их наградить, и передайте сие от меня всем Вашим капитанам и старым солдатам, и да хранит Вас Бог!

Император дон Карлос».

А тем временем гарнизон Иерусалима уже выходил на бой с войском Новой Испании, дабы взять реванш за предыдущее поражение; обозленные за прошлое, они с пришедшей им подмогой жаждали отомстить и, как начался бой, дрались отважно, пока отряды с островов не стали слабеть и сдаваться, так что коль принять в расчет павших и пленных, то не осталось из них ни одного способного сражаться. Тут генерал-капитан снова отправляет гонца к Его Величеству со следующим письмом.

«Ваше Священное, Августейшее, Католическое Величество, Государь Император!

Да будет известно Вашему Величеству, что я со своим войском штурмовал Иерусалим и разбил лагерь по левую руку от города, и мы вышли сразиться с появившимся на поле неприятелем, и подданные Ваши, а также солдаты Новой Испании дрались отважно, и вывели из строя многих мавров, и заставили их отступить и вернуться в крепость, ибо солдаты Ваши сражались как слоны и как великаны. Но после того подоспела к маврам изрядная подмога и людьми, и артиллерией, и продовольствием; тогда они вышли против нас, и мы опять пошли в бой, и после сражения, длившегося почти весь день, полк с островов был разгромлен, и по его вине все наше войско постиг великий позор, а дело в том, что у них нет достаточно оружия, а какое есть, тем плохо владеют да еще не знают имени Господа, чтобы призвать Его; вот и не осталось их ни одного человека, все попали в плен к неприятелям. Остальные же солдаты в прочих полках все в добром здравии.

Верный слуга и покорный раб Вашего Величества

дон Антонио де Мендоса».

Ответ императора:

«Любезный родственник и славный главнокомандующий всем войском Новой Испании!

Наберитесь мужества, как подобает храброму воину, и подбодрите всех Ваших рыцарей и солдат; и ежели городу тому пришла подмога, то не сомневайтесь, что и Вам будет ниспослана с небес милость и помощь. В сражениях обычны всякие повороты судьбы, и сегодняшний победитель завтра бывает побежденным, а кто побежден, завтра может оказаться победителем. Я принял решение в эту ночь не ложиться, но сразу же выступить в поход, чтобы после ночного марша быть на заре у стен Иерусалима. Будьте наготове и держите все войско в боевом порядке; скоро я буду с Вами, а посему не теряйте покоя и надежды и сразу же напишите генерал-капитану испанцев, дабы он со своим войском тоже изготовился, и как только я подойду, когда мавры будут думать, что войско мое утомлено, тут-то мы и ударим на них и осадим город, и я атакую его с фронта, а Ваше войско с левого фланга, а испанское войско с правого, дабы неприятелю некуда было деваться. Да хранит Вас Господь!

Император дон Карлос».

После чего вышел на площадь император, а с ним король Франции и король Венгрии{177}, все в своих коронах; и когда они вступали на площадь, навстречу им с одной стороны вышел капитан-генерал испанцев с половиной своего войска, а с другой стороны — генерал-капитан Новой Испании, и со всех концов зазвучали трубы и барабаны и затрещали ракеты, которые должны были изображать гром артиллерии. Встретили императора с великим ликованьем и пышностью и подвели его к трону на помосте. Тут мавры стали показывать, что на них напал великий страх, и все они попрятались в свой город; начала палить артиллерия, но мавры храбро оборонялись. Тогда капитан Андрес де Тапия отправился с одним полком разведать местность позади Иерусалима, поджег селение да еще пригнал на середину площади стадо захваченных им овец. Каждое войско тем временем расположилось в своем лагере, на поле вышли одни только испанцы, и когда мавры увидели, что испанцев совсем немного, то сделали вылазку и напали на них, и из Иерусалима все время выходили отряды на подмогу, и маврам удалось потеснить испанцев и захватить поле боя, некоторых же взяли в плен и увели в город. Когда об этом узнал Его Величество, он тотчас отправил гонца к папе со следующим посланием:

«Святейшему Отцу нашему.

Достолюбезный Отец мой! Сыщется ли на всей земле равный Вам по сану! Да будет известно Вашему Святейшеству, что я явился в Святую Землю и осадил Иерусалим с тремя армиями. Одной командую лично я, в другой сражаются испанцы, третья состоит из индейцев-науалей; и между моими людьми и маврами уже были жестокие стычки и баталии, в каковых мои солдаты взяли в плен и ранили много мавров, после чего в Иерусалим пришла большая подмога из мавров и иудеев со съестными припасами и оружием, как доложит Вашему Святейшеству мой гонец. Я же ныне весьма озабочен исходом сего моего предприятия и прошу Ваше Святейшество поддержать меня своими молитвами и заступничеством пред Господом за меня и мое воинство, ибо я твердо решил взять Иерусалим и все прочие Святые места, либо погибнуть на сем поприще, почему и посылаю смиренную просьбу осенить всех нас отныне и впредь Вашим благословением.

Император дон Карлос».

Когда папа прочитал сие послание, он созвал кардиналов и, посоветовавшись с ними, отправил таковой ответ:

«Любезный сын мой!

Прочитав твое письмо, я весьма возрадовался сердцем и возблагодарил Бога за то, что Он укрепил и вдохновил тебя на столь святое предприятие. Знай же, что Господь твой помощник и хранитель тебя и всех твоих армий. И часу не пройдет, как Он исполнит твое желание, для чего я тотчас посылаю любезных своих братьев кардиналов и епископов со всеми остальными прелатами и орденами святого Франциска и святого Иакова и всеми сынами Церкви, дабы они молились за вас; а дабы молитвы их оказали действие, я немедля отдаю распоряжение праздновать во всем христианском мире великий юбилей. Да пребудет Господь в твоей душе! Аминь!

Любящий тебя папа».

Но вернемся к нашим войскам. Когда испанцы дважды были отброшены и осаждены в своем лагере маврами, все они преклонили колена, оборотясь лицом к Святым Дарам и моля о помощи; так же поступили папа и кардиналы; и когда все коленопреклоненно молились, на углу лагеря появился ангел и, утешая их, молвил: «Господь внял вашей молитве, и Ему весьма угодна ваша решимость и готовность умереть ради Его чести и ради завоевания Иерусалима, ибо Он не желает, чтобы столь святое место пребывало и далее во власти врагов христианства; и Он соизволил подвергнуть вас столь тяжким испытаниям, дабы проверить вашу стойкость и мужество; не страшитесь, враги ваши не одержат верх над вами, и для пущей надежности Господь пошлет к вам покровителя вашего, апостола святого Иакова». Весьма сим посланием утешенные, все стали возглашать: «Сантьяго, Сантьяго, покровитель нашей Испании!»; и тут явился святой Иаков на своем белоснежном коне и в том одеянии, в каком его обычно изображают, и когда он въехал в лагерь испанцев, все испанское войско, следуя за ним, ринулось на мавров, выстроившихся перед Иерусалимом, и те, обуянные страхом, ударились в бегство, оставляя на поле своих павших, и заперлись в крепости; тогда испанцы начали ее штурмовать, и святой Иаков на своем коне носился из конца в конец, и устрашенные мавры не решались выглянуть из-за зубцов крепости; затем испанцы с развернутыми знаменами воротились в свой лагерь. Когда ж войско науалей, сиречь воины Новой Испании, увидели, что испанцам не удалось войти в город, они, построившись в правильные шеренги, устремились к Иерусалиму, а мавры, не дожидаясь их приближения, вышли навстречу, и опять завязалась стычка, и мавры в ней одержали верх и заставили науалей воротиться в их лагерь, однако не взяли в плен ни одного; после чего мавры с криками ликования воротились в город. Христиане, видя, что дела их плохи, стали искать поддержки в молитве и взывать к Господу о помощи, так же поступили папа и кардиналы. И вот над их лагерем явился другой ангел и возгласил: «Хотя вы привержены вере, но Господь пожелал вас испытать и послать вам пораженье, дабы вы поняли, что без Его помощи немногого стоите; но поелику вы оказали смирение, Бог внял вашим молитвам, и вскоре за вас заступится защитник и покровитель Новой Испании святой Ипполит, в чей день испанцы купно с тласкальцами завоевали Мехико»[153]. Тут все войско науалей закричало: «Святой Ипполит, святой Ипполит!» Тотчас появился святой Ипполит на вороном коне, он подбодрил и воодушевил науалей и вместе с ними устремился на штурм Иерусалима, с другой стороны повел к городу испанцев святой Иаков, а с фронта ударил император со своим войском, и все вместе пошли на штурм, так что мавры, еще не ушедшие с башен, и носа высунуть не могли под градом шаров и палиц, коими их забросали. Позади же Иерусалима, меж двумя башнями, была сложена изрядная куча соломы, которую во время штурма подожгли, — город штурмовали со всех сторон, но мавры, казалось, были полны решимости умереть, но не уступить ни одной из трех армий. Ожесточенные схватки шли и внутри крепости и снаружи, воины забрасывали друг друга большими шарами, сделанными из рогоза и глиняными, высушенными на солнце и наполненными мокрою охрой, — коль такая штуковина в кого угодит, тот как бы и впрямь раненный и весь в крови, бросали также ярко-красные плоды смоковницы. У лучников к наконечникам стрел были привязаны мешочки с охрою, и ежели такая стрела ударит, то как будто кровь льется; метали также копья из маисовых стеблей. В самом разгаре баталии появился на главной башне архангел святой Михаил[154]; увидев его и услышав его голос, и мавры и христиане, устрашенные, перестали сражаться и умолкли, и тут архангел обратился к маврам с таковыми словами: «Кабы Господь судил по вашим козням и грехам, а не по великому своему милосердию, Он давно бы вас низверг в пучины преисподней и земля разверзлась бы и поглотила вас заживо; но, поелику вы хранили почтение ко Святым местам, Он намерен обойтись с вами милосердно и дозволить вам покаяться, ежели вы обратитесь к нему всем своим сердцем; посему признайте Всемогущего Владыку, Творца всего сущего, и уверуйте в достолюбезного Сына Его Иисуса Христа, и смягчите гнев Его слезами и чистосердечным покаянием». Молвив сие, архангел исчез. Тогда султан, находившийся в Иерусалиме, обращаясь к своим маврам, сказал: «Бесконечны благодать и милосердие Господа, ежели Он нас, ослепленных пороками своими, соизволил просветить; настало время нам познать наши заблуждения; до сей поры мы думали, что воюем с людьми, теперь же поняли, что воюем противу Господа и Его святых и ангелов, а супротив них кто устоит?» Тут капитан-генерал мавров, а был им аделантадо дон Педро де Альварадо, и вместе с ним все прочие мавры сказали, что они желают отдаться во власть императора и пусть, мол, султан вступит в переговоры, чтобы им сохранили жизнь, ибо известно, что королям Испании присущи милосердие и сострадание, и все они, мавры, желают, мол, креститься. Тотчас султан подал знак, что просит мира, и послал одного из мавров к императору со следующим письмом:

«Любезный Богу император римский!

Ныне мы ясно увидели, что Господь ниспослал тебе милость и помощь небесную; прежде я, признаюсь, надеялся сохранить свой город и королевство и защитить своих подданных и был готов за сие дело умереть, однако ныне, просвещенный Владыкою небесным, я уразумел, что только ты один достоин быть предводителем Его воинства, и признаю, что всему миру надлежит покориться Господу и тебе, Его военачальнику на земле. А посему мы отдаем в твою власть свои жизни и просим тебя прийти в наш город, дабы ты поручился нам своим королевским словом, что даруешь нам жизнь и примешь нас с присущим тебе великодушием в число своих вассалов.

Твой раб, великий султан Вавилонии и тетрарх Иерусалима».

Когда послание было прочитано, император направился к вратам города, которые уже были открыты, и навстречу ему вышел султан с большой свитой и, опустившись перед императором на колени, изъявил ему свою покорность и попытался облобызать руку, но император поднял его, и взял за руку, и подвел к Святым Дарам, туда, где на помосте восседал папа, и все вокруг возблагодарили Бога, и папа с великой сердечностью приветствовал султана. Пришла с султаном также толпа турок, а вернее, взрослых индейцев, коих нарочно подготовили для крещения, и тут они во всеуслышание попросили папу окрестить их, и тогда Его Святейшество повелел одному из священников их окрестить, что тотчас было исполнено. Всем им дали причаститься Святых Даров, после чего процессия двинулась дальше.

В сей день Тела Христова весь путь процессии и все улицы были столь превосходно украшены, что многие присутствовавшие при сем испанцы говорили: пожелай кто-нибудь рассказать об этом в Кастилии, его сочтут сумасшедшим и скажут, что он завирается и выдумывает; Святые Дары несли по улицам, разделенным на три полосы средней величины арками, украшенными красивыми букетами и гирляндами роз и прочих цветов, и арок сих было более тысячи четырехсот, не считая десяти больших триумфальных арок, под коими проходила основная процессия. На ее пути были также сооружены шесть часовен с алтарями и ретабло, и вся дорога была усыпана пахучими травами и розами. Были также поставлены три горы, совсем как настоящие, с доподлинными утесами, и на них представили три превосходнейших ауто.

На первой горе, высившейся на большой площади, расположенной пониже другой, более высокой, было представлено искушение Господа нашего, и зрелище то было весьма примечательное, особливо ежели подумать, что разыгрывали его индейцы. Стоило посмотреть, как собирались на совет демоны обсудить, как им искушать Христа и кто будет искусителем; и когда решили, что им будет Люцифер, его искусно нарядили отшельником, да только никак не удавалось скрыть две вещи — рога его и когти, ибо на каждом пальце его рук и ног торчали сделанные из костей когти длиной с половину пяди; и, после первого и второго искушения третье искушение происходило на высокой скале, стоя на которой сатана с превеликою гордыней перечислял Христу все достопримечательности и богатства провинции Новой Испании, а с нее перешел на Кастилию, о коей сказал, что, кроме многих кораблей, могучих армад, бороздящих моря с великими богатствами, и богатейших торговцев сукнами, шелками и парчою, есть там еще многие превосходные вещи, например всевозможные чудесные вина, и тут все насторожились, и индейцы и испанцы, ибо индейцы прямо помирают по нашим винам. И потом, когда он рассказывал о Иерусалиме, Риме, Африке, Европе и Азии и пообещал все это дать Христу, Господь наш ответил: «Vade, Satanas!»[155], и сатана низвергся со скалы; и хотя он просто провалился в отверстие в скале, внутри порожней, прочие бесы учинили такой шум, что казалось, вся эта гора, вместе с Люцифером, провалится в преисподнюю. Но тут подоспели ангелы, неся Господу пищу, и всем показалось, что они спустились прямо с неба; ангелы с поклонами накрыли перед ним стол и стали петь.

Когда процессия подошла к другой площади, на второй горе было представлено, как святой Франциск проповедует птицам, объясняя им, по каким причинам они должны восхвалять и благословлять Господа, иже доставляет им пищу, не заставляя трудиться; им-де не надобно ни сеять, ни жать, как людям, что добывают себе пропитание тяжким трудом; также и об одежде нечего заботиться, ибо Господь украшает их красивыми разноцветными перьями, и не надобно им ни прясть, ни ткать; также и приют им всегда готов, сиречь воздушные просторы, где они порхают и резвятся. Птицы слетались к святому и как будто просили его благословения, и он, благословляя их, приказывал им по утрам и вечерам восхвалять Господа своим пеньем. Но вот птицы улетели, и святой уже уходил с горы, как вдруг дорогу ему преградил дикий зверь, столь страшный и безобразный, что все зрители вздрогнули, невольно поддавшись страху; святой же, увидев зверя, осенил его крестным знамением, и смело подошел к нему, и, признав в нем зверя, пожиравшего скот в сем краю, добродушно его укорил, и повел с собою в селение, где на возвышении сидели знатные господа, и тут зверь показал, что будет им покорен, и подал лапу в знак того, что более никогда не станет чинить вред той земле, после чего удалился обратно на гору. Святой же остался на месте и начал свою проповедь таковыми словами: пусть, мол, все убедятся, как сие свирепое существо покорилось слову Божию, а что уж говорить о людях, кои наделены разумом и должны беспрекословно соблюдать заповеди Господа… И когда он это говорил, вышел вперед индеец, притворявшийся пьяным и распевавший так, как это делают индейцы во хмелю; пьянчужка этот никак не желал замолчать и помешал проповеди, хотя святой увещевал его и грозил, что за непослушание он угодит в ад; но тот, не слушая, все горланил, и тогда святой Франциск призвал чертей из страшной и грозной преисподней, устроенной тут же рядом, и оттуда вылезли преуродливые черти, с шумом и воплями схватили пьянчугу и утащили в ад. Святой продолжил свою проповедь, но тут появились весьма искусно наряженные колдуньи, которые всякими здешними снадобьями вызывают преждевременные роды у беременных женщин; они тоже принялись шуметь и мешать проповеди и не хотели умолкнуть, и за ними тоже явились черти и затащили их в ад. Так были представлены и наказаны в сем ауто многие пороки. В преисподней же была сделана дверца, через которую и вылезали те, кто там сидел; под конец все они вышли наверх и подожгли ад, и он горел так буйно, что казалось, никто не спасется, но все, и черти и грешники, там сгорят, и они и впрямь кричали и взывали оттуда, и это нагоняло страх и ужас даже на тех, кто знал, что на самом деле никто там не горит. Потом понесли Святые Дары дальше, там было представлено еще ауто о жертвоприношении Авраама, но о том ауто, поскольку оно было коротким и время уже было позднее, скажу лишь, что представлено оно было очень хорошо. После чего процессия воротилась в храм.

(Перевод Е.М. Лысенко)

Приложения

Договор в Санта-Фе (Capitulación)

Условия, просимые и которые Их Высочества предоставили дону Христофору Колумбу в вознаграждение за то, что было открыто (ha descubierto) в морях-океанах и в плавании, каковое ныне предстоит ему с помощью Божьей совершить на службе Их Высочеств.

Условия эти таковы. Во-первых. Ваши Высочества, как сеньоры названных морей-океанов, жалуют отныне названного дона Христофора Колумба в свои Адмиралы всех островов и материков, которые он лично и благодаря своему искусству откроет или приобретет в этих морях-океанах, а после его смерти [жалуют] его наследникам и потомкам навечно этот титул со всеми привилегиями и прерогативами, относящимися к нему на условиях, в свое время предоставленных Алонсо Энрикесу, главному Адмиралу Кастилии, и другим предшественникам его в названной должности, в пределах их округов (distritos).

Угодно Их Высочествам.

Хуан де Колома.

Далее. Ваши Высочества назначают названного дона Христофора Колумба своим вице-королем и главным правителем на всех названных островах и материках, которые он, как уже упоминалось, откроет или приобретет в названных морях, и для управления каждым из них и любым из их числа да изберет он трех лиц для отправления каждой должности: и Ваши Высочества должны будут избрать [из числа представленных кандидатур] того, кто наиболее подходит для данной службы. И так будут лучше управляться земли, которые наш владыка поможет найти и приобрести на благо Их Высочеств.

Угодно Их Высочествам.

Хуан де Колома.

Далее. Со всех и со всяческих товаров, будь то жемчуг или драгоценные камни, золото или серебро, пряности и другие вещи и товары любого рода, вида и наименования, которые будут куплены, обменены, найдены или приобретены в пределах названного Адмиральства (Almirantazgo), пожалованного отныне Вашими Высочествами упомянутому дону Христофору, да будет он иметь и да оставит он за собой десятую часть всего приобретенного, приняв в расчет все произведенные издержки таким образом, что из всего оставшегося чистым и свободным сможет он удержать названную десятую часть для самого себя и распорядиться ею по своему желанию, предоставив остальные девять частей вашим высочествам.

Угодно Их Высочествам.

Хуан де Колома.

Далее. И в случае, если из-за товаров, которые он доставит из названных островов и земель, каковые, как упоминалось ранее, будут приобретены или открыты, или из-за тех товаров, которые в обмен на вышеуказанные будут получены от здешних купцов, возникнет какая-либо тяжба, в месте, где будет производиться указанная торговля или обмен, да будет Адмиралу принадлежать по его должностному положению право разбора тяжбы. И просит он Ваши Высочества, чтобы он или его заместитель (teniente), а не другой судья, разбирали бы такого рода тяжбу и чтобы так было определено отныне.

Угодно будет и признается справедливым Их Высочествами, если право это действительно относится к названной должности Адмирала и его имели упомянутый Адмирал Алонсо Энрикес и другие его предшественники в своих округах.

Хуан де Колома.

Далее. Чтобы на всех кораблях, каковые ни снаряжались бы для названной торговли, всякий раз, когда бы они ни снаряжались, смог бы названный дон Христофор Колумб, если он того пожелает, оплатив восьмую часть всех издержек по снаряжению этих кораблей, получить и оставить себе восьмую долю вырученной прибыли.

Угодно Их Высочествам.

Хуан де Колома.

Составлены [главы] договора, с ответами Ваших Высочеств в конце каждого раздела, в селении Санта-Фе, в долине Гранады, 17 апреля года от рождения нашего Спасителя Иисуса Христа 1492.

Я — король.

Я — королева.

По повелению короля и королевы.

Хуан де Колома.

(Перевод Я.М. Света)

Свидетельство о пожаловании титула Христофору Колумбу от 30 апреля 1492 г.

Дон Фернандо и донья Изабелла, Божьей милостью король и королева{178} Кастилии, Леона, Арагона, Сицилии, Гранады, Толедо, Валенсии, Галисии, Мальорки, Севильи, Сардинии, Кордовы, Корсики, Мурсии, Хаэна, Алгарви, Алхесираса, Гибралтара и Канарских островов, графы Барселоны, сеньоры Бискайи и Молины, герцоги Афин и Неопатрии, графы Руссильона и Серданьи, маркизы Ористана и Гасиана: поскольку вы, Христофор Колумб, отправляетесь по нашему повелению для открытия и приобретения некоторых островов и материка в море-океане на наших кораблях и с нашими людьми и поскольку мы надеемся, что с помощью Божьей лично вами и благодаря вашей предприимчивости будут открыты и приобретены некоторые из этих островов и материк в упомянутом море-океане, мы считаем справедливым и разумным вознаградить вас за труды, которые вы несете на нашей службе. И, желая оказать вам надлежащие почести и милость за все вышеупомянутое, изъявляем мы свою волю и милость следующим образом.

После того как вы, упомянутый Христофор Колумб, откроете и обретете указанные острова и материк в море-океане или любую иную землю из их числа, да будете вы нашим Адмиралом островов и материка, которые будут открыты и приобретены вами. И да будете вы нашим Адмиралом и вице-королем и правителем в этих землях, которые вы таким образом откроете и приобретете, и отныне и впредь можете вы именовать и титуловать себя дон Христофор Колумб{179}, а ваши сыновья и потомки, исполняя эти должности и службу, могут также носить имя, титул и звание дона, и Адмирала, и вице-короля, и правителя (don é Almirante é visorey é gobernador) этих земель. И вы можете отправлять и исполнять (usar é ejercer) указанные должности Адмирала, вице-короля и правителя упомянутых островов и материка, открытых и приобретенных вами или вашими заместителями (lugarestenientes), и вести и разрешать тяжбы и дела (pleitos é causas) уголовные и гражданские, имеющие касательство к вышеупомянутой адмиральской должности и к должностям вице-короля и губернатора [правителя], согласно тому, как вы сочтете сие законным, и согласно тому, как то обычно было принято и исполнялось Адмиралами наших королевств. И можете вы карать и наказывать (punir é castigar) преступников. И да будете отправлять вы и ваши заместители должности Адмирала, вице-короля и правителя и пользоваться всеми прерогативами и привилегиями, которые относятся к этим должностям или присваиваются каждой из них в отдельности. И да будете вы иметь и получать доходы и жалованье (derechos é salarios) со всех упомянутых должностей и с каждой из них порознь, так же и таким же способом, как обычно получал и получает эти доходы и жалованье наш главный Адмирал королевств Кастилии и вице-короли и губернаторы наших королевств.

И этим письмом или копией его, скрепленной подписью нотариуса, повелеваем мы наследному принцу дону Хуану, нашему дражайшему и любимейшему сыну, и всем принцам (infantes), герцогам, прелатам, маркизам, графам, магистрам орденов (maestres de las ordenes), приорам, командорам, членам нашего Совета, аудиторам нашей Аудиенсии, алькальдам и иным должностным лицам нашего двора, дома и канцелярии и субкомандорам, алькальдам замков и укрепленных и неукрепленных мест и всем советам, ассистентам, коррехидорам, алькальдам, альгвасилам, мэринам, двадцатичетвертникам (einticuatros), кавалерам, городским старшинам, оруженосцам, должностным и благородным людям всех городов, селений и местечек всех наших королевств, и сеньорий и земель, которые вы откроете и приобретете, и всем капитанам, маэстре, контрамаэстре, должностным лицам и матросам и морякам, нашим подданным и уроженцам наших королевств, как нынешним, так и будущим, и каждому и любому из них:

считать и полагать вас (que vos hagan у tengan) отныне и далее в течение всей вашей жизни, а после вас в течение жизни вашего сына и наследника и так от наследника к наследнику навсегда и навечно, нашим Адмиралом упомянутого моря-океана и вице-королем и правителем упомянутых островов и материка, которые будут вами открыты и приобретены в море-океане и закреплены за вашей подписью или подписью лица, на то вами уполномоченного и торжественно утвержденного под присягой, как в таких случаях требуется, и полагать, что вы и ваши заместители, назначенные на указанные должности Адмирала, вице-короля и губернатора, будут использованы при отправлении этих должностей во всем, что относится к ним. И да будет выплачиваться вам рента и доходы и все иное, что вам причитается от должностей, относящихся и входящих в круг вашей деятельности. И надлежит вам хранить и да будут хранимы вами все почести, пожалования, милости, вольности, преимущества, прерогативы, изъятия, иммунитеты и все иное и каждое из перечисленного в отдельности, которые вы в силу отправления указанных должностей Адмирала, вице-короля и правителя должны иметь, и вы должны ими пользоваться, и это надлежит вам оберегать. Все это должно строго выполняться, и так, чтобы достоинство ваше не умалялось ни в чем и чтобы ни в большом, ни в малом никто не смел чинить вам препятствий и противодействия (embargo ni contrario) и на то не отважился бы. Ибо этой нашей грамотой отныне и навсегда жалуем мы вам должность Адмирала, вице-короля и правителя с передачей по праву наследства на веки вечные и вам даем во владение или почти во владение эти должности, все вместе взятые и каждую из них порознь, и право и полномочия отправлять их и получать доходы и жалованье со всех этих должностей, вместе взятых и с каждой [в отдельности] и со всего, что к ним относится и принадлежит согласно тому, как здесь об этом сказано. И если в том явится у вас необходимость или то вы испросите у нас, мы отдадим повеление нашему хранителю печати (canceller) и нотариусам и другим должностным лицам, ведающим нашими печатями, чтобы они дали и заверили и скрепили печатью Круглую Привилегию{180}, самую верную и крепкую грамоту, которая вполне будет соответствовать просимому вами и тому, в чем явится у вас нужда.

И пусть ни те и ни другие [нотариусы и должностные лица] не изменяют ни в чем текста грамоты под страхом нашего гнева и штрафа в 10 000 мараведи в пользу нашей Палаты, который заплатит всякий, нарушивший это повеление. И кроме того, приказываем человеку, который [должностным лицам и нотариусам] предъявит эту грамоту, передать им, чтобы они [с Круглой Привилегией] явились к нашему двору, где бы мы ни находились, не позже как через 15 дней под страхом той же кары и чтобы для этого призван был публичный нотариус, каковой заверил бы своей подписью свидетельство, ибо мы желаем знать, как исполняется то, что мы повелели.

Дано в нашем городе Гранаде, в тридцатый день апреля, года от рождества Спасителя нашего Иисуса Христа 1492.

Я — король.

Я — королева.

Хуан де Колома — секретарь.

(Перевод Я.М. Света)

Булла «Inter caetera» № 2. 4 мая 1493 г.

Александр, епископ, раб рабов Божьих, светлейшим государям, — нашему весьма возлюбленному во Христе сыну Фердинанду, королю, и нашей весьма возлюбленной во Христе дочери Изабелле, королеве Кастилии, Леона, Арагона и Гранады — привет и апостольское благословение.

Среди прочих деяний, угодных всемогущему Господу и желанных сердцу нашему, наибольшее значение в наше время имеет возвеличение католической веры и христианской религии и ее укрепление и распространение ради спасения душ и ради смирения и обращения в эту веру варварских народов. Потому мы, хоть того и были недостойны, призваны милостью Божией на священный престол святого Петра. Ведомо нам, что Вы ныне суть истинные Католические короли и правители и таковыми были и прежде и что о Ваших великих деяниях известно уже всему свету, деяния же эти остались не только в помыслах Ваших, но и были свершены Вами ревностно и упорно; свершая их, Вы не щадили ни сил, ни средств и не взирали на опасности и жертвовали кровью своей, будучи преданы делу своему всей душой и посвятив себя издавна его выполнению, чему свидетельство — освобождение королевства Гранады из сарацинской неволи, свершенное во славу имени Божьего.

Поэтому, оценивая по достоинству содеянное, считаем мы долгом нашим пожаловать Вам по собственной нашей воле и в Вашу пользу то, что позволит Вам с еще большим душевным пылом продолжать во славу Божию Ваше святое и достохвальное дело, столь угодное нашему бессмертному Господу. Нам известно, что Вы уже давно воодушевлены желанием поисков и открытия неких островов и материков (terras firmeas), далеких и неведомых, до сих пор еще не найденных, дабы их жителей и обитателей (incolas et habitatores) призвать к служению нашему Искупителю и обратить в католическую веру; и что, будучи обременены освобождением названного королевства Гранады, Вы не могли доныне довести до желанного конца это Ваше святое и достохвальное намерение; и что в конце концов, после того как Вы приобрели по воле Божией названное королевство, Вы поручили для исполнения Вашего намерения предпринять в море-океане усердные поиски этих далеких и неведомых материков и островов в местах, где доселе еще никто не совершал плаваний, нашему любезному сыну, Христофору Колумбу, — мужу весьма достойному, заслуживающему высокого уважения и на подобное дело способному, и дали ему корабли и нужных людей. Они [Колумб и его люди], с Божьей помощью проявляя чрезвычайное усердие, нашли, плавая в море-океане, некие весьма далекие острова, а также материки, доселе еще не открытые никем другим; и там обитает множество мирных людей и ходят они, как то утверждают, нагие и не едят мяса.

И, судя по сообщениям Ваших посланцев, люди, обитающие на упомянутых островах и землях, верят в единого Бога-творца, сущего в небесах, и кажутся достаточно способными к обращению в католическую веру и к усвоению добрых обычаев, и имеется надежда, что если они будут наставлены в вере, то имя Спасителя и Господа нашего Иисуса Христа легко проникнет в пределы названных земель и островов. И упомянутый Христофор на одном из главных названных островов велел соорудить крепость, в которой оставил для охраны ее несколько христиан, своих спутников, которые должны искать другие острова и материки, далекие и неведомые; и на островах и землях, уже открытых, найдено было золото, пряности и много иных вещей различного рода и достоинства. Поэтому, досконально приняв во внимание все вышеуказанное, и особенно необходимость возвеличения и распространения католической веры, должны Вы приступить, уповая на милость Божию, к подчинению упомянутых островов и материков и их жителей и обитателей, как то подобает католическим королям и правителям, по примеру Ваших предков, и обратить их в католическую веру.

Мы же восхвалим пред Господом это Ваше святое и достойное намерение; и, желая, чтобы оно было выполнено должным образом и чтобы самое имя нашего Спасителя утвердилось в упомянутых странах, ревностно будем поощрять Вас ради славы Господней; благодаря Святому Крещению, которое Вы получили, Вы обязаны исполнять веления апостольские; и, призывая все милосердие Господа нашего Иисуса Христа, убедительно просим Вас предпринимать с подлинным рвением к вере дело Ваше и побуждать народы, которые живут на упомянутых островах и землях, к принятию христианской религии; и да не устрашат Вас труды и опасности и да не оставит Вас надежда и твердая уверенность в том, что всемогущий Бог окажет Вам помощь в Ваших предприятиях.

И дабы Вы могли приступить к столь великому делу с готовностью и пылом, мы после того, как будет Вам оказана щедрая апостольская милость, по собственной воле, а не по Вашей просьбе и не по просьбе лиц, действующих от Вашего имени, и лишь в силу нашей щедрости, осведомленности и полноты нашей апостолической власти, даруем в вечное владение, уступаем и предоставляем Вам и Вашим потомкам все острова и материки, найденные и те, которые будут найдены, открытые и те, которые будут открыты, к западу и к югу от линии, проведенной и установленной от арктического полюса, т. е. севера, до антарктического полюса, т. е. юга, невзирая на то, имеются ли в виду уже найденные материки и острова или те, что будут найдены по направлению к Индии или по направлению к иной какой-либо стороне; названная линия должна отстоять на расстоянии ста лиг к западу и к югу от любого из островов, обычно называемых Азорскими и Зеленого Мыса. Так что все острова и материки, найденные и те, которые будут найдены, открытые и те, которые будут открыты к западу и к югу от названной линии (если они только не были введены в действительное владение иного христианского короля и государя до дня Рождества Господа нашего Иисуса Христа, что минул в прошлом году, от которого начинается нынешний 1493 год, когда Вашими посланцами и капитанами найдены были некоторые из указанных островов), мы властию всемогущего Бога, предоставленной нам через святого Петра, и как наместники Иисуса Христа на земле даем, уступаем и предоставляем навечно Вам и Вашим потомкам, королям Кастилии и Леона [упомянутые земли] со всеми владениями, городами, замками, поселками и селениями, с правами, юрисдикцией и всем, что к ним относится.

И мы делаем, назначаем и полагаем Вас и упомянутых Ваших наследников и потомков владыками этих [земель] с полной, свободной и абсолютной властью, правом владения и юрисдикцией, предуведомляя, что этим даром, уступкой и предоставлением прав не должны умаляться или нарушаться права, присвоенные любому христианскому государю, который имел в действительном владении эти острова и материки ранее упомянутого дня Рождества Господа нашего Иисуса Христа [25 декабря 1492 года].

И кроме того, повелеваем Вам по долгу послушания — и это Вами обещано — и мы не сомневаемся, что Вы свершите нижеуказанное, ибо тому порукой Ваша набожность и великодушие, — отправить на упомянутые острова и материки людей добрых, богобоязненных, сведущих, ученых и опытных, дабы они наставляли упомянутых обитателей и жителей в католической вере и обучали их добрым обычаям, прилагая при этом все необходимое для подобного дела усердие.

И любым особам, какого бы они ни были звания, пусть даже императорского и королевского или любого иного положения, степени, достоинства или состояния, мы строжайшим образом запрещаем, под страхом отлучения (каковой каре такие лица подвергнутся в случае ослушания), ходить для приобретения товаров или по иной причине без специального на то разрешения, данного Вами или Вашими наследниками и потомками, к островам и материкам как уже найденным, так и тем, что будут найдены и впредь будут открыты к западу и к югу от линии, проведенной и установленной от арктического до антарктического полюсов, найдут ли эти материки и острова в направлении Индии или другой какой-нибудь стороны. Линия же эта должна отстоять на сто лиг от любого из островов, обычно именуемых Азорскими и Зеленого Мыса. Вы, совершая под водительством Божиим Ваши деяния, вверяя себя Господу и считая действительными любые апостольские установления, выполняя Ваше святое и достохвальное предприятие, трудами и подвигами достигнете в скором времени полнейшего успеха — к славе и к счастию всего христианства.

И так как трудно будет доставить настоящее послание в каждое из тех мест, куда надлежит его доставить, то мы желаем и с присущими нам волей и знанием повелеваем, чтобы копии сего послания, подписанные рукой государственного нотариуса (publici notorii), для этой цели призванного, и скрепленные печатью лица духовного звания или духовной курии, принимались в присутственных местах с тем же почетом, что и подлинники; и копии эти надлежит вручать в тех случаях, когда потребуется предъявить и показать их.

Точно так же никому не дозволяется нарушать эту нашу рекомендацию, моление, требование, дарование, уступку, предписание, установление, вверение, повеление, приказание, запрещение и волю. А тому, кто осмелится поступить так, да будет ведомо, что навлечет он на себя гнев всемогущего Господа и святых апостолов Петра и Павла.

Дано в Риме, в год от воплощения Господа нашего тысяча четыреста девяносто третий, четвертого мая, в первый год нашего понтификата.

(Перевод Я.М. Света)

Инструкция короля и королевы Христофору Колумбу от 29 мая 1493 г.

Инструкция короля и королевы, наших повелителей, дону Христофору Колумбу, Адмиралу Их Высочеств островов и материковой земли как уже открытых, так и тех, которые могут быть открыты в море-океане, в стороне Индии, и вице-королю и правителю их и, сверх того, генерал-капитану флотилии, которую ныне Их Высочества отправляют на эти острова и материк — о порядке, которого следует придерживаться в этом путешествии, совершаемом ныне по повелению Их Высочеств как при отправке, так и в пути следования, а затем и по прибытии в Индии, если того пожелает Бог. И содержание этой инструкции таково.

Первое. Богу, нашему владыке, угодно было по своему высокому милосердию поступить так, чтобы трудами названного Христофора Колумба, Адмирала, вице-короля и правителя Их Высочеств, открыты были острова и материк для короля и королевы, наших сеньоров. Поэтому Христофор Колумб составил отчет Их Высочествам о людях, которых нашел он в этих землях, и о том, что, по его мнению, они подготовлены для обращения в нашу святую католическую веру, ибо нет у них ни законов, ни верований. Сообщение об этом обрадовало и очень радует и ныне Их Высочества потому, что по самой своей сути такая готовность может рассматриваться как дело, угодное Господу, нашему владыке, и возвеличивает нашу святую католическую веру.

Поэтому Их Высочества, желая, чтобы возвеличилась и распространилась наша святая вера, повелевают и обязывают упомянутого Адмирала, вице-короля и правителя, чтобы всеми возможными путями и способами он добивался и стремился привлечь обитателей указанных островов и материка к обращению в нашу святую католическую веру.

И, чтобы помочь ему в этом, посылают Их Высочества в те земли ученого монаха брата Буйля, а с ним и других духовных лиц, которых упомянутый Адмирал должен взять с собой. Эти же духовные лица должны добиться через посредство индейцев, которые прибыли в Кастилию и достаточно хорошо знают наш язык, чтобы были изрядно наставлены в делах нашей святой веры жители упомянутых земель.

И надлежит им обучать святой вере наилучшим способом. А так как подобное дело легче всего осуществить в случае, если флотилия явится в упомянутые страны в добрый час, Адмирал обязан добиться и сделать так, чтобы все, кто находится во флотилии, а также лица, которые впоследствии прибудут в Индию, обращались хорошо и дружественно с индейцами, не причиняя им никакой обиды, и чтобы те и другие [кастильцы и индейцы] поддерживали б друг с другом тесное общение и вели частые беседы, совершая при этом возможно больше благих дел.

И точно так же должен упомянутый Адмирал раздавать индейцам безвозмездно различные дары, употребляя для этого товары Их Высочеств, которые он везет с собой для менового торга. И надлежит ему относиться с уважением к индейцам. И если случится, что какой-нибудь или какие-нибудь лица будут обращаться дурно с индейцами, упомянутый Адмирал должен, как вице-король и правитель Их Высочеств, вне зависимости от того, каким способом причинена была обида, примерно наказать виновных в силу тех полномочий Их Высочеств, которыми он на сей случай пользуется.

И так как нельзя долго блюсти порядок в делах духовных, не обращая внимания на мирское, Их Высочества повелевают упомянутому Адмиралу и правителю в иных случаях придерживаться следующих правил.

Второе. Для своего плавания Адмирал должен подыскать наилучшие из имеющихся в Андалусии каравеллы и подобрать моряков и пилотов, особенно хорошо сведущих в морском деле, и должны быть они людьми надежными. И в силу полномочий, которые даны Их Высочествами Адмиралу и дону Хуану де Фонсеке для снаряжения этой флотилии, могут они брать любые корабли, какие только пожелают, а Адмирал может выбирать суда по своему желанию, сообразуясь со своими нуждами.

Третье. Все люди, которые будут служить на кораблях флотилии, должны быть хорошо известны и надежны. И все они обязаны представиться упомянутому Адмиралу островов как генерал-капитану упомянутой флотилии и вышеуказанному Хуану де Фонсеке, и Хуану де Сорье, которого главные контадоры[156] посылают в качестве своего заместителя на этой флотилии. И ему [эти люди] должны представиться именно как наместнику главных контадоров, и их он должен записать в свою книгу, а пагадору [кассиру] надлежит выплачивать им жалованье, которое должны они получать по соглашениям и договорам, подписанным ими с упомянутыми Адмиралом, доном Хуаном де Фонсекой и Хуаном де Сорья, и расплата не может происходить иным способом.

Четвертое. Все соглашения, которые заключены с любыми капитанами, моряками и мастеровыми или с иными особами, которые отправляются с этой флотилией, а также все закупки, которые необходимо произвести как для обеспечения кораблей снаряжением, так и для других целей, а также контракты по найму кораблей заключаются и делаются упомянутыми Адмиралом и доном Хуаном де Фонсекой или лицами, которые для этого будут назначены, в присутствии упомянутого Хуана де Сорьи, как заместителя главных контадоров, и ему надлежит вести на сей предмет особую книгу. И кроме того, еще одна книга должна вестись другим писцом или, если он того пожелает, самим Адмиралом, и в ней записываются все покупки, совершенные в тех местах, которые посетит флотилия. И все закупки, которые необходимо будет совершить в этих местах, должны быть произведены лицами, которых отрядят для подобной цели упомянутые Адмирал и дон Хуан де Фонсека, и засвидетельствованы коронным нотариусом.

И лица, которые будут выплачивать жалованье на кораблях флотилии, должны платить его по соглашениям и контрактам, скрепленным подписями Адмирала, дона Хуана де Фонсеки и Хуана де Сорьи как контадора.

Пятое. Все оружие, снаряжение, боеприпасы и товары и другие предметы, которые будут закуплены, передаются лицам, назначаемым Адмиралом, и надзор за этими лицами вменяется в обязанность Хуану де Сорье, который должен завести книгу и открыть счет на все закупки. Книгу надлежит сдать Их Высочествам, счета переслать контадору, который должен будет находиться на островах как заместитель главных контадоров.

Шестое. В то время, когда упомянутая флотилия должна будет в добрый час отправиться в плавание, все капитаны, пилоты, моряки, пешие и конные воины, мастеровые и другие особы, которые отправятся с этой флотилией, обязаны будут зарегистрироваться у Адмирала, и у дона Хуана де Фонсеки, и у особ, которые будут назначены для этой цели, и у Хуана де Сорьи как заместителя контадора с тем, чтобы известно было, что за люди отправляются в плавание и каковы достоинства и профессия у каждого из них.

И все они должны принести присягу и поклясться в верности королю и королеве, нашим сеньорам, дабы служить им верой и правдой в этом путешествии как на пути в Индии, так и на островах и материке после прибытия туда и при возвращении в Кастилию. И как верные и преданные вассалы и подданные Их Высочеств обязаны они во всем, что бы ни представилось им свершать, словом, делом и советом охранять интересы короля и королевы и их казны, и во всем, в чем они могут усмотреть пользу для своей службы, они должны способствовать успешному ее исполнению. А если замечено ими будет нечто неблаговидное, они обязаны вмешаться в силу своих прав или поставить о том в известность Их Высочества, если дело идет о проступках против коронной службы, или известить об этом упомянутого Адмирала и генерал-капитана, дабы принял он надлежащие меры. И точно так же решительно во всем они должны быть покорны упомянутому Адмиралу, как Адмиралу Их Высочеств на море и как вице-королю и губернатору Их Высочеств на суше, и, таким образом, должны ему подчиняться во всем, и да не осмелится никто поступить иным образом. Все это людям, идущим в плавание, повелевается исполнять настоящей инструкцией, и ее надлежит выполнять под страхом наказания, которому подвергаются все нарушающие обязательства, данные под присягой.

Седьмое. Кроме того, Их Высочества повелевают, чтобы никто, ни одно лицо из числа находящихся во флотилии, каково бы ни было его звание и положение, не приносил и не смел провозить на кораблях флотилии какие бы то ни было товары, предназначенные для менового торга на упомянутых островах и материке, ибо никто не имеет права вести этот торг, за исключением Их Высочеств, как о том далее будет идти речь.

Восьмое. Когда корабли прибудут в добрый час к островам и материку, где должна быть высадка, Адмирал как вице-король и правитель Их Высочеств на этих островах и материке обязан отдать приказ капитанам немедленно собрать всех людей на кораблях и одновременно устроить осмотр оружия, боеприпасов и снаряжения и всего, что на судах привезено. И чтобы ни один человек не мог провезти никаких товаров, на которые окажется возможным выменять золото или иные ценности на упомянутых островах и материке, без разрешения на то Их Высочеств, как о том уже говорилось, повелевают Их Высочества следующее.

Если случится так, что кто-нибудь будет иметь больше того, что было им показано в момент отплытия из Кастилии и что было отмечено в то время в книге, которую должна вести особа, назначенная в качестве заместителя упомянутых главных контадоров, то теряют они, виновные, это имущество. И его пусть возьмет упомянутый Адмирал и вице-король или тот, кто на это имеет право, и передаст лицу, которое хранит товары, принадлежащие Их Высочествам, в присутствии упомянутого заместителя контадоров, ибо на обязанности последнего лежит надзор за всей торговлей.

Девятое. Далее. Любая меновая сделка должна производиться Адмиралом или особой, которую он для этой цели назначит, и казначеем Их Высочеств, который должен будет находиться на островах, и только ими, а не иными лицами. И торг пусть ведется в присутствии упомянутого заместителя контадоров или должностного лица, им назначенного, ибо такова обязанность заместителя контадоров. И он должен отмечать все в книге, заведенной для регистрации упомянутых меновых сделок. И так как не исключена возможность, что торг будет производиться в разных местах и при этом в таких пунктах, куда не сможет попасть казначей, ему надлежит посылать в таких случаях лицо, его замещающее, совместно с особой, которую должен назначить Адмирал, или вести меновые сделки в присутствии упомянутого заместителя контадоров или его уполномоченного, но только таким, а не иным образом.

Десятое. Упомянутый Адмирал, вице-король и правитель по прибытии на острова, в силу имеющихся у него полномочий Их Высочеств, должен назначить алькальдов и альгвасилов на островах и землях, где он будет находиться и где находятся его люди, и на любых иных островах, где будут оставаться какие бы то ни было люди из числа прибывших с Адмиралом на кораблях его флотилии. И эти алькальды и альгвасилы обязаны разбирать тяжбы, которые будут иметь место, как гражданские, так и уголовные. И назначаться указанные должностные лица будут согласно порядку, заведенному другими вице-королями и правителями, каковой соблюдается повсюду, где бы Их Высочества ни имели упомянутых вице-королей и правителей.

И вышеупомянутый вице-король и правитель должен принимать и рассматривать апелляции или судебные дела, прошедшие через первую инстанцию, и решать их так, как он считает лучшим, и сообразно тому, как это обычно делают иные вице-короли и правители Их Высочеств.

Одиннадцатое. Далее. Если окажется необходимым назначить рехидоров, присяжных и иных должностных лиц для управления, может упомянутый Адмирал, вице-король и правитель назначить трех лиц для исполнения любой из этих должностей, как то и подтверждено в соглашении с Их Высочествами, а из их числа Их Высочества выберут одного для каждой из упомянутых должностей, и должны они будут руководствоваться в своей деятельности особым предписанием. Однако, так как в этом путешествии нельзя провести назначение должностных лиц подобным способом, устанавливается, только на сей раз, что назначаются они упомянутым Адмиралом, вице-королем и правителем от имени Их Высочеств.

Двенадцатое. Далее. Каждый судья обязан при произнесении приговора делать следующее оглашение: «Приговор этот повелели вынести король и королева, наши повелители».

Тринадцатое. Далее. Все предписания, распоряжения, патенты, которые упомянутый Адмирал, вице-король и губернатор должен будет дать, следуют от имени дона Фернандо и доньи Изабеллы, короля и королевы, и скрепляются подписью упомянутого дона Христофора Колумба, как вице-короля, и второй подписью нотариуса, который при нем будет, по форме, принятой у других нотариусов, подписывающих бумаги вице-королей. И запечатываются указанные предписания, распоряжения и патенты печатью Их Высочеств, как это водится у других вице-королей, назначенных Их Высочествами, и ставится печать на обратной стороне грамоты.

Четырнадцатое. Далее. Как только прибудет, если пожелает того Бог, упомянутый Адмирал и вице-король на острова и материк, пусть распорядится он, чтобы сооружена была таможня, в которой должны быть сложены все товары Их Высочеств, как те, что привезены из Кастилии, так и те, что приобретены в Индиях и предназначены для отправки в Кастилию.

И во время разгрузки товаров должны находиться в таможне лица, которых для этой цели назначит упомянутый Адмирал и вице-король и уполномоченный главных контадоров, и должностное лицо, назначаемое Адмиралом, на обязанности которого будет лежать ведение двух книг, в которых записываются все товары. А за книги эти пусть отвечает казначей, которого Их Высочества отправляют для совершения меновых сделок, согласно порядку, установленному этой инструкцией. И если окажется какая-либо нехватка товаров, вывезенных из Кастилии, упомянутые лица обязаны будут оплатить стоимость недостающего.

Пятнадцатое. Далее. Всякий раз, когда упомянутый Адмирал и вице-король сочтет это необходимым, он может созывать всех людей, которые находятся в той стороне, и они обязаны являться к нему и к особам, на то им уполномоченным, и к заместителю упомянутых главных контадоров, который будет там находиться. И когда будет выплачиваться жалованье людям, должно их созывать и производить оплату по соглашениям и контрактам с упомянутым Адмиралом и вице-королем и контадором, но не иным способом.

Шестнадцатое. Далее. Если упомянутый Адмирал по прибытии на острова убедится в необходимости послать корабли с людьми в какую-либо сторону для того, чтобы открыть то, что до сего времени не было еще открыто, или для менового торга, или отправить корабли в Кастилию, или послать их в любое иное место, обязаны будут ему подчиняться и выполнять его распоряжения все капитаны и моряки, которым он прикажет выйти в плавание, под страхом наказания, каковое он может в таком случае определить, исходя из полномочий, данных ему, упомянутому Адмиралу, вице-королю и правителю Их Высочествами. При этом Адмирал может не только карать виновных, но и распоряжаться по своему усмотрению их имуществом.

Семнадцатое. Далее. В Кадисе должно устроить таможню, где будут погружаться и разгружаться все товары, оружие, боеприпасы, снаряжение и все прочее, что необходимо для флотилии и для поселений на островах и материке, а также и все то, что будет привезено оттуда, а в иных местах погрузка и разгрузка товаров будут запрещены. Необходимо поэтому, чтобы лица, которых назначат Их Высочества и упомянутый Хуан де Сорья, как заместитель главных контадоров, записывали все, что в этой таможне погружается и разгружается, в особой книге, ведение которой должно быть на обязанности этих лиц. Если же упомянутый Адмирал пожелает назначить в таможню иное должностное лицо для записи товаров, он может это сделать и пусть сделает.

Восемнадцатое. Далее. Их высочествам угодно, чтобы упомянутый Адмирал имел восьмую часть от всего, что будет выручено за золото и другие ценности с указанных островов и материка. Адмирал же должен оплатить восьмую часть стоимости товаров, так как он участвует в меновом торге. Но предварительно он получает десятую часть выручки от торговых сделок, каковая доля ему приходится согласно договору [Капитуляции], заключенному по приказанию Их Высочеств с упомянутым Адмиралом.

Настоящим мы, король и королева, повелеваем вам, дону Христофору Колумбу, нашему Адмиралу, вице-королю и правителю островов и материка, которые по нашему повелению были открыты в море-океане в стороне Индий, и генерал-капитану нашей флотилии, которую приказали мы снарядить для похода в те земли, соблюдать эту инструкцию и выполнять все, что в ней содержится, и не нарушать ее ни по существу, ни по форме и не следовать в Индии путями, не предуказанными нами.

Дана в городе Барселоне 29 мая в год от Рождества Господа нашего Иисуса Христа 1493.

(Перевод Я.М. Света)

Тордесильясский договор между королями Испании и Португалии о разделе мира 7 июня 1494 г.

Высокие договаривающиеся стороны через вышепоименованных представителей условились и согласились во избежание сомнений и споров относительно островов и земель, уже открытых, или тех, которые будут открыты в море-океане, чтобы была проведена прямая линия от полюса до полюса, то есть от полюса арктического до полюса антарктического с севера на юг, в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса, на расстоянии, определенном в градусах или иными способами, каковые будут признаны наиболее приемлемыми и удобными, и измеренном без излишка или недохватки, и чтобы все, что уже открыто или будет открыто королем Португалии или его кораблями, будь то острова или материки к востоку от этой линии и внутри ее на севере и на юге, принадлежало названному сеньору — королю Португалии и его преемникам на веки вечные и чтобы все острова и материки как открытые, так и те, что будут открыты королем и королевой Кастилии и Арагона или их кораблями к западу от названной линии, на севере и на юге, принадлежали означенным сеньорам — королю и королеве и их преемникам на веки вечные.

Далее: для того чтобы названная разделительная линия была проведена правильно и в наивозможно короткий срок в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса, высокие договаривающиеся стороны прикажут в течение 10 месяцев, следующих за подписанием этого договора и соглашения, снарядить 2 или 4 каравеллы по одной или по две от каждой из сторон, каковые каравеллы по истечении указанного срока должны прибыть на остров Гран-Канария с пилотами, астрологами и иными лицами, назначенными в равном числе португальским королем на корабли португальские и кастильским королем на корабли кастильские, и выйти в море, дабы установить румбы, ветры и градусы юга и севера и наметить названные 370 лиг, следуя от островов Зеленого Мыса на запад вплоть до пересечения с искомой линией, и все время отсчитывать лиги, измеряя оные, согласно способу, который означенные лица установят без ущерба для высоких договаривающихся сторон, и, прибыв к месту, где названная линия должна проходить, оные лица должны отметить пункты, через которые проходит линия, либо в градусах юга и севера, либо безградусно, в лигах, в зависимости от того, как будет лучше, и составить обо всем акт и скрепить его своими подписями.

Если же, по счастью, таковая линия пересечет остров или материк, да будет установлен столб или знак, и да будет он разделять ту часть, что принадлежит Португалии, от той, что отведена Кастилии.

Далее: высокие договаривающиеся стороны заверяют через своих представителей, что отныне и впредь не будут они отправлять никаких кораблей: названные король и королева Кастилии и Арагона — в моря, что находятся к востоку от названной линии и принадлежащие королю Португалии, а король Португалии — в моря по другую сторону линии к западу от нее, которые считаются принадлежащими королю и королеве Кастилии.

Также ни одна из сторон не будет совершать открытий и завоеваний и не будет вести торговлю за разделительной линией, намеченной согласно вышесказанному. И если случайно корабли короля Португалии окажутся в порту, принадлежащем королю Кастилии, то таковые корабли должны быть немедленно переданы королю Португалии, и так же да будет поступлено последним по отношению к королю Кастилии.

Далее: поскольку корабли короля Кастилии, что следуют в земли, лежащие за названной линией, по необходимости должны проходить через моря, находящиеся по сю сторону линии и принадлежащие Португалии, договорились оба государя, что названные корабли могут плавать свободно и без помех в этих морях в течение всего времени, которое потребно для перехода, и могут следовать они для открытий и завоеваний в места, принадлежащие Кастилии, но если при этом открытая земля окажется в части, отведенной для Португалии, будет она считаться владением короля Португалии.

И так как может случиться, что корабли короля и королевы Кастилии и Арагона откроют до 20-го числа текущего месяца острова и материки по сю сторону названной линии, что должна быть проведена в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса, условились высокие договаривающиеся стороны через своих представителей, что, во избежание сомнений, все, что будет открыто к 20 июня кораблями и людьми кастильскими в пространстве, лежащем на 250 лиг к западу от островов Зеленого Мыса, будет принадлежать королю Португалии, а земли, что находятся далее к западу внутри полосы, простирающейся на 125 лиг к востоку от названной разделительной линии, будут принадлежать королю и королеве Кастилии, хотя оные 120 лиг и составляют часть дистанции в 370 лиг, в пределах коей все моря и земли являются владениями короля Португалии.

Если же до 20 июня ничего не будет открыто кораблями короля и королевы Кастилии внутри оных 120 лиг, все, что откроют кастильские корабли, впредь в этих местах да считается владениями короля Португалии.

(Перевод Я.М. Света)

Инструкция короля и королевы Христофору Колумбу от 14 марта 1502 г.

Король и королева [вам] дону Христофору Колумбу, нашему Адмиралу островов и материка, которые лежат в море-океане в стороне Индий, сообщаем: то, что вы должны совершить во имя Божие в путешествие, в которое вы отправляетесь по нашему велению, состоит в нижеследующем.

Прежде всего вы должны возможно скорее подготовить корабли к плаванию, так как все, что необходимо было заготовить для вашей отправки, уже заготовлено, и получили жалованье люди, которые с вами выйдут в путь, а время ныне самое благоприятное для плавания, и столь длительное путешествие, в которое вы должны выйти, необходимо начать прежде, чем придет зима.

Вы должны следовать в вашем плавании прямым путем, если только вам не помешают противные ветры, с тем чтобы открыть острова и материк, что лежат в Индиях, в той части, которая входит в наши владения. И если угодно будет Богу, чтобы вы совершили открытие или обрели указанные острова, то вам надлежит стать близ них на якорь и вступить на берега этих островов и материка, по возможности обеспечив безопасность пребывания там для вас и для людей, которых вы с собой берете.

И вы должны для нас и от нашего имени принять во владение эти острова и материк, которые вы откроете, и сообщить нам, как велики указанные острова, и составить памятную записку о них и о людях, их населяющих, и о том, каковы они, с тем чтобы обо всем мы могли иметь полный отчет.

На островах и материке, которые будут вами открыты, вы должны узнать все о золоте, серебре, жемчуге, драгоценных камнях и пряностях и других ценностях, которые там имеются, и установить, в каком количестве они есть и каково их происхождение. И обо всем вы должны составить отчет, скрепленный подписью нашего нотариуса и должностного лица, которому мы повелеваем идти с вами в путь с той целью, чтобы мы могли проведать про все, что имеется на этих островах и материке.

Вы должны от нашего имени приказать, чтобы никто не смел выменивать на какие бы то ни было травы или иные вещи золото, серебро, жемчуг, пряности и пр[очие] ценности, какого бы рода они ни были, за исключением тех предметов, которые вы лично укажете и наметите в присутствии нашего нотариуса и должностного лица, которому надлежит записывать имена всех, кто участвует в торге, и обязывать их честно и добросовестно предъявлять вам и указанному нотариусу все, что они приобретают, и так, чтобы ничто не было при этом скрыто. И пусть будет всем ведомо, что за каждую припрятанную вещь постигнет виновных наказание и они будут лишены всего своего достояния и наших милостей.

Все, что будет добыто и приобретено на этих островах и материке — будь то золото, серебро, жемчуг, драгоценные камни и пряности или иные ценности, — надлежит сдавать Франсиско де Поррасу в вашем присутствии и в присутствии нашего нотариуса и должностного лица, которого мы посылаем и который должен завести книгу для записи всего сдаваемого. И в книге этой будете расписываться вы и наш нотариус и особа, которая принимает ценности, с тем чтобы ведение этой книги и составление отчета лежало на обязанности вышеупомянутого Франсиско де Парраса и чтобы знали мы, сколько всего сдается ему.

Из числа людей, которых вы берете с собой, вы должны оставить на островах, которые будут вами открыты, тех, кого вы сочтете нужным выделить для этой цели. И вам надлежит позаботиться о том, чтобы они были наилучшим образом обеспечены всем необходимым и чтобы они оставались в безопасности.

Все капитаны, маэстре, моряки, пилоты, воины, которые находятся на кораблях, идущих с вами в путь, обязаны подчиняться вашим распоряжениям и выполнять их так, как будто даны были эти распоряжения нами. Вы же должны относиться к этим людям как к особам, состоящим на нашей службе, и со дня прибытия вам надлежит разрешать все дела, гражданские и уголовные, касающиеся указанных людей. Им же повелеваем мы подчиняться вам сообразно тому, как о том было сказано. Кроме того, если Бог того пожелает и доведется вам возвратиться, вы обязаны прибыть совместно с упомянутым нашим нотариусом и должностным лицом и вы должны представить нам самый полный и подробный отчет обо всем, что вы откроете, и о народах, населяющих острова и материк, которые вы обнаружите. И вы не должны привозить рабов; но если кто-либо добровольно пожелает отправиться в Кастилию в качестве толмача, с тем чтобы затем вернуться, вы можете взять его с собой.

Точно так же, принимая во внимание, что ничто не должно быть сокрыто людьми, которые находятся на кораблях, необходимо, чтобы перед отплытием вы обязали каждого показать все то, что он принес на корабль. И надлежит нашему нотариусу и должностному лицу составить опись имущества, которую следует скрепить подписями вам и ему; благодаря этому, когда вы, если Бог того пожелает, высадитесь [в Кастилии], можно будет установить, имеется ли у людей на кораблях больше имущества, чем ими было ранее указано. А все, что [тайным] образом они привезут, будет у них отнято и поступит в нашу казну, и, сверх того, их постигнет кара, о которой упоминалось выше.

Все, о чем говорится здесь, приказываем вам выполнять и совершать, согласно этой инструкции, не отступая от нее ни в чем. А если понадобится ради пополнения нашей казны совершить что-нибудь сверх того, о чем выше шла речь, необходимо выполнить это так, чтобы наилучше соблюдалась наша выгода, ибо на подобное мы даем вам полномочия нашей инструкцией.

И повелеваем мы упомянутым капитанам, маэстре, морякам, пилотам и воинам выполнять все, что вы от нашего имени прикажете им, сообразно с этой нашей инструкцией, под страхом наказаний, которые вы определите и назначите им от нашего имени. И даем мы вам полномочие применять это право как к ним лично, так и к их имуществу.

Дана в Валенсия-де-ла-Торре, 14 марта 1502 года.

Я, король.

Я, королева.

По приказу короля и королевы — Мигель Перес де Гусман.

(Перевод Я.М. Света)

Комментарии

Христофор Колумб. 1451—1506

Родился в Генуе, в семье ткача Доменико Коломбо. С молодости участвовал в морских путешествиях. В 1476 г. отправился в Португалию, где вместе со своим братом Бартоломе открыл собственное картографическое дело. Вскоре поступил матросом на португальское судно, совершавшее плавания между Исландией, Лиссабоном и Азорскими островами. С юности Колумб много читал, хорошо знал астрономию, географию, был опытным лоцманом. Основываясь на учении о шарообразности Земли и на расчетах космографов XV в., приуменьшавших протяженность океана к западу от Европы, Колумб разработал проект морского пути в Индию через Атлантику. Одобренный известным космографом Тосканелли, проект был предложен в 1485 г. португальскому королю Жуану II, но был отвергнут. Колумб переехал в Испанию и в течение многих лет добивался поддержки своего проекта, одновременно тщетно предлагая его английскому и французскому королям.

В 1492 г. Католическими королями Испании Фердинандом и Изабеллой было подписано соглашение с Колумбом, так называемая «капитуляция», по которому Колумб отправлялся в плавание с целью открытия новых земель и островов в «морях-океанах». В случае удачи ему были обещаны титулы адмирала и вице-короля вновь открытых земель, а также право на часть дохода от новых территорий и от торговли.

Второго августа 1492 г. из испанского порта Палос вышли в море три каравеллы: «Санта-Мария», «Пинта» и «Нинья», имея в составе всего экипажа девяносто человек. В ночь на 12 октября 1492 г. вахтенный на «Пинте» заметил землю, оказавшуюся одним из Багамских островов, названным Колумбом Сан-Сальвадор (Гуанахани). Затем были открыты другие острова, и среди них — Эспаньола (Гаити) и северо-восточное побережье Кубы, которую Колумб принял за один из японских островов. Так завершилось первое 224-дневное плавание, и в марте 1493 г. Колумб вернулся в Испанию. Католические короли пожаловали Колумбу все обещанные титулы.

Вторая экспедиция Колумба отправилась из Кадиса уже в сентябре 1493 г. и насчитывала семнадцать судов. В этом плавании были открыты ряд Малых Антильских островов и Пуэрто-Рико, а на Эспаньоле Колумб основал торговую факторию «Изабелла». С апреля по сентябрь 1494 г. были открыты южный берег Кубы и остров Ямайка. Вернувшись на Эспаньолу, Колумб столкнулся там с бесчинством испанцев. Попытки Колумба и его братьев противодействовать этому привели к недовольству и бунту испанцев. В 1495—1496 гг. Колумб осваивал Эспаньолу и занимался усмирением бунтовщиков с целью добыть побольше золота для испанской королевской казны. В июне 1496 г. Колумб вернулся в Испанию.

В январе 1498 г. отправилась третья экспедиция Колумба, в течение которой были открыты остров Тринидад и дельта реки Ориноко, а также участок северного побережья Южной Америки. Колумб назвал эти земли «Другим Светом». По чистой случайности он не употребил термин «Новый Свет», иначе лавры, доставшиеся Америго Веспуччи, были бы за Колумбом. Прибыв на Эспаньолу, Колумб занялся управлением колонией. Он отказался от системы торговой фактории и принял систему трудовой повинности. Однако доходы не сразу возросли, и престиж Колумба при дворе упал. На Эспаньолу был прислан королевский инспектор с неограниченными полномочиями. Колумб был арестован и в декабре 1500 г. в кандалах отправлен в Испанию, где должен был предстать перед судом. Больше месяца Колумб провел в цепях в монастыре Лас-Куэвас в Севилье, затем его освободили, но испанские правители полностью отстранили его от управления колониями. После долгих месяцев ожидания Колумб добился согласия на четвертую экспедицию.

С июля 1502 г. по май 1503 г. в ходе четвертого плавания, которое Колумб назвал Великим, им открыт карибский берег Центральной Америки (от мыса Гондурас до Дарьенского залива). Это было тяжелое, продолжительное плавание, и в Испанию Колумб вернулся только в ноябре 1504 г.

До конца своих дней Колумб считал, что открыл «западный путь в Индию». Данное вновь открытым землям название «Западные Индии» сохранялось в официальных документах до конца XVI в.

Умер Колумб в Вальядолиде, в бедности, всеми забытый, а известие о его смерти было опубликовано лишь через двадцать семь лет.

Письмо Католическим королям Изабелле и Фердинанду об открытии Индий

Письмо Колумба Католическим королям, наряду с известным письмом (или письмами) Луису де Сантахелю — дьяку дворцовой палаты королевства Арагонского и Габриэлю Санчесу — казначею арагонской короны, принимавшим активное участие в утверждении проекта экспедиции и обеспечении ее необходимыми денежными средствами, явилось по существу источником первых сведений об открытых землях Нового Света. В течение последующих нескольких лет указанные письма, переведенные на европейские языки — латинский, каталанский, немецкий, французский, — неоднократно издавались в странах Западной Европы, пробуждая у населения огромный интерес к дальним заморским плаваниям и открытиям.

Перевод осуществлен по изданию: La Carta de Colón. Madrid, 1961.

Печатается по изданию: Хроники открытия Америки. 500 лет. М., Наследие, 1998.

Мемориал Изабелле и Фердинанду, посланный Адмиралом через Антонио де Торреса

Мемориал (памятная записка) Колумба был написан им для Антонио де Торреса, командира флотилии, которая отправилась из Изабеллы в Кастилию в феврале 1494 г. На основании этого документа Торрес должен был дать отчет королевской чете обо всем, что произошло на Эспаньоле с октября 1493 г. по конец января 1494 г., и просить королей разрешить ряд вопросов, касающихся управления островом Эспаньола и снабжения поселенцев необходимыми кастильскими товарами. Единственная копия мемориала с чрезвычайно интересными пометками на полях — репликами королей — хранится в Архиве Индий в Вальядолиде. Документ неоднократно печатался в сборниках, посвященных путешествиям Колумба. Мемориал — ценнейший источник, который помогает воссоздать историческую обстановку в новооткрытых землях в первые годы их освоения.

Это и все последующие письма Колумба, а также тексты, принадлежащие участникам и современникам путешествий Колумба, печатаются по изданию: Путешествия Христофора Колумба: дневники, письма, документы. М., Географгизиздат, 1961, с некоторыми дополнениями комментариев.

Перевод выполнен по тексту документа, напечатанному в Raccolta di documenti е studipublicati dalla Reale Commissione Colombiana, parte I, vol. I, pp. 270–284. Roma, 1892, и сверен по тексту, приведенному в сборнике Hakluyt Society, v. 65. Select documents illustrating the four voyages of C. Columbas. London, 1929.

Инструкция мосену Педро Маргариту

В начале апреля 1494 г. Христофор Колумб, оставив значительный гарнизон в городе Изабелла (Эспаньола) под начальством своего брата Диего, вышел на трех кораблях в море и направился в сторону Кубы, а затем — на Сантьяго (Ямайка). Педро Маргарит, официально не включенный Колумбом в Совет пяти, командовавший Эспаньолой, тем не менее был наделен адмиралом значительными полномочиями, — ему было поручено покорение острова. Приведенная ниже инструкция отражает существо данных командором поручений.

Перевод выполнен по тексту документа, напечатанному в Raccolta di documenti е studi publicati dalla Reale Commissione Colombiana, parte I, vol. I, pp. 139–269. Roma, 1892.

Письмо Католическим королям Изабелле и Фердинанду о результатах третьего путешествия

Оригинал письма Колумба Католическим королям, в котором описывается его третье путешествие, утерян. Копия хранится в Национальной библиотеке в Мадриде, и текст ее не раз печатался в собраниях документов, относящихся к плаваниям Колумба. Восстановить со всеми подробностями маршрут третьего путешествия по этому письму трудно. В этом смысле большой интерес представляют публикуемые в следующем томе «Хроник» фрагменты из «Истории Индий» Лас Касаса, который пользовался дневниками Колумба. Но письмо Колумба позволяет исследователю составить представление о крайне запутанных и полных внутренних противоречий космографических воззрениях Адмирала. Колумб был смелым открывателем новых земель, и вся его деятельность была фактическим отрицанием географических идей средневековья. Но наряду с этим он верил (или делал вид, что верит) древним и средневековым авторитетам и очень неудачно стремился примирить их теории с результатами своих открытий. Действительная или показная вера в авторитеты сочеталась у него с подчеркнуто почтительным отношением к библейским легендам. В письме о третьем путешествии географические концепции Колумба находят яркое и полное отражение.

Перевод выполнен по тексту Raccolta di documenti е studipublicati dalla Reale Commissione Colombiana, parte I, vol. II, pp. 1—16. Roma, 1894; сверен с текстом: Hakluyt Society, v. 670. Select document illustrating the four voyages of C. Columbus. London, 1929–1930.

Письмо Католическим королям от 18 октября 1498 г.

Публикуемый в книге фрагмент письма Католическим королям, написанный Христофором Колумбом во время его третьей экспедиции в Индии, представляет административно-хозяйственную деятельность Адмирала, и прежде всего организованную им систему работорговли, план которой был подан Католическим королям через Антонио де Торреса еще в Мемориале от 2 февраля 1494 г. Однако за пять предыдущих лет кастильского господства на Эспаньоле население острова сократилось вдвое, и вскоре рабов уже не вывозили, а ввозили — сначала с близлежащих Малых Антильских островов, а к 1501 г. — и из Гвинеи, португальской колонии в Африке.

Перевод выполнен по тексту: Raccolta di documenti е studipublicati dalla Reale Commissione Colombiana, parte I, vol. II, p. 42. Roma, 1894.

Охранное письмо Франсиско Рольдану

Покидая Эспаньолу в марте 1496 г., Колумб поручил управление островом своему брату Бартоломе и назначил главным судьей Эспаньолы андалусца Франсиско Рольдана, старого своего приближенного. Рольдан был участником первого и второго путешествий Колумба, и Адмирал считал его своим преданным соратником.

В июле 1496 г. Бартоломе Колумб на кораблях отправился из Изабеллы на южный берег Эспаньолы и, заложив там город Санто-Доминго (Святое воскресенье), посетил область Харагуа. В это время в Вега-Реаль вспыхнуло восстание индейцев, доведенных до отчаяния притеснениями кастильских пришельцев. Возвратившись в Изабеллу, Бартоломе выступил в поход, подавил восстание в Вега-Реаль и снова отправился в Харагуа. Между тем осенью 1496 г. в Изабелле, столице Эспаньолы, обстановка была удручающей. Лихорадка косила кастильских поселенцев: продовольствие, привезенное из Испании, было на исходе. Бартоломе и его брат Диего, желая облегчить положение колонии, прибегали к мерам, которые раздражали своевольных и недисциплинированных идальго, к тому же недовольных тем, что ими правят безвестные чужеземцы. Рольдан стал душой заговора, направленного против братьев Колумбов. Открытый мятеж разразился, когда Диего Колумб, опасаясь побега недовольных в Кастилию, велел завезти на берег единственную каравеллу, стоявшую в гавани Изабеллы. Мятежники разгромили склады и арсенал, перебили племенной скот и двинулись в Вега-Реаль, желая утвердиться в крепости Консепсьон, незадолго до того построенной в этой местности. Потерпев неудачу при попытке захватить крепость, Рольдан в сопровождении своих сообщников отправился в Харагуа. Там Рольдан и его присные творили чудовищные дела. Они разоряли селения, как саранча опустошали цветущие земли, уводили к себе женщин-индеанок, жгли на кострах местных касиков, изнуряли непосильной работой индейцев, которых они превратили в своих рабов.

В июле 1498 г., когда к берегам Харагуа подошли три корабля, которые Колумб от Канарских островов послал к Эспаньоле, к мятежникам присоединились еще 30 человек из числа вновь прибывших на Эспаньолу.

Бартоломе Колумб не мог справиться с мятежниками, и Адмирал, прибыв в Изабеллу 31 августа 1498 г., застал остров в состоянии величайшей смуты. Колумб, не располагая достаточными силами для подавления смуты, вынужден был встать на путь компромиссов. Прежде всего он предоставил всем желающим возможность покинуть остров и возвратиться в Кастилию на пяти кораблях, которые отправлялись из Санто-Доминго. С Рольданом, который не хотел покидать Эспаньолу, Колумб вступил в переговоры.

17 октября Рольдан и его ближайшие сторонники Адриан де Мухика, Педро де Гамес, Диего де Эскобар отправили Адмиралу письмо, в котором заявили, что покидают службу и не желают подчиняться аделантадо, т. е. Бартоломе Колумбу. Колумб предпринял попытку к примирению и дал обязательство, обеспечивающее Рольдану неприкосновенность на время мирных переговоров. Это обязательство приводится здесь текстуально. Рольдан прибыл в Санто-Доминго как уполномоченный мятежников и заключил соглашение, которое не одобрили его товарищи. Снова завязались переговоры, и 17 ноября представитель Адмирала Санчо Алонсо Карвахаль заключил с Рольданом новое соглашение. Мятежники выразили желание отправиться в Кастилию, и Колумб в 50-дневный срок обязался прислать в Харагуа корабли. Однако корабли эти вышли из Санто-Доминго лишь в январе 1499 г. и по дороге были рассеяны бурей. Тогда Рольдан объявил, что договор утратил силу. Мятеж продолжался, и доведенный до крайности Адмирал вынужден был подписать в августе 1499 г. в селении Асуа соглашение с Рольданом (оно было торжественно опубликовано 28 сентября), по которому за Рольданом сохранялась должность главного судьи, а 102 участника мятежа получали земельные наделы, которые давались им вместе с прикрепленными к земле индейцами.

Перевод выполнен по тексту: Raccolta di documenti е studipublicati dalla Reale Commissione Colombiana, parte I, vol. II. Roma, 1894.

Письмо «Неизвестным сеньорам»

Это письмо, копия которого хранится в архиве герцога Верагуа, было написано Колумбом в конце 1500 г., немного времени спустя после того, как автор его был привезен в Кастилию по приказу Бобадильи. Письмо адресовано знатным покровителям Колумба, имена которых остаются неизвестными. По своему тону, гневному и скорбному, оно гармонирует с более обширным посланием, адресованным Адмиралом в конце того же года знатной даме — кормилице наследного принца Хуана. Недоумение биографа Колумба вызывает ссылка на восьмилетние мытарства, которые Адмирал испытал в Кастилии, защищая свой проект. В письме к кормилице он определяет этот срок семью годами, а из дневника первого путешествия явствует, что Адмирал прибыл в Кастилию за шесть лет до принятия его проекта, в январе 1486 г. Последняя дата признается ныне наиболее приемлемой. Вероятно, в этом письме Колумб увеличил на два года период своих кастильских терзаний.

Колумб, желая произвести выгодное впечатление, подчеркивает, что в новооткрытых землях на долю его выпала трудная задача — усмирять и покорять «диких и воинственных людей». Между тем во всех своих письмах и дневниках он неоднократно отмечал ранее, что индейцы Эспаньолы обладают мирным нравом и что покорить их можно без труда и ценой ничтожных жертв.

Перевод выполнен по тексту: Raccolta di documenti е studi publicati dalla Reale Commissione Colombiana, parte I, vol. II. Roma, 1894.

Письмо кормилице дона Хуана Кастильского

Письмо кормилице наследного принца, донье Хуане де ла Торрес, сестре Антонио де Торреса, через которого Колумб передал в 1494 г. свой мемориал Фердинанду и Изабелле, было написано Адмиралом в конце 1500 г., сразу же после того, как он прибыл в Кастилию закованным в кандалы.

Так же как и послание неизвестным сеньорам, которое включено в настоящий сборник, это письмо было написано Колумбом в то время, когда он еще не оправился от удара, нанесенного ему Бобадильей, и находился в состояний крайнего раздражения и тревоги. Сбивчиво и неясно Колумб излагает историю своих злоключений.

Горькие жалобы на свою судьбу сменяются язвительными и гневными нападками на Бобадилью. Отчетливо представляя себе, что Бобадилья был лишь исполнителем воли королевской четы, Колумб жалуется на Фердинанда и Изабеллу, но при этом он не обвиняет их прямо в неблагодарности и, все еще надеясь на благосклонность «Их Высочеств», взывает к их мягкосердечию, расточая им льстивые и неуклюжие комплименты. Письмо это производит крайне тяжелое впечатление. В каждой его строке чувствуется, что написано оно человеком надломленным, опустошенным, потерявшим точку опоры.

Места, где речь идет об открытии нового неба и нового света и другого мира, ни в коем случае нельзя трактовать в прямом смысле. Упоминая о новом и другом мире, им открытом, Колумб имеет в виду не неведомый доныне материк Америки, а Азию — земли «Катая» и «Индий». Весьма любопытны указания Колумба на некогда разработанные им проекты установления связей со Счастливой Аравией и путешествия в Каликут. Скорее всего Колумб имел в виду не переход из Кастилии в Индию морем, вокруг Африки — этот путь был закрыт для испанских кораблей, а иной маршрут: новую сухопутную трассу Александрия — Мекка — Персидский залив — Каликут. Этот путь, тогда еще неизвестный европейцам, которые проникали в Индию через Сирию и Персию, имел в глазах Колумба неоценимые преимущества перед старой дорогой в Индию, так как проходил он через земли, в то время еще не завоеванные турками (Египет был завоеван ими в 1514 г., а в Аравию они проникли еще позже). У Бернальдеса в «Истории Католических королей» аравийский маршрут упоминается как раз в связи с планом новых путешествий Колумба.

«Аравийский проект» Колумб предложил в 1494 г., в период, когда шли кастильско-португальские переговоры о разделе мира, за четыре года до того, как Васко да Гама прошел из Португалии в Каликут, обогнув Африку.

Оригинал этого письма неизвестен. Имеются четыре копии, восходящие к началу XVI в.

Перевод выполнен по тексту: Hakluyt Society, v. 70. Select documents illustrating the four voyages of C. Columbus. London, 1933; сверен с текстом этого документа, приведенного в Raccolta, parte I, v. II, р. 64–74.

Письмо королю и королеве с острова Ямайка

Письмо Колумба королям Испании, в котором излагается история его четвертого путешествия, было написано на острове Ямайка 7 июля 1503 г. В 1505 г. в Венеции появился итальянский перевод под названием «Редчайшее письмо» (Lettera rarissima). Впервые испанский текст этого письма был опубликован Наваррете в его Colección de los viajes y descubrimientos, t. I. Наваррете (так же как и составители последующих сборников документов, относящихся к Колумбу) пользовался копией, которая хранится в Национальной библиотеке Мадрида. Письмо это было написано Колумбом в то время, когда он, завершив трудное и долгое плавание у берегов Центральной Америки, прибыл на Ямайку и вынужден был остаться на этом острове, так как корабли его не могли уже больше продолжать путь. Больной, истомленный долгим переходом, адмирал в это время уже не был правителем открытых им земель. Три года назад он утратил пост вице-короля и правителя Индий и остался лишь обладателем громких титулов, с которыми уже не были связаны реальные статьи дохода и реальные права на управление «островами и материком в море-океане». Письмо это свидетельствует о том, что географические концепции Колумба оставались неизменными и в период его четвертого плавания. Так же как десять лет назад, он продолжает утверждать, будто новооткрытые им земли — это юго-восточные берега Азии. В Верагуа, т. е. в нынешней Панаме, он ищет копи царя Соломона, а Кубу по-прежнему называет землей Манго, или Маго, т. е. южной провинцией «Катая».

Перевод выполнен по тексту: Hakluyt Society, v. 70. Select documents illustrating the four voyages of C. Columbus, pp. 72—111. London, 1933.

Письма сподвижников Христофора Колумба

Два письма, приведенные в настоящем разделе, принадлежат участникам 2-й и 4-й экспедиций Колумба — Диего Чанке и Диего Мендесу, людям из ближайшего окружения Адмирала.

Тексты документов печатаются по изданию: Путешествия Христофора Колумба… М., Географгизиздат, 1961.

Письмо доктора Чанки властям города Севильи

Лекарь второй экспедиции Колумба Диего Альварес Чанка в своем письме описал наиболее знаменательные события второго путешествия. Его письмо содержит существенные этнографические сведения об индейцах новооткрытых земель. Письмо впервые было опубликовано Наваррете в его Colección de los viajes… Наваррете опубликовал копию этого документа (оригинал утерян), обнаруженную в собрании документов середины XVI в., составленном монахом Антонио де Аспой.

Перевод выполнен по тексту: Hakluyt Society, v. 65. Select documents illustrating the four voyages of С. Columbus, v.I, pp. 114–168. London, 1929.

Завещание Диего Мендеса

Публикуемый документ — отрывок из завещания участника четвертого путешествия Колумба Диего Мендеса де Сегуры, составленного в июне 1536 г., непосредственно касающийся событий этого плавания. Оригинал завещания хранится в архиве герцогов Верагуа в Мадриде. Впервые этот отрывок был напечатан Наваррете, в Colección de los viajes y descubrimientos. Диего Мендес, если судить по материалам тяжбы Колумба, был в течение многих лет теснейшим образом связан с домом Колумба и лично заинтересован в благоприятном исходе процесса, который вели потомки Адмирала с испанской короной. Судя по приводимому здесь сообщению Мендеса о четвертом плавании, роль его в этом трудном и опасном путешествии была весьма значительна. Однако нет данных, подтверждающих активное участие Мендеса в событиях этого плавания.

Перевод выполнен по тексту: Hakluyt Society, v. 70. Select documents illustrating the four voyages of C. Columbus, v. I, pp. 112–144. London, 1933.

Берналь Диас дель Кастильо. 1492(1496?)—1584

Испанский конкистадор, хронист. Родился в Испании, в городе Медина-дель-Кампо. В 1514 г. простым солдатом отправился в Америку. Принимал участие в завоевании северного побережья нынешней Венесуэлы, затем служил на Кубе. В 1517—1518 гг. участвовал в экспедициях Франсиско Эрнандеса Кордовы и Хуана де Грихальвы на побережье Мексики и Центральной Америки, а в 1519—1523 гг. в составе отряда Эрнана Кортеса — в завоевании Мексики и Центральной Америки. Вернувшись в Испанию в 1550—1551 гг., присутствовал на диспуте Лас Касаса с Хуаном Хинесом де Сепульведой и поддержал точку зрения последнего о неполноценности индейцев, о насильственном крещении и обращении их в рабство. На родине он добивался официального признания своих военных заслуг и прав на пользование захваченными территориями. В 1551 г. начал писать хронику «Подлинная история завоевания Новой Испании», вступив в полемику с известными хронистами и участниками конкисты. Вопреки установившейся традиции изображать конкисту как деяние выдающихся личностей и подробно описывать подвиги предводителей, Берналь Диас стремился доказать, что завоевание Америки было делом тысяч простых солдат, подвиги которых не должны предаваться забвению. Большой интерес представляют те страницы повествования, где рассказывается о быте, нравах и религии индейцев.

На русском языке в 1924—1925 гг. был издан сокращенный перевод хроники под названием «Записки солдата Берналя Диаза». Перевод публикуемого фрагмента «Подлинной истории завоевания Новой Испании» осуществлен по изданию: «Historia verdadera de la conquista de la Nueva España» por Bernal Díaz del Castillo. La Habana, Editorial Nacional de Cuba, 1963.

Подлинная история завоевания Новой Испании

Настоящий фрагмент печатается по изданию: Хроники открытия Америки. 500 лет. М., Наследие, 1998, в расширенном варианте перевода и с дополнением комментариев.

Эрнан Кортес. 1485—1547

Один из крупнейших предводителей конкисты, возглавивший завоевание индейских государств на территории современной Мексики и Центральной Америки. Родился в Эстремадуре, в семье обедневшего испанского дворянина, учился в Саламанкском университете.

В 1504—1511 гг. служил на Кубе, принимал участие в завоевании и колонизации внутренних районов острова. После открытия в 1517 г. испанским конкистадором Хуаном де Грихальвой восточного побережья Мексики наместник Кубы Диего Веласкес поручил Кортесу набрать отряд и в 1519 г. назначил его главой экспедиции, направленной к побережью Юкатана. Отряд состоял из 500 человек, нескольких пушек и 16 лошадей. Высадившись на прибрежных островах, а затем на побережье, Кортес оказался в пределах государства Майя — одной из древнейших цивилизаций Америки. Кортес начал с разрушения храмов богов майя и насильственного крещения индейцев. Однако попытки его проникнуть в глубь страны оказались неудачными в связи с сопротивлением населения. В 1520 г. на восточном побережье Мексики Кортес основал город и порт Вера-Крус. Не подчинившись приказу наместника Кубы о немедленном возвращении, Кортес решил начать поход на северо-запад в государство ацтеков — одно из сильнейших государств в доколумбовой Америке с центром в городе Теночтитлан. К моменту вторжения испанцев ацтеки покорили многочисленные племена, населявшие территорию Мексики. Чтобы предотвратить мятеж матросов и солдат, требовавших возвращения на Кубу, Кортес приказал сжечь все корабли и тем самым закрыть путь к отступлению. Испанцы имели огромное преимущество в оснащении перед ацтекскими воинами, вооруженными лишь луками, стрелами и копьями. Особенно большой страх вызывала у индейцев конница, так как никогда ранее они не видели лошадей. Но испанский отряд Кортеса был невелик — всего около 300 человек, — и потому он старался привлечь на свою сторону различными посулами вождей многих племен, покоренных ацтеками и стремившихся к освобождению; вожди дали ему десятки тысяч воинов и носильщиков.

В 1521—1522 гг. испанцы завоевали Центральную Мексику, разрушили и сожгли оказавшую героическое сопротивление столицу ацтекского государства. В 1524—1526 гг. Кортес завоевал территорию современного Гондураса.

В 1522—1528 гг. Кортес был назначен императором Карлом V губернатором и генерал-капитаном завоеванных областей, получивших название Новая Испания. Затем он организовал несколько экспедиций на северо-запад, закончившихся открытием полуострова Калифорния.

Кортес усовершенствовал сложившиеся в начале XV в. на Кубе и в Гаити формы эксплуатации индейцев. Суть их состояла в том, что за испанскими завоевателями закреплялись земли вместе с индейским населением, которое привлекалось к несению трудовой повинности (мужчины с 15 до 50 лет) в пользу государства и отдельных лиц.

В своих письмах-донесениях императору Карлу V, написанных в 1519–1526 гг., Эрнан Кортес характеризовал завоевание Мексики как величайшее благодеяние, оказанное испанцами жителям Нового Света, благодаря которому они избавились от гнета местных правителей, от языческих верований, сопровождавшихся человеческими жертвоприношениями, и приобщились к христианству и благам испанской культуры. В то же время, описывая трудности походов, Кортес говорил о мужественном сопротивлении коренного населения, оттеняя при этом свои собственные заслуги. Кортес был талантливым военачальником и дипломатом, способным администратором, но отличался крайним вероломством и жестокостью по отношению к местному населению.

Второе послание-реляция императору Карлу V

Перевод осуществлен по изданию: Hernán Cortés. Cartas у documentos. México, 1963.

Текст печатается по изданию: Хроники открытия Америки. 500 лет. М., Наследие, 1998, в расширенном варианте, с дополнением комментариев.

Торибио де Бенавенте, Мотолиниа. ?—1568

Монах-францисканец, миссионер. В 1523 г. прибыл в Мексику в группе двенадцати францисканцев, «апостолов», начавших христианизацию индейцев, был настоятелем нескольких монастырей, затем главой францисканцев Новой Испании. До конца своих дней жил в Новой Испании — в Мексике. Результаты многолетних наблюдений и размышлений о судьбах коренного населения Мексики он изложил в «Истории индейцев Новой Испании». Его труд был известен исследователям только в рукописи и оставался неопубликованным почти три столетия после смерти автора.

Мотолиниа прожил среди индейцев сорок пять лет. В его сочинении дается высокая оценка способностей, трудолюбия индейцев, отмечается их скромность, неприхотливость и высокое искусство в различных ремеслах. Мотолиниа подробно рассказывает о тяжелых последствиях конкисты для коренного населения Новой Испании, о катастрофическом вымирании индейцев, об алчности и жестокости владельцев земли и рудников.

История индейцев Новой Испании

Перевод выполнен по изданию: Toribio de Benavente, Motolinia. Historia de los Indios de la Nueva España. México, 1941.

Текст печатается по изданию: Хроники открытия Америки. 500 лет. М., Наследие, 1998, в расширенном варианте, с дополнением комментариев.

Приложения

В разделе «Приложения» вниманию читателей предложен ряд исторических документов, освещающих как формальную сторону организации путешествий Христофора Колумба, так и вопросы общеевропейской политики, напрямую связанные с великими географическими открытиями.

Все документы настоящего раздела печатаются по тексту издания: Путешествия Христофора Колумба: дневники, письма, документы. М., Географгизиздат, 1961, с незначительным дополнением комментариев.

Договор в Санта-Фе

Договор [«Капитуляция»], заключенный 17 апреля 1492 г. в военном лагере Санта-Фе, у стен только что взятой Гранады, был не соглашением, скрепленным подписями королевской четы и Колумба, а перечнем требований Колумба Фердинанду и Изабелле. Эти требования были фиксированы представителем Колумба Хуаном Пересом и доложены королю и королеве их секретарем Хуаном де Коломой. Против каждого испрашиваемого требования Колома отмечал, согласны ли король и королева удовлетворить то, о чем просил Колумб.

Документ этот известен в копиях, причем во вступлении к нему имеется одно загадочное место: требования, условно испрашиваемые Колумбом, представляются ему «за то, что было открыто (ha descubierto) в морях-океанах». Правда, весь последующий текст документа свидетельствует о том, что речь идет о будущих открытиях. Но, тем не менее, слова «было открыто» явились для многих исследователей основанием для построения всевозможных гипотез о путешествиях Колумба к берегам заморских земель, совершенных им до 1492 г. Испанский историк Мартин Фернандес де Наваррете, в 20-х годах XIX в. впервые опубликовавший договор от 17 апреля 1492 г. по копии, хранящейся в архиве герцога Верагуа (потомка Колумба), заменил слова «было открыто» (ha descubierto) оборотом будущего времени — «долженствующим быть открытым» (ha de descubrir). Вероятно, именно так и следует читать это место, допуская, что оригинальный текст был искажен переписчиком.

Договор сам по себе не предоставлял еще Колумбу реальных прав вице-короля, Адмирала и правителя земель, которые предстояло открыть. Указанные титулы были условно пожалованы Колумбу 30 апреля 1492 г., а утверждение его в правах вице-короля и Адмирала последовало лишь в марте 1493 г., после того как успешно завершено было первое путешествие. Титул главного Адмирала Кастилии и «Адмирала моря» впервые был пожалован в 1405 г. королем Энрике III принцу крови Алонсо Энрикесу, причем Колумб настаивал на том, чтобы ему были предоставлены все права, которыми пользовался этот первый главный Адмирал.

Энрикес был «Адмиралом моря», а не «моря-океана». Различие весьма существенное, поскольку под «морем» подразумевались воды Средиземного моря, тогда как с понятием «море-океан» связывались представления о водном пространстве, омывающем западные берега Европы и Африки. Приставка «дон» жаловалась лицам, возведенным в дворянское достоинство.

Крайне показательно, что королевская чета, удовлетворив все просьбы Колумба фискального характера, в весьма уклончивых тонах изъявила свою готовность предоставить Колумбу право разбора судебных дел, не желая, чтобы будущий правитель вновь обретаемых земель пользовался прерогативами феодального сеньора. Ведь как раз в это время Фердинанд и Изабелла вели борьбу с своевольной испанской знатью, утверждая свое единодержавие.

Характерной особенностью договора является отсутствие в нем каких бы то ни было упоминаний об «Индиях», «Катае», «Сипанго» и других азиатских землях. В договоре идет речь об «анонимных» островах и об «анонимном» материке. В связи с этим американец Виньо предположил, что целью Колумба в первом путешествии были не земли Азии и что версия о том, что он шел в страну Великого Хана, возникла не до, а во время путешествия. Предположения Виньо носят чисто умозрительный характер и не основываются на сколько-нибудь проверенном анализе всех источников, относящихся к периоду подготовки первого путешествия. Отсутствие в договоре ссылок на азиатские земли может найти иное объяснение, если принять во внимание, что любое упоминание об этих землях могло явиться поводом к португало-испанскому конфликту.

Перевод выполнен по тексту: М. F. Navarrete. Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles desde el fin del siglo XV, II, pp. 10–13. Madrid, 1859.

Свидетельство о пожаловании титула Христофору Колумбу от 30 апреля 1492 г.

Перевод выполнен по тексту: М. F. Navarrete. Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles desde elfin del siglo XV, t. II, pp. 13–16. Madrid, 1859.

Булла «Inter caetera» № 2. 4 мая 1493 г.

Португало-кастильская борьба за право владения заморскими землями и за право свободного плавания в водах Атлантики началась в первой половине XV в. и достигла максимального напряжения ко времени открытий Колумба.

Сложная и запутанная игра, в которой активное участие принимали как искушенные в дипломатических интригах царедворцы, так и организаторы заморских экспедиций, велась и в Лиссабоне, и в Риме, и в постоянно меняющихся резиденциях кастильских королей. В ее истории нашла отражение борьба португальских и кастильских рыцарей первоначального накопления за вновь открытые источники сказочной наживы, за торговые пути в земли Гвинеи и богатейшие страны Южной Азии.

В этой борьбе, вплоть до первого плавания Колумба, инициатива неизменно была в руках португальцев. В Португалии уже на исходе XIV в. заложены были твердые основы абсолютной монархии; короли, опираясь на торговую буржуазию богатых приморских городов, используя в своей борьбе с феодальной знатью воинственное и многочисленное рыцарство, сломили ожесточенное сопротивление феодалов, разорили их родовые гнезда, объединили под своей властью всю Португалию, которая первая из пиренейских стран победоносно завершила многовековые войны реконкисты.

В конце XIV и в XV в. само географическое положение Португалии оказалось необыкновенно благоприятным для этой страны, которая до той поры была лишь отдаленным европейским захолустьем.

Благодаря росту экономической мощи стран Западной Европы, расположенных на берегах Атлантического океана (Англии и Франции), центр тяжести европейской торговли постепенно перемещался из средиземноморской области к западу и к северу.

На новых атлантических путях, соединяющих Лондон, Брюгге, Антверпен и северные порты Франции с средиземноморскими торговыми городами Испании, Прованса и Италии, оказались Порту, Лиссабон, Лагуш — ворота Португалии.

Одновременно турки-османы из Малой Азии перебрались на Балканский полуостров, заключили в железное кольцо Византию и прочно утвердились на торговых путях восточного Средиземноморья, затруднив европейским купцам доступ в страны Леванта.

Необходимо было искать новые пути в Аравию, Персию, Индию и в полулегендарные земли Великого Хана (Китай), а проложить их можно было только через океанические воды, обогнув Африку.

Для подобных поисков в наиболее удобном положении оказалась Португалия, выдвинутая далеко в воды Атлантики, расположенная на крайнем юго-западе Европейского материка и очень близко от северо-западного выступа Африки.

Утвердившись в 20-х и 30-х годах XV в. на Мадейре и Азорских островах, португальцы принялись последовательно и упорно прокладывать «морскую дорогу» вдоль западных берегов Африки. Принц Энрике (Генрих) Мореплаватель, магистр ордена Христа, в котором на паевых началах принимали участие португальская корона, купцы и водители кораблей, разбогатевшие в заморских путешествиях, был организатором дальних морских предприятий. С 1433 по 1460 г. (дата смерти принца) португальцы прошли вдоль западного берега Африки от мыса Баядер до Гвинеи и островов Зеленого Мыса. Был освоен начальный отрезок нового пути в Индию, а земли Сенегала и Гвинеи стали для португальцев поистине обетованными. Отсюда вывозили они в Европу рабов, золото и слоновую кость. Здесь основали они свои фактории, которые вели торговлю с внутренними областями Африки.

Слабая, раздираемая феодальными усобицами Кастилия безуспешно пыталась соревноваться с Португалией в водах Атлантического океана. Кастильцам с большим трудом удалось удержать Канарские острова, но всякий раз, когда андалусские купцы на свой страх и риск пытались проникнуть дальше на юг, они неизменно встречали стойкий и решительный отпор со стороны португальских мореплавателей. Эта борьба нашла отражение в дипломатических документах. Уже в 20-х годах XV в. папа Мартин V предоставил принцу Энрике право владения всеми новооткрытыми землями Африки. Тогда кастильская корона в резкой форме заявила свои притязания на Канарские острова. Спор между Кастилией и Португалией был предметом обсуждения на Базельском соборе в 1435 г. В 1452—1454 гг., в связи с захватом португальцами кастильских кораблей, следующих в Гвинею, возник серьезный конфликт между обеими державами. Только смерть кастильского короля Хуана II предотвратила португало-кастильскую войну.

В период с 1452 по 1454 г. португальские представители в Риме добились от папы Николая V предоставления им исключительного права на открытие и завоевание новых земель в Африке и на обращение в рабство их населения.

Уместно в связи с этим поставить вопрос: на каком основании папа распоряжался не принадлежащими ему морями и землями и какое значение могли иметь эти пожалования?

Предприимчивые португальские захватчики нуждались в «формальном» закреплении своих более чем сомнительных прав на африканские земли и на души и тела их обитателей лишь для того, чтобы в споре с кастильскими конкурентами приобрести веский аргумент в свою пользу.

В глазах западной части христианского мира папа — «наместник святого Петра» — был верховным владыкой на земле, владыкой, чья власть была выше власти королей и императоров. Имелись многочисленные прецеденты папских пожалований различных земель светским государям. Правда, еще более многочисленны были случаи, когда светские владыки нарушали папские веления и действовали вопреки желаниям «апостолических» наместников. Но формальный акт ввода во владение землями — пусть даже еще не открытыми, пусть даже населенными не христианами, а «язычниками» — все же был необходим португальцам как щит, который мог защищать их от отравленных стрел кастильских казуистов, который мог придать их кровавым предприятиям облик не только законного, но и богоугодного дела. Папская булла превращала португальских пиратов в миссионеров, несущих имя Христа африканским «язычникам». Папские буллы санкционировали обращение в рабство всех язычников, отказывающихся принять христианство.

Итак, буллами «Dum diversas» от 18 июня 1452 г. и «Inter caetera» от 8 января 1455 г. папа Николай V щедро даровал португальскому королю Альфонсу V права на африканские земли. При этом сфера владений Португалии не имела на юге пределов, а отсюда следовало, что любая новооткрытая территория в Африке должна была принадлежать португальцам.

Еще более расширил рубежи настоящих и будущих португальских владений папа Каликст III буллой «Inter caetera» от 13 марта 1456 г. Этой буллой королю Альфонсу V жаловались права верховной юрисдикции над всеми «островами, селениями, гаванями, землями, местами как приобретенными, так и теми, которые будут приобретены от мысов Боядор и Нан вплоть до всей Гвинеи и далее вдоль южного берега вплоть до Индии (usque ad Indos).

Таким образом, в 1456 г. португальцы постарались закрепить формальными пожалованиями свои исключительные права на плавание новым морским путем, который 42 года спустя привел их в Индию. Два десятилетия, истекшие с 1456 г., отмечены ослаблением португало-кастильской борьбы. В это время Кастилии было не до споров о заморских владениях. Страна находилась в состоянии непрерывной смуты, феодальные усобицы разрывали ее на части, к нулю была сведена власть слабоумного короля Энрике IV, жалкой марионетки в руках враждующих между собой группировок кастильской знати. Но уже в середине 70-х годов XV в. положение Кастилии резко изменилось. Верховная власть в стране (в 1474 г.) перешла к сестре Энрике IV Изабелле, вступившей в брак с арагонским наследным принцем Фердинандом, который в 1479 г. стал королем Арагона. В фактически объединенной Испании короли Изабелла и Фердинанд, с союзе с городами, повели решительное наступление на своевольную и могущественную знать, обуздали ее и заложили основы крепкой абсолютной монархии. Старый спор с Португалией (с которой Кастилия в 70-х годах вела войну) вновь приобрел былую остроту. Вопрос о праве владения Канарскими островами и Гвинеей и об исключительном праве плавания в атлантических водах у берегов Африки был предметом обсуждения во время кастильско-португальских мирных переговоров в Алькасовасе в 1479 г. По Алькасовасскому соглашению Португалия признала права Кастилии на Канарские острова, а Кастилия обязалась «не вести торговлю на путях (в Гвинею), ни на островах и землях Гвинеи как уже открытых, так и тех, которые будут открыты».

Кастилия и Португалия обязались в пределах, на которые распространяется юрисдикция их государей, запрещать торговую деятельность подданных иноземных держав.

Алькасовасское соглашение следует расценивать как дипломатический успех Португалии, которая «закрыла» морской путь вдоль западных берегов Африки, обеспечив за собой исключительное право пользоваться им.

Этот успех закреплен был новой буллой «Aeterni regis», которую по настоянию Португалии папа Сикст IV дал 21 июня 1481 г. Сикст IV, ссылаясь на прежние буллы, подтвердил преимущественные права Португалии и признал Алькасовасское соглашение. Булла «Aeterni regis» разграничивала сферы деятельности держав-соперниц. Кастильцам не разрешалось вести торговлю, плавать и нарушать в какой бы то ни было степени интересы Португалии «по ту сторону Канарских островов», или, иными словами, к югу от параллели, проходящей через этот архипелаг. В сущности, это была первая демаркационная линия, намеченная в «море-океане», и реальное соотношение морских сил (а их перевес в то время был на стороне Португалии) обеспечивало незыблемость этой линии еще в большей степени, чем папская булла.

Восьмидесятые годы ознаменовались новыми успехами португальских мореплавателей. В 1486—1487 гг. Бартоломеу Диаш обогнул Африку и вступил в воды Индийского океана. Теперь португальцы открыли уже все западноафриканское побережье и вышли за мыс Доброй Надежды на юго-восточные берега Африки. Немного еще осталось португальцам, чтобы проникнуть в воды, которые часто посещались арабскими кораблями, ведущими торговлю с Индией, Персией и восточноафриканскими землями. Однако дальнейшее продвижение португальцев в Индийском океане по направлению к Индии приостановилось на десять лет, до экспедиции Васко да Гамы.

С другой стороны, Кастилия чувствовала себя крайне стесненной, так как не только пергаментный барьер буллы «Aeterni regis», но и внушительные флотилии португальских кораблей преграждали кастильским судам путь на юг. В этих условиях проект плавания в Индию западным путем был для кастильской короны естественным выходом из тупика. Только прыжок на запад мог вывести Кастилию из «Залива Кобыл» (Golfo de las Yeguas), водного пространства между Кадисом и Канарскими островами, на просторы моря-океана, на пути, ведущие к вожделенным землям Азии.

Как только Колумб достиг «Индии», кастильская корона предприняла решительную дипломатическую атаку, пользуясь приемами, к которым в свое время прибегали короли Португалии. Так явились на свет знаменитые буллы папы Александра VI, которыми аннулированы были все прежние папские пожалования в пользу Португалии, буллы, вводившие кастильских королей во владение колоссальными водными пространствами и землями.

До сих пор еще принято считать, что Александр VI был посредником в кастильско-португальском споре и что он, желая примирить тяжущиеся стороны, «разделил мир» между обеими пиренейскими державами. Между тем папа в этом споре был не арбитром, не верховным судьей, велениям которого подчинялись короли-соперники, а лишь покорным исполнителем требований Изабеллы и Фердинанда. История четырех булл, данных папой в 1493 г., становится ясной, когда шаг за шагом исследователь распутывает нити, связывающие Рим с Барселоной — городом, где весной и летом 1493 г. находился двор Изабеллы и Фердинанда.

Родриго Борха, епископ Картахены, жестокий и вероломный честолюбец, интриган, готовый на любое преступление ради достижения своих целей, был избран в 1492 г. папой под давлением Испании. Фердинанд и Изабелла вели в это время дипломатическую игру, пытаясь захватить Италию и расстроить агрессивные планы французского короля, также стремившегося прибрать Италию к своим рукам. В этой интриге покорный папа должен был играть большую роль. Родриго Борха, или Борджиа, ставший папой под именем Александра VI, должен был, по мнению Фердинанда и Изабеллы, быть их верным слугой. Как оказалось впоследствии, Фердинанд и Изабелла жестоко ошиблись в своем выборе: Александр VI готов был ради собственных интересов предать кого угодно: уже в начале 1493 г. он был уличен в тайных переговорах с французской партией. Получив жестокую отповедь от Фердинанда и понимая, что время для открытого перехода в антииспанский стан еще не настало, Александр VI весной 1493 г. готов был на все, чтобы зарекомендовать себя ревностным охранителем интересов Кастилии. Как раз в это время возвратился из своего первого плавания Колумб, и Фердинанд и Изабелла потребовали от папы услуг, оказать которые он охотно согласился.

Колумб перед высадкой в Кастилии, 9 марта 1493 г., виделся с португальским королем Жуаном II. Последний дал ему понять, что земли, только что открытые далеко на западе, должны принадлежать не Кастилии, а Португалии. Между кастильским и португальским дворами завязались дипломатические переговоры, в которых кастильская сторона не была сильнейшей: ведь со времен Мартина V все папские буллы подтверждали преимущественные права Португалии в сфере открытий «по направлению к Индиям», а доказать, что Эспаньола и Куба лежали к северу от запретной для кастильцев зоны, установленной буллой «Aeterni regis», было так же трудно, как обеспечить силой оружия преобладание Кастилии в Атлантике. 5 апреля 1493 г. в Барселону выехал португальский посол, а 22 апреля Изабелла и Фердинанд отправили к Жуану II своего представителя с письмом, в котором они извещали португальского короля об открытии островов и материка, расположенных «по направлению к Индиям». Вероятно, еще раньше, в самом начале апреля, из Барселоны были посланы инструкции испанскому послу в Риме. Именно в апреле, как это установлено по регистрам папской канцелярии, была составлена булла «Inter caetera», официально датированная 4 мая 1493 г. Поскольку в то время прямые переговоры между Кастилией и Португалией еще не начинались и португальский посол еще не успел заявить своих требований, в этой булле нет ни малейшего намека на какие бы то ни было демаркационные линии. В булле шла речь об островах и землях, открытых Колумбом при его плавании к Индиям в западном направлении. Изабелле и Фердинанду жаловались права владения всеми этими землями, а также теми территориями, которые могли быть открыты в будущем. При этом папа, как на прецедент подобного пожалования, ссылался на былые дарения «апостолического престола» португальским королям.

Булла «Inter caetera» пришла в Барселону в то время, когда туда уже явился португальский посол и когда испанский двор получил представление о характере и объеме требований, предъявленных Жуаном II. Так как Жуан II утверждал, что земли, открытые Колумбом, должны принадлежать Португалии, то Изабелла и Фердинанд пришли к заключению, что булла «Inter caetera» должна быть дополнена новой буллой, в которой было бы проведено иное размежевание сфер государственных интересов Кастилии и Португалии в Атлантике, размежевание, выгодное для Кастилии и способное повлиять на ход спора с Жуаном II. Перед тем как потребовать от папы Александра VI новую буллу, Фердинанд и Изабелла запросили мнение Колумба. В грамоте от 28 мая 1493 г., которой подтверждалось дарование Колумбу ранее пожалованных ему прав и привилегий, Изабелла и Фердинанд указывали, что им принадлежит «море-океан» за линией, которая проходит от Азорских островов к островам Зеленого Мыса, с севера на юг, от полюса к полюсу, так что все, что находится «по ту сторону от указанной линии, к западу от нее, является нашим и нам принадлежит». Колумб, однако, полагал, что эта линия должна быть намечена несколько далее к западу, в ста лигах от Азорских островов и островов Зеленого Мыса. При этом он считал, что богатые земли имеются не только в западной стороне, но и на юге, близ берегов южной Африки, между мысом Доброй Надежды и Гвинеей.

Неизвестно, в какой форме составлены были новые инструкции, которые в конце мая или в самом начале июня отправлены были из Барселоны в Рим, но результатом их явилась новая папская булла, составленная в июне 1493 г. и датированная задним числом — также 4 мая и под тем же названием «Inter caetera». В этой последней почти полностью воспроизводится текст первой буллы, но без ссылок на былые пожалования португальским королям. При этом в тексте второй буллы «Inter caetera» впервые появляется термин «демаркационная линия» и намечается ее трасса. Как видно из текста буллы, эта линия была намечена в ста лигах к западу и к югу от Азорских островов и островов Зеленого Мыса. Все, что было и будет открыто к западу и к югу от этой линии, намеченной от Северного полюса к Южному, будь то земли, лежащие на пути в Индии или в любом ином направлении, должно было отныне принадлежать Кастилии. Никакого намека на права Португалии на моря и земли, лежащие к востоку от линии, в булле не было. Географически бессмысленное указание буллы на пространства, лежащие к югу от линии, проведенной в меридиональном направлении, некоторые толкуют в том смысле, что кастильская корона получала права как раз на те таинственные земли у юго-западных берегов Африки, о которых Колумб писал Изабелле и Фердинанду.

Таким образом, Александр VI буллой «Inter caetera» № 2 удовлетворил новое требование Изабеллы и Фердинанда, весьма мало считаясь с интересами Португалии.

История третьей буллы Александра VI, данной им в связи с кастильскими претензиями на новооткрытые земли, — буллы «Eximiae devotionis», составленной в июле 1493 г. и датированной задним числом — 4 мая, неясна. В этой булле, повторяющей «Inter caetera» № 1, содержится ссылка на права португальских королей относительно африканских земель.

Колумб получил копию буллы № 2 в письме, которое 4 августа 1493 г. отправили ему Изабелла и Фердинанд. В этом письме короли сообщали:

«Вы уже знаете, что мы послали в Рим за буллой относительно островов и земли, открытых вами, и теми, что будут еще открыты. Ныне эта булла прибыла, и мы отправляем вам ее копию».

До августа 1493 г. кастильско-португальские переговоры шли чрезвычайно вяло. Кастильский двор пытался выиграть время, необходимое для снаряжения и отправки второй экспедиции Колумба, и уполномоченные, направленные из Барселоны в Лиссабон, отнюдь не собирались разрешить все спорные вопросы. Следующая фаза переговоров началась в середине августа, когда в Барселону прибыли новые португальские послы. Португальцы решительно возражали против демаркационной линии буллы № 2. У Фердинанда и Изабеллы явилась необходимость в новой булле, которая еще в более категорической форме подтверждала бы кастильские притязания. 5 сентября короли запросили Колумба, следует ли «улучшить» текст буллы № 2, учитывая, что за Кастилией необходимо закрепить права на земли, лежащие якобы на полпути между Гвинеей и мысом Доброй Надежды. Ответ Колумба неизвестен, но, вероятно, в это же самое время папе послано было требование изменить текст № 2 в благоприятном для Кастилии смысле, ибо 25 сентября папа подписал еще одну буллу, «Dudum sequidem». Этой буллой Александр VI, подтверждая права кастильских королей на «все острова и материки, расположенные к западу и к югу» (от демаркационной линии), даровал Кастилии право на все земли, открытые или могущие быть открытыми в западном направлении, даже если эти земли лежали бы к востоку и к югу от Индии и относились бы к этой стране. Булла «Dudum sequidem» запрещала подданным любых держав плавания и рыбную ловлю в водах, отведенных Кастилии, без специального на то разрешения кастильских королей и отменяла права на открытые и открываемые земли, предоставленные ранее португальским королям.

Реальное соотношение сил не позволило, однако, Кастилии основываться на тексте буллы «Dudum sequidem» при дальнейших дипломатических переговорах с Португалией. Эти переговоры в следующем, 1494 г. увенчались компромиссным Тордесильясским соглашением, условия которого были менее благоприятны для Кастилии, чем пожалования папских булл.

Дальнейшие взаимоотношения Испании и Португалии в сфере заморской политики основывались не на этих буллах, а на Тордесильясском (1494) и Сарагосском (1529) соглашениях, которыми намечены были рубежи испанских и португальских зон в Атлантике и Тихом океане. Однако буллы Александра VI сыграли известную роль в процессе колонизации Испанской Америки. Конкистадоры внушали коренным жителям Нового Света, что их земли — это вотчина Христа, которую наместник Бога, римский папа, даровал своему «возлюбленному сыну» — кастильскому королю. Право завоевания, право на порабощение индейцев, право на физическое истребление всех, кто с оружием в руках боролся против захватчиков в течение трех столетий испанского господства, основывалось на буллах Александра VI Борджиа — одной из самых мрачных фигур в истории папства.

Перевод выполнен по тексту: F. G. Davenport. European treaties bearing on the history of the United States and its dependencies, v. 1, pp. 71–79. Washington, 1917.

Инструкция короля и королевы Христофору Колумбу от 29 мая 1493 г.

Перевод выполнен по тексту: М. F. Navarrete. Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles desde el fin del siglo XV, t. II, pp. 77–83. Madrid, 1859.

Тордесильясский договор между королями Испании и Португалии о разделе мира 7 июня 1494 г.

Соглашение в Тордесильясе было заключено год спустя после выхода булл о разделе мира между Испанией и Португалией папы Александра VI (см. коммент. к булле «Inter caetera» № 2).

В этих буллах демаркационная линия, разделяющая испанские и португальские сферы заморской экспансии, намечена была в 100 лигах к западу от островов Зеленого Мыса. Таким образом, Португалия добилась в Тордесильясе переноса границы на 270 лиг к западу. После этого португальская зона включала почти всю Атлантику и значительную часть (до 50° западной долготы от Гринвича) Бразилии (которая была 6 лет спустя открыта португальским мореплавателем Педро Алваресом Кабралом).

В момент заключения договора Колумб совершал свое второе плавание и находился у берегов Кубы и Ямайки. Кастильские представители предполагали, что во время этого путешествия могут быть открыты новые земли в восточной части Атлантического океана, и добились включения в текст соглашения специальной статьи об открытиях, которые могут быть сделаны до 20 июня 1494 г.

Пункт договора об отправке специальной экспедиции для демаркации линии раздела не был выполнен, и эксперты не покинули пределов полуострова, хотя в мае 1495 г. десятимесячный срок отправки кораблей был продлен на неопределенное время.

В Тордесильясском договоре было дано однозначное решение проблемы раздела мира. Демаркационная линия была проведена лишь через Атлантику. Иначе и не могло быть, так как лишь два десятилетия спустя моря и земли Дальнего Востока и Дальнего Запада стали известны европейцам.

Неминуемое и не предусмотренное в Тордесильясе столкновение испанских и португальских интересов на Тихом океане последовало в период знаменитого путешествия Магеллана (1519—1522). Вопрос о второй демаркационной линии был решен лишь после шестилетних переговоров Сарагосским договором 1529 г.

Тордесильясский договор, подобно буллам Александра VI, является дипломатическим документом большого исторического значения. Договором были заложены основы колониальной политики пиренейских держав и отчетливо сформулированы принципы доктрины «закрытого моря» и исключительных прав Испании и Португалии на владение всем внеевропейским миром.

Статьи Тордесильясского договора сохраняли реальную силу до тех пор, пока преобладание Испании и Португалии в Новом Свете, Азии и Африке оставалось бесспорным.

Уже в XVII в., когда инициатива колониальной экспансии переходит к Англии, Франции и Голландии, а Испания и Португалия теряют в непосильной борьбе значительную часть своих вест-индских и ост-индских владений, пункты договора в Тордесильясе звучат как анахронизм. Однако до конца XVIII в. Тордесильясский договор сохранял юридическую силу при разрешении пограничных споров в южноамериканских владениях Испании и Португалии.

Перевод выполнен по тексту: Santarem, Quadro Elementar, сверен по тексту: F. G. Davenport. European treaties bearing on the history of the United States and its dependencies, v. I, pp. 84—100. Washington, 1917.

Печатается с незначительными сокращениями.

Инструкция короля и королевы Христофору Колумбу от 14 марта 1502 г.

Перевод выполнен по тексту: Collección de los documentos inéditos, relativos al descubrimiento, conquista y colonisación de las posesiones españolas en América y Oceania, sacados en su mayor parte del real archivo de las Indias… Madrid. 1864–1884.

Опечатки в исходном тексте, замеченные и исправленные верстальщиком электронной книги

Стр. 18: Каждый, кто оказывался волею судеб у «истоков времен» новой истории Америки, оказывался и в роли первооткрывателя новых литературных средств, а следовательно, основателя новой традиции, создателя первых, не отягощенных (предшествующим =>) предшествующими творениями всеобъемлющих, тотальных картин неведомого мира, даже если речь шла о небольшом письме (Колумб, Вас де Каминья).

Стр. 60: Сан-Лукар — морской порт Севильи, в устье реки (Гвадалкивир =>) Гвадалквивир.

Стр. 83: И в этой стороне я ввел королей во владение (бульшими =>) большими земельными пространствами, чем имеется их в Африке и Европе, и дал им свыше 1700 островов, не считая Эспаньолы, которая в окружности больше Испании.

Стр. 90: И устно и в письмах я объявил, что он не вправе пользоваться своими указами, потому что мои [инструкции] имеют (бульшую =>) большую силу, и предъявил полномочие, которое привез мне Хуан Агуадо.

Стр. 103: Я вошел с большим трудом, но (уж =>) уже на следующий день снова началась буря.

Стр. 104: Не знаю я, сыщется ли на свете человек, который претерпел бы (бульшие =>) большие муки.

Стр. 110: Один лучник подстрелил тварь, очень похожую на обезьяну, но (бульшую =>) большую, нежели это животное; морда ее подобна была человеческому лицу.

Стр. 124: Мы считали, что они уже погибли и съедены людьми, которых называют карибами, потому что никак не могли предположить, что потерялись они по другой причине: среди них были (пилоты— моряки =>) пилоты — моряки, которые по звездам могли бы дойти до самой Испании.

Стр. 125: Они населяют три острова: этот, который называется (Турукейра* другой =>) Турукейра*, другой, открытый нами ранее, что носит имя Сейре, и третий — Айай.

Стр. 125: (Турукайра =>) Турукейра — Гвадалупе (Гваделупа), Сейре — Доминика, Айай — Мари-Галант (в группе Наветренных островов).

Стр. 194: Кортес ответил, что он, мол, ничего не знает и весьма этим огорчен; он приказал дать им поесть, наговорил уйму лестных слов и попросил отправиться и Моктесуме, их господину, и сказать, что мы все большие его друзья и преданные слуги и что он, Кортес, дабы прекратить их страдания, освободил их от пут и поссорился с касиками, которые их (заточилп =>) заточили; что он, Кортес, готов с превеликою охотой сделать все, что будет угодно Моктесуме, и что остальных трех индейцев, их товарищей, еще оставшихся в узилище, он прикажет освободить и не убивать, а они двое пусть побыстрей уходят, чтобы их снова не схватили и не убили.

Стр. 195: Два узника ответили, что благодарят за милость, однако боятся, что их могут опять захватить в плен, ибо им придется (идет =>) идти через земли здешних индейцев.

Стр. 201: И когда они уже собрались поднять паруса, все мы, солдаты, алькальды и рехидоры нашей Вилья-Рики, потребовали от Кортеса, чтобы он ни в коем случае никому не давал дозволения уезжать, ибо это будет в ущерб Господу Богу нашему и Его Величеству, и человека, который этого потребует, следует, согласно закону воинскому, признать достойным смертной казни, ибо он во время войны и опасности хочет оставить без (зашиты =>) защиты своего капитана и знамя, тем паче что вокруг, как сами они говорят, такое множество селений с воинственными индейцами.

Стр. 202: Сильно осерчав, Кортес велел тотчас позвать вождей, коим под команду были отданы индейцы из Семпоальяна, и обрушился на них с гневными речами и угрозами, приказывая немедленно привести к нему захваченных в плен индейцев и индеанок, принести одежды и кур, которых награбили в здешних усадьбах, и запретил кому бы то ни было заходить в город, сказав(; =>): мол, за то, что они ему солгали и на самом-то деле искали нашей поддержки, чтобы убивать и грабить здешних жителей, они заслуживают смерти.

Стр. 202: Ибо король наш и повелитель, чьими вассалами мы являемся, послал нас в (это =>) эти края не для того, чтобы мы чинили подобные злодейства, и пусть они хорошенько остерегаются, как бы вдругорядь не совершить нечто подобное, ибо тогда никому из них не сносить головы.

Стр. 204: Все касики, жрецы и сановники ответили, что отказаться от своих идолов и жертвоприношений им невозможно, ибо их боги дают им здоровье, и добрые урожаи, и все, что им нужно, а что до содомии, то они постараются наложить (напрет =>) запрет на эту гнусность.

Стр. 223: Мы же ждали ответа целый тот день, а также следующий, и так как посланцы не возвращались, Кортес, переговорив со старейшинами того селения и сказав все, что следовало сказать касательно нашей святой веры и о том, что мы подданные нашего короля и повелителя, и многое  (другие =>) другое, что обычно мы говорили в большинстве селений, через которые проходили, и, не поскупившись на обещания помощи, попросил отрядить с нами двадцать сильных воинов, на что они охотно согласились.

Стр. 228: Уже добрый час мы дрались ожесточенно то здесь, то там, да и наша стрельба, видимо, причиняла индейцам большой урон — потому как было их много, (они, =>) они сбивались в кучу, и ядра валили сразу целую ораву, да и все мы, и верховые, и аркебузиры, и арбалетчики, солдаты с мечами, щитами и копьями, бились храбро, защищая свою жизнь и исполняя свой долг, а жизнь каждого из нас была в большей опасности, чем когда-либо, и, как потом нам рассказывали, мы тогда перебили тьму индейцев, и среди них восьмерых очень важных военачальников и сыновей старых касиков, составлявших самую верхушку в их селении.

Стр. 264: Масеэскаси еще сказал, что Моктесума во всех провинциях держит многолюдные гарнизоны, не считая тех воинов, которых посылает из своей столицы, и что все провинции платят ему дань — золото и серебро, перья, самоцветы и одежду из (хлопки =>) хлопка, дают мужчин и женщин в услужение и для жертвоприношений, и он, мол, такой могущественный владыка, что имеет все, чего пожелает, и дворцы, в коих он живет, полны сокровищ и драгоценных камней и чальчиуисов, которые он награбил и силой отнял у тех, кто добровольно не отдает, и все богатства сего края принадлежат ему.

Стр. 293-294: Я поблагодарил за предупреждение и попросил назначить нескольких знатных индейцев, чтобы они отправились с приглашением от моего имени; таковых мне дали, и я поручил им попросить старейшин Чурультекаля прийти (но =>) ко мне, — я, мол, хочу сообщить им кое-что от имени Вашего Величества и объяснить причину моего появления на их земле.

Стр. 323: И когда немного унялись их слезы, они (отметили =>) ответили, что почитают его своим господином, и пообещали делать все, что он прикажет, — мол, выслушав его волю и объяснение, они так поступают с великой радостью и отныне и впредь признают себя подданными Вашего Величества и с сего дня все вместе и каждый в отдельности обещают делать и исполнять все, что от королевского имени Вашего Величества будет им велено, как должны поступать добрые и преданные вассалы, и будут приносить дань и нести службу, как прежде Моктесуме, что было их повинностью, а также исполнять все прочее, что будет велено от имени Вашего Величества.

Стр. 347: Равным образом я приказывал и повелевал всем людям Нарваэса не признавать оного Нарваэса ни своим капитаном, ни судьей и не подчиняться ему, но по прошествии некоего срока, указанного (лигою =>) мною в оном письме, явиться ко мне, и тогда я им скажу, что они должны делать, дабы служить Вашему Величеству, а пока предупреждаю, что в противном случае буду поступать с ними как с изменниками и клятвопреступниками и дурными подданными, восставшими против своего короля и пожелавшими захватить его земли и владения и отдать их под власть того, кому они не принадлежат, кто их не покорял и не имеет на них законного права.

Стр. 362: И солдаты моего авангарда сказали, что не знают, куда им идти, (когда =>) тогда я оставил их в тылу и сам повел авангард, пока не вывел из оного города и не остановился посреди поля; и тогда подошел тыловой отряд, я узнал, что им нанесли некоторый урон, что убито несколько испанцев и индейцев и что по дороге они растеряли много золота, которое индейцы подбирают; когда подтянулось все мое войско, непрерывно отбиваясь от индейцев, я приказал пешим солдатам захватить холм, на коем стояла башня и небольшая крепость, что они и выполнили без потерь, ибо я, не сходя с места, не давал неприятелю прорваться, пока мои не взяли оный холм; и в сем деле я испытал премногие трудности и опасности, ибо из двадцати четырех лошадей, у нас оставшихся, не было ни одной, способной двигаться, и никто их верховых не имел сил поднять руку, да и пешие солдаты мои едва шевелились.

Стр. 400: В авангарде шествовали Тласкала и Мехико; эти шагали очень дружно и вызвали всеобщий восторг; они несли знамя с королевским гербом и с гербом своего генерал-(капатана =>)капитана, каковым был дон Антонио де Мендоса, вице-король Новой Испании.

Стр. 464: Может быть, инстинктивно Колумб чувствует, что своими собственными плаваниями он нанес сокрушительный удар всей системе средневековых географических представлений, что вся его практическая деятельность является отрицанием уже отживших свой век космографических гипотез более чем тысячелетней (давности И =>) давности. И поэтому он прибегает для защиты Птолемея и Марина Тирского к авторитету «святой церкви» и ссылкой на библейские тексты пытается истолковать в традиционной манере итоги своих собственных открытий.

Примечания

1

См.: Кецаль и голубь. Поэзия науа, майя, кечуа. М., Худож. лит., 1983.

2

См.: История литератур Латинской Америки. От древнейших времен до начала Войны за независимость. (Отв. ред. В. Б. Земсков.) М., Наука, 1985.

3

Инка Гарсиласо де ла Вега. История государства инков. (Пер. В. А. Кузьмищева.) Л., Наука, 1974.

4

См.: Лас Касас Бартоломе де. История Индий. (Изд. подгот. В. Л. Афанасьев, 3. И. Плавскин, Д. П. Прицкер, Г. В. Степанов.) Л., Наука, 1968.

5

Хроники открытия Америки. 500 лет. Антология. Координатор издания В. Б. Земсков. М., Наследие, 1998.

6

См.: Записки солдата Берналя Диаза. Л., 1924–1925.

7

См. сб.: Путешествия Христофора Колумба: дневники, письма, документы. (Под ред. И. А. Магидовича.) М., Географгизиздат, 1961.

8

См.: Нуньес Кабеса де Вака Альвар. Кораблекрушения. (Пер. Ю. Ванникова.) М., Мысль, 1975.

9

См. сб.: Открытие великой реки Амазонок: хроники и документы XVI века о путешествии Франсиско де Орельяны. (Отв. ред. Я. М. Свет.) М., Географгиздат, 1963.

10

Соответственно острова Консепсьон, Лонг-Айленд, Крукед-Айленд (все — в группе Багамских), остров Куба.

11

Катай — принятое в Европе того времени название Китая.

12

Лига — мера длины, равная 5572 м.

13

Эспаньола — остров Гаити (см. коммент.). [в электронной книге — коммент. № 5. — Прим. верстальщика.]

14

Кастельяно — золотая монета, а также мера веса для золота и серебра (4,6 г). Равна 540 мараведи. (См. с. 42).

15

Арроба — старинная испанская мера веса, равная в среднем 11,5 кг (варьировалась в различных областях Арагона и Кастилии).

16

Гвинеей в XV–XVI вв. называли все экваториальное побережье Африки.

17

Имеются в виду воинственные карибские племена, обитавшие на Малых Антильских островах.

18

Камеди — главная составная часть соков некоторых растений, используемая в медицине и промышленности.

19

Алькальд — здесь: глава администрации города.

20

Знаком // выделены написанные курсивом реплики королевской четы. (Примеч. перев.)

21

Казначей — Педро де Вильякорта.

22

Касик — вождь, глава индейской общины на островах Карибского бассейна и на американском континенте.

23

Альбаррада — стена, сложенная из камней, не скрепленных между собой известью или другим цементирующим раствором.

24

Фуста — легкое гребное судно; в конце XV в. некоторые фусты достигали значительных размеров — по 12, иногда и до 18 гребных скамей.

25

Мосен — титул каталонского дворянина.

26

Мараведи — мелкая разменная испанская монета, соответствует 0,2 г серебра.

27

Альгвасил — судебный исполнитель, судья.

28

Эскудеро — оруженосцы; здесь также конюший в капитанских (конных) полках.

29

Эспингарда — мортира.

30

Бальеста — арбалет.

31

Имеется в виду город Изабелла.

32

Опущены последние абзацы инструкции, где речь идет о маршруте похода, который должен был предпринять Маргарит, и заключение ее, где Колумб предписывает всем подчиненным Маргарита безусловно подчиняться распоряжениям последнего. (Примеч. перев.)

33

Тапробана — так в древности именовали остров Цейлон (Шри Ланка).

34

Сан-Лукар — морской порт Севильи, в устье реки Гвадалквивир.

35

То есть на широте Сьерра-Леоне (страна в Западной Африке у Гвинейского залива).

36

Гавия — наблюдательная площадка на грот-мачте.

37

Тринидад (исп. Троица) — остров в группе Малых Антильских. Мыс Галеа (исп. Галера) — крайняя юго-восточная точка острова Тринидад.

38

Песчаный мыс (ныне носит название коса Икакос) — крайняя юго-западная оконечность острова Тринидад. От мыса Галеа к Песчаному мысу Колумб шел вдоль южного берега острова.

39

Альмайсара — прозрачная вуаль, которую носили мавры в Испании.

40

Река Ориноко.

41

То сеть через Пасть Дракона.

42

Стражницы — звезды α и β в созвездии Большой Медведицы, по ним ориентировались моряки в плаваниях.

43

Остров Аргин (Аргуин) расположен в 40 км к юго-востоку от мыса Бланка, в 13 км от африканского берега.

44

15 августа, праздник Успения.

45

Куэнто — миллион мараведи.

46

Кинтал — мера веса, равная 46 кг.

47

Маэстре — штурман корабля.

48

Аллюзия на текст Священного Писания, где Господь говорит: «Не бойся, ибо Я — с тобою; не смущайся, ибо Я — Бог твой; Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницею правды Моей» (Исайя. 41:10).

49

Откровение. 21:1.

50

См. напр.: Исаия. 42:6; 49:1—6; 62:2.

51

Принц Хуан умер в 1497 г.

52

Фанега — мера веса, равная 25 кг.

53

Десятина — десятая доля доходов, получаемых в Индиях Колумбом. Третья доля золота — часть добычи золота, поступавшая короне.

54

Речь идет о Бартоломе Колумбе.

55

Марка — старинная мера золота и серебра, равная 230 г.

56

Копия письма, которое написал дон Христофор Колумб, вице-король и Адмирал Индий, христианнейшим и всемогущим королю и королеве Испании, нашим повелителям, и в котором он уведомляет их о том, что произошло во время его путешествия, и рассказывает о землях, областях, городах, реках и других диковинках и о том, где имеются залежи золота в большом количестве, и о других сокровищах и ценностях. (Автор данной приписки неизвестен. — Примеч. ред.)

57

Вероятно, каравелла «Сантьяго де Палос».

58

Диего Колумб был в то время пажом при королевском дворе.

59

Карамбару — область на территории современной Панамы, близ лагуны Чирики.

60

Бухта Гордо — залив в устье одной из рек, впадающих в морс на северном берегу Панамского перешейка.

61

Груметы — палубные матросы и юнги.

62

То сеть 11360 км, в то время как реальное расстояние от берегов Панамы до Кадиса (Испания) не превышает 6000 км.

63

Тонелада (от исп. tonel — бочка) — мера емкости, равная приблизительно 2,8 куб. м. Тонеладами измеряли водоизмещение кораблей.

64

Булинь — снасть для оттяжки паруса к ветру.

65

Имеется в виду «капитуляция» (договор), заключенный в Санта-Фе 17 апреля 1492 г. См. коммент.

66

Пропуск в тексте рукописи. (Примеч. перев.)

67

Имеется в виду остров Доминика. Назван так потому, что открыт был в воскресенье (исп.: dominica — воскресенье).

68

Речь идет об острове Мария-Галанте (совр. Мари-Галант). Получил наименование по флагманскому кораблю экспедиции «Санта-Мария Галанте».

69

Речь идет о плодах манганилового дерева. Карибы ядовитым соком манганиловых плодов смачивали наконечники стрел.

70

Имеется в виду остров Гваделупа.

71

Водопад на реке Карбет, истоки которой лежат на горе Ла-Суфриер на высоте 1484 м.

72

Турукейра — Гвадалупе (Гваделупа), Сейре — Доминика, Айай — Мари-Галант (в группе Наветренных островов).

73

Остров, расположенный в 12 лигах от Гваделупы, назван был Колумбом Монтсеррат — по имени горы в окрестностях Барселоны, на которой расположен известный монастырь.

74

Остров Санта-Мария-де-Редонда (Святая Мария Круглая) назван так потому, что имеет форму почти правильного круга (совр. Редонда).

75

Остров Санта-Мария-де-Антигуа (совр. Антигуа).

76

Остров Сан-Мартин (совр. Сен-Мартен).

77

Ломбарда (бомбарда) — распространенная в XIV–XVI вв. пушка, стрелявшая каменными ядрами.

78

Кайре — то же, что Сейре. Золота на этом острове нет.

79

Имеется в виду остров Санта-Крус (открыт 14 ноября 1493 г.).

80

Группу этих островов Колумб назвал островами Одиннадцати Тысяч Дев (Виргинские; по-испански дева — virgen).

81

Речь идет об острове Пуэрто-Рико. Назван Колумбом островом Сан-Хуан.

82

Вероятно, один из видов аллигаторов.

83

В письме Чанки этот «король» именуется Гуакамари. (Примеч. перев.)

84

Ахе — разновидность батата (сладкого картофеля).

85

Подразумевается, вероятно, день 26 декабря 1493 г.

86

Имеется в виду сейба (Ceiba petnandra).

87

Речь идет о свечном мирте (Myrica cerifera).

88

Имеются в виду терпентиновые деревья (Bursca simaruba sarg).

89

Вероятно, это был один из видов американской агавы, так называемого «американского алоэ».

90

Мирроносные деревья, как и деревья из рода мускатников, на Антильских островах не произрастают.

91

Ахи, или испанский перец (Capsicum annum у baccatum) — единственный вид пряностей, который встречался на Антильских островах в эпоху открытия Америки. Разновидностью ахи является кайенский перец.

92

Его сеньория — форма обращения к грандам Испании.

93

Контадор — должностное лицо, ведавшее в королевстве налоговыми сборами; на военных кораблях — офицер интендантской службы.

94

Диего Тристан — капитан флагманского корабля «Капитаны».

95

Мелилья — поселение испанцев в восточной части острова Ямайка.

96

Конто — то же, что куэнто (миллион мараведи).

97

Опущенные пункты завещания не относятся непосредственно к четвертому путешествию. (Примеч. перев.)

98

Табаско — историческая область на юго-востоке Мексики, в долине реки Грихальва.

99

Гуасакалько — древний город в западной части Мексики, в области Халиско (ныне штата на побережье Тихого океана).

100

Тласкала (Тлашкала) — один из городов-государств в древней Мексике, враждовавший с ацтеками.

101

Уичилобос (Уицилопочтли, ацтек.) — бог войны в ацтекском пантеоне.

102

Пануко — историческая область на побережье Мексиканского залива (штат Веракрус). Река имеет то же название.

103

Чальчиуис — имеется в виду нефрит, ценный поделочный камень, почитавшийся самым дорогим у народов Центральной Америки.

104

Вилья-Рика-де-Вера-Крус — букв.: «Прекрасное поселение истинного креста» (исп.).

105

Рехидор — член городской управы.

106

Семпоальян (Семпоала) — город в Западной Мексике, владение индейцев-тотонаков; вассал государства ацтеков.

107

Вильявисиоса — букв.: селение изобильное (исп.).

108

Юка — корнеклубневое растение рода маниок. Лепешки и хлеб из юки — распространенная пища малоимущих жителей Центральной и Южной Америки.

109

Прокурадор — должностное лицо в органах судебной и административной власти.

110

Аюнтамьенто — орган городского самоуправления в испанских колониях в Америке.

111

Имеется в виду один из рукавов реки Усумасинта в Мексике при впадении в залив Кампече.

112

Майордом — управляющий хозяйственными делами.

113

Чампотон — древний город на территории штата Кампске (Мексика), один из очагов культуры майя.

114

Чолула — древний город-государство в Центральной Мексике; входил в государственное объединение Тласкалы.

115

Видимо, это имя не касика, а селения, потому что в дальнейшем Берналь Диас говорит о войне индейцев из Уэксотцинго, которых он называет гуаксольсинго. (Примеч. исп. издателя.)

116

Копал — смола некоторых тропических деревьев; использовалась индейцами для ритуальных курений.

117

Чонталы, отоми — индейские народы Мексики отоми-миштеко-сапотекской языковой семьи.

118

Кулуа (Колуа) — индейское название земель Мексики.

119

Фернандина — остров из группы Багамских островов (ныне остров Лонг-Айленд).

120

Имя Господа (исп.).

121

Дровяной перевал (исп.).

122

Тласкальтека — провинция Тласкала (Центральная Мексика).

123

Эстадо — старинная испанская мера длины, около двух метров.

124

Чурультекаль — город Чолула.

125

Всякое государство, страдающее от раздоров, разрушается (лат.).

126

Имеются в виду вулканы Попокатепетль (5452 м) и Истаксиуатль (5286 м).

127

Здесь: определенную дань (лат.).

128

Кортес имеет в виду город Тлауак.

129

Уэрта — в Испании орошаемая территория за городом, засаженная фруктовыми деревьями, виноградниками и т. п.

130

Фанега — мера сельскохозяйственной площади.

131

Имеется в виду сербатан — индейское духовое ружье.

132

С самого начала, искони (лат.).

133

Капитул — городской совет.

134

Анауак — долина в Центральной Мексике, где располагались главные города-государства ацтеков; также название тройственного союза (конфедерации), состоящего из Теночтитлана (город-государство ацтеков), Тескоко и Такубы (владение тепанеков).

135

Торресилья — башенка (исп.).

136

Энкомьенда — здесь: форма эксплуатации индейского населения в испанских колониях, когда подневольные обязаны отрабатывать трудовую повинность, а также платить дань со своего урожая.

137

Тавр — специальная профильная металлическая пластина для клеймения животных, использовалась также для рабов.

138

Оахиекака — провинция в южной части современной Мексики.

139

«Радуйся, Мария» (лат.).

140

«Отче наш» (лат.).

141

«Знамением Креста» (лат.).

142

«Верую» (лат.).

143

«Здравствуй» (лат.).

144

Ретабло — в испанских церквах — украшенный резьбой заалтарный образ значительных размеров.

145

Ноша — индейская мера веса, равная приблизительно 60 кг.

146

Ауто — одноактная пьеса религиозного содержания.

147

Мотет — вид многоголосого пения, когда к литургическому напеву одного из голосов присоединяются другие голоса.

148

«Благословен Господь Бог Израиля» (лат.)

149

Тамаль — традиционное блюдо индейцев: тушеная начинка из маисовой муки с помидорами, мясом и специями, обернутая маисовым или банановым листом.

150

Геон, Фисон, Тигр и Евфрат — реки, где, по преданию, находился Эдемский сад.

151

«Окружили меня» (лат.).

152

Вильянсико — рождественская песня.

153

Имеется в виду день 13 августа 1521 г.

154

Святой Михаил — покровитель воинов.

155

«Изыди, сатана!» (лат.)

156

Контадоры — должностные лица счетной палаты Кастилии — ведомства, которое вело учет налоговых поступлений короны.

Комментарии

1

Католические короли — Изабелла (1451—1504), королева Кастилии, и Фердинанд II (1452—1516), король Арагона. В 1474 г. они вступили в династический брак и после завершения феодальной войны в 1479 г. объединили Арагонское и Кастильское королевства. Правящая чета получила название Католических королей за ревностную защиту католицизма.

2

Тридцать три дня — время с 8 сентября по 11 октября, т. е. период, который прошел с того момента, когда корабли, переждав двухнедельный штиль у берегов Гомеры (Канарские острова), вышли в море, и до открытия острова Гуанахани.

3

…провозгласил владеньями Ваших Высочеств… — короли Кастилии и Арагона носили титул «высочество» (alteza). Только со времени вступления внука Изабеллы и Фердинанда, Карла I (V), на императорский престол Священной Римской империи королям Испании присвоен был титул «величеств» (majestad).

4

…я дал название Сан-Сальвадор… — Остров Сан-Сальвадор (Святой Спаситель) назван был в честь Христа. Колумб, утверждая впоследствии, что он совершил открытия «по внушению Бога» как вестник неба, пытался дать мистическое истолкование своего имени Христофор («Христоносец»), полагая, что на его долю выпала миссия перенести Христа через моря в новооткрытые земли.

Относительно географического положения этого острова в группе Багамских долгое время велся спор, который породил целый поток исследований. В настоящее время принято считать, что имя Сан-Сальвадор дано было Колумбом острову Ватлинг (в 1927 г. этому острову присвоено наименование Ватлинг-Сан-Сальвадор).

5

…назвал Эспаньолой, и отправился туда, проплыв… сто восемьдесят восемь больших лиг… — Эспаньола была открыта 5 декабря 1492 г. «Большие лиги» содержали 4 итальянские мили и, следовательно, равны были 5924 м. Таким образом, 188 больших лиг составляют 1137 км. Между тем остров имеет максимальную протяженность 660 км.

6

…гор, куда более высоких, чем на острове Тенерифе… — Пик Тенерифе на 630 м выше самых высоких гор Эспаньолы.

7

…оный остров больше Англии и Шотландии, вместе взятых… — Очередное преувеличение Колумба: площадь Великобритании более чем в 2 раза превышает площадь Кубы (Хуана).

8

Другой остров, Эспаньола, имеет в окружности больше, нежели вся Испания от Колибре… до Фуэнтеррабии… — Тогдашняя протяженность береговой линии Испании от крайней точки на востоке (ныне Кольюре — селение во французском департаменте Руссильон) до крайней точки на северо-западе (Фуэнтеррабия — селение на берегу Бискайского залива, на границе Испании и Франции) многократно превышала длину острова Гаити (Эспаньола) вдоль его побережья.

9

…подвластным Великому Хану… — Речь идет о правителе Китая, где с XIII в. до середины XIV в. у власти находились потомки Хубилая — сына Чингисхана. Во времена Колумба главным источником знаний европейцев об Азии была «Книга «Марко Поло» — итальянского путешественника, прожившего в Китае семнадцать лет. В конце XV в., когда была открыта Америка, в Китае уже правила династия Мин.

10

…и оставил в ней отряд… — В основанной на Эспаньоле крепости Навидад (Рождество) добровольно остались 39 испанцев, построивших из разбитой о мель «Санта-Марии» форт, вооруженный пушками. Покидая остров, Колумб оставил добровольцам съестные припасы на год.

11

Они общаются с женщинами с Матинино… — Очевидно, имеется в виду остров из группы Малых Антильских (идентификации по названию не поддается). Разумеется, земли, населенной «безмужними» женщинами, в Индиях не было. Сведения о странах, которые населены одними только женщинами, Колумб мог почерпнуть из трудов Энея Сильвия Пикколомини или из древних легенд об амазонках. Землю амазонок испанцы искали в середине XVI в. в дебрях южноамериканского материка, и в частности там, где протекает река, названная ими Амазонкой.

12

Антонио де Торрес — брат кормилицы наследного принца Хуана, которой Колумб адресовал в 1500 г. (сразу же после того, как он был по приказу Бобадильи доставлен в Кастилию) скорбное письмо. Торрес поставлен был Колумбом во главе флотилии из 12 кораблей, которая в феврале 1494 г. отправилась с Эспаньолы в Испанию.

13

Буйль — каталонский монах, назначенный, по согласованию с папой, «апостолическим викарием» новооткрытых земель.

14

Горвалан — см. коммент. к с. 146. [в электронной версии — коммент. № 109. — Прим. верстальщика.]

15

Охеда, Алонсо де (ок. 1466–1515) — кастильский дворянин, отважный и предприимчивый искатель приключений. Был капитаном одного из кораблей Колумба во втором его путешествии. В 1499–1500 гт. предпринял путешествие к берегам южноамериканского материка. Отличался вероломством по отношению к местному населению.

16

Каонабо — «король» области Сибао. Ему приписывали нападение на селение Навидад и истребление 39 оставленных там испанцев, а также попытку нападения на форт Святого Фомы. Как явствует из «Дневника второго путешествия», автором которого является Лас Касас, и из письма доктора Чанки, оставленные в Навидаде люди сами явились зачинщиками распри с окрестными индейцами. Каонабо вынужден был, обороняясь от кастильских захватчиков, применить против них силу. Это был один из первых касиков на Эспаньоле, который стал жертвой вероломства испанских рыцарей наживы. Колумб, отправляясь в плавание к берегам Кубы, оставил своему заместителю в крепости Святого Фомы, Педро Маргариту, подробную инструкцию, в которой последнему предписывалось хитростью заманить в ловушку Каонабо и заключить его под стражу. Руководствуясь этой инструкцией, Алонсо де Охеда, нарушив закон гостеприимства, захватил в плен Каонабо и привез его в город Изабелла. Колумб решил отправить пленного касика в Кастилию. Дальнейшая судьба Каонабо неизвестна. Лас Касас указывает, что по дороге в Кастилию Каонабо утонул во время бури. Петр Мартир пишет, что он умер от скорби во время плавания.

17

Так они и поступили с теми людьми, что оставались здесь, потому только, что последние были беззаботны. — Речь идет о 39 поселенцах, оставленных Колумбом в Навидаде во время первого путешествия. По возвращении на Эспаньолу Адмирал никого из них не застал в живых.

18

…до упомянутых рек. — Имеются в виду реки Яки (Золотая река) и Нейбла, на берегах которых было найдено золото.

19

При всем этом кое-что все же было посеяно… — За счет собранной на Эспаньоле жатвы поселенцы смогли несколько облегчить крайне напряженное продовольственное положение. Европейские культуры действительно вызревали на Эспаньоле с необыкновенной быстротой. Пшеницу, посеянную в январе, жали уже в марте.

20

Хуан де Фонсека (1470—1524) — один из создателей системы управления новооткрытыми землями, человек, чье имя неразрывно связано с историей великих открытий в Новом Свете. Последовательно занимая епископские кафедры в Бадахосе, Кордове, Валенсии и Бургосе, он менее всего занимался духовными делами. Недаром Лас Касас писал о нем, что «сеньор епископ больше знает толк в экипировке флота, чем в мессах».

Свою карьеру Хуан де Фонсека, племянник архиепископа севильского и ученик блестящего испанского филолога Антонио де Небрихи, начал в качестве архидиакона севильского. Он завоевал доверие королевской четы и в 1493 г. получил задание организовать вторую экспедицию в Индии и снарядить флотилию из 17 кораблей. Летом 1493 г. Фонсека, будучи в Севилье, развил поистине лихорадочную деятельность и в короткий срок снарядил флотилию в путь. «Индейское предприятие» после выхода в плавание этой флотилии продолжало существовать и развиваться. Созданный Фонсекой центр по снабжению Индий стал ядром и зародышем сложной и разветвленной системы управления новооткрытыми землями, которая сформировалась в первую четверть XVI в. Когда в 1511 г. учредили Совет по делам Индий, Фонсека был назначен его президентом. Он ведал экипировкой второй, третьей и четвертой экспедиций Колумба и снаряжением флотилии Магеллана. Фактически уже со времени второго плавания Колумба Фонсека являлся главным организатором огромного и быстро развивавшегося предприятия и в большей степени, чем Колумб, определял пути заморской политики короны. В деятельности Фонсеки нашли отражение общие тенденции колониальной политики испанской абсолютной монархии. Путы мелочной регламентации, которыми он по рукам и ногам связал всех открывателей и конкистадоров (завоевателей), устремившихся за океан, приводили в бешенство зачинателя индийского предприятия — Колумба. Колумб видел, и не без основания, в лице Фонсеки главного своего врага, и почти все историки с удивительным единодушием утверждают, что так же относился к Колумбу Фонсека, питавший личную антипатию к Адмиралу. Но, разумеется, дело не только в их личной вражде. Испанская корона заинтересована была в том, чтобы все источники доходов в Индиях монопольно и безраздельно принадлежали ей одной. Делить настоящие и будущие барыши с открывателями новых земель, даже в том случае, если такой дележ был обусловлен договором, было невыгодно. Еще в меньшей степени корона склонна была поступаться своими правами на управление заокеанскими территориями. Но для осуществления заморских предприятий короли Испании, молодой и еще непрочно вставшей на ноги державы, не обладали достаточными материальными средствами. Волей-неволей короне пришлось предоставить инициативу в сфере открытий частным лицам. В этой сложной обстановке Фонсека предпринимал все, чтобы отстоять интересы короны. Колумб в качестве полунезависимого вице-короля Индий ни в какой степени не отвечал планам и намерениям королевской власти и ее верного цепного пса Фонсеки. Несомненно, что в катастрофе, постигшей Колумба в самый разгар его деятельности, Фонсека играл весьма существенную роль.

21

Пусть для предприятий… изберут они таких лиц… — Колумб имеет в виду неблагожелательную по отношению и нему деятельность ряда его именитых спутников. В частности, уже к февралю 1494 г. крайне обострились отношения Колумба с группой коронных должностных лиц, в особенности же с контадором Берналем де Писой. В письме Колумбу от 13 апреля 1494 г. Фердинанд и Изабелла предписали Адмиралу отправить Пису в Кастилию. К весне 1494 г. у Колумба испортились отношения с Буйлем — папским представителем в Индиях.

22

Педро Маргарит — знатный каталонский рыцарь. Принял участие во втором путешествии, и Колумб поручил ему командование в крепости Святого Фомы и покорение Эспаньолы (см. Инструкцию Колумба Маргариту). После отплытия Колумба к берегам Кубы Маргарит, не включенный в состав Совета пяти, которому поручено было управление Эспаньолой, вступил с этим советом в пререкания, отказался от командования оставленным ему вооруженным отрядом и вместе с Буйлем самовольно покинул Эспаньолу и вернулся в Кастилию. Там он подверг жестокой критике порядки, заведенные Колумбом на Эспаньоле, обвиняя Адмирала в том, что он морил голодом своих спутников и изнурял их непосильными работами.

23

…и дать ему какую-нибудь энкомьенду в ордене Сантьяго… — В кастильском феодальном праве под энкомьендой подразумевалось долгосрочное пожалование (должности, земельных угодий, доходных статей). Такие пожалования давались королем или магистрами духовно-рыцарских орденов своим вассалам и лицам, причастным к деятельности ордена. В восьмидесятых годах XV в. король Фердинанд стал великим магистром всех трех крупных рыцарских орденов Испании.

24

Хуан Агуадо — агент королевы Изабеллы, которая специальным письмом от 30 июня 1493 г. рекомендовала его Колумбу. Он сопровождал Колумба во втором путешествии, вскоре (вероятно, вместе с Антонио де Торресом) возвратился в Кастилию и в 1495 г. послан был на Эспаньолу для разбора обвинений, предъявляемых Адмиралу его соратниками. Заключение Агуадо было крайне неблагоприятно для Колумба и побудило последнего отправиться в Кастилию, где ему удалось оправдаться.

25

…о трудностях, выпавших на долю доктора Чанки… — Имеется в виду Диего Альварес Чанка, лекарь второй экспедиции Колумба. По прибытии на Эспаньолу многие участники экспедиции заразились желтой лихорадкой, болезнью, неизвестной дотоле в Европе. Кроме того, за время плавания через Атлантический океан большая часть съестных припасов, привезенных из Испании, испортилась, и на острове начался голод.

26

Коронель, Педро Эрнандес — один из членов Совета пяти, которому Колумб поручил управление Эспаньолой на время своего отсутствия. В 1494 г. был доверенным лицом Адмирала и его верным сподвижником. В 1498 г. Бартоломе Колумб поручил ему переговоры с главарем антиколумбианской партии Рольданом. Миссия эта Коронелю не удалась.

27

…прибыл в качестве главного алькальда бакалавр Хиль Гарсиа… — Имя Хиля Гарсиа не встречается ни в документах, ни в хрониках, современных открытию Америки.

28

Хуан де Сориа — секретарь наследного принца, которому поручено было утверждать все денежные выдачи, связанные с подготовкой второго плавания, и принимать товары, поступающие из Индий. Обвинения Колумба против Сориа не лишены основания. Хуан Фонсека и королевская чета выразили ему суровое порицание за недобросовестное ведение дел.

29

…Их Высочества прикажут контадору занести в платежные списки имена этих людей вместо тех, кто выбыл… — Испанская корона не располагала достаточными средствами для оплаты всех поселенцев, отправляющихся в новооткрытые земли. Великодержавная политика Фердинанда и Изабеллы, боровшихся за утверждение испанской гегемонии в западной части Средиземного моря и в Италии, требовала огромных сумм на содержание армии и флота, на прокормление большого количества оккупационных войск и множества явных и тайных агентов. Ресурсы же короны были крайне ограничены, и каждый грош был на счету у королевской четы.

От Индий корона ждала быстрых барышей при минимальных затратах. Для заселения Эспаньолы требовалось 2000 человек, но оплачивать королевская казна могла только 200 переселенцев. Необходимость соблюдать мелочную экономию ставила корону в очень тяжелое положение: «своекоштные» поселенцы, на свой страх и риск совершавшие переезд в Новый Свет, менее всего склонны были считаться с интересами королей. Избавиться от этой необузданной вольницы было так же невозможно, как и заселить новооткрытые острова служилыми людьми, зависимыми от короны. О крохоборчестве казны наглядное представление дает резолюция Фердинанда и Изабеллы о выплате содержания двумстам колонистам, прибывшим без жалованья на Эспаньолу. Короли приказали оплачивать их за счет умерших поселенцев.

30

Химено де Бривьеско — лицо, которое ведало снабжением второй экспедиции Колумба.

31

Альмаден — знаменитый ртутный рудник в Кастилии, в провинции Сьюдад-Реаль, на северном склоне Сьерры-Морены.

32

…к добрым людям приказано относиться хорошо, а дурных людей — наказывать. — Призывы к гуманному обращению с индейцами не должны вводить в заблуждение читателей. Колумб больше всего заботился об извлечении доходов из новооткрытых земель, и ради этой цели все средства были для него хороши. Чуть ниже он совершенно недвусмысленно пишет, что причинять обиды индейцам не следует, ибо короли заинтересованы в богатствах, которые можно получить в новооткрытых землях путем «нормального» менового торга. При этом он дает Маргариту распоряжение отбирать у индейцев силой все необходимые припасы, если они откажутся вступать в торговые сношения с кастильцами.

33

Риаге — спутник Колумба во втором путешествии, один из военачальников отряда Маргарита.

34

…отправить к нему Контрераса с десятью спутниками. — Вероломный захват в плен Каонабо — одно из позорнейших «деяний» испанцев на Эспаньоле. Осуществил его не Контрерас, а Алонсо де Охеда. С десятью спутниками Охеда выехал из Изабеллы в селение Магуану — резиденцию Каонабо, захватив с собой цепи и наручники. Через гонцов он известил Каонабо, что идет к нему с миром, желая принести в дар колокол.

Слух о звонком колоколе, призывающем пришельцев на молитву, распространился по всему острову, и Каонабо, как на то и рассчитывал Охеда, страстно пожелал обладать этой «драгоценностью». Каонабо принял Охеду очень радушно. Во время беседы Охеда показал Каонабо цепи и заметил при этом, что в Кастилии именитые и знатные люди надевают на себя подобные украшения в торжественных случаях. Касик сам наложил на себя цепи и надел наручники. Затем Охеда посадил Каонабо верхом на коня позади себя и пустился вскачь. Когда Каонабо попытался вырваться, Охеда привязал его к седлу и пригрозил заколоть, если он только вздумает кричать.

Охеда привез Каонабо в Изабеллу, где несчастного пленника приковали к стене в подвале адмиральского дома.

35

Я же провел шесть или семь лет в великих заботах… — Речь идет о шестилетних мытарствах Колумба в Кастилии (1486—1492 тт.), когда он настойчиво боролся за осуществление своего проекта заморского плавания.

36

…двух монахов, которые неизменно меня поддерживали. — Намек на участие, проявленное к Колумбу монахами монастыря Ла Рабида Хуаном Пересом и Антонио де Мораченой.

37

А Он ясно говорит в различных местах Писания, что Испания будет споспешествовать прославлению Его святого имени… — См., например: «…не имевшие о Нем известия увидят и не слышавшие узнают»), — и далее: «Исполнив это и верно доставив им сей плод усердия, я отправлюсь чрез ваши места в Испанию…» (Рим. 15:21, 28). Здесь и ниже Колумб уподобляет свои путешествия деяниям святого апостола Павла.

38

…я открыл 333 лиги побережья материка, предел востока и 700 крупных островов… — Имеются в виду южные берега Кубы, обследованные Колумбом в 1494 г., и близлежащие острова группы Сада королевы.

39

Тогда-то и зародилась клеветническая молва и стремление умалить это предприятие… — Все заморское предприятие Колумба было поставлено в зависимость от созданного в Севилье центра по снабжению и финансированию экспедиции, во главе которого был поставлен бургосский епископ (в 1493 г. бывший севильским архидиаконом) Хуан де Фонсека, неприязненно относившийся к Адмиралу.

40

…дабы они увидели гору Сопору… — Гора Сопора (правильнее Софора), по представлениям средневековых космографов, находилась в легендарной стране Офир, откуда царь Соломон получал золото.

41

…продолжают свои походы на Сеуту, Танжер, Арсилью и Алькасар… — Сеута была взята португальцами в 1415 г., Танжер в первый раз в 1437 г., вторично в 1471 г., Арсилья в 1471 г. и Алькасар в 1458 г. Все эти города расположены были на крайнем северо-западе Марокко. Но огромные доходы португальцы извлекали не из завоеванных опорных пунктов в Марокко («Заморское Алгарви»), а из Гвинеи. При этом на берегу Гвинейского залива португальцы имели лишь несколько баз (главной из них была Сан-Жоржи-да-Мина), опираясь на которые они вели торговлю слоновой костью и рабами, доставляемыми из внутренних областей Западной Африки.

42

…встрече с французской флотилией… — У острова Гомеры Колумб встретил французские корсарские корабли. Однако превосходство испанской флотилии (6 кораблей Колумба против 2 корсарских французских и 2 захваченных ими торговых кастильских) заставило командира французов ретироваться.

43

…температура же оставалась прежняя. — В тексте этого письма Колумб не раз повторяет, что демаркационная линия, установленная папскими буллами 1493 г. (см. Приложения), делит мир на две резко отличные друг от друга части. Море, земля, небо и люди в краю, который лежит к западу от демаркационной линии, иные, чем в той части мира, которая лежит к востоку от этой линии. На западе иным оказывается положение Полярной звезды; совсем не так, как на востоке, ведет себя магнитная стрелка, отклоняющаяся к западу; умереннее становится климат, благодатнее земли. Наконец, вместо чернокожих людей с курчавыми волосами — жителей Гвинеи, появляются к западу от линии светлокожие индейцы. Подобное противопоставление двух сфер необходимо Колумбу для того, чтобы лишний раз подчеркнуть, сколь прекрасны земли и воды к западу от демаркационной линии, т. е. в пределах той области, которую он присоединил к владениям испанской короны. Именно поэтому так сгущены краски при описании невероятной жары в водах восточной части Атлантики. Так поступает Колумб для того, чтобы читатели его письма — король и королева — ощутили, насколько разителен контраст между водной пустыней, простирающейся к востоку от демаркационной линии, и «земным раем» к западу от нее.

44

…оттуда доносился до нас сильный рев. — Земля Грасия (Благодать) — берег южноамериканского материка (теперь территория Венесуэлы). Часть этого берега, расположенная против острова Тринидад, — огромная низина, изрезанная бесчисленными протоками дельты Ориноко. Пролив между Песчаным мысом и землей Грасия (материком), названный Колумбом Змеиной Пастью, ведет в залив Пария (Китовый залив у Колумба). В северной части этого залива имеется второй пролив, отделяющий узкий полуостров Пария (названный Колумбом «островом» Грасия) от северо-западной оконечности Тринидада — мыса Моно (Тупой мыс — у Колумба). Этот пролив Колумб назвал Пастью Дракона. В залив Пария вливаются воды могучей реки Ориноко. Поэтому вода в нем почти совершенно пресная. Течения, о которых пишет Колумб, действительно имеют место в обоих проливах, ведущих из Карибского моря в залив Пария. Потоки пресной воды, поступающей из Ориноко, сталкиваются с морскими течениями, и в результате образуются гигантские водовороты, которые так изумили Колумба и его спутников.

45

Там пролив сделался очень узким… — Пролив, который увидел Колумб, был Пастью Дракона — северным проходом, ведущим из Китового залива в Карибское море. Мысы, расположенные по сторонам этого пролива, — Тупой мыс на острове Тринидад и мыс Раковины (Cabo de Lapa) на восточной оконечности полуострова Пария.

46

Они сказали мне, что жемчуг добывается здесь… — На этот раз Колумб был близок к открытию «золотого дна». Жемчужные ловли у северных берегов Парии были очень богатыми, в особенности близ островов Кубагуа и Маргариты. В XVI в. жемчуг с берегов Парии стяжал в Европе такую же славу, как золото и серебро Мексики и Перу. Однако в «Жемчужном заливе» жемчуга нет.

47

Принесли… вино разных сортов — белое и красное… — Вероятно, Колумба угощали «кокисой» — напитком, который приготовляется из листьев агавы. Маисовый напиток называется в Южной Америке «чича». Это тяжелая, белая, сладковатая жидкость, излюбленный алкогольный напиток в странах карибской Америки.

48

Хотя на протяжении длительного путешествия, во время которого я открыл материк… — Колумб упоминает здесь о плавании, которое он совершил у берегов Кубы и Ямайки в 1494 г.

49

Птолемей, Клавдий (ок. 90 — ок. 160) — древнегреческий ученый-астроном, разработал математическую теорию движения планет вокруг Земли (Птолемеева система мира). Автор знаменитой «Географии» — энциклопедии географических сведений античного мира.

50

Центр же последнего они помещали… — Все географические названия, приводимые ниже Колумбом, заимствованы им у Пьера д'Альи, авторитетнейшего представителя средневековой космографии. Кангара — Китай, Арин и Сере — географические названия, приводимые Пьером д'Альи в «Зерцале мира» (Imago Mundi).

51

И хотя Аристотель полагает… — Научное обоснование формы Земли Аристотель дает в двух трактатах — «О небе» и «Метеорологика». Если в первом древнегреческий ученый логически доказывает шарообразность ее формы, делая, впрочем, оговорку; «…либо по крайней мере по природе своей шарообразна», то в «Метеорологике» он добавляет: «Земля на севере поднимается вверх» (см.: Аристотель. Собрание сочинений в 4 тт., т. 3. М., 1981, с. 328—340 и 476—477). Не имея сведений о южном полушарии Земли, Аристотель априори принимает форму его, подобную северному полушарию.

Таким образом, ссылки Колумба на Аристотеля о якобы большей близости к небу антарктического полюса не имеют под собой почвы, а служат скорее оправданием его экспедиций в «более величественную» часть мира (см. ниже по тексту).

52

…я при этом не допустил никакой ошибки, так как измерения производились с помощью квадранта. — Колумб ошибся более чем вдвое в оценке протяженности залива Пария. Длина его с севера на юг не 26, а 11,5 лиги.

53

Я не нашел… указаний на местоположение в этом мире земного рая… — Средневековые космографы отождествляли четыре реки Эдема (библейского рая) — Писон, Тихон, Хиддекель и Евфрат — с Гангом, Нилом, Тигром и Евфратом. Колумб, читая Пьера д'Альи, отметил в его книге место, где идет речь о четырех райских реках Эдема.

54

Исидор Севильский (ок. 560—636) — испанский богослов и географ.

55

Беда Достопочтенный (637—735) — английский историк церкви и богослов, комментатор Ветхого и Нового Завета.

56

Страбон (64 до н. э. — 23 н. э.) — один из крупнейших античных географов, автор знаменитой «Географии».

57

Амвросий (ок. 340—397) — архиепископ Миланский, один из «отцов церкви». Его книга «Гексамерон» (Шестоднев), на которую ниже ссылается Колумб, — аллегорическое изложение истории сотворения мира.

58

Скотт Дунс (1260—1308) — английский философ и богослов.

59

Я не считаю, что земной рай имеет форму отвесной горы… — В этом месте Колумб отваживается вступить в спор с Пьером д'Альи, который считал, что рай земной находится на отвесной скале. Однако рассуждения Колумба о том, что рай располагается на вершине выступа, подобного выпуклости на поверхности груши у самого ее черенка, несмотря на их «оригинальность», вряд ли могут быть признаны свидетельством смелости и глубины творческой мысли адмирала.

60

Николай де Лира — средневековый комментатор Библии.

61

Аристотель утверждает, что мир мал… — Действительно, Аристотель говорил, что «тело Земли должно быть не только шарообразным, но и небольшим», однако, продолжал он, «по сравнению с величиной других звезд». Величину же окружности Земли он, ссылаясь на античных математиков, определял «в четыреста тысяч стадиев», т. е. 73 672 км, что почти вдвое превышает ее реальную длину по экватору (см.: Аристотель, т. 3, с. 340). Что касается ссылки Колумба на «малость вод», то при указанных размерах Земли это лишь означало огромное пространство суши — Индии и прочих азиатских стран. Следует добавить, что и Пьер д'Альи, через которого Колумб ссылается на Аристотеля, не читал трудов последнего, а воспользовался сочинением Роджера Бэкона «Opus Majus», где трактаты античных философов и географов интерпретируются весьма вольно.

62

Абенруис — Аверроес, или ибн-Сина (1126—1198) — испано-арабский философ, переводчик и комментатор Платона и Аристотеля. Через Аверроеса Западная Европа в XIII в. ознакомилась с произведениями древнегреческих философов.

63

Педро де Альяко — испанская форма имени автора «Зерцала мира» Пьера д'Альи.

64

Сенека (4 до н. э. — 65 н. э.) — римский философ I в. н. э., на которого часто ссылается Пьер д'Альи. У Сенеки действительно имеется указание, что при благоприятных ветрах от крайней оконечности Испании к Индии можно доплыть за короткое время (см. «Утешение к Гельвии»).

65

Августин Блаженный (V в. н. э.) — один из отцов церкви, автор богословского труда «О Граде Божьем». Космогонические представления Блаженного Августина были восприняты многими средневековыми богословами.

66

И это подтверждается… Амвросием… — Ссылка на «Гексамерон» неверна. В этой книге ничего не говорится о распределении суши и воды на земном шаре.

67

Франсиско де Майронес (Франсуа Майрон) — французский богослов (ум. в 1327 г.), комментатор Блаженного Августина.

68

Возвращаясь к тому, что я говорил о земле Грасии… — Лас Касас в своем описании третьего путешествия Колумба (см. «Хроники открытия Америки. Новая Испания», кн. 2) неоднократно подчеркивает, будто Колумб был уверен, что открытая им к югу и западу от Тринидада страна Грасия являлась островом. Между тем сам Колумб в письме к королям называет Грасию не островом, а «землей», т. е. частью материка. Место, в котором он высказывает предположение, что река, впадающая в Китовый залив, «исходит из обширной земли», свидетельствует, что Колумб правильно оценивал наблюдаемые им у берегов Грасии явления.

69

…в эти места направится аделантадо… — Имеется в виду брат Адмирала, Бартоломе Колумб. Экспедиция эта не была осуществлена, так как Колумб, прибыв на Эспаньолу, откуда он должен был послать корабли под командой своего брата, застал колонию на этом острове в состоянии смут и волнений.

70

…я посылаю Вашим Высочествам сию записку вместе с картой… — Карты, присланные Колумбом в Кастилию, видел у Хуана де Фонсеки Алонсо де Охеда. Охеда, воспользовавшись материалами Колумба, совершил в 1499 г. с разрешения королевской четы плавание к берегам Парии. Колумб считал, что Фердинанд и Изабелла, заключив с Охедой договор о совершении новых открытий на Жемчужном берегу, нарушили условия договора от 17 апреля 1492 г., согласно которому только Адмиралу предоставлялось право открытий в море-океане.

71

И этому человеку… который прибыл сюда… — Имеется в виду Франсиско Бобадилья, командир ордена Алькантары. 21 мая 1499 г. назначен «судьей-правителем» (juez-gobernador) на Эспаньоле и прибыл туда 23 августа 1500 г. Бобадилья, исполнитель воли королей Испании, явился на Эспаньолу с тем, чтобы реорганизовать систему управления островом. Он привез указы о различных льготах поселенцам, и в частности королевскую грамоту о раздаче земельных наделов.

Всю деятельность Бобадильи на Эспаньоле следует рассматривать в тесной связи с политикой короны, которая стремилась отстранить Колумба от управления Эспаньолой и прибрать к своим рукам новооткрытые земли.

Однако, посылая в Индии Бобадилью, корона сделала не вполне удачный выбор. Новый наместник, лишенный дипломатического такта, чересчур грубо расправился с Адмиралом и не смог найти общий язык с влиятельными поселенцами на острове, которые не оказали ему должной поддержки.

Два года спустя Бобадилья был отозван, и на его место назначен Николас Овандо. На обратном пути в Кастилию Бобадилья утонул во время урагана, погубившего всю флотилию, которая шла из Санто-Доминго в Кадис.

72

Достойнейшая сеньора!.. — Хуана де ла Торрес (ум. в 1503 г.) — кормилица наследного принца Хуана (1478—1497), была знатной придворной дамой и пользовалась расположением королевы Изабеллы. Вероятно, Колумб связан был с ней через ее брата Антонио де Торреса. Адресуя письмо Хуане де ла Торрес, Колумб надеялся, что жалобы его на Бобадилью будут доведены до Изабеллы лицом, настроенным к нему благожелательно.

73

В это же время прибыл Охеда… — Охеда прибыл на Эспаньолу в феврале 1500 г. и, высадившись на берегах Харагуа, области, которая была очагом рольдановской смуты, сделал попытку завербовать к себе бывших сторонников Рольдана. Изабелла не была в то время больна. Слух о ее болезни и близкой кончине был ложным.

74

…на Эспаньоле остаюсь очень мало поселенцев — разве что одни бродяги… — Упоминая о бродягах, Колумб имеет в виду преступников, высланных на Эспаньолу для ее заселения в 1497 г., и всевозможное человеческое отребье, которое осело на острове в течение первых лет его колонизации. Лас Касас в «Истории Индий» в весьма резких тонах отзывается о ленивом и распущенном сброде, жадных искателях наживы, хлынувших из Кастилии в Индии.

75

Висенте Яньес Пинсон (1460 — ок. 1524) — сподвижник Колумба, участник 1-й экспедиции. По договору с короной снарядил в 1499 г. четыре корабля и в декабре этого же года вышел из Палоса к берегам открытых Колумбом в третьем путешествии земель.

Открыв берег Бразилии близ устья Амазонки, Пинсон направился на северо-восток, посетил Парию, где он собрал большое количество жемчуга, и 23 июня 1500 г. прибыл на Эспаньолу, откуда отправился в Кастилию. Колумб считал, что Пинсон нарушил его права, совершая плавание в Парию.

76

…пришла весть о шести каравеллах… — Вероятно, речь идет о каравеллах Пералонсо Ниньо и Кристобаля Герры, лиц, заключавших с короной в 1499 г. договор на «совершение открытий». Ниньо и Герра прошли тем же путем, что и Висенте Яньес Пинсон, но проникли дальше его на запад, следуя вдоль берега Венесуэлы. Вел корабли Франсиско Рольдан.

77

Некто Адриан… — Адриан де Мохика, или Мухика — один из наиболее активных приспешников Рольдана. Мохика был душой заговора, разработанного им совместно с Фернандо де Геваррой. После того как одним из участников заговор этот был раскрыт, Колумб арестовал Мохику и приказал его повесить. Когда Мохика, пытаясь избежать казни, отказался от предсмертной исповеди, Колумб велел сбросить его со стен крепости Консепсьон.

78

…послал дона Фернандо… — Имеется в виду Фернандо де Геварра — сторонник Рольдана. У Геварры произошел с Рольданом конфликт на романтической почве, и эта ссора привела к той «тяжкой смуте», о которой упоминает Колумб.

79

…я не желал вызывать у Бобадильи подозрений. — Колумба подозревали в том, что он присваивает себе золото, добываемое на Эспаньоле. Когда же он задержал отправку золота в Кастилию, королям послан был донос, в котором, кроме обвинений в утайке золота, сообщалось еще, что Адмирал намерен завладеть Эспаньолой. Ходили слухи, что Колумб собирается передать остров генуэзцам.

80

Теперь убедитесь, сколь разумен был Бобадилья, раздав все даром… — Бобадилья разрешил свободную добычу золота при условии взноса одиннадцатой доли добытого металла в казну.

81

Я полагаю, и в том совершенно уверен, что Их Высочества отнесутся ко мне лучше… — Фердинанд и Изабелла, когда до них дошла весть о прибытии Колумба в Кадис, немедленно велели освободить его и вручить Адмиралу 2000 дукатов. 17 декабря 1500 г. Колумб прибыл ко двору, в Гранаду, где милостиво был принят королевской четой. Изабелла заявила Колумбу, что Бобадилья, арестовывая его, действовал на свой риск и страх. Поступая так, король и королева проявили безмерное фарисейство. Характеристика Бобадильи, даваемая Колумбом, пристрастна. Бобадилья был недалеким и ревностным чиновником. Но от многих должностных лиц короны он отличался честностью и относительно мягким нравом. Лас Касас отзывается о нем благожелательно, хотя и не одобряет поведения Бобадильи по отношению к Колумбу.

82

Из Кадиса я дошел до Канарии… — Колумб вышел из Кадиса 9 мая 1502 г. Его флотилия состояла из четырех кораблей: флагманского — «Капитаны» (капитан Диего Тристан, впоследствии убитый в стычке с индейцами), «Сантьяго де Палос» (капитан Франсиско де Поррас), «Гальеги» (капитан Педро де Террерос) и «Вискайны» (капитан генуэзец Бартоломео Фреско, или Фьеши). Флотилия прибыла на Гран-Канарию 20 мая и достигла Индий 15 июня.

83

Писал же я это на острове Доминика. — Неизвестно, посетил ли Колумб остров Доминику в этом плавании. Ни один из участников этого путешествия, оставивших записи о нем, не упоминает о Доминике. Некоторые из них указывают, что Колумб проследовал от Канарских островов к Мартинике, другие же полагают, что первым островом в Индиях, к которому подошла флотилия, был остров Гвадалупе.

84

Мне было приказано, от имени местных властей, не приближаться к берегу… — Незадолго до выхода в последнее плавание Колумб просил у Фердинанда и Изабеллы разрешение на переезд в Эспаньолу. Король и королева отказали ему в этой просьбе и предписали губернатору острова не допускать высадки Колумба на берега Эспаньолы. Местные власти на Эспаньоле так и поступили, и Колумб лишен был возможности вновь посетить открытый им остров.

85

Овандо — Николас Овандо, командор Ларес духовного ордена АлькАнтары, с апреля 1502 и до 1509 г. — губернатор Индий. Жестокий и неразборчивый в средствах правитель, ценой истребления и порабощения индейцев утвердивший испанское владычество на Эспаньоле.

86

Буря была ужасная… — Ураган невиданной силы уничтожил в Антильских водах флотилию, которая шла в Испанию под командой Антонио де Торреса. Во время этого урагана погибли на кораблях флотилии Торреса заклятые враги Колумба — Бобадилья и Рольдан. Колумб счел их гибель «карой Господней».

87

Я достиг земли Кариай… — Колумб говорит о «земле Кариай» (tierra de Cariay), и подобным же образом упоминается о ней у Диего де Порраса. Однако другие историки — современники Колумба — указывают, что так называлась индейская деревня на берегу материка, близ острова Кивири. Область или селение Кариай расположена была на Москитном берегу в нынешнем Гондурасе.

88

Здесь я узнал о золотых рудниках области Сиамба… — О стране Сиамба имеется чрезвычайно интересное замечание у Петра Мартира, который говорит, что эта провинция делилась на две области — Тайя и Майя. Здесь впервые упоминается слово «майя» — название народа, населявшего полуостров Юкатан и часть нынешней республики Гватемала, культура которого вызывает изумление археологов. Колумб не был в Сиамбе, и он сам отмечает, что лишь слышал о ее золотых копях от индейцев прибрежной местности. Само название Сиамба отнюдь не индейское. Во времена Колумба так именовалась часть восточной Азии к западу от Сипанго (Японии).

89

Верагуа — область в восточной части нынешней республики Коста-Рика и в западной части республики Панама, расположенная на берегу Атлантического океана. Названа так по имени одной из местных рек. Название это индейского происхождения, хотя в испанской передаче оно, по всей вероятности, звучит совсем иначе, чем на языке ее коренных обитателей. В описании страны Сигуаре чувствуются отзвуки дошедших до Колумба вестей о землях народа майя. Название это не поддается объяснению, хотя и были попытки доказать, что Колумб использовал географическую номенклатуру Марко Поло. Несомненно, однако, что, описывая эту страну, Колумб был уверен, что она расположена в Азии («в десяти днях пути от нее течет река Ганг»). Крайне любопытно, что Колумб, говоря о стране Сигуаре, отмечает, что с запада она омывается морем. Сопоставление ее противоположных берегов с относительным местоположением Тортосы и Фуэнтеррабии, Пизы и Венеции свидетельствует о том, что вновь открытые земли Колумб считал полуостровом юго-восточной Азии, вдающимся в Великий Залив (Sinus Magnus) Индийского океана.

90

Я знаю, что в 1494 году проплыл на линии 24-го градуса на запад… — Находясь на параллели 24° с. ш., Колумб достиг 135° з. д. от пункта отплытия; разница во времени, равная девяти часам, как раз соответствует 135°. Разумеется, Колумб ошибается в расчетах. В 1494 г., во время плавания у берегов Эспаньолы, он находился всего лишь на расстоянии 70—71° от Кадиса, и разница во времени между этим пунктом и местом, где стояли его корабли, не превышала пяти часов. Впрочем, в описании второго путешествия Лас Касас отмечает, что Колумб во время лунного затмения, в сентябре 1494 г., определил разницу во времени между Кадисом и пунктом, где он вел наблюдения, в 5 часов 23 минуты.

Далее речь идет здесь о градусных расстояниях, приводимых античными географами Марином Тирским и Птолемеем. Единица измерения — «линия» — соответствует дистанции, в пределах которой имеется часовая разница во времени. Следовательно, при нормальной градусной сетке «линия» соответствует 15° (360:24). Марин предполагал, что протяженность (с запада на восток) земной суши равна 225°, или 15 линиям, а Птолемей, сокращая это расстояние до 180°, сводил его к 12 линиям. Весьма спорной представляется вторая часть фразы, та, где говорится об Эфиопии, так как в различных изданиях этого документа имеются разночтения.

91

…Эфиопия простирается за линию экватора… — Колумб определяет протяженность Эфиопии (Африки), следуя с севера на юг, в 39 1/3° (24° к северу от экватора и 15 1/3° к югу от экватора). Выше он приводит оценки широтной протяженности известного тогда европейцам мира (по Азарину 225°, по Птолемею 180°) и делает любопытный вывод — «мир мал»… Место это чрезвычайно существенно. В этом утверждении вся суть географической концепции Колумба, символ его веры, ради которого он иногда сознательно, а иногда бессознательно приносит в жертву полученные им на практике географические данные. В самом деле, если протяженность суши 225°, то ширина океана не превышает 135°. Следовательно, расстояние от Кадиса до восточного берега Азии, пройденное в западном направлении водою, не должно быть более 135°. Но, по мнению Колумба, Куба и Верагуа — части Азии. Стало быть, ни та, ни другая земля не может (ибо не могут ошибиться столпы античной географии!) находиться на расстоянии 70—80° от Испании. И хотя, наблюдая в сентябре 1494 г. затмение близ Эспаньолы, Колумб установил, что разница во времени между Кадисом и этим островом равна 5 часам 23 минутам, но в этом письме он, дабы не подрывать авторитета Марина Тирского, исчисляет разницу во времени в девять часов. В прокрустово ложе древней концепции он, таким образом, безжалостно втискивает факты, искажая их по своему произволу.

Может быть, инстинктивно Колумб чувствует, что своими собственными плаваниями он нанес сокрушительный удар всей системе средневековых географических представлений, что вся его практическая деятельность является отрицанием уже отживших свой век космографических гипотез более чем тысячелетней давности. И поэтому он прибегает для защиты Птолемея и Марина Тирского к авторитету «святой церкви» и ссылкой на библейские тексты пытается истолковать в традиционной манере итоги своих собственных открытий. Крайне любопытно, что длину «градуса экваториальной линии» Колумб считает равной всего лишь 84 км (56 2/3 итал. мили). Между тем еще со времен Эратосфена известно было, что эта величина равна 110 км (по-видимому, эта величина градуса у Эратосфена получилась случайно, так как при его технике измерения такой точности быть не могло). Не только греческие, но и арабские ученые в своих оценках длины градусного расстояния были близки к выводам Эратосфена.

92

Гавань Продовольствия — вероятно, та самая бухта, на берегах которой был впоследствии основан город Номбре-де-Дьос — важнейший порт испанской Америки и перевалочный пункт, откуда кастильские товары вьюками перевозились к тихоокеанским берегам Панамского перешейка и далее направлялись в Перу и Чили. Адмирал покинул эту бухту 23 ноября 1503 г.

93

Бухта Ретрете (букв.: «Отхожее место») расположена к востоку от Номбре-де-Дьос. По-видимому, это та бухта, что ныне носит название гавани Эскриванос (гавань Писцов). В нее ведет проход глубиной в 3—4 м, усеянный подводными камнями. Ширина его колеблется в пределах от 30 до 100 м.

94

Там Господь послал мне реку и надежную гавань… — Колумб вошел 6 января 1504 г. в бухту, лежащую в устье реки Гикуре, или Иебра (Лас Касас называет эту реку Иебра, Фердинанд Колумб — Гикуре, Диего де Поррас — Иребра). Ныне она носит название Белен (Вифлеем).

95

В Белене я оставил один корабль… — В бухте Гордо Колумб оставил «небезупречный» корабль «Сантьяго де Палос». В Белене, где он стоял с 6 января по 16 апреля, он оставил «Гальегу». Третий корабль, «Вискайну», Адмирал оставил в Пуэрто-Бельо. Впрочем, трудно установить время и место выбытия из флотилии этих кораблей. Бельпуэрто, о котором здесь упоминается, — гавань Пуэрто-Бельо (Красивая гавань), в ней возник одноименный портовый город, ставший наряду с Номбре-де-Дьос крупнейшим портом Испанской Америки.

96

13 мая я прибыл в область Маго… — Это область Макака (ныне Орьенте) в восточной части Кубы. Так как Колумб продолжал считать Кубу оконечностью Азиатского материка, то он присвоил области Макака наименование Маго, сходное с тем, которым у Марко Поло обозначалась страна, сопредельная с Катаем.

97

Я пристал к берегу острова, который назвал островом Колодцев… — Вероятнее всего, это какой-нибудь островок в группе Сад королевы у южного берега Кубы. На картах первых десятилетий XVI в. он показан близ острова Сан-Хуан (Пуэрто-Рико).

98

Здесь были встречены люди, которые… похожи на тех, что описываются у Папы Пия II… — Видимо, Колумб имеет в виду «Космографию» Энея Сильвия Пикколомини (1405—1464), итальянского поэта, ученого и политического деятеля, в последний период своей жизни (1458—1462) занимавшего под именем Пия II папский престол. Разумеется, Пий II не мог описывать страны Нового Света. Но Колумб в поисках авторитетных свидетельств, подтверждающих идентичность Кубы и азиатских земель, охотно прибегает к ссылке на книгу, написанную папой.

99

Иосиф Флавий (37 — ок. 100) — иудейский историк, автор апологетических «Иудейских древностей».

100

Аурея (Золотой Херсонес) — полуостров Малакка.

101

Аббат Хоакин — Иоахим Флорский (ок. 1132—1202), итальянский мистик.

102

Святой Иероним (ок. 348 — ок. 420) — христианский отшельник, писатель, историк.

103

Должен понести наказание тот… кто нанес ущерб моим правам Адмирала. — Речь идет о мореплавателях, совершивших по договору с кастильской короной экспедиции к берегам открытого Колумбом южноамериканского материка (в 1499—1502 гг.). Колумб считал, что только ему предоставлено право на открытия и исследования в морях и землях Индий.

104

По истечении четырех дней… — Чанка впадает в противоречие, когда описывает эпизод с заблудившимися моряками. В одном месте он отмечает, что моряки отсутствовали четыре дня, в другом указывает, что флотилия ждала их возвращения восемь дней. Лас Касас в описании второго путешествия отмечает, что капитан Диего Маркес, заблудившийся на острове, высадился на берег во вторник, 5 ноября, и вернулся в пятницу, 8 ноября. Таким образом, флотилия ждала возвращения моряков неполных четыре дня.

105

Часть, к которой мы подошли… — Гаити (Хаити, аравакский) — «Остров холмов» и Бохио — «Страна селений» — индейские обозначения всего острова Эспаньола. Лас Касас подразделяет остров на пять «королевств» — Марьен (Бохио доктора Чанки), Матуа, Магуана, Харагуа и Игуей. Шамана, или Хамана, или Самана, упоминаемая в этом документе, была частью области Вега-Реаль на севере Эспаньолы. Первая область Эспаньолы, до которой дошли в этом плавании корабли Колумба, был округ Игуей — самая восточная часть острова.

106

…если не считать собак… — Овьедо дает подробное описание «собак», которые водились на Эспаньоле в эпоху ее открытия. В отличие от своих европейских сородичей, они не умели лаять. Шерсть у этих «собак» была грубая, короткая, очень жесткая. Эти животные были приручены индейцами. С приходом испанцев началось систематическое уничтожение «собак». Уже в исходе первой четверти XVI в. исчезли последние представители этого вида.

107

Тут водится зверек, который шкуркой и мастью похож на кролика… — Имеются в виду агути (Dasyprocta aguti) — грызуны с длинной остроносой головой, маленькими округленными ушами, голым хвостиком и задними конечностями, значительно более длинными, чем передние. Агути водятся в Карибской Америке, Бразилии и Перу.

108

На берегу одной реки строится город Марта. — Место, выбранное для постройки города, находилось в 10 лигах к востоку от Монте-Кристи, в бухте Пуэрто-де-лас-Грасиас. Город назван был не Мартой, как указывает Чанка, а Изабеллой, в честь кастильской королевы. Два года спустя резиденция Колумба была перенесена во вновь основанный город Санто-Доминго, которому суждено было стать на долгое время главным административным центром Эспаньолы.

109

…он послал в глубь страны две партии… — Колумб послал две партии на поиски золота. Во главе первой из упомянутых у доктора Чанки поставлен был Алонсо де Охеда, человек, имя которого часто встречается в летописях великих открытий и конкисты. Второй партией командовал Хинес де Горвалан, вернувшийся в 1494 г. в Испанию с кораблями Антонио де Торреса. Несомненно, сообщения Охеды о бесчисленных золотых россыпях внутри страны были преувеличены, что не помешало, однако, Колумбу, заинтересованному в активной поддержке своего предприятия короной, подтвердить эти сообщения в мемориале, отправленном через Торреса Изабелле и Фердинанду.

110

…и его внук Адмирал дон Луис… — Луис Колумб — сын Диего Колумба и Марии де Толедо (1521—1572), третий Адмирал Индий.

111

…и через них вице-королева… — Мария де Толедо-и-Рохас — вдова старшего сына Колумба — Диего, второго Адмирала Индий. После смерти мужа (1526) была опекуншей сына Луиса, третьего Адмирала Индий, и настойчиво и энергично вела тяжбу с короной, отстаивая права рода Колумбов.

112

Я изложил план боевой операции… — У Фердинанда Колумба и Лас Касаса приводятся иные версии истории вероломного захвата касика. Имя касика — Кибиан, поручен он был надзору главного пилота флотилии, Хуана Санчеса де Кадиса.

113

…по истечении пяти дней я дошел до острова Эспаньола… — В своем завещании Диего Мендес приписывает исключительно себе успех, выпавший ему на долю в плавании от Ямайки к Эспаньоле. Лас Касас и Фердинанд Колумб отмечают, что важную роль в осуществлении этого предприятия сыграл генуэзец Бартоломео Фреско, капитан «Вискайны», сопровождавший Мендеса. На каноэ было шесть испанцев и десять индейцев-гребцов. Сам Мендес после встречи с правителем Эспаньолы Николасом Овандо направился в Испанию, а Фреско возвратился на Ямайку.

114

…я доплыл до области Асуа… — Асуа — поселение, основанное на южном берегу Эспаньолы, на месте одноименной индейской деревни командором Гальего, о котором ниже упоминает Мендес. Здесь было подписано в 1499 г. соглашение между Колумбом и Рольданом.

115

Он задержал меня здесь на шесть месяцев, пока не сжег и не повесил 84 касика… — Речь идет о кровавой карательной экспедиции, предпринятой в 1504 г. правителем Эспаньолы Николасом Овандо против индейцев области Харагуа. Во время этой экспедиции истреблено было несколько тысяч индейцев, и вся область была опустошена дотла. Испанцы расправлялись с местным населением свирепо и беспощадно; людей сжигали живьем, закапывали в землю, травили собаками. Диего Мендес указывает, что сожжено было 84 касика, и цифра эта близка к истине (Лас Касас говорит о 80 сожженных касиках, Гумара — о 40). Накаона (правильнее — Анакаона) была верховной правительницей в Харагуа и вдовой касика Каонабо, с которым испанцы жестоко расправились в 1494 г. Решительно все хронисты XVI в. отмечают ее выдающиеся достоинства — энергию, ум, мужество.

116

Донья Марина (наст. имя Малинче) — индеанка, принявшая христианство и ставшая первой переводчицей Кортеса и его женой. Сыграла важную роль в завоевании государства ацтеков, популярная героиня многочисленных художественных и исторических сочинений.

117

Моктесума (Монтесума, Мотекусома II Хокойоцин, 1466—1520) — верховный правитель ацтеков с 1503 г.; объединил под своей властью племена, населявшие большую часть современной Мексики. С приходом испанцев был захвачен в плен и находился в Теночтитлане, убит во время восстания индейского населения против захватчиков.

118

…Кристобаль де Олид поднял мятеж в Лас-Игерас… — Испанский конкистадор, друг и соратник Кортеса, Кристобаль де Олид (1488—1524) после завоевания испанцами Ацтекского государства по распоряжению Кортеса в 1523 г. отправился во главе отряда из 370 солдат на 6 судах на завоевание Гондураса. В ходе военной экспедиции Олиду удалось склонить своих подчиненных к мятежу против единоличной власти Кортеса, который в свою очередь в 1524 г. двинул войска на юг с целью подавления мятежников и дальнейшего покорения Центральной Америки.

119

Новая Испания — первоначально испанское название территории Мексики, данное Кортесом; с 1535 г. — официальное название вице-королевства, включавшего помимо Мексики генерал-капитанства Санта-Доминго (Антильские острова) и Гватемалу (страны Центральной Америки, примыкающие к государству с одноименным названием).

120

Херонимо де Агилар — испанский солдат, участник экспедиции (1511) к центральноамериканскому побережью под руководством конкистадора Вальвидии. Корабль, на котором находился Агилар, потерпел кораблекрушение у полуострова Юкатан. Оставшись в живых, Агилар провел в индейском плену 8 лет, научившись в совершенстве говорить на языке майя. Был освобожден отрядом Кортеса, у которого и стал первым переводчиком. История жизни Агилара среди индейцев изложена в эпической поэме «Новый Свет и конкиста» одного из первых поэтов Новой Испании, сына конкистадора, алькальда Мехико Франсиско де Террасаса (1549—1600).

121

…наш флот прибыл в Сан-Хуан-де-Улуа… — Имеется в виду остров в Мексиканском заливе, близ бухты Вера-Крус, открытый испанцами в 1518 г. во время плавания вдоль побережья полуострова Юкатан и Мексики.

122

Аламинос, Антон де — испанский мореплаватель; участвовал во втором путешествии Колумба в Новый Свет, в 1512 г. — в плавании к берегам Флориды и Мексики. В поисках выхода в Тихий океан обследовал побережье Мексиканского залива.

123

Хуан де Грихальва (?—1527) — конкистадор, предводитель экспедиции на Юкатан (1518). Был убит индейцами во время похода в Никарагуа. По сообщению испанского хрониста Лас Касаса, лично знавшего Грихальву, тот «был человеком мягким и добросердечным в обращении с индейцами». (Бартоломе де Лас Касас. История Индий. М., 1968, с. 355).

124

Дон Карлос — имеется в виду король Испании Карл I (1500—1558), избранный в 1519 г. императором Священной Римской империи (император Карл V).

125

…медальоном с изображением святого Георгия, как он, сидя на коне, поражает копьем дракона. — Преподношение Кортеса ацтекскому правителю Моктесуме содержит скрытый намек: в христианской традиции Георгий Победоносец являлся покровителем воинского сословия; с его именем шли на восток крестоносцы; именно святой Георгий, согласно легенде, освободил некий языческий город от змея-людоеда, терзавшего местных жителей, после чего те приняли христианство. Примечательно и то, что святой Георгий изображался на коне, от вида которого американские индейцы приходили в суеверный трепет, почитая лошадей чудовищами.

126

Педро де Альварадо (1490—1541) — испанский конкистадор; участвовал в завоевании ряда островов Вест-Индии и внутренних областей Эспаньолы. Ближайший сподвижник Кортеса, с которым в 1519—1522 гг. участвовал в завоевании Мексики; в 1524—1538 гг. генерал-капитан Гватемалы. Обследовал Тихоокеанское побережье Перу. Погиб при подавлении восстания индейцев.

127

…еще со времен похода Грихальвы мы знали, что бусы тут идут хорошо. — Среди кастильских товаров, предназначенных испанцами для обмена с индейцами, разноцветный бисер действительно был наиболее ходовым. Лас Касас в описании экспедиции Грихальвы на Юкатан (см. «Историю Индий», гл. 109—113) приводит пример, когда, высадившись в Улуа, испанцы выменяли несколько ниток стеклянных бус ценою в 4 дуката на изделия из золота и драгоценных камней стоимостью свыше 1000 дукатов.

128

…и первое, что он вручил Кортесу, был диск, подобие солнца из чистого золота… — Среди археологических находок XX в. на территории Мезоамерики золотые и серебряные диски, гладкие и обработанные (чеканка, мозаичная инкрустация), занимают значительное место. Изображения, представленные на этих изделиях, включают в себя, как правило, сцены сражений и человеческих жертвоприношений, иероглифические, числительные и другие элементы письменности, календарь.

129

…ибо он уже знает о том, что произошло в Табаско… — Имеется в виду кровавое сражение, произошедшее между индейцами и отрядом Кортеса при высадке последних у Сентлы, в устье реки Табаско (ныне Грихальва). Испанцы, использовав огнестрельное оружие и отряд конников, уничтожили в бою свыше 800 индейских воинов.

130

Мехико — столица ацтекского государства. Город был возведен в 1521 г. на месте разрушенного войсками Кортеса и его союзников Теночтитлана, прежней столицы ацтеков, и назван в честь ацтекского божества Мехитли (Уицилопочтли). Автор не вполне корректно использует современное название столицы ацтеков относительно времени описываемых им событий, имея в виду, конечно, Теночтитлан.

131

Франсиско де Монтехо (ок. 1479—1548) — испанский конкистадор; с 1514 г. служил на Кубе; в 1518 г. принимал участие в экспедиции Грихальвы на Юкатан и участвовал в завоевании Мексики в 1519—1522 гг.

132

Орден Милосердия — другое название монашеского ордена Святого Франциска.

133

Диего Веласкес де Куэльяр (ок. 1479—1524) — испанский конкистадор, завоеватель и затем первый губернатор (с 1511 по 1524) Кубы. Организатор ряда завоевательных походов в районы Центральной и Северной Америки (Флорида). Ярый противник Кортеса.

134

Тескатепука (Тлальтеуктли, науатль) — букв.: «Владыка Земли» — один из богов смерти в ацтекском пантеоне, поглощающий тела умерших; ему приносили человеческие жертвы.

135

…было известно о том, что произошло в Табаско и в Потончане… — О событиях в Табаско см. коммент. к с… Упоминая о Потончане, индейские послы имеют в виду эпизод кровавого столкновения 1517 г., когда касику Моч Ковоху удалось нанести жестокое поражение отряду Франсиско Эрнандеса де Кордобы, возглавлявшего первую военную экспедицию на Юкатан. Бухту Чампотон (Потончан) испанцы с тех пор называли «бухтой неудачного сражения».

136

Алонсо Эрнандес Пуэртокарреро — испанский конкистадор, участник завоевания Гватемалы; в 1526 г. был назначен алькальдом Гватемалы.

137

Хуан де Эскаланте — испанский конкистадор; в 1519 г. участвовал в походе Кортеса в Мексику, был назначен старшим альгвасилом города Вера-Крус; вел борьбу против ацтекского вождя Куантипопоки, погиб в стычке с индейцами.

138

Диего де Ордас (?—1532) — моряк, конкистадор; участник экспедиций Веласкеса (1511), Кортеса (1519); в последней командовал одним из кораблей эскадры.

139

…дабы не случилось, как в Косумеле. — В мае 1518 г. близ острова Косумель (Карибское море, у восточного побережья Юкатана) произошла кровавая стычка между отрядом Грихальвы и местными индейцами.

140

…ибо достоверно знает, что мы те самые люди, о коих его предки предрекали… — Важнейший эпизод всей истории конкисты: в странах Мезоамерики существовала легенда о Кецалькоатле (букв.: «Пернатый змей», науатль), богочеловеке, который научил индейские народы всем полезным ремеслам и искусствам, а затем уплыл на восток, в сказочную страну Тлапаллан (Топильцин), пообещав возвратиться со своим многочисленным потомством. В представлении ацтеков и других американских народов возвращение Кецалькоатля ознаменуется принесением им чудесных знаний и законов, освобождением угнетенных народов и процветанием государства. По преданию, Кецалькоатль был белокожим и темноволосым. Эти обстоятельства и убедили индейцев и их вождей в том, что пришедшие на их землю испанцы являются потомками Кецалькоатля.

141

…как сказал Юлий Цезарь, перейдя Рубикон, жребий брошен… — Выражение, означающее принятие бесповоротного решения. Относится к началу гражданской войны в Италии (49 г. до н. э.), когда Цезарь, перейдя пограничную между Италией и Цизальской Галлией реку Рубикон, нарушив тем самым закон о незыблемости италийских границ, развязал гражданскую войну. В интерпретации римского историка Светония слова Юлия Цезаря были таковы: «Вперед, куда зовут нас знаменья богов и несправедливость противников! Жребий брошен» (Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1993, с. 16).

142

Франсиско де Гарай (?—1523) — конкистадор, сподвижник Колумба, позднее губернатор Ямайки.

143

«Сантьяго, и на врага!» — боевой клич испанцев. Сантьяго (святой Иаков) — апостол, покровитель Испании; по преданию, жил на Иберийском полуострове и был погребен в галисийском городе Компостела.

144

…гавани, в коей я высадился. — Имеется в виду бухта Улуа.

145

…увидел я большую стену, сложенную из камня без раствора… — Указанный способ сооружения стен в древнемексиканской архитектуре довольно редкий, встречается на территории штатов Веракрус, Табаско и некоторых районах Юкатана и сводится к следующему: крупные каменные блоки прямоугольной формы и приблизительно одинаковой величины подбирают таким образом, чтобы между ними не оставалось щелей; соединения в ряду перекрываются блоками верхнего ряда; угловые камни заключены в замковую систему (см.: Культура индейцев. М., 1963, с. 46). В основном же для возведения стен в кладке использовали глиняный либо известковый раствор.

146

…народу проживает куда больше, нежели было в Гранаде, когда ее покорили… — Население Гранады, столицы Гранадского эмирата, последнего оплота мавров на Пиренейском полуострове, к моменту ее покорения (2 января 1492 г.) кастильскими войсками не превышало 60 тыс. человек (История Европы, т. З. М., 1993, с. 102), в то время как на городском рынке Тласкалы, по свидетельству самого Кортеса, собиралось свыше 30 тыс. человек.

147

…не сравнить со всем этим даже лучшее, что есть в Африке. — Здесь автор подразумевает арабские государства Северной Африки, прежде всего Марокко, одну из богатейших стран с типично восточным укладом жизни (перечисляемые Кортесом базары, бани, цирюльни и пр.).

148

Порядок, который они установили… похож на то, как правят в Венеции и Генуе или Пизе, ибо тут нет одного господина над всеми. — Имеется в виду республиканская форма правления (Пиза входила в состав республики Флоренция).

149

…служат жрецами в их мечетях… — Испанцы по ассоциации с мавританскими называли мечетями культовые сооружения индейцев.

150

…земли там много, и большая часть ее орошается… — Агрокультура на территории ацтекского государства была на самом высоком уровне: долины рек были покрыты густой сетью оросительных каналов и плотин с использованием акведуков, на заболоченных участках местности сооружались чинампы — плавучие огороды — искусственные плавучие острова из ветвей и прутьев, засыпанные плодородным илом.

151

…когда же наступил день, я отправился в селение… — Отсюда и далее по тексту хроники Кортес перечисляет города и селения долины Анауак.

152

…и отдал свою дочь, и еще отдал дочерей своих сановников некоторым людям из моего отряда… — История любви Текуиспы, дочери Моктесумы, и конкистадора Хуана Веласкеса де Леона явилась сюжетной основой многих сентиментальных и приключенческих романов, в частности «Дочери Моктесумы» Генри Райдера Хагтарда, «Куаутемока, последнего властителя Царства ацтеков» Гертрудис Гомес де Авельянеды и др.

153

И он тотчас приказал позвать своих людей, и дал им маленькую каменную фигурку, вроде печати… — Почтовая связь в ацтекском государстве осуществлялась с помощью гонцов, наделенных особыми полномочиями; за нападение на гонца или его задержку виновного подвергали жестоким наказаниям, вплоть до смертной казни.

154

Панфило де Нарваэс (ок. 1470—1528) — испанский конкистадор, капитан, участник завоеваний Кубы, Мексики и Флориды.

155

Хуан Веласкес де Леон (1488—1528) — испанский мореплаватель, участник экспедиций к берегам Венесуэлы и Флориды; с отрядами Кортеса участвовал в завоевании Мексики.

156

Лукас Васкес де Айльон — испанский мореплаватель, родился в Толедо, выходец из богатой аристократической семьи. В 1519 г. в отряде Кортеса участвовал в завоевании страны ацтеков. В начале 20-х годов XVI в. обследовал побережье Флориды.

157

Франсиско де лос Анхелес — магистр ордена Святого Франциска, один из руководителей миссионерской деятельности в Новом Свете.

158

…множество испанцев погибло при завоевании Новой Испании, особенно же города Мехико… — Лишь за одну ночь 30 июня 1520 г., известную в истории испанских завоеваний как «Ночь печали», когда войска Кортеса решили покинуть восставший Теночтитлан, испанцы потеряли 860 человек убитыми, всю артиллерию и почти всех лошадей.

159

А дабы завоевать сам город Мехико, они в Тласкале соорудили бригантины… — Готовясь ко второму походу на Теночтитлан, Кортес приказал построить 13 бригантин для ведения боя против мятежной столицы ацтеков со стороны озера Тескоко. Усилиями тысяч индейских носильщиков разобранные суда были перенесены из Тласкалы к озеру, затем собраны и подготовлены к штурму.

160

…людей там пало больше, чем в Иерусалиме при завоевании его Титом и Веспасианом. — Во время пятимесячной осады римскими войсками Иерусалима (70 г. н. э.), возглавляемой полководцем Титом (7—79 гг. н. э.), по свидетельству историка Иосифа Флавия, с обеих сторон погибло свыше 1100 тысяч человек (Иосиф Флавий. Иудейская война. Книга шестая, IX:3.).

161

…занято народу поболе, нежели при сооружении Иерусалимского храма… — По библейской легенде, для сооружения храма Господня царь Соломон привлек семьдесят тысяч носильщиков, восемьдесят тысяч каменотесов, три тысячи триста надзирателей за строительными работами (3-я Царств. 5:15—18).

162

…намеревались же они на дороге в Ибуэрас убить нашего капитана и губернатора Эрнана Кортеса… — Речь идет о походе Кортеса с отрядом из 170 человек на подавление мятежников во главе с Кристобалем де Олидом в Гондурас, где последний основал колонию Новая Галисия (Ибуэрас). В ходе этой военной экспедиции группа солдат попыталась осуществить заговор против Кортеса и его окружения.

163

…каждые двадцать дней, сколько насчитывают их месяцы… — Ацтекский календарь имел двадцатиричную систему счета: год составляли 18 месяцев (вейнтенас); к ним добавлялись еще 5 дней (немонтеми) — так называемые «спрятанные дни», поскольку они не учитывались ни официальным, ни религиозным календарем; затем начинался отсчет первого месяца следующего года.

164

…ибо то был бог вина. — В ацтекском пантеоне божества опьяняющего напитка октли (пульке), изготовляемого из сока агавы, довольно многочисленны: богиня Майяуэль (букв.: «Она из агавы», науатль), Патекатль, ее супруг (также бог лекарственных снадобий), Тецкацонтекатль (букв.: «Покрытое соломой зеркало») и др. Каждый из божеств октли определял и степень опьянения.

165

…это для них диво дивное, вроде хлебов святого Филиппа… — Автор имеет в виду библейскую притчу о насыщении пятью хлебами пяти тысяч человек: апостол Филипп на предложение Иисуса накормить народ к Пасхе возразил: «Им на двести динариев не довольно будет хлеба, чтобы каждому досталось хотя понемногу», — на что Иисус пятью хлебами наполнил 12 коробов (Иоанн. 6:3—14, см. также апокрифич. Евангелие от Филиппа).

166

Гиларий (315—367) — один из отцов католической церкви; епископ города Пуатье (Франция).

167

…переносят болезнь терпеливее, чем Иов… — Имеется в виду ветхозаветная история о страданиях, перенесенных благочестивым Иовом (Книга Иова), откуда пошло крылатое выражение: «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!»

168

…предсказание о Рождестве святого Иоанна Крестителя, сделанное его отцу Захарии… — Согласно библейской легенде, во время одной из служб старцу-священнику Захарии, не имевшему детей, явился архангел Гавриил, возвестив: «…не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь ему имя: Иоанн» (Лука. 1:11—20).

169

…на одной дерево Ессеево с родословной Богоматери… — И Иосиф и Мария, родители Иисуса Христа, принадлежали к роду царя Давида, отцом которого был Иессей (Матфей. 1:6). Ессеями также называли членов религиозной секты, отличавшихся крайним аскетизмом, живших близ Вифлеема в горах и на северо-западном берегу Мертвого моря; к этой секте принадлежали Захария и Елисавета, родители Иоанна Крестителя, у которых пребывала Мария вплоть до родов (Лука. 1:39—50; 2:4—7).

170

…братия нашей Владычицы Небесной Энкарнасьон… — то есть ордена Пресвятой Девы Марии.

171

…мира, заключенного меж императором и королем Франции… — Имеется в виду подписание перемирия императором Священной Римской империи Карлом V и королем французским Франциском I в Ницце в июне 1538 г., завершившего франко-габсбургскую войну 1536—1538 гг.

172

…представили завоевание Родоса… — Родос, остров в Эгейском море близ Малой Азии, в 1522 г. был отвоеван у католического ордена иоаннитов войсками Османской империи. Имел католическое архиепископство и православную митрополию. По-видимому, в разыгранном представлении предполагалось обратное завоевание острова войсками католической Испании.

173

Кастилия и Леон — королевства на территории Пиренейского полуострова, объединенные в 1230 г. в единое королевство; в данном случае ассоциируются с Испанией вообще.

174

Антонио Пиментель, граф де Бенавенте — Антонио Алонсо Пиментель (1514—1557), испанский генерал, вице-король Валенсии.

175

Антонио де Мендоса (1490?—1552) — первый вице-король Новой Испании (Мексика). Организовал несколько экспедиций на север. Позже — вице-король Перу.

176

…несколько полков, возглашавшие, что они из Перу… — Значительная часть территории государства инков была завоевана испанскими конкистадорами во главе с Франсиско Писарро в 1532—1533 гг., однако говорить о крупных военных соединениях «из Перу» было преждевременным — испанский отряд в Перу не превышал 300 человек.

177

…а с ним король Франции и король Венгрии… — Вопреки разыгранному театральному действу, истинное положение вещей на европейской политической сцене спустя несколько лет выглядело иначе: в 1542—1544 гг. Франция в союзе с Османской империей вела войну против Карла V, а королевство Венгрия фактически утратило независимость — с юга продолжалась военная экспансия Порты, а северные провинции отошли во владение Габсбургов.

178

Дон Фернандо и донья Изабелла, Божьей милостью король и королева… — Ниже по тексту «Свидетельства…» приводятся многочисленные титулы Фердинанда и Изабеллы, некоторые из которых, однако, являлись формальными, и территории, соответствующие указанным историко-географическим названиям, на тот момент находились вне истинных границ владений кастильской и арагонской короны. Так, например, герцогства Афинское и Неопатрасское (с 1271 г. королевство Салоникийское, с 1318 г. в составе герцогства Афинского) принадлежали по праву наследования арагонской королевской династии (с 1311 г.) и ее флорентийской ветви (с 1394 г.), однако были окончательно утрачены в 1460 г. в результате экспансии Османской империи; графства Руссильон и Серданья входили в состав Французского королевства (несколько позже, в январе 1493 г., Руссильон отошел к Испании по Барселонскому договору); Корсика, входившая в состав Генуэзской республики (с 1488 г. в унии с герцогством Миланским), находилась в составе королевства Арагон весьма непродолжительное время; Алгарви — крайняя южная провинция Португалии и одноименная северная территория Марокко — в составе королевства Португалия (в начале XVI в. некоторые северомарокканские города — Сеута, Мелилья — отошли к Испании). Маркизаты Гасиан и Ористан (на острове Сардиния), как и остальные перечисленные в тексте документа города, острова, провинции и т. п., находились в пределах естественных границ королевств Арагон и Кастилия.

179

…отныне и впредь можете вы именовать и титуловать себя дон Христофор Колумб… — Титулы Адмирала, вице-короля и губернатора [правителя] морей и земель, которые предстояло открыть Колумбу, жаловались ему этим свидетельством условно, то есть он их получал только после открытия этих земель и морей. Привилегии и права, которые жаловались Колумбу, были весьма значительны. Помимо права получения доходов в новооткрытых землях, жалованья, причитающегося вице-королю и Адмиралу, Колумбу предоставлялось право разбора судебных дел. Ниже даются объяснения некоторых титулов, упоминающихся в документе:

альгвасил — судебный исполнитель;

алькальд — 1) коронный судья, 2) глава городского управления;

алькальд замка — комендант;

двадцатичетвертник — лицо, избранное гражданами для отправления различных административных обязанностей в пределах квартала;

дон — титул кастильских и арагонских дворян;

коррехидор (букв.; исправник) — лицо, назначенное короной для наблюдения за порядком в городе или сельском округе;

маэстре — штурман корабля, часто так назывались владельцы кораблей;

контрамаэстре — корабельный мастер;

мэрин — стражник, полицейский чин;

приор — настоятель монастыря;

рехидор — выборный член городского самоуправления (ayuntamento).

180

Круглая Привилегия — коронная грамота, в которой ниже королевской подписи на нижнем краю листа очерчивался круг. В центре круга ставилась королевская печать, а по окружности подписи должностных лиц и свидетелей — прелатов и знатных рыцарей.

Content

Хроники открытия Америки
Новая Испания. Книга I: Исторические документы

Первооткрыватели Нового Света

Христофор Колумб. Письма

Письмо Католическим королям Изабелле и Фердинанду об открытии Индий

Мемориал Изабелле и Фердинанду, посланный Адмиралом через Антонио де Торреса

Инструкция мосену Педро Маргариту

Письмо Католическим королям Изабелле и Фердинанду о результатах третьего путешествия

Письмо Католическим королям от 18 октября 1498 г. (фрагмент)

Охранное письмо Франсиско Рольдану

Письмо «Неизвестным сеньорам»

Письмо кормилице дона Хуана Кастильского

Письмо королю и королеве с острова Ямайка

Письма сподвижников Христофора Колумба

Письмо доктора Чанки властям города Севильи

Завещание Диего Мендеса (фрагмент)

Берналь Диас дель Кастильо. Подлинная история завоевания Новой Испании (главы из книги)

Эрнан Кортес. Второе послание-реляция императору Карлу V, писанное в Сегура-де-ла-Фронтера 30 октября 1520 года (фрагмент)

Торибио де Бенавенте (Мотолиниа). История индейцев Новой Испании (фрагмент)

Приложения

Договор в Санта-Фе (Capitulación)

Свидетельство о пожаловании титула Христофору Колумбу от 30 апреля 1492 г.

Булла «Inter caetera» № 2. 4 мая 1493 г.

Инструкция короля и королевы Христофору Колумбу от 29 мая 1493 г.

Тордесильясский договор между королями Испании и Португалии о разделе мира 7 июня 1494 г.

Инструкция короля и королевы Христофору Колумбу от 14 марта 1502 г.

Комментарии

Христофор Колумб. 1451—1506

Письма сподвижников Христофора Колумба

Берналь Диас дель Кастильо. 1492(1496?)—1584

Эрнан Кортес. 1485—1547

Торибио де Бенавенте, Мотолиниа. ?—1568

Приложения

Примечания

Комментарии