Портрет убийцы

Посвящается СП, ЛП и БР.

А также памяти двух влиятельных людей — Маргарет Хотайн и Джулиана Кларка.

Мой Тан, лицом ты схож со страшной книгой,

А книгу прочитать легко. Ты должен

Всех обмануть, желая стать как все:

Придать любезность взорам, жестам, речи,

Цветком невинным выглядеть и быть

Змеей под ним.[1]

Шекспир. «Макбет», акт I, сцена 5.

Пусть ложь сердец прикроют ложью сердца.[2]

Шекспир. «Макбет», акт I, сцена 7.

Пролог

Декабрь

Такая у нас с Холли договоренность. Я вскрываю конверт и протягиваю ей, — она вытягивает из него открытку, цепляясь пальчиками за ее край. Вытащив открытку, она рассматривает картинку и показывает пальчиком на кошек, и птичек, и Деда Мороза. Затем сует открытку в рот. Каждая открытка возвращается мне с решительно произнесенным: «Да!» И мне дается несколько секунд, чтобы вытереть с открытки слюну и пробежать глазами послание. Но очень скоро Холли начнет снова раскачиваться, и подпрыгивать, и хныкать, протягивая руку за следующим конвертом.

Все послания без исключения были короткие: «Зоэ, Полу и Холли. Счастливого Рождества. Не перепивайтесь!» Слов вроде: «Так жаль, что в эту пору года мрачно» — никогда не было. Однако я это чувствовала во всех «много-много любви» и «круговерть поцелуев», во всех шуточках и во всех красноносых оленях.

Я вспоминаю папу — как он протаскивал проволоку под рейками, на которых висят картины в гостиной. Не ленту и не полоску блестящей бумаги, а всегда просто проволоку. «Нет смысла подкладывать что-то другое, — говорил он, — все равно не видно, что там». Это было воспоминание, не имеющее значения, частица того, каким был папа, которого я знала, — как он стоял на стуле с кипой рождественских открыток в руке и вешал их словно белье. Но другой образ, который на протяжении недель с тех пор, как началось следствие, заслонил все остальное, — его руки, вцепившиеся в руль врезавшейся в бетонную стену машины: я ведь не знала, каким в тот момент было его лицо, выражало ли оно ужас или застыло в преддверии смерти, — стал наконец отступать.

Я взяла очередную открытку с уменьшавшейся стопки. Взглянув на нее, я увидела два штемпеля — первоначальный штемпель и грязное пятно лондонского. И имя — Рэй Артур, изящно написанное пером. Его адрес был залеплен почтовой наклейкой с указанием для сортировщиков: «Переадресовать, категория — первый класс». Я уставилась на открытку, мгновенно парализованная. Я уже несколько недель не получала для него никакой почты и даже прежде — ничего личного. И вдруг это. Холли издала возмущенный вопль. Я посмотрела на нее — в глазах была обида на то, что мама забыла про ее участие в игре. Я просунула большой палец под крышку конверта и вскрыла его. А Холли принялась вытаскивать открытку, пока та наконец не выскочила, как это было со всеми, которые она в то утро помогала мне доставать.

* * *

В тот день, в день, когда это произошло, единственное, что я совершила — нашла адресную книжку папы. Я знала: другие в такой ситуации падают без сознания, глотают таблетки, сидят и плачут или смотрят в окно, а мной владела настоятельная потребность все рассказать — чтобы люди слышали. Я шла из больницы, — Пол что-то говорил, его слова кружились в воздухе, как конфетти, — а мои глаза пробегали по лицам. Медсестры, посетители, носильщики, пациенты в пижамах проплывали и скользили мимо. Люди болтали, люди толпились, люди спешили, живые люди. Мне хотелось схватить их, встряхнуть, заставить смотреть на меня. Рэй Артур, мой отец — да слушай же, ты! — мой бесценный чертов папаша мертв.

Пол привез меня. Он не считал, что это правильно, но все же привез. Я попросила его подождать в машине. Я знала, что́ хочу найти — черную книгу с поцарапанной обложкой, с потрепанными углами страниц, которые столько лет перевертывали. Оказавшись одна в доме моего детства, я стала искать эту книжку, впитывая в себя окружающую пустоту и тишину. Не знаю почему, но, переходя из комнаты в комнату, я воображала себя отцом. Я не напевала, как это делал бы он, но слышала, как он поет, — тихий, почти монотонный звук всегда сопровождал его поиски запропастившихся ключей, бумажника, часов. Посуда от его завтрака стояла на столе в кухне — тарелка была усыпана хлебными крошками, красная корочка, срезанная с сыра «Эдам», висела на краю. Наполовину полная кружка, в которой плавал пакетик чая. На телефонном столике в передней лежала телефонная книга «Местный Томпсон», раскрытая на странице «Подрядчики по кровлям», — возле нескольких объявлений стояли галочки. Я наконец нашла в чулане адресную книжку. Почему-то папа сунул ее под резиновое покрытие на гладильной доске. Найдя ее, я тотчас пошла к выходу — задержалась лишь для того, чтобы выключить в передней автоответчик. Мне была невыносима мысль, что кто-то может позвонить, прежде чем я сообщу о случившемся, и, услышав записанный голос папы, оставить свое сообщение, словно он еще жив. Пусть лучше телефон звонит и звонит.

Мать Пола увезла Холли в Фарнем — это в часе езды от нас. Пол спросил, не хочу ли я поехать с ними. А мне невыносимо быть невесткой, матерью, женой. Я сказала: «Нет», посоветовала ему поужинать там и, дождавшись, когда Холли захочет спать, вернуться домой. Я сказала, что люблю его, люблю Холли, но мне необходимо побыть одной. Он кивнул, не произнеся ни слова. А я принялась искать пижаму, чтобы он мог переодеть Холли. Когда машина тронулась с места, оставив меня стоять на тротуаре, я помахала Полу. Его руки продолжали лежать на руле. Возможно, он видел меня в зеркальце заднего вида, а возможно, нет, не знаю.

Тишина в квартире, когда я осталась одна, была идеальной. Я положила папину книжку с адресами на письменный стол и держалась подальше от нее, точно она могла меня укусить. Я включила телевизор, прошлась по всем пяти каналам, потом снова его выключила. Пыталась послушать музыку, пыталась поесть, но ничто не спасало. В конце концов, я позвонила Салли. Я подумала: возможно, станет легче, если поговорить со старой приятельницей, с кем-то, кто хорошо меня знает. Не ее в том вина — она была в ужасе, это такой кошмар, она так жалела меня, — но чем дольше мы с ней говорили, тем труднее мне было дышать. Картонные готовые фразы, какие произносят, когда кого-то постигло горе. Я разозлилась — не на нее, а на всех, кто злоупотребляет языком, притупляя смысл слов, делая их совершенно неадекватными требованиям момента, — ведь умер мой папа. Я оборвала разговор, извинившись перед Салли и сказав, что мне надо идти.

Неумолчно жужжит компьютер, из его нутра стаккато вырывается треск, постукивают клавиши. Я методично переписывала адреса из папиной книжки на диск. То и дело приходилось останавливаться — какое-то имя вызывало в памяти воспоминание, затенявшее экран. Я перескакивала через тех, кого знала: родственники, соседи, которых я называла «дядя» и «тетя», — их я оповещу лично. Но в книжке были десятки фамилий, которых я никогда прежде не слышала. Чем больше я таких обнаруживала, тем больше это сбивало меня с толку. Я не могла сказать, были ли эти люди когда-то близкими друзьями или просто знакомыми, с кем папа общался на отдыхе и обещал встретиться потом, но так никогда и не встретился. Вот тут я впервые почувствовала безвозвратность. Если человек заболевает раком, у него по крайней мере есть предупреждение, есть возможность устроить свои дела. А папа исчез в мгновение ока — вот сейчас он ехал по шоссе А-40, а в следующую минуту его уже не стало. Даже на простой вопрос, куда он направлялся в тот день, что побудило его ехать именно по этому участку дороги, не было ответа. Я закрыла книжку с адресами, где было столько ничего не значивших для меня записей — человек за человеком, о ком я никогда не слышала, — и дала компьютеру уснуть.

Я не прикасалась к алкоголю, с тех пор как узнала, что беременна Холли. И первый бокал джина с тоником оказал на меня на редкость мало воздействия. А к тому времени, когда я выпила четвертый, голова и ноги у меня стали ватными.

На следующее утро, когда зазвонил телефон, я все еще была во хмелю и лишь наполовину проснулась. Я сняла трубку после первого звонка, мгновенно насторожившись, с тем же чувством головокружения, как и накануне днем, когда явилась женщина-полицейский. Коронер представился и пояснил, что звонит лично, потому что хорошо знал моего папу. Он крайне огорчен случившимся. Следствие начнется в среду, в десять часов утра. Мне придется присутствовать, но мои показания на тот момент сведутся лишь к опознанию. Как только формальности будут выполнены, он передаст мне тело отца. А как только все необходимые бумаги будут заполнены, он сообщит дату слушания в суде.

Простыни на той стороне кровати, где спал Пол, были смяты, кроватка Холли пуста, а в прихожей на полу лежала записка. Пол надеялся, что я в порядке: не надо беспокоиться по поводу работы, так как меня там не ждут, а он ушел рано и по дороге домой заедет в детский садик. Я не заметила ни его с Холли приезда, ни отъезда. Я еще ни разу за весь год существования Холли не пропустила ее завтрака, всегда готовила ее к предстоящему дню. Мне следовало быть благодарной Полу. А вместо этого я испытала удушающее чувство вины, какое всегда накатывало на меня, когда я считала себя не идеальной матерью. Я покачала головой, злясь на себя. Мой отравленный алкоголем мозг дал о себе знать резкой болью. Сбросив халат, я заперлась в душе, закрыла глаза и стояла под горячей водой, пока боль не начала отступать.

Рэю Артуру пришло письмо, заказное. На другой день после смерти папы я с помощью компьютера отправила формальное извещение всем неизвестным мне адресатам в папиной книжке. Ручеек полученных мной соболезнований высох через неделю. Многие месяцы спустя пришла открытка с поздравлением на Рождество. На ней было два штемпеля — один из Лондона для пересылки, другой — частично затертый, но, безусловно, из Ноттингема, где папа жил и работал в молодости. Я долго ждала, пока Холли разглядывала открытку, а голова наливалась тяжестью. Наконец Холли отдала мне открытку. «Да!» Сцена рождения Христа из коллекции Королевской академии. На обороте надпись, сделанная чернилами тем же почерком, что и на конверте: «Рэю — Счастливого Рождества. Диклен (Барр)».

Я вытащила черную книжечку папы из ящика стола и просмотрела все записи на «Д» и «Б». Я никого не пропустила. Адреса отправителя открытки там не было. Я взяла конверт и начала засовывать в него открытку. Что-то мешало. Я провела пальцем внутри и извлекла листик бумаги. Холли захныкала.

— Минутку, куколка.

Хныканье перешло в плач. Я вспомнила — слишком поздно, — что это ее обязанность извлекать бумаги из конвертов.

— Пол!

Он появился на пороге, еще не вполне проснувшийся, в трусах.

— Можешь ее взять?

Он секунду смотрел на меня, а потом пересек комнату и понес девочку на кухню.

— Пошли, Тигренок, не будем нарушать мамин покой.

Бумага с одной стороны была прострочена дырочками. На листке карандашом были нарисованы мужчина, женщина и ребенок, сидящие на покрытом травой откосе. Наверху откоса — домик, и там, где плитки обвалились, видны стропила. Женщина сидела сбоку. Она обхватила себя руками, и создавалось впечатление, что ей холодно. Между ней и остальными торчала гигантская поганка. На ней было что-то нарисовано — не разберешь. По другую сторону сидел мужчина, держа на коленях ребенка.

Лица были очень похожи — поразительно похожи. Даже если бы этого не было, и позы, и фон, на котором изображены люди, — все было довольно знакомым, и я тотчас узнала фотографию, с которой был сделан рисунок. Она стояла на камине у папы, сколько я себя помню. Женщина — это моя мать. Не думаю, чтобы ей было холодно, — по-моему, она всегда была такой. Вместо гигантской поганки там находилось древнее каменное сиденье, а на нем — игрушечный заяц по прозвищу Снеговик. В домике же за много лет до того, как была сделана эта фотография, родился мой отец. Мужчина с ребенком и был моим отцом. А ребенок, сидевший с мужчиной, — это я.

Диклен

Прежде чем я начну рассказывать, ты должна учесть: это происходило давно. Речь идет о трех десятилетиях — Бог ты мой, это же полжизни. Мир был совсем другим — о нем нельзя судить по сегодняшним меркам. Сколь о многом я за эти месяцы пожалел. Сожаления наваливаются на меня, как разбойники в ночи со своими свинцовыми дубинками и ножами. Они крутятся и крутятся у меня в голове — даже виски неспособно их прогнать. А я все твержу себе: «Поверни я время вспять, я бы поступил иначе». И сам же отвечаю себе: «Вот как, поступал бы иначе, да?» И я знаю, что не поступил бы. Вернись я в тот мир, когда мне было на тридцать лет меньше, я делал бы все до последнего так, как делал впервые.

Мир был таким же бестолковым, в каком мы живем сейчас, только он таким тогда не казался. Может, потому, что я был молод. Я приближался к тридцати и могу по-прежнему сказать, что был на правильном пути. На правильном пути к чему? Ну в общем, на правильном. У меня были надежды и мечты. Все то, что в конечном счете так и не осуществилось. То, что выцвело и рассыпалось и разлетелось в прах и что ветер вбил в землю. Провалы и потери, компромиссы, виноват — не виноват, — все это в конечном счете подготовило меня к жизни. Но к такой жизни, какой я не думал жить.

Я не был дураком. Как и твой отец. Неведение Рэя, если дело было в этом, во многом объясняет, почему мы о чем-то умалчивали. Я уверен, что прав. В ту пору столько было всяких табу. Вот, например, помню — было это до того, как я уехал из Ливерпуля в художественную школу, — однажды днем к нашему дому подошла приятельница мамы, миссис Каррагер. Я открыл дверь на ее стук и, помню, заулыбался и хотел сказать: «Здравствуйте», восприняв ее появление как приятный сюрприз. Но лицо у нее было серьезное, насупленное. Она не ответила мне улыбкой, не вошла, когда я отступил от двери, только спросила сухим тоном, дома ли мама. Я стоял в передней, пока они разговаривали, держась в тени, потрясенный серьезностью момента. Речь шла об их общей приятельнице, женщине с тремя детьми, которые все были младше меня. Она умерла. Эти слова повисли в воздухе, прошла целая эпоха, прежде чем они исчезли. Мама не реагировала — она стояла замерев. Потом спросила, что произошло. Миссис Каррагер взглянула на меня, слегка кивнула. Меня отослали. Я ничего не сказал, просто стал подниматься по лестнице. Но я все же услышал немыслимое слово, произнесенное шепотом, со свистом. Рак. Словно это было нечто скандальное. Словно умершая женщина оказалась не такой, как они.

Это всего лишь пример, но, возможно, он поможет тебе кое-что понять. Твой отец не был глуп и не был испорчен. Просто он жил в определенном мире, в определенных понятиях, среди тяжелой мебели и свеженаклеенных обоев. Да и ковры, и коврики, и линолеум были в шишках, и по ним было трудно ходить — столько всякого дерьма скрывалось под ними. Но люди старались держать равновесие, никто ничего не говорил, все мы делали вид, актерствовали — верили, — что пол под нашими ногами ровный, и удобный, и гладкий.

Не знаю, поедешь ли ты еще в Ноттингем. Возможно, поедешь, когда твоя дочь станет старше, когда сама ты дальше продвинешься по жизни. Я, возможно, буду уже давно мертв. И даже если буду жив, ты не заедешь повидаться со мной — особенно после нашей последней встречи, после того как я повел себя с тобой. За что приношу извинения. Не мог я ответить на твои вопросы. Тогда — не мог. Возможно, когда я расскажу свою историю, ты меня поймешь.

Ты решила тогда посетить те места, где жил твой отец, — так ты мне сказала, даже если это не было целиком правдой. Ты была смущена, не стала объяснять причину своего поступка, точно боялась, что я сочту тебя не совсем нормальной. Могла не волноваться. Я понимаю, какой притягательной силой может обладать география, архитектура. Каждая улица в этом городе, каждое здание, каждый переулок, каждый парк и площадка для игр таят в себе истории, которые взывают о том, чтобы их рассказали. Но нужен гид, кто-то, кто показал бы все. Кто-то, кто может пошептаться с духами, населяющими эти кирпичи и цемент, эту траву и деревья.

Если ты когда-либо вернешься, позволь сказать тебе, что следует посмотреть. Шагая по городу, постарайся представить себе тот Ноттингем, в котором мы жили. Я не хочу тебя обременять. Расскажу ли я тебе все или нет, имена Хантер и Скэнлон скоро станут тебе до боли знакомыми. Единственное утешение — ты должна услышать правду от человека, который там был. Порой у тебя, возможно, возникнут сомнения в моем рассказе, ты поставишь под вопрос мои побуждения. Не надо этого делать. Я рассказываю здесь все, как на исповеди, и у меня нет причины лгать. Я уже давно забыл то, как твой отец поступил со мной.

Следствие

— Следствие по данному делу было начато тридцатого октября и затем перенесено. Прежде чем начать заседание, я должен объяснить членам жюри один-два процедурных момента. Во-первых, ваше присутствие здесь не должно означать, что это суд. Никто не обвиняется в преступлении, мы собрались здесь, просто чтобы установить в меру наших сил обстоятельства, касающиеся смерти Рэймонда Джона Артура. Обычно я сам выношу вердикт. Однако в тех случаях, когда могут возникнуть важные последствия, я имею право назначить присяжных, чтобы они сделали это вместо меня. Так я и поступил. Ваша задача — рассмотреть доказательства. В процессе этого вы можете осознать последствия, какие может иметь ваш вердикт. Я должен просить вас отмести эти соображения. Ваши выводы должны быть основаны исключительно на доказательствах, и никакие другие соображения не должны на них влиять.

Я проведу первоначальный допрос каждого свидетеля. По завершении этого представители заинтересованных сторон получат возможность задавать им вопросы. Королевский страховой фонд совместного жизнеобеспечения и страховая группа «Инсигниа мотор» — обе эти организации представлены мистером Найджелом Форшо, королевским адвокатом. Семья погибшего представлена мистером Тоби Джонсоном. Разрешите напомнить обвинителю, что это суд коронера и я не ожидаю услышать враждебных вопросов. А теперь я вызываю первого свидетеля.

(Он занимает свидетельское место.)

— Сообщите, пожалуйста, суду ваше полное имя.

— Дэвид Майкл Бэррейдж.

— Вы консультант-патолог в Больнице королевы Шарлотты?

— Да.

— Вы проводили вскрытие покойного Рэймонда Джона Артура?

— Да.

— Сообщите, пожалуйста, суду вкратце, что вы обнаружили?

— Да, я проводил вскрытие двадцать четвертого октября в помещении для аутопсии Больницы королевы Шарлотты. Покойный был шестидесятилетний мужчина, белый, среднего роста и телосложения. У него была наружная травма, а именно: множество кровоподтеков спереди на груди и на правом плече. Это соответствует травме от ремня безопасности — такое часто случается при резком торможении. Кроме того, перебиты обе ноги и глубокая, величиной в четыре сантиметра, пробоина на лбу, прямо над левым глазом, череп при этом не задет. Внутри, главным образом в грудной клетке, обнаружен разрыв аорты, приведший к массированному кровотечению и тампонированию сердца. Короче говоря, главная артерия, снабжающая кровью тело, была разорвана в том месте, где она выходит из сердца. Это привело к большой потере крови, которая собралась в фиброзном мешке, окружающем сердце, сдавила его и остановила его биение.

— И вы считаете, что это было причиной смерти?

— Да. Нельзя сказать, наступила ли смерть от потери крови или от остановки сердца. В любом случае главной причиной был разрыв аорты.

— Доктор Бэррейдж, с вашей точки зрения, эти раны совпадают с предполагаемым механизмом смерти, а именно: катастрофой на высокой скорости дорожного движения?

— Ничто безусловно не указывает на иной источник. Я провел тщательное исследование под микроскопом клапана аорты и ее стенки, но не обнаружил никаких следов того, что у этого человека были ранее неполадки с клапаном, аневризм или некроз — болезни, которые могли привести к неожиданному разрыву аорты.

— А рана на голове — можете это как-то прокомментировать?

— И рана тоже соответствует травме, какая бывает во время дорожной катастрофы и возникает в результате того, что голова ударяется о руль или о что-то подобное.

— А ремень не мог это предотвратить?

— Обычно — да, но при большой скорости голова может сплющиться, ударившись обо что-то в передней части машины, которая подвержена воздействию веса мотора. Раны на ногах тоже соответствуют этому.

— А рана на голове не могла быть нанесена до наступления смерти?

— Собственно, она и была нанесена, как и остальные описанные мной раны. Смерть не была мгновенной — потребовалось несколько минут, чтобы внутреннее кровоизлияние вызвало остановку циркуляции крови. Однако состояние ран и реакция окружающей их плоти одинаковы во всех случаях, поэтому у меня нет оснований сомневаться, что рана на голове была получена приблизительно в то время, когда голова обо что-то ударилась.

— Благодарю вас. А теперь, доктор, учтите, что катастрофа произошла только с одной машиной. Не обнаружили ли вы чего-нибудь при вашем обследовании, что могло бы это объяснить?

— Немало вещей могут повлиять на водителя и заставить его внезапно потерять контроль. Самым обычным является просто усталость, но инфаркт, или инсульт, или внезапное нарушение сердечного ритма — все это может ускорить катастрофу. Я не обнаружил следов тромбоза коронарных или мозговых сосудов, а широко разветвленные микрокровоизлияния в мозгу произошли скорее вследствие ран, полученных в результате торможения, чем от инсульта. Я не могу исключить сердечную аритмию или приступ эпилепсии, хотя, насколько мне известно, такого в истории болезни покойного не числится.

— Словом, вы не обнаружили медицинской причины того, что покойный мог потерять контроль над управлением машины?

— Нет, сэр, хотя должен подчеркнуть, что я не могу это исключить.

— Ясно. А вы провели токсикологические пробы?

— Конечно. Мы, как правило, делаем проверку на алкоголь и целый ряд медикаментов, как незаконных, так и выписываемых врачом.

— И что вы обнаружили?

— Алкоголь отсутствовал. Что же до медикаментов, которые могли отрицательно повлиять на вождение машины, был установлен только один. Насколько я понимаю, покойному было прописано терапевтом лекарство под названием амитриптилин. Пробы подтвердили присутствие этого лекарства, но его уровень в крови находился в пределах, предусмотренных терапией.

— И амитриптилин может повлиять на вождение?

— Может. Обычные побочные явления включают сонливость и притупленность мозговых функций. Они обычно появляются на ранних стадиях принятия лекарства или в дни, следующие за увеличением дозы. Чем дольше человек принимает это лекарство, тем больше отступают побочные явления. Тем не менее на бутылочке всегда содержится предупреждение о том, что оно может повлиять на вождение машины.

— Ясно. Значит, по-вашему, присутствие этого лекарства способствовало аварии?

— Нет. Столь категоричное утверждение невозможно. Я только говорю, что оно могло бы способствовать.

— Благодарю вас. Мистер Форшо?

(Мистер Форшо встает.)

— Доктор Бэррейдж, правильно ли я понял, что вы обнаружили в теле покойного наличие лекарства, которое может воздействовать на его способность вести машину?

— Правильно.

— И человек, принимающий это лекарство, предупрежден, что он не должен садиться за руль?

— Таких людей предупреждают, что лекарство может повлиять на вождение машины. А это не одно и то же.

— Совершенно верно — нет. У меня больше нет вопросов.

(Мистер Форшо садится. Встает мистер Джонсон.)

— Доктор Бэррейдж, я насчет этого лекарства, присутствие которого вы установили. Собственно, у вас нет ни малейшего представления о том, какие его побочные действия мог ощущать покойный, если они вообще проявились?

— Нет.

— А люди, принимающие это лекарство, вполне способны водить машину?

— Да. Я просто сообщил, что на некоторых людей оно может подействовать.

— И для ясности: вы не можете напрочь исключить того, что покойный мог находиться в таком состоянии, какое может привести к внезапной потере контроля над машиной?

— Нет, я не могу это исключить, хотя и не обнаружил никаких подтверждений…

— Далее: простая усталость может объяснить то, что произошло?

— Да.

— Благодарю вас, доктор. Вопросов больше нет.

(Мистер Джонсон садится.)

— Доктор Бэррейдж, большое спасибо за то, что вы уделили нам время. Больше суду от вас ничего не потребуется. Распишитесь, пожалуйста, против вашего имени на списке у клерка и можете идти.

Глава первая

Февраль

Пол проснулся первым. Открыв глаза, я обнаруживаю, что он сидит на краю постели, спиной ко мне. Он потягивается, держа руки над головой, сцепив пальцы, ладонями вверх. Спина его выгибается, рельефно обрисовываются контуры — две колонки мускулов и длинный желоб спинного хребта между ними. На какое-то время Пол замирает в такой позе и издает рык — от удовольствия и неудовлетворенности, — потом со вздохом расслабляется. Холли мягко и размеренно дышит на своей раскладной кроватке рядом со мной. Я могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз Пол просыпался раньше ее. Я не припоминаю ни одного случая, чтобы он проснулся без звонка будильника.

Кровать скрипит, когда он встает. Я наблюдаю в приглушенном свете, как он пересекает комнату. Дважды в неделю он бегает — этого достаточно, чтобы быть в форме, — гладкие ноги, налитые икры. Недурно для тридцати двух лет. На нем трусы, которые я ему подарила не помню, по какому случаю, — темно-синие, с крошечными белыми точечками, которые, наверное, должны означать звезды. Он не надевал их уже сто лет, предпочитая объятия Калвина Клайна. Сквозь неплотно обтягивающий хлопок я вижу абрис его ягодиц и на секунду пытаюсь вспомнить, какие они бывают под моими руками.

Занавеси волнистыми складками бархата свисают от потолка до паркета. Пол раздвигает их, впуская в комнату лучик утреннего солнца. Во мне вспыхивает оптимизм. Вчера погода была ужасная. «Выходите на улицу только при крайней необходимости», — советовали путникам и транспорту. Погода не по сезону: порывы ветра почти штормовой силы, наводнения в центральных графствах и на западе страны. Но у нас не было никаких происшествий, и хотя поля в Лестершире превратились в озера, шоссе М-1 сумело удержать голову над водой.

Яркий свет оправдывает то, что я пошевелилась. Изобразила тихий зевок.

— С добрым утром.

Пол бросает взгляд через плечо.

— Извини, я тебя разбудил? — Он тоже старается говорить тихо.

— Не стоит волноваться.

Я сдвигаю одеяло в сторону и, выскользнув из постели, проверяю, как там Холли. Она безмятежно спит, лицо ее спокойно, одна ручка лежит на Бедненьком Мишке, ее постоянном приятеле по сну. Почувствовав холодный воздух на ягодицах, я вспоминаю, что на мне лишь короткая рубашка, и одергиваю подол. Встав рядом с Полом у окна, я заглядываю в просвет между занавесками. День ясный, небеса словно омыты дождем, слепит низко сидящее солнце. Такое кажется едва ли возможным после вчерашнего дня. На улице, должно быть, прохладно, свежо, гораздо холоднее, чем кажется, когда глядишь из-за стекла. Бодрящая температура. Я кладу руку на плечо Пола, прижимаюсь к ней головой. Надеюсь, он тоже видит нечто радостное — обещание перемены погоды.

— Жаль, что вчера так получилось.

Он прижимается головой к моей голове.

— Да. Мне тоже.

Мы смотрим на город. Сталь и стекло, викторианские дома из красного кирпича, небоскребы шестидесятых. Поразительное количество зелени. Между двумя высокими конторскими зданиями я вижу часть большого серого купола. Над далекими террасами торчит белая ветряная мельница. Смотри я на Лондон, я могла бы определить, что к чему, а здесь мне все незнакомо. Вчера вечером, уткнувшись в карту, чтобы помочь Полу добраться до отеля, я обращала мало внимания на темный, исхлестанный дождем город, в который мы приехали. Сейчас я впервые действительно вижу его.

А ведь я здесь родилась. У меня нет и следа акцента, и я ровным счетом ничего не помню об этом городе, но здесь началась моя жизнь. Жизнь человека по имени Зоэ Артур. Подданство — британское. Место рождения — Ноттингем. Сколько раз я писала это в анкетах, и город лишь на миг всплывал в моих воспоминаниях! Ноттингем. Если он и знаменит чем-то, то тем, что это край Робин Гуда, место, где вспыхнула забастовка шахтеров, его именем была названа команда, которая выступала против Ливерпуля, — это был мой клуб в юности, хотя меня тогда больше интересовали игроки, чем сам футбол. А теперь вот я здесь. Я задерживаюсь на этой мысли, даю себе несколько секунд на то, чтобы взвесить ее.

Наш отель находится на внутреннем кольце — прямо под нами большая развязка. Машины выстраиваются в очередь, рвутся вперед, выскакивают из затора и мчатся дальше. Если дороги — это артерии, то машины — кровяные шарики, вечно противящиеся тенденции к закупорке. Подобные сцены можно наблюдать во всех городах, больших и маленьких. Глядя на них с моей точки обзора, где тройное стекло заглушает звук, я вспоминаю, что оставила позади свою жизнь. Странно думать, что она так или иначе продолжается, несмотря на мое отсутствие. А это — промежуточный эпизод, из которого я вернусь. Я ведь здесь из-за папы. Я здесь из-за себя. Я здесь потому, что именно в этом городе наверняка найду ответ на адское сомнение, которое породило в моем мозгу расследование в связи со смертью папы.

— Что ж, — говорит Пол. — Славный денек для наших дел. — Он оглядывается на кроватку. — Ты не хочешь первой сбегать под душ, пока можно?

— Нет, иди ты. — Я убираю руку с его плеча. — А я приготовлю кофе.

Он направляется в ванную. Подойдя к двери, медлит.

— А как ты себя чувствуешь?

— Ну, понимаешь как, — говорю я ему.

Он отвечает на мою полуулыбку такой же полуулыбкой и снова подходит ко мне. Мы обхватываем друг друга руками, прижимаемся, долго удерживаем объятия. Так приятно, точно пришел домой. В то же время как-то немного грустно: я вспоминаю, какими редкими стали такие минуты. Он работает, я работаю, а главное — Холли. И ни минуты для себя. Пол делает глубокий вдох. А когда выдыхает воздух, я чувствую, как от его дуновения шевелятся у меня волосы и становится тепло уху. Холли зашевелилась в своей кроватке.

Девочкой я действительно не знала, чем занимается папа. Я знала, что он — полицейский, но что это значит, не в состоянии была понять. Я думаю, так обстоит дело с большинством детей. Твой папа — летчик, ударник в оркестре, премьер-министр. Все это лишь названия, объясняющие, почему его подолгу не бывает дома, слова, которые вызывают у тебя весьма несложное представление о том, что происходит, когда тебя, ребенка, нет рядом. Папа проносится с шумом на самолете. Папа стучит по барабану. Папа руководит страной.

Мой папа не носил форму. Мы утром уходили с ним из дома: я — в курточке с медными пуговицами и с ранцем, он — в обычном костюме. Он высаживал меня у школы — единственный отец в толпе мам, — затем отправлялся на работу. В большинстве случаев он снова возвращался днем — небесно-голубой «вэрайент» стоял с включенным мотором около самой калитки. Я видела машину, открытую дверцу со стороны водителя, папу, который стоял на тротуаре, согнувшись и вытянув для объятия руки. Дома он усаживал меня перед телевизором, а сам исчезал наверху, чтобы закончить то, чем занимался. Иной раз, если ему надо было вернуться в офис, он завозил меня к кому-нибудь из друзей и забирал позже — часто в восемь, а то и в девять вечера. Я проводила много времени у этих друзей также в рождественские и пасхальные каникулы; со временем я приобрела целый набор тетушек и дядюшек на смену тем, которых лишилась. Только по уик-эндам и летом папа становился полноценным родителем.

Он был настоящим полицейским, когда мы жили в Ноттингеме. Он ходил сначала в форме, затем за несколько лет до моего рождения перешел работать в угрозыске. Переезд в Лондон позволил ему занять место в главном уголовно-розыскном отделе. Он любил свою работу, но она означала, что он может понадобиться в самое неожиданное время и надолго покинуть свой дом. Вскоре после того как мама ушла от нас, он устроил себе перевод на работу с девяти до пяти и стал заниматься жалобами и дисциплинарными взысканиями.

Жалобы и дисциплина. Если офицер допустил какое-то нарушение, папа должен был установить всю правду. Он, бывало, говорил: «Если кого-то обвинили в том, что он слишком зажал арестованному руки наручниками, требуется по крайней мере три месяца расследований, медицинских отчетов и так далее. Более серьезные обвинения требуют более длительного расследования».

Папа стирал. Папа готовил ужин. Папа укладывал меня к себе в постель, когда я была нездорова. Мама ездила гостить к тете Джилл в Мэнсфилд, когда мне было семь лет, и я больше никогда не видела ее родных. Долгое время я считала, что она, должно быть, сказала им обо мне что-то ужасное, потому что они никогда меня не навещали. Мне, наверное, было очень больно, хотя не думаю, чтобы я знала тогда, почему так происходит. Я невероятно плохо вела себя, когда мама приезжала, чтобы куда-то меня повести, и через некоторое время она тоже перестала нас посещать.

Когда папа не мог забрать меня из школы, он присылал служебную машину. Офицеры, приезжавшие за мной, казалось бы, должны были заниматься чем-то более полезным. А они вместо этого привозили меня к нему на работу, где я сидела и рисовала карандашами или развлекалась с точилками, или скрепками, или машинками для скрепления бумаг и прочими интригующими предметами, которыми был заставлен его стол. Папа был полноценным родителем все полтора месяца моих летних каникул, что было много больше даже положенного ему как инспектору отпуска. Накануне моего отъезда в университет он подарил мне банку химического спрея, на которой стояла эмблема полицейского департамента Северной Дакоты, — я не должна была никому ее показывать, но мне следовало брать ее с собой, если я пойду куда-нибудь вечером. Папа терпеть не мог наказывать офицеров, нарушивших правила.

В молодости я мечтала о том, чтобы поступить в полицию. Папа продолжал поддерживать отношения со своими приятелями по работе в отделе тяжких преступлений, несколько раз в год приглашал их к себе на выпивку. Я порхала среди них — наполняла стаканы, предлагала тарелки с жареным картофелем. Большинство были мужчины, но были среди них и женщины. Расхаживая среди них, я прислушивалась к разговорам — рассказам о том, как задерживали преступников и те отвечали огнем; как выручали коллегу, попавшего в беду. Это звучало экзотично, опасно. Они были единой семьей со своей преданностью, своим языком и своими правилами. Немало было и повседневных забот — нехватка людей, нерадивые прокуроры, — но я никогда не обращала на это внимания. Слишком много смотрела я телевизор. Когда они вспоминали какой-нибудь ночной рейд, я была с ними — вышибала двери, размахивала оружием, была членом команды.

Папа обожал такие вечера. Я видела, как он стоял красный, окруженный людьми, взволнованно что-то рассказывал, тыча пальцем. Когда последний гость уходил, папа плюхался в кресло со стаканом, в котором еще оставалось немного вина. Я садилась на ручку кресла, слегка опьяневшая от такого позднего бдения, а он клал руку мне на спину. Не помню, чтобы мы много говорили, — мой мозг был слишком полон фантазиями на темы правопорядка. Я никогда ему их не поверяла: боялась, что он станет смеяться надо мной. Да и фантазии долго не удерживались. Несколькими годами позже, когда папа не мог приехать за мной в школу, я заливалась краской при виде ожидавшей меня патрульной машины. В ушах звенели насмешки мальчишек. Мне было тринадцать лет, и я стыдилась папы. Это чувство не покидало меня, пока я не уехала из дому. В университете, где были и демонстрации, и сидячие забастовки, не очень-то приятно было иметь отца-полицейского.

Однажды, когда у меня близился выпуск из университета, папа вслух стал раздумывать о том, как использовать мой диплом, и упомянул о возможности поступить в ряды полиции. Но он высказал это предположение без энтузиазма. К тому времени организации, в которую он когда-то поступал, больше не было. Она превратилась в Службу, и все, вплоть до мелочей, регулировалось Актом о полиции и доказательствах преступления. Количество жалоб неизмеримо возросло. По словам Рэя Артура, инспектора по жалобам и дисциплинарным взысканиям, полиция, стремясь выбраться из затопивших ее правил, умудрилась залезть в собственный зад. Вскоре после того, как я поступила на свою первую работу и могла наконец обеспечить себя, папа подал заявление о переводе назад, в отдел тяжких преступлений. А через месяц объявил, что намерен рано выйти в отставку. Я спросила, что случилось, но он тут же переменил тему разговора. Больше я об этом не упоминала.

На следствии коронер, допрашивая меня, под конец спросил, не считаю ли я, что мой отец страдал от депрессии. Вопрос был задан чуть ли не шепотом, как это делают люди, озабоченные тем, чтобы не оскорбить покойного. Я не сразу придумала, что сказать. Я сидела, стараясь успокоиться, на свидетельском месте, и прошлое нахлынуло на меня. Воспоминания о тех вечерах в нашем доме, когда папа оживленно беседовал с бывшими коллегами. Как отец и дочь сидели после ухода гостей, и он гладил меня по спине, покачивая стаканом с вином на ручке кресла. Как он на другой день ждал меня в своей машине у школьных ворот, хотя, конечно, уже не позволял себе встречать с распростертыми объятиями. Я вдруг осознала, что коронер ждет моего ответа. Подняла на него глаза и сказала, что, право, не могу ответить на его вопрос. Если у моего отца была депрессия, подумала я, наверняка я стала бы последней, кто узнал бы об этом.

Наша гостиница выстроена на проезжей дороге под названием Дорога Девы Марианны,[3] над которой стелется дымная завеса от машинных выхлопов. Мы выбрали эту гостиницу, просмотрев двадцать объявлений по Интернету. И посмеялись над адресом.

Холли завтракает, сидя в высоком стуле. Мы с Полом по очереди суем ей в ротик шоколадные хлебцы.

— Тут есть бассейн с подогревом, — сообщает мне Пол. — А также сауна и массаж.

Я хватаю ручонку Холли, чтобы она не положила на белую скатерть чернику и кусочек яблока.

— И?

— Я упаковал все, что требуется для купания. Можем же мы побаловать себя. Если погода снова испортится, мы, пожалуй, сумеем развлечься и здесь.

Я вытягиваю из пальчиков Холли ложку и стараюсь вложить ей в рот пюре. Пол как раз допивает кофе, когда я перевожу на него взгляд.

— Ну, у меня же кое-что запланировано.

— Я знаю. Но я сказал только на всякий случай — если снова пойдет дождь.

Я решаю, что хватит кормить Холли, и начинаю вытирать ей рот, что всегда приводит девчушку из состояния полного благодушия в дикую ярость. Она кричит все громче, и я замечаю, какие взгляды бросают на меня другие обитатели гостиницы за соседними столиками. Дома я с трудом справляюсь с этими вспышками Холли, а здесь мне стыдно, я пытаюсь успокоить ее и ублажить. Отстегиваю ремешок, придерживающий ее, и вытаскиваю из высокого стула. Стоило ей прижаться ко мне — и мучениям приходит конец, спокойствие возвращается. Она отстраняется от меня и начинает играть с моим ожерельем. Если бы не слезы на щеках, вам бы и в голову не пришло, что вообще что-то происходило.

Какое-то время уходит на то, чтобы выйти из отеля: мы пытаемся удостовериться, что взяли все, могущее понадобиться в течение дня. Мы с Холли остаемся в комнате, сортируя предметы туалета, которые администрация кладет для вас в ванной, а Пол несколько раз совершает путешествие в машину и обратно. Наконец сумка с едой, детская колясочка, рюкзак, сумка с переменами для Холли и основные игрушки — все уложено в машину, и мы готовы. Это ясно, но я не могу не позволить себе пошалить. Я дохожу почти до двери, а потом делаю вид, будто вспомнила про Холли. Пол хохочет. А Холли непонимающе смотрит на него, но, заметив в его глазах смешинки, улыбается. На меня же внезапно наваливается чувство вины, я осознаю ее уязвимость — как она обрадовалась этой шутке, хоть этого и не поняла, шутке на ее счет.

При выезде со стоянки Пол чересчур газует, шины взвизгивают, и он, быстро увеличивая скорость, вливается в поток машин.

— О'кей, Бэтмен, — говорит он, глядя в зеркальце. — Куда едем?

Я на секунду задумываюсь.

— В Лентон, — говорю я ему. — Поехали в Лентон.

Диклен

Начни свое путешествие с площади Старого Рынка, что в центре города. Это не место для старта — понятия не имею, где надо начинать — да вам и не обязательно это знать. Просто нужен отправной пункт. И ты наверняка была на этой площади, когда приезжала в феврале, но я хочу, чтобы ты посмотрела на нее свежими глазами.

На севере и на юге взору предстают большие викторианские террасы. Каждое здание — обиталище национального богатства: Дебенхемы, Барклеи, Нексты. Большинство людей замечают лишь фронтоны. А ты взгляни вверх, запрокинь голову, и пусть твой взгляд пройдет по верхним этажам, там, где крыши украшены балюстрадами. Теперь ты их видишь? Крошечные гримасничающие лица, с усмешкой глядящие на фигурки на тротуарах внизу. Одни — безусловно, человеческие, другие — дьявольские гибриды человека и зверя: перекошенные губы, выпученные глаза, большие висящие языки. Гаргульи, расставленные на расстоянии друг от друга вдоль желобов. Запомни их, пусть выражение их лиц запечатлеется в твоей памяти, эта издевка и презрение, оставленные нам давно умершими каменщиками. Такие облагораживающие дух здания, такие элегантные фасады, а наверху — непристойность и гротеск. О чем только думали наши предки? Возможно, это была лишь дурная шутка, критика каменщиков в адрес тех, кто им платил за работу. Но остановись и подумай. Могли они выразить это как-то иначе?

У тебя заболела шея оттого, что ты слишком долго стоишь, откинув голову. Расслабься, посмотри вниз, дай пройти судороге. Это всего лишь деталь, ничего важного. Иди дальше. Обойди вокруг Городского совета с его великолепным Павловским куполом, где мэр и отцы города выполняют свои гражданские обязанности. В конце аркады Биржи ты увидишь Ворота Кузнеца с магазинами, кафе и клубами. Со всем дерьмом, благодаря которому это место существует. Слева ты увидишь проход — проулок Байарда. Он узкий, грязный; кажется, там вообще ничего нет, но потерпи. Пройди по нему немного, и ты обнаружишь непритязательную тесную лавку, в которой стоит лишь пара вешалок с одеждой да прилавок — на большее нет места. Тут начинал свой бизнес Пол Смит много лет назад. Лавка все еще принадлежит ему, и он держит в ней небольшую коллекцию вещей. У него теперь куда более просторные магазины в Лондоне, Париже, Милане. Он мог бы приобрести любой магазин в Ноттингеме. Но держит этот — возможно, из верности воспоминаниям.

Изабелла покупала мне там рубашки и пиджаки, которые я носил с видавшими виды джинсами. Это был самый конец шестидесятых, задолго до появления Джесси, задолго до того, как я познакомился с твоим отцом. Изабелла. Прежде чем я скажу хоть слово о твоем отце, тебе надо узнать о ней. Я не могу создать картину моей жизни без ее присутствия в глубине. Даже теперь моя жизнь соотносится с ней: она делится на «до», «во время» и «после». Изабелла была моей ученицей. Я учил ее рисованию — портреты, обнаженная натура. Она была моложе меня, пару лет работала в галерее в Шеффилде, а потом создала собственный фонд. В 1969 году она поступила учиться и за два месяца положила меня на лопатки. Я действительно влюбился в нее — не то что пошел навстречу влюбленной студентке. Меня стали критиковать: учитель использовал свое положение. Но ни один человек не спросил — ни один из бравшихся судить, — кто в более выгодном положении.

Она была человеком, полным энергии, склонным посмеяться, замкнуться, самоуверенная. Тихий голос, мягкий йоркширский акцент. Ее портрет дался мне с большим трудом. Она обожала фрески Ренессанса и импрессионистов. Сама упорно писала в стиле модерн, думая об исходящих от нас волнах, о том, какое мы оказываем воздействие на окружающее нас пространство самим своим существованием. Она была блестящим художником — технически, творчески, интеллектуально, — человеком совсем другого класса, чем ее однокашники. Ее работа поражала меня, смущала, пугала мысль, до чего она может дойти. А я ведь был не лишен тщеславия. Преподавание было средством, способом существования, но я продолжал следовать своей мечте. Я продал свои картины частным коллекционерам в центральных графствах, мне дважды предлагали представить мои работы на приз «Северное сияние». Но я мог надеяться лишь на то, что они дадут мне возможность существовать. А работы Изабеллы обладали потенциалом, способным изменить ее жизнь.

Я не мог поверить, что она согласится жить со мной, но она согласилась. Эта мысль настолько опьянила меня, что я совсем не думал о риске. Меня вызвал декан и сказал, чтобы я прекратил эту связь. «Прекратите», — были его слова. Или, если я не могу, надо по крайней мере, черт возьми, быть осторожнее. Я не послушался. Мне хотелось одного — обладать ею, обладать всецело, где угодно, так часто, как смогу, это была безоглядная, глупая жажда обладания. Вот мы сидим одни в студии и разговариваем об уик-энде, — разговариваем лениво, думаем, что надо работать, но нас манит вместо этого потратить впустую день. Внезапно она встает и идет в уборную. Когда она встала, под джемпером обрисовались ее груди. А когда она выходит из комнаты, я смотрю, как рубашка обтягивает ее ягодицы. В ее отсутствие я буду истязать себя, думая о том, как она сидела тут, спустив носки, открыв воздуху интимные части своего тела. Вернувшись, она поймает мой взгляд и сразу все поймет — и в следующую секунду мы уже будем целоваться, вцепившись друг в друга, сдирая друг с друга одежду. Для этого достаточно одного взгляда — блеснуть глазами, посмотреть, и все оживает.

Я не мог играть в эту игру, правильнее было отступить. И хотя мне отчаянно хотелось кончать в ней, это была небольшая жертва. Многие месяцы все шло о'кей, а потом мне стало все безразлично. Мы были молоды, неуязвимы, перед нами открывалось будущее безграничных возможностей. Я позволил себе потерять контроль. Под конец мы оказались такими же, как все — людьми с психологией, присущей остальным представителям человеческой породы.

Раз или два я готов был совершить зигзаг. Покончить с этим, сбежать. Но мне никогда не удавалось пройти через это. Я не мог представить себе жизнь без Изабеллы. И когда я это понял, я предложил ей выйти за меня замуж. Она молчала — не говорила ни «да», ни «нет». Просто смотрела на меня определенным образом. Словно, сделав ей предложение, я уронил себя в ее глазах.

Проулок Байарда ответвляется от Ворот Флетчера, неподалеку от Кружевного рынка. Нет необходимости выходить прямо на Верхний Лаз и прогуливаться там. Переулок Шерстяной Пряжи, Переход в Рабочие Дни, Маленький Холмик, Пустой Камень с открывающимся оттуда видом на Узкое Болото. Для тебя это всего лишь названия, а у меня они в крови, это мое родное. По обе стороны тянутся старые кирпичные склады, высоко вздымающиеся над твоей головой, разрезая на полоски небо. В свое время это были мануфактуры, принадлежавшие большим текстильным фирмам, семейным династиям эпохи индустриализации. В воздухе висела дымка от хлопковой пыли, стоял треск станков, ткущих кружева. Теперь многие из этих кирпичных коробок превращены в квартиры, иные стали ночными клубами, ресторанами, новыми колледжами. В проулках полно студентов, покупателей, молодых рабочих. Проходя мимо, ты улавливаешь обрывки их болтовни: «Фантастическое место… Все, что угодно, продают с порога… Невозможно купить квартиру дешевле ста восьмидесяти тысяч». И чем дальше ты идешь, тем больше всякого слышишь, тем более живым кажется этот район — он процветает, как и век назад, когда эти склады в последний раз являлись сердцевиной города.

Но постарайся увидеть все моими глазами. Когда мы с Изабеллой переехали сюда, район был в упадке, заброшенный. Никто не хотел тогда жить на Кружевном рынке. Фабрики и склады не работали уже не одно десятилетие, окна забиты досками, чтобы бездельникам было где писать граффити. То тут, то там какая-нибудь второсортная компания, производящая одежду, все еще пыталась выжить — грязная вывеска над дверью сообщала, что внутри еще жива коммерция. Бюстгальтеры, нейлоновые рубашки, трусы — ни одного модельера нет и в помине. Это было место, чье время было и прошло. В те дни никто не говорил о возрождении города. Все первопроходцы лежали в ящиках, заполнявших пригородные участки. Я спросил однажды Изабеллу, какой ее девиз в жизни. Она рассмеялась и сказала: «Никогда не жить в Барраттовском приюте».

Сто восемьдесят тысяч. А нам дом не стоил и восьмисот — тогда. Одному Богу известно, за сколько он пошел бы сейчас. Я так никогда этого и не узнаю. Он полон картин, воспоминаний, фрагментов жизни, с которыми я не могу расстаться. Мы купили его, чтобы он стал нашим домом. Большего мы не могли себе позволить. Да и не хотели.

Кончив бродить по Кружевному рынку, иди сюда. Ты узнаешь дом по своему предыдущему посещению, но не думай об этом. Постарайся увидеть его, как я впервые его увидел лет тридцать назад. На Верхнем Лазе было пустынно — лишь выброшенная кем-то газета катилась по тротуару. Впереди нас шел агент по продаже недвижимости, рядом со мной — Изабелла. Мы дошли до проулка, агент исчез, я только было собрался кинуться за ним, как Изабелла сжала мою руку: «Смотри-ка». Я проследил за ее взглядом. Желтый, веселого цвета картона, круговой выступ из волнистых полосок. На стене над входом — гаргулья в виде солнца. Отчего-то появилось ощущение счастья. Я думаю, то же почувствовала и Изабелла.

В свое время в доме была мастерская. Он стоял в конце выложенного булыжником проулка, позади домов, выстроившихся на самом Верхнем Лазе. Свет тут был поразительный. Но сто лет назад, когда был бум в экономике, сады и задние дворы продавались для строительства новых фабрик. В 1930-х годах, когда производство кружев умерло, здесь стали жить люди. Покончив с преамбулой, агент повел нас по помещению. Доски стен были грязные и голые, краска — в пятнах от табака, рамы на окнах прогнили, и в воздухе пахло мочой.

Агент был живым воплощением пессимизма. За тот год, что дом был выставлен на продажу, сюда приходило бесчисленное множество покупателей. К тому времени, когда мы закончили осмотр первого этажа, я уже готов был уйти, но Изабелле захотелось подняться наверх. Вообще-то там было еще хуже, но весь второй этаж смотрел на юг и был отдан под одну большую мастерскую: там были огромные, от пола до потолка, окна, целых четыре, разделенные колоннами из кирпича. Я так и видел кружевниц, которые сидели тут, согнувшись над своими рамами, работали вечерами, как позволял в зависимости от времени года солнечный свет, заливавший весь верхний этаж. Я увидел себя и Изабеллу, занятых тем же, — только у нас вместо рам будут мольберты, а нашим орудием будут краски и угольные карандаши. Мне не надо было ничего говорить, даже не надо смотреть на Изабеллу. По пожатию ее руки я понял, что и она так же это видит. Эта комната будет нашей студией.

Эта комната и то, что она сокрыта от глаз, и гаргулья в виде солнца над входом. Прежде чем уйти, мы назвали свою цену. Что-то в глазах агента навело на мысль, что он считает — над ним подшучивают, но я так и не понял, подшутили ли над нами, или же мы подшутили над ним.

Мы с Изабеллой прервали нашу работу и начали обратный отсчет. Весь дом требовал доделок, а денег было мало. Главное бремя, несмотря на усталость, приняла на себя она. Я учил посредственных студентов рисовать с натуры, а она красила стены. Мои друзья, ее друзья стали отпадать, как старая кожа. Это не была просто незаконная беременность. Никто, казалось, не мог забыть, что один из нас был педагогом, а другая — ученицей. Атмосфера накалялась, как только я входил в Общество культурных связей. Ее родители отошли от нас, она уже не вела себя как человек, которому на все наплевать, не держалась свободно. Мы были предоставлены самим себе.

Я возвращался домой как можно раньше. Порой она выглядела потрясающе — ублаготворенная, с животом, натягивавшим материю комбинезона. Полоски эмульсии, оставшиеся от того, когда она провела рукой по лбу, белые капли в волосах. А в другие дни я обнаруживал ее на нижней ступеньке лестницы — она сидела с сигаретой в руке чуть не в слезах, усталая и ничего больше не желающая. В такие вечера я уводил ее в кабачок, думая — плевать на деньги, напаивал допьяна ее и себя, и мы выкуривали целую пачку самокруток. Обычно после этого мы снова чувствовали, что все в порядке.

Затем настал день, когда нашему испытанию пришел конец. Мы провели несколько суббот, объезжая комиссионные мебельные магазины на Дороге Алфретон, вставали рано по воскресеньям, чтобы попытаться найти что-то приличное на рынке Шнейнтон. «Обустраиваем гнездо», — говорила она. Две недели покоя в удушливом, спертом воздухе. В ожидании, когда небо озарится голубоватым светом и грянет гром. Две недели покоя, потом это произошло. «Скорая помощь» отвезла нас в Больницу общего типа — это было за несколько лет до того, как построили Королевскую клинику. В родильном отделении оказалось сыро, шумно, напряженно. Настоящая потогонка. Времени ушло много, я не мог усидеть на месте — волновался до безумия. Я не представлял себе, что там происходит, — час за часом, потом день переходит в ночь, а потом ночь переходит в утро. Я был лишь уверен: должно быть, что-то пошло очень не так. Затем акушерка нашла меня, спросила, я ли мистер Лайонс. Не обратив внимания на ее предположение, я сказал «да», спросил, как она, как Изабелла. И акушерка, улыбнувшись, сообщила, что у меня девочка.

Это была чертова шутка. Моему ребенку всего две недели, и декан сообщает мне, что колледж больше во мне не нуждается. Разговор принял мерзкий характер. Я обвинил его, а он сказал, что это не имеет никакого отношения к моему роману. Мне заплатили, поскольку не предупредили заранее. Я месяц гонял машину. Изабеллы никогда не было поблизости — она вечно находилась в другой части дома, возясь с малышкой Джессикой, Джесси Лайонс. Ко мне в студию часто доносились крики — крики Джесси, или Изабеллы, или обеих. Но я не прерывал работы — работал, как никогда прежде. Моей единственной едой были кофе и виски. Порой, почувствовав, что тону, видя, как талант, какой у меня был, съеживается и чернеет, словно бумага в огне, я выскальзывал из дома и приобретал немного травки. Я никогда не говорил об этом Изабелле. Мы порой встречались с ней — на кухне, в спальне. Я знал, что это она, так как передо мной была Изабелла, в которую я в свое время влюбился. Вот только глаза у нее стали тусклыми, на руках был ребенок, и я смотрел на нее и поражался, как такое могло произойти.

Я набрал новую коллекцию своих картин и повез ее по галереям. Они никого не заинтересовали. А это были торговцы, с которыми я имел дело в прошлом. Я заподозрил заговор. Попытался выйти за пределы знакомого поля. «Нет, благодарю вас». Под конец старый хозяин Изабеллы пожалел меня. Я нанял фургон и перевез мои работы в подвальный выставочный зал его центральной галереи в Шеффилде. За две недели я продал одну картину — нагую Изабеллу — за тридцать фунтов. Когда я приехал за остальными, то не мог поверить, что эти картины написаны мной. Те две недели, что я не видел их, открыли мне глаза. Да самый слабый из моих студентов постыдился бы такого.

Мир искусства в Ноттингеме был маленьким, да таким и остался. Как-то ко мне зашел один из моих бывших коллег, тоже преподаватель рисунка с натуры, парень, которому я помог вылезти из долгов, одолжив ему небольшую сумму в те дни, когда я был одиноким, уважаемым и имел работу. Он в любом случае собирался уйти со своего места. Стало трудно успевать при все более перегруженном графике. Главный вокзал находился в ту пору на Верхнем Лазе, совсем рядом с домом. Над двойными деревянными дверями горел синий свет под козырьком на кронштейне. Деньги платят хорошие, сказал он мне, хоть и нерегулярно. Он надеялся, что это меня выручит.

Мальчишкой я немного баловался мелкими кражами в магазинах — время от времени, но ничего такого, что привело бы меня на кривую дорожку. Однако предложение коллеги мне не понравилось. Лучше избегать дел с полицией в тех местах, где ты вырос, но выбора у меня не было. Я должен был поддерживать связь с суперинтендантом по имени Джордж Даффилд.

— Работать придется главным образом по отысканию собственности, — пояснил бывший коллега. — Ты должен будешь сесть с владельцами — ни у кого из них не будет фотографий, иначе ты нам не потребовался бы, — и выслушивать все, что они скажут: какие у них были кольца, ожерелья, антиквариат. Ты будешь рисовать, пока они не обрадуются, что ты все изобразил точно. Некоторые вещи будут стоить куда больше, чем ты или я сможем когда-либо заработать, так что смирись: дело придется иметь с кучей шишек. Так или иначе на этом заработаешь себе на хлеб с маслом. Но иногда мы будем использовать тебя при изнасилованиях, или кражах, или попытках убийства. Существует «фотофит», но никто не пользуется им вне Лондона, да и там это называют дерьмом. Для начала ты поработаешь с такими — придется иметь дело с очень расстроенными людьми. Тебе надо будет научиться жаргону, уметь делать выводы путем сопоставления, помогать людям вытаскивать из памяти то, о чем они забыли. Таких будет немного, но каждые две-три недели тебе придется составлять портрет. И ты будешь работать над ним, пока не уверишься, что все правильно передал.

Даффилд был прав: работать по отысканию имущества было легко. Сначала ставили в тупик портреты. Столкнувшись с жестоким преступлением, я терялся. И угрозыск недолго мне помогал. Слишком скоро я оказался один на один с людьми — главным образом женщинами, — которые не хотели думать о том, что с ними произошло. Моей обязанностью было вернуть их в прошлое, попытаться с помощью рисунка вызвать к жизни жестоко обошедшихся с ними мужчин. Сначала я окружал себя набросками, без ясного представления о том, который все-таки наиболее похож — первый, третий или шестой. Я чувствовал себя глубоко несчастным, твердил себе, что эти люди заслуживают лучшего, кого-то, кто по крайней мере знает, что, черт побери, он должен делать. Раза два жертва сдавалась, отказывалась продвигаться дальше, говорила что угодно, лишь бы наша встреча подошла к концу. Но через какое-то время я развил собственную методику, собственный способ создавать образ. Начинал с волос, которые обрамляют лицо, создают пропорции. Потом глаза — на них сосредоточивается взгляд беспомощного человека. И лишь потом вставлял рот, линию челюсти, оставляя середину лица на конец. Никогда не забуду тот первый раз, когда я нарисовал как надо. Двадцатипятилетний агент бюро путешествий налетел на женщину в дендрарии — это было просто непристойное нападение, так как ей удалось вырваться. Мы сделали пару предварительных набросков. Затем я показал женщине очередной набросок. Она мгновенно побледнела. В глазах заблестели слезы. И я понял, что могу этим заниматься.

Мне не часто приходилось узнавать, помог мой рисунок или нет. Отдав мои наброски специалисту по уликам, я больше не слышал, как развивается дело. За исключением тех случаев, когда время от времени Джордж Даффилд, или Майк Кидд, или твой отец звонили мне и приглашали в «Каунти» выпить, чтобы отметить удачу.

Следствие

— Сообщите, пожалуйста, суду ваше имя.

— Пракаш Лал Синг.

— И вы — сержант столичной полиции.

— Совершенно верно: я приписан к отряду расследования несчастных случаев в Шестом районе.

— И насколько я понимаю, вы вели расследование происшествия, которое привело к смерти Рэймонда Артура.

— Да, вел.

— Суммируйте, пожалуйста, для суда то, что вы обнаружили.

— Авария произошла днем, двадцать третьего октября, приблизительно в два тридцать. Шел дождь — собственно, морось, но видимость была хорошая, а температура — десять градусов по Цельсию. Авария случилась с одной машиной — синим «фольксвагеном-поло», прослужившим девять лет с даты первой регистрации. Машина шла в западном направлении по шоссе А-40, когда она съехала с дороги и налетела на опору эстакады шоссе А-407. Перед машины сильно пострадал, и в момент моего осмотра на дверце водителя были ясно видны следы порезов. Вся полоса движения в западном направлении была закрыта, и я провел тщательное обследование следов от шин. Ни одни шины мы не идентифицировали. Машина была доставлена на базу Шестого района, где было проведено тщательное обследование механических поломок. Урон, нанесенный машине, соответствовал столкновению с препятствием, и не было обнаружено следов краски или какой-либо деформации кузова, каковые навели бы на мысль, что в аварии участвовала вторая машина. Было небольшое повреждение заднего крыла с правой стороны, но металл проржавел, и я пришел к выводу, что это результат какого-то давнего столкновения.

— Благодарю вас. Сержант Синг, смогли ли вы установить, с какой скоростью шла машина в момент аварии?

— Приблизительно. Обычно следы торможения позволяют судить о скорости машины. Но как я сказал, мы не идентифицировали следов шин. Однако, судя по результату понесенного ущерба, а также принимая во внимание то обстоятельство, что машина налетела на неподвижное препятствие, я бы сказал, что это произошло на большой скорости.

— Благодарю вас. Мистер Форшо?

(Мистер Форшо встает.)

— Сержант Синг, насколько я понимаю, мостовые опоры обычно бывают прикрыты на автостраде разделительными барьерами.

— Совершенно верно, сэр, но барьер на полосе движения в западном направлении был убран неделю назад. Там намечались ремонтные работы.

— Вас не удивляет то, что из всех мостов, по которым мог ехать покойный, он выбрал именно этот, где было снято заграждение?

— Я не могу этого сказать. То есть, конечно, это зависит от того, решил ли он устроить аварию.

— Совершенно верно. Благодарю вас, сержант Синг, больше вопросов нет. Мистер Джонсон?

(Мистер Джонсон встает.)

— Всего два уточнения, сержант. Отсутствие следов, указывающих на скольжение, что-то вам говорит?

— Только то, что водитель недостаточно сильно тормозил, чтобы колеса перестали крутиться.

— Машина не была оснащена антиблокировочной системой?

— Нет.

— И при вашем осмотре вы не смогли обнаружить никаких дефектов в тормозах?

— Абсолютно никаких. Они были в полном порядке.

— По вашему опыту, если водитель на большой скорости чувствует, что он вот-вот разобьется, не постарается ли он резко затормозить, так что машина может заскользить?

— Почти несомненно — да, при условии, что он успеет отреагировать.

— А на этом участке шоссе А-40 есть предохранительные полосы?

— Есть.

— Как далеко от моста машина съехала со своей полосы?

— Я смог это установить только по показаниям очевидцев, а они в какой-то мере расходятся. Наиболее верным, пожалуй, было бы предположить расстояние в шестьдесят-семьдесят метров, хотя это с большим допуском на ошибку.

— Вы сказали, что не можете определить скорость машины. Если считать, что скорость была, скажем, семьдесят миль в час, сколько могло пройти времени с того момента, когда машина съехала с полосы, и до того, когда ударилась в мост? Было ли у заснувшего водителя достаточно времени, чтобы проснуться и попытаться затормозить?

— Право, не могу сказать. Слишком многое нам неизвестно.

— Но если водитель заснул, могло все произойти слишком быстро, так что он не успел прийти в себя?

— Безусловно, могло.

— Благодарю вас, это все.

Глава вторая

Лентон

Я почти ничего не знаю о тех годах, что жила тут, но в одном я твердо уверена: Рэймонд Джон Артур был полицейским, Шейла Имелда Артур была домохозяйкой. Я родилась 10 декабря 1969 года в Больнице общего типа. Привезли меня родители из родильного отделения по адресу Девонширский променад, дом 16. Все это неопровержимо зафиксировано каллиграфическим почерком регистратора рождений и смертей в округе Ноттингем.

Через какое-то время Дорога Девы Марианны стала называться Дерби-роуд, и она идет из центра города круто вверх. Пол молчит, сосредоточив все внимание на незнакомых дорогах. Холли болтает и что-то лепечет, обращаясь к игрушечной пчеле, что висит над ее креслицем. А я всецело поглощена созерцанием пейзажа, разворачивающегося за окном. Мы едем мимо антикварных лавок, картинной галереи, захудалого магазина одежды, где дают напрокат — как это заведено в университетских городах — поношенные смокинги. Добравшись до вершины холма, мы начинаем спускаться в Лентон. Торговые ряды уступают место домам, должно быть, построенным на рубеже прошлого столетия. Эти трехэтажные здания в ту пору считались, наверное, великолепными. А теперь садики перед ними заросли бурьяном, номера домов белой краской выведены на стене, и целые взводы баков на колесиках говорят о том, что тут живет не одна семья.

Каким все здесь было, когда я была маленькая? Папа мог бы мне рассказать. На перекрестке сворачиваем налево, на Лентонский бульвар, минуем «Одеон», кабачок, несколько магазинчиков. Скопление небоскребов, стоящих в стороне от дороги, высится над крышами расположенных террасами домов. Я думаю о папе. Было ли это его любимым местом, ходили ли они с мамой в эту киношку? Многое, должно быть, изменилось, однако что-то он непременно узнал бы. Представляю себе его комментарии, если бы он сидел сейчас на заднем сиденье машины. «А-а, тут по-прежнему лавка, где продают чипсы? Эй, Зоэ, я тебе рассказывал про самоубийство, которое свалилось нам на голову в этих квартирах?»

Сейчас позади меня сидит Холли. А он мертв. И все равно на какой-то миг я остро чувствую его присутствие. Или, возможно, я себя накрутила. Просто чуть ли не надеялась, что так может быть, когда я окажусь на улицах, по которым он ходил. Есть старинное поверье, что душа возвращается в то место, где человек был особенно счастлив. В свое время я бы над этим посмеялась, но я уже не та. Он, конечно, никогда не чувствовал себя лондонцем. Удивительно, право, при том, как долго он там жил. Он вырос в районе Пик, затем, окончив школу, переехал в Ноттингем и сразу поступил на военную службу. Доработался до чина инспектора, когда и женился на маме, и у них появилась я. Так что у него должны были быть приятные воспоминания. Почти все важные события в его жизни произошли здесь.

Никогда ничего не стоило завести его. Он говорил, что люди в Ноттингеме более дружелюбные и пиво лучше. Я как-то спросила папу — после того как получила диплом, а он вышел на пенсию, — не думает ли он вернуться и поселиться здесь.

— Нет, — сказал он, — с чего бы мне этого хотеть?

И в упор посмотрел на меня, а я подумала: «Потому что ты всегда говоришь, что был там счастлив». А потом подумала, что у него ведь никого там не осталось, все друзья живут в Лондоне. Не знаю, что я ему на это сказала; но помню, подумала, что после его слов поняла, почему ему этого не хочется.

— Это тут.

Пол затормозил, индикатор скорости затикал. Улица казалась чужой, непонятной, грязноватой. Ничто не вызывает у меня чувства, что это место чем-то особенное. Я словно плыву по течению — должно же тут быть что-то особенное, а его нет. Я окидываю взглядом замеченный Полом перекресток на Дороге Генри. Она упирается в Девонширский променад.

— Что ты об этом думаешь?

Мы стоим перед домом шестнадцать, привыкая к холоду. Усыпленные уютным теплом машины, мы оставили пальто в багажнике. Я крепче прижимаю к себе Холли. А она вырывается, стремясь увидеть, чем мы заинтересовались. В ее мире такое внимание вызывают лишь собаки, кошки, лошади или другие дети.

Дом стоит в ряду других совмещенных викторианских домов с панорамным окном и чердачным окошком, прорезающим покатую крышу. Содержимое лопнувшего черного мешка валяется на заасфальтированном дворе. Велосипед в пятнах ржавчины, с лопнувшей передней шиной стоит у стены, пристегнутый цепью к скобе. Лестница в несколько ступенек ведет к крыльцу, где стоит коллекция пустых молочных бутылок. Сам Девонширский променад являет собой не дорогу, а непроезжий, в рытвинах тракт. Дома стоят лишь вдоль одной его стороны и смотрят на заброшенный парк, который, как возвещает вывеска за оградой, является Лентонским парком отдыха.

— Ужас, — объявила я Полу мой приговор, посмотрев еще раз на шестнадцатый номер. — Если бы я не знала, что это здесь… Все пришло в такой упадок с тех пор, как мы тут жили.

Пол что-то промычал. Он стоит как завороженный, и я рада его увлеченности, подлинной или какой-то другой. Я обвожу взглядом окна, выискивая признаки жизни, пытаясь догадаться, что за люди живут тут сейчас, знают ли они что-либо из истории этого дома, занимает ли это их. Я ничего не помню из того, как я тут жила. Пытаюсь представить себе, как отец открывает переднюю дверь, мама преодолевает с коляской ступеньки, плачет ребенок. У меня такое чувство, будто что-то мне угрожает — что-то, связанное с домом, с дорогой, со всем этим местом. Здесь наверняка было иначе, более благоустроено, здесь жили семьями. В парке за моей спиной есть качели, карусели, горки — по два набора в каждой стороне большой, поросшей травою игровой площадки. Здесь, наверное, хорошо было растить детей. Мне только исполнилось три года, когда мы переехали в Лондон. Интересно, верили ли мои родители, что будут жить тут всегда, думали ли о том, чтобы иметь еще детей? И что бы они подумали, если бы увидели все это сейчас?

— Ты не собираешься постучать?

Я об этом говорила раньше. Перекинуться несколькими словами с владельцами, соприкоснуться с настоящим. Если они люди нормальные, возможно, предложат нам заглянуть в квартиру. Окна гостиной закрыты лиловыми занавесками, на других окнах висит пожелтевший, провисший тюль. Скорее всего — студенты или работники социального страхования. Пара хорошо одетых незнакомцев стоит у их дверей, они говорят с лондонским акцентом, у женщины на руках маленькая девочка, и женщина лепечет что-то мало убедительное насчет своего детства, прошедшего здесь.

— Нет, не думаю.

Пол кивает, дует на свои сложенные чашечкой руки.

— Ну, ты достаточно насмотрелась?

— Да. — Я передвигаю Холли, чтобы ей было удобнее сидеть. Она перестала елозить и вроде бы с интересом изучает поверх моего плеча игровую площадку. — Не покачаем ее на качелях?

Пол пожимает плечами:

— Если хочешь.

Мы направляемся к ближайшей площадке. Кожа на моих туфлях темнеет от мокрой травы. Передо мной на миг возникает картина — как я, малышка, держась за руку папы, высокого, как каланча, ковыляю, спотыкаясь, спеша к этим самым качелям. Слышу, как я тяжело дышу от волнения, от усилий, каких мне стоит не отставать от него. Я наверняка туда ходила, это было так естественно — ведь все рядом, прямо у порога. А у нас дома до ближайшего парка надо ехать пятнадцать минут на машине или толкаться в автобусе. Я стараюсь вывозить Холли раз в неделю. Большую часть своей маленькой жизни она не могла принимать участия в развлечениях, была слишком слабенькая, плохо держалась на ногах и могла лишь с чужой помощью спуститься с горки. Однако с самого раннего возраста любила там бывать. Я бродила по парку, а она висела на перевязи у меня на животе. При виде ребенка, бегущего мимо или взмывающего ввысь на качелях, она начинала болтать ножками и радостно вскрикивать. Я чувствовала свою беспомощность, стоило подумать, что происходит в ее головке, до чего ей хочется быть такой, как другие дети. Пол тоже возил ее куда-нибудь в те дни, когда она была предоставлена его заботам. Однако он прекратил это после нескольких выездов, сказав, что глупо себя чувствует: один-единственный мужчина — да еще с малышкой — прогуливается без дела среди детишек и мам.

Мы несколько раз съехали с лентонской горки — один из нас помогал Холли спуститься, другой встречал ее внизу с раскрытыми объятиями и улыбкой во весь рот. Ее восторги греют меня, несмотря на холод, но вскоре ей это надоедает, и она перестает реагировать. Мы сажаем ее на качели с креслицем, и я не спеша раскачиваю ее. Лицо у Холли застывшее, словно она сосредоточенно думает о чем-то важном. Волосы у нее приподнимаются, разлетаются от движения качелей. А у меня сердце сжимается при виде того, с каким серьезным видом она держится за предохранительную перекладину. Она никогда не носит перчаток — вечно их сдирает. Ее пальчикам сейчас, наверное, так холодно. Качаясь туда-сюда, она смотрит мимо меня куда-то вдаль, не на что-то конкретное, насколько я могу судить. Мне кажется, она не получает никакого удовольствия. И все же ей, должно быть, неплохо — иначе она дала бы нам знать. Тем не менее я считаю нужным как-то ее развлечь. Вот она подлетает ко мне, и я рычу, как лев из сказки, пригибаюсь и делаю вид, что хочу укусить ее за ноги. Качели снова уносят ее назад по параболе — на губах появляется легкая улыбка, глаза смотрят мне в глаза. Я несколько раз повторяю маневр — пытаюсь схватить ее, щекочу. Но пробиться сквозь ее замкнутость не могу. Не проходит и минуты, как мной овладевает отчаяние. Должна же я заставить ее рассмеяться. Но не могу. И я чуть не плачу.

Подходит Пол, проводит рукой мне по плечу. Хватает креслице качелей и останавливает их.

— Отнесем ее в машину, хорошо? А то замерзнет.

Я не двигаюсь, но он прав. Я вытаскиваю Холли из креслица, и она прижимается ко мне. Скорее всего просто устала. Мы возвращаемся к стоящим в ряд домам, где я когда-то жила с родителями.

— Ты взял с собой аппарат?

— Конечно. — Пол снимает с запястья ремешок. — Что ты хочешь, чтобы я снял?

Я делаю несколько шагов и встаю перед шестнадцатым номером. Пол делает несколько шагов и перескакивает через ограду парка. Он поворачивается и наводит «пентакс», переводит объектив на девяносто градусов, слегка приседает. А я наблюдаю за ним, чувствуя себя нелепо выставившейся напоказ. Что, если кто-то из дома наблюдает за нами? Я отвожу от дома взгляд — глаза слезятся от сухого зимнего воздуха, — поворачиваю Холли лицом к ее папе, крепко прижав ее спинку к моей груди. Солнце по-прежнему светит. Качели, игровая площадка пусты — не видно ни одного ребенка.

— Улыбнитесь!

Я смотрю на Пола и слышу, как щелкает затвор фотоаппарата. Пол выпрямляется, опускает камеру.

— Еще один снимок, — говорю я ему.

Он насупливается, но все же занимает прежнее положение. Мне жаль его: ведь он, наверное, тоже чувствует себя нелепо. Как благородно с его стороны не поднимать по этому поводу шума.

На этот раз, когда снова щелкает затвор, я уже не стою, обхватив Холли руками. Я передвинула ее на бедро и поддерживаю одной рукой, а другая висит у меня вдоль тела.

В машине Пол включает обогрев на полную катушку. Мы даем Холли, чтобы занять ее, бисквит и какое-то время сидим молча — тикает мотор, теплый воздух поступает через вентиляцию. Пол то и дело прочищает горло. Еще только одиннадцать. Времени этот визит у нас совсем не отнял — если дальше все так пойдет, мы управимся за один день. Я-то думала, что мне столь многое захочется увидеть; думала, я до бесконечности буду проникаться настроениями и ощущениями. Я надеялась, что, приехав сюда, почувствую связь с папой, однако получилась пустая трата времени. Так, будто я потянулась за чем-то, а в пальцах оказался воздух. Мы приехали сюда на весь уик-энд — по моему желанию, при нейтральном согласии Пола. И я чувствую себя одураченной: здесь нет ничего, ничего, одни только тени и химеры.

Пол кладет руку мне на колено.

— О'кей?

Я киваю и слабо улыбаюсь.

— Не совсем то, чего я ожидала.

Что еще я могу сказать. Я представляю, как получу снимки, увижу себя и Холли у дома, где стоит заржавелый велосипед, а в глубине видны молочные бутылки. Эта незрелая идея посетить мир, где я родилась, воспользоваться возможностью увидеть его ради себя, увидеть ради Холли. Установить своеобразную симметрию, трогательное соотношение времен. А также возможность поставить точку.

— Да ну же, — говорю я. — Поехали.

Пол переносит руку на рычаг скорости, начинает пятиться по дороге.

— А теперь куда? В Рюли?

Я отрицательно трясу головой:

— Нет, давай заскочим в город, пообедаем. Рюли может подождать до завтра, если мы вообще туда поедем.

— То есть?

— Я уже больше не уверена.

Он останавливает машину.

— Не уверена в чем?

Я смотрю прямо перед собой. Ножки Холли барабанят по спинке моего сиденья. Она наверняка держит в руке наполовину съеденную таблетку для пищеварения и рассеянно глядит в окно, не зная ничего о том, что происходит в мире взрослых.

— Посмотрела на дом. Полнейшее разочарование — вот и все. Извини. И теперь у меня единственное желание — уехать домой.

— А как насчет того малого, которого ты хотела увидеть?

— Не знаю. Возможно, это тоже не лучшая идея.

— Господи, Зоэ.

— Я знаю.

Напряженное молчание.

— Да поезжай же.

Диклен

Если идти по Верхнему Лазу, то дойдешь до таверны «Каунти». Выдели время. Зайди в двойные двери, подойди к бару, закажи выпить, найди себе тихий уголок. Это довольно небольшой кабачок — тут нет укромных местечек, где можно спрятаться. Посиди спокойно, пока завсегдатаи не забудут про тебя. А когда они снова погрузятся в свои беседы, в свое пиво, в свои ожившие кабацкие дела, можешь действовать посмелее. Дай взгляду пройтись по залу. Никто к тебе не пристанет — во всяком случае, днем. Попытайся вернуться на тридцать лет назад. Представь себе, что это вечер и на дворе холодно и ветрено. Голые доски на полу будут те же, но вместо кранов за баром будут ручки от насосов. Вместо набора горького пива и лагера у них будут лишь «Шипстонское», «Бэртонский эль» и «Гиннесс». Австралийская девчонка, обслуживавшая вас, изменила себе пол, постарела на сорок лет, стала говорить с акцентом центральных графств. Зеркала обвиты розетками из графства Ноттс. В двух очагах пылают угли, воздух серый от сигаретного дыма, и вместо музыки стоит гул голосов, в который врывается щелканье закрываемого кассового ящика.

Открывается дверь. Ты чувствуешь ток зимнего воздуха. Входит молодой мужчина в джинсах и свитере под горло. На его ногах в парусиновых туфлях нет носков. Он на секунду замирает, словно наслаждаясь теплом, затем проходит — как прошла и ты — к бару. Перекидывается несколькими словами с хозяином, затем молча ждет, пока ему наливают «Гиннесс». Расплатившись за пинту, он отыскивает свободный столик, недалеко от твоего.

Я могу простить тебя за то, что ты меня не узнала. Я совсем не похож на того, каким ты помнишь меня. Морщины разглажены, волосы снова стали черными, более длинными и взлохмаченными, словно я только что поднялся со сна. Ты изучаешь мое лицо. В глазных впадинах чернота. Подбородок затенен щетиной. Ты смотришь, как я неуклюже вытаскиваю сигарету из пачки, ломаю спичку в попытке зажечь ее. Тебе кажется — хотя ты в этом и не уверена, — что я слишком крепко сжимаю стакан, так что белеют кончики пальцев.

Осенний вечер 1971 года. Около восьми Изабелла наконец укладывает Джесси и какое-то время еще стоит на площадке лестницы, пока не слышит, что девочка задышала носом, ровно. Я поднимаю глаза от книги, когда Изабелла, спустившись, присоединяется ко мне. Она наливает себе выпить, отыскивает сигареты, затем плюхается в кресло по другую сторону камина. Я закрываю книгу, откладываю ее в сторону, жду, пока Изабелла глубоко затянется «Эмбасси», затем со вздохом выпустит дым и потянется к полу за стаканом.

— Все в порядке?

— Да, — выдыхает она и поджимает под себя ноги. Мы сидим — огонь опаляет наши лица. Я смотрю на Изабеллу; она изучает спираль дыма, вьющуюся от кончика сигареты. Через какое-то время я беру книгу и продолжаю читать.

Потом мы голышом залезаем в постель. Только что пробило девять, но Изабелла так устала. Некоторое время мы лежим — моя рука под ее шеей, ее голова у меня на плече, одна нога согнута и покоится на моем бедре. Как бывало. Если она заговаривает, то не об искусстве, не взволнованно о том, как выполнить новую работу, не о наиболее влиятельных средствах массовой информации. Она говорит о Джесси. Как девочка обнаружила, что можно играть с волосами Изабеллы и играла с ними без конца. Какая Джесси была ублаготворенная, потом через секунду с ней было не сладить — она так кричала, что сердце матери разрывалось на части. Как Джесси багровеет от боли, или злости, или от каких-то непонятных эмоций, и ее ничем не успокоить, даже дав ей бутылочку. Как она все кричит и кричит, так что Изабелла больше не в силах выдержать, а должна, и она шагает из угла в угол, из одной комнаты в другую, наверху и внизу, беспомощная, никчемная, кладет девочку, оставляет ее, закрывает дверь, готовая на что угодно, лишь бы прекратить этот крик.

Изабелла говорит, а я глажу ее по плечу, убыстряя ритм вместе с ускорением ее речи, биением ее сердца. Черт бы все побрал — не знаю я, что делать. Возможно, адреналин сбивает меня с толку. Ее грудь, прижатая к моим ребрам, касание пружинистого лобка, когда она меняет позу. Я крепче обнимаю ее — уже не слышу, что она говорит, чувствую, как твердеет член. Кладу другую руку на ее бедро. Она отодвигается — влажный воздух появляется там, где кожа касалась кожи. Я поворачиваю к ней голову. Она умолкает, протягивает пальцы, касается моих губ, затем поворачивается ко мне спиной.

Какое-то время я лежу без сна, она тихо дышит — простыня и одеяло поднимаются, опускаются. Прошло три месяца с рождения Джесси. Я поглаживаю щеку внешней стороной пальцев. В ухе громко отдается потрескивание щетины, слышное только мне. Немного погодя я поворачиваюсь на бок и пытаюсь заснуть. На улице бушует ночь. Порывистый ветер, несущийся по Верхнему Лазу, завывает у входа в наш проулок словно флейтист, собравшийся впервые сыграть и не способный вывести ни единой ноты.

Я выскальзываю из постели, стараясь не разбудить Изабеллу. После тепла, накопившегося под одеялами, холодно. Я натягиваю джинсы и свитер и в темноте пересекаю коридор. Щелкнув выключателем, включаю электричество в студии — яркий свет режет глаза. Я закрываю дверь, подхожу к своей чертежной доске, сажусь на табурет. Мне удается запечатлеть изгибы, округлости Изабеллы, нагой, желанной, — тело, которое в свое время превратило меня в раба. В другом конце длинной комнаты стоит ее мольберт, полотно на нем покрыто грунтовкой цвета охры — оно уже месяцы стоит в таком виде, незаконченное.

Моя непроданная коллекция стоит у стены — гнетущее присутствие, подавляющее любую попытку сотворить что-то новое. Я не могу больше заниматься творчеством. Джесси. Дай чему-то имя, и оно становится личностью. Но для меня она значит нечто другое. Невероятная злость кипит во мне. Джесси — это как черная дыра, безотказная требовательность, воплощение эгоизма, полностью сжирающее Изабеллу, а вместе с ней заглатывающее и меня. Я не испытываю к ней ненависти — нет личности, которую можно ненавидеть. Но я ее не люблю, я ее не хочу. Я мечтаю о возможности вернуться в прошлое, до того, как это произошло, — вернуться в то время, когда были лишь Изабелла и я.

Выхожу из студии и направляюсь в комнату Джесси. Внизу в затухающем пламени камина с треском — крак — рассыпается полено, и я замираю на пороге. И стою, застыв, весь внимание, слушая, как возобновляется вой ветра и тишина. Я весь день провел, напрягая слух, прислушиваясь, не звякнет ли телефон и не возвестит ли мне очередной заказ. Я уже неделю ничего не делал для полиции. А большую часть средств мы уже истратили. Я вхожу в комнату и останавливаюсь над корзинкой Моисея, где лежит лицом вниз моя дочь, плотно укутанная в одеяла. Головка ее повернута на сторону. Даже во сне она прерывисто дышит — вдыхает воздух, заглатывает кислород, потом выбрасывает остатки вместе со всем, что ей не нужно. Я бесконечно долго смотрю на нее. Никаких усилий не потребуется, абсолютно никаких. Подушка, одеяло, крепко прижатая ладонь. Я ведь такой немыслимо сильный. Мои руки, руки художника, свинцовой тяжестью висят по бокам. Девочка всхлипывает во сне, вздрагивает, но не шевелится. Представить себе не могу, что может сниться ребенку.

Я выхожу из ее комнаты, из дома, где спят мать и дитя, и быстро покрываю небольшое расстояние до «Таверны графства». На улице морозно, а я не взял пальто. В кабачке же тепло, приятно, полно дыма, и в камине горит огонь. Я беру пинту пива, сажусь за свободный столик, чиркаю спичкой, чтобы закурить оказавшуюся в пальцах сигарету. Когда я ставлю на столик пинту после первого проглоченного с благодарностью глотка, рядом раздается голос.

Краешком глаза улавливаешь движение. К моему столику направляется человек. Уверенная походка, распахнутый пиджак, под расстегнутым воротом рубашки повязан галстук, в руке — наполовину выпитая кружка. Видишь его лицо — красивое, сильное, исполненное осознания успеха. Ты должна мне это простить. У тебя перехватывает дыхание: ты узнаешь своего отца. Я знаю: тебе хочется вскочить, броситься к нему. Я знаю: тебе хочется обхватить его руками, почувствовать его руки на своих плечах, на своей талии. Но это невозможно. Он — молодой мужчина. А ты — ребенок, крепко спящий дома под одеялом в своей кроватке, тогда как мама внизу, на кухне под твоей детской, моет посуду. Так что сиди и наблюдай. Если подойдешь, — тебя все равно не увидят. Если окликнешь, — твой голос не будет услышан.

— Диклен, я не ошибся? — И приветливо улыбается. — А я — Рэй Артур.

Я знаю его по работе в участке. Он натаскивал меня по одному делу вскоре после того, как я начал там работать: у торговца редкими вещами украли корабельные часы. Артур — самый молодой из офицеров, с кем я имел дело, не намного старше меня. Рядом с ним я чувствовал себя фальшивкой — так уверенно он держался, человек преуспевший и целеустремленный, походя утверждавший, что эта кража обернется мошенничеством со страховкой. Я так и не узнал, был ли он прав: с тех пор я больше его не видел.

Он сел с другой стороны стола.

— Как, приживаешься?

— Отлично, спасибо.

Мне ни с кем не хочется разговаривать, но я говорю ему — «отлично». В наступившем молчании я окидываю взглядом бар. Посетителей не так уж и много. По большей части сидят группами, лишь одна одиночка — судя по виду, проститутка, дожидающаяся возможности заработать. Я не знаю, откуда твой отец пришел, есть ли тут другие люди, к которым он мог бы присоединиться.

Он кивает на мое пиво:

— Пьешь потихоньку, да?

— Вроде того.

— Вот и я тоже — работал допоздна. Могу же я немножко позволить себе, скажу я Шейле. — И качает головой. — А ты? Женился?

— Угу.

— Есть дети?

— Всего одна девочка — три месяца как родилась.

— А-а. Вначале трудно бывает, верно?

Я киваю, точно имею об этом представление. Он сует руку во внутренний карман пиджака, вытаскивает пачку сигарет. Закуривает, коротко затягивается.

— Вот что я тебе скажу. Сколько вечеров я тут провел, когда моей было столько же.

— Правда?

— Господи, да. Однако со временем становится легче. Ей в декабре будет два — Зоэ такая душенька. Куда легче, когда они начинают ходить и немножко говорить.

— И все же ты по-прежнему здесь.

Он бросает на меня быстрый взгляд, будто только сейчас заметил. На секунду мне кажется, что я его раздосадовал. Потом он смеется:

— Угу, ты прав. Я по-прежнему здесь.

Пауза — за это время уровень жидкости в наших пинтах понижается, сигареты рдеют ближе к фильтру. Может, так действует алкоголь, только я потеплел к своему собутыльнику, мне захотелось поговорить с ним.

— А чем кончилось дело с тем наброском, что я сделал?

— С корабельными часами? Угу, мы их нашли. Получили ордер на обыск дома торговца… А он? Этот дурак даже не попытался их спрятать. Право, не знаю, за кого эти люди нас принимают.

— Вы считаете, что именно так все произошло, да?

Он ухмыляется.

— Для этого не надо быть великим детективом. Как правило, мы действуем по схеме. Он неверно выбил стекло в двери — ни один профессионал так не сделал бы. Через какое-то время начинаешь узнавать характерные особенности. А кроме того, он выглядел чертовски виноватым. Единственная трудность в том, чтобы доказать, что все произошло так, как ты считаешь. Впрочем, это не так уж и трудно, если тебе оставляют улики на середине кофейного столика.

Я улыбаюсь, слушая его, а мыслью возвращаюсь к тому человеку, с которым работал, чтобы сделать набросок. Я тогда крепко влип. Он держал меня не один час, заставляя переделывать рисунок снова и снова, пока все детали, как он их запомнил, не были точно воспроизведены. Выпуклость стекла, удлиненные алмазы на стрелках, размер цифр, медные зажимы, на которых часы висели в футляре. Торговец дергался, настаивал на своем, хотел непременно, чтобы все было точно изображено. Законченный педант.

— Я считал, что у него произошла настоящая пропажа. Он казался искренне расстроенным из-за того, что лишился часов.

— Что ж, за теми, кто уж очень выдрючивается, нужен глаз да глаз.

— Постараюсь это запомнить.

— Так или иначе, это ведь не твоя обязанность, верно? Ты рисуешь, мы ловим преступников.

Он поднял в ироническом приветствии свою почти пустую кружку.

— Хорошая работа, этот твой рисунок. Ты точно воспроизвел эти часы. Ему трудно было потом отрицать, что именно эта вещь была у него украдена. А он пытался это сделать, когда мы обнаружили часы.

Я поднял свою кружку.

— Спасибо.

— Продолжай работать в том же духе и будешь в полном порядке. — Он потушил сигарету в пепельнице и выпрямился на стуле. — Как тебе эта работенка? Нравится?

— В известном смысле — да. Надо преодолевать немало трудностей.

— Мы все удивились, когда Нидем ушел от нас, — он ведь занимался этим многие годы. Ты через него получил эту работу, да?

— Угу. Мы вместе преподавали в художественной школе.

— Я полагаю, дополнительные деньги очень ко времени — сейчас, когда у тебя появился ребенок.

Я неожиданно насторожился, взвешивая его слова, пытаясь решить, что он знает, что мог ему наболтать Пит Нидем, прежде чем уйти.

— Собственно, это все, что я на данный момент имею.

У него сузились глаза — это выглядело достаточно естественно.

— Меня выкинули. Оказался лишним — столько преподавателей-художников не требуется.

Он медленно кивает, словно переваривая услышанную новость. Слишком уж он старается.

— Но ты ведь об этом уже знал, верно?

Быстро отводит в сторону взгляд и медленно снова переводит его на меня.

— Об этом шли разговоры.

— А еще о чем шли разговоры? — Голос у меня звучит резко, ну и наплевать. — Что я трахал студентку? Что мы жили вместе? Что у нас родился незаконный ребенок?

— О'кей, не кипятись. — Он поднимает руку ладонью вверх. — Извини, слышишь? Я перешел границы.

Я смотрел на него, чувствуя, как постепенно угасает гнев. И дело не в том, что я оказался предметом сплетен. А в том, что уж очень по-приятельски он держался. Пиво, курево, то, что мы оба — отцы.

Он поднимает кружку, выпивает остатки пива, снова ставит кружку на стол и долго на нее смотрит.

— Пора мне отчаливать.

Я киваю:

— Конечно.

Он поднимается на ноги, берет свои сигареты и сует их обратно в карман пиджака. Секунду смотрит в пол, затем словно приходит к решению.

— Знаешь, моя Зоэ любит малышей. Обожает. Если вы с женой надумаете, приходите как-нибудь в воскресенье. Шейла угостит нас ленчем.

Твой отец ушел — я не спросил, куда он направился. Он зашагал к выходу и не вернулся, чтобы с кем-либо попрощаться. А я посидел еще, добавил вторую пинту, на что ушли все деньги, какие у меня были. Человек я некомпанейский. Теперь тебе следует уйти из таверны — ничего ты тут больше не высидишь. Как и я, ты озадачена тем, откуда появился твой отец, пришел ли он с кем-то или пил в одиночестве. Я знаю, это выводит из равновесия: ты думаешь, что заметила бы его раньше, узнала бы своего отца, если бы он сидел в том же маленьком кабачке, что и ты. Но придется тебе смириться — все было так, а не иначе.

Вернемся в сегодняшний день, еще светло — есть и другие места, куда тебе следует заглянуть. Будешь идти по улицам к следующему объекту, подумай о том моменте, той точке в наших отношениях, когда мы с Рэем пересекли рубеж и началась наша дружба. Это так не выглядело тогда. Не знаю, как тебе это показалось. Но, оглядываясь назад, я вижу все именно так.

Вы с Джесси играли вместе. Вначале отношения были односторонние: она была слишком маленькая, и ты просто стояла и смотрела на нее или указывала пальцем и говорила снова и снова: «Малышка!» Но по мере того как Джесси становилась сознательнее, она неотрывно следила за тобой взглядом, с интересом наблюдая, как ты ходишь, разговариваешь, танцуешь, бегаешь — столько всего ты умела делать. И ты принимала вызов, выступала перед ней. Я не назвал бы это желанием покрасоваться. Ты просто получала удовольствие от ее восхищения.

Я вспоминаю твоего отца во время таких встреч, когда обе семьи были вместе. Я смотрел, как ты бежала к нему, чуть не в истерике от предвкушения встречи, и он хватал тебя и подбрасывал в воздух. Он всегда выпускал тебя из рук и позволял какой-то миг свободно лететь. Но ты никогда не ударялась о потолок, каким бы низким он ни был, и твой отец успевал схватить тебя, когда ты летела вниз.

Я наблюдал это и учился. Когда Джесси немного подрастет, я тоже буду проделывать такое с ней. Но я всегда боялся уронить ее, не мог выпустить из рук. Я чувствовал себя неуклюжим, неестественным, скованным. Ей это нравилось. Она смеялась совсем как ты, стоило ей понять, что́ произойдет. Однако взлетев пару раз, она теряла к этому интерес, ей хотелось делать что-то другое. А я стоял как пень, не в силах ничего придумать, чтобы занять ее. Потом я все вспоминал. Как твой отец прятался понарошку или гонялся за тобой на четвереньках. Дело нелегкое, но тебе нравилось. Однако когда я находил Джесси, чтобы продолжить игру, стать таким отцом, каким был для тебя твой отец, — время было уже упущено.

Вы с Джесси играли, мы с твоим отцом разговаривали, а Изабелла составляла компанию твоей маме. Она не любила Шейлу, говорила, что находит ее холодной и неинтересной. Что у них могло быть общего — у продавщицы из Мэнсфилда и у художницы из Шеффилда? Ничего, кроме детей, и только об этом, по-моему, они и беседовали. А вот я кое-что рассмотрел в твоей матери. Она жила на обочине — не высовывалась, слушала, зато ее редко слышали. Не знаю, почему так было, как не знаю и того, почему я инстинктивно ее понимал. Дома в конце дня Изабелла жаловалась на скуку, иногда высмеивала неуклюжесть твоей матери. Мне неприятно было слушать ее — она становилась уродливой, несмотря на свою красоту. Я твердил ей снова и снова: «Если все так плохо, тебе не обязательно ездить с нами». А она смеялась. И в этом смехе было много всего. Ответы на все вопросы, какие у меня когда-либо возникнут.

«Таверна графства» осталась для тебя позади, как она позади и для меня. В ту пору этот кабачок находился ближе всего к центральному полицейскому участку. Я мог отправиться туда в любое время и мог не сомневаться, что встречу там знакомых — по виду, если не по имени. Нынче полиция разъезжает в фургонах из нового участка в Брайдуелле. Иногда в уик-энд, вечерами, я слышу их сирены вскоре после звона разбитого стекла, воплей и криков неизбежной драки, которую они приехали разнимать. Я больше не хожу в таверну. Выпиваю теперь дома.

Сколько денег я, должно быть, просадил. И не только деньги я профукал. Стоит мне подумать о том, что могло бы быть, и я вижу, как крутящийся желтый поток уносит все это в фарфоровом унитазе у моих ног.

Следствие

— Сообщите, пожалуйста, суду ваше полное имя.

— Сьюзен Элисон Пауэлл.

— Вы работаете лаборантом?

— Да.

— Не могли бы вы вспомнить, что произошло днем двадцать третьего октября? Расскажите своими словами, что вы видели.

— Ну, все случилось очень быстро. Я ехала по Западному шоссе — мой сын заболел в детском саду, и я рано ушла с работы, чтобы его забрать, но это было до того, как я его взяла, — словом, я ехала по шоссе, и меня обогнала та машина по обочине. Я хочу сказать, что движение было небольшое, но эта машина просто промчалась мимо меня.

— Под Западным вы подразумеваете шоссе А-40?

— Да.

— И вы ехали из Лондона по крайней полосе?

— Да. Я хочу сказать, люди иногда объезжают вас слева, если вы застряли посреди дороги, но он-то ехал по обочине.

— Ну а как насчет машины — вы заметили, что это была за машина?

— Синяя. Из маленьких.

— А что произошло потом?.. Не спешите, миссис Пауэлл.

— Ну, как я сказала, он промчался мимо меня по обочине, я только успела бросить на него взгляд и, по-моему, что-то крикнула, что-то вроде — проклятый идиот, а он тут и врезался в…

— Я понимаю, вам, должно быть, тяжело это вспоминать. Но попытайтесь продолжить.

— Он врезался в мост. Прямо в бок опоры. Я услышала грохот, удар был действительно громкий. Это было ужасно. Машина встала на дыбы, ударилась крышей о мост, потом развалилась. Что-то упало на дорогу прямо передо мной, и я еще подумала — сейчас налечу на это, но у меня не было времени вырулить, так что я, наверное, проехала прямо по нему.

— А что потом?

— Ну, я была в шоке. Прошло какое-то время, прежде чем у меня появились мысли в голове. Я съехала с дороги, как только смогла, и вызвала по мобильнику «скорую».

— Значит, вы сообщили суду, что все произошло очень быстро, вы были в шоке, и это вполне понятно. Но могу я спросить: видели ли вы в какой-то момент, кто сидел за рулем той машины?

— То-то и оно. Когда он проезжал мимо меня по обочине, я, должно быть, краешком глаза уловила движение, потому что посмотрела в ту сторону. И он находился как раз на одном со мной уровне.

— Можете ли вы сообщить суду что-либо о водителе?

— Да, это был пожилой мужчина — не знаю, насколько пожилой, но только волосы у него были седые.

— Он показался вам в сознании?

— О да, безусловно. Он сидел очень прямо и смотрел перед собой. Я видела только его профиль.

— Вы в этом уверены? А вы не видели, глаза у него были открыты?

— О, право, не знаю. Наверное, были, иначе я заметила бы.

— А в машине больше никого не было? Не было пассажиров?

— Нет, сэр. Я наверняка увидела бы их, если б они были.

— Благодарю вас, миссис Пауэлл. Побудьте еще минуту на свидетельском месте, — возможно, у обвинителя есть к вам еще вопросы. Мистер Форшо?

(Мистер Форшо встает.)

— Всего пару моментов, пожалуйста, миссис Пауэлл. Я хочу быть абсолютно уверен в том, что правильно понял ваши слова. Когда этот мужчина проезжал мимо вас — по обочине, — вы на миг, без всяких помех, увидели в профиль его лицо, верно?

— Да, сэр.

— И с вашей точки зрения, он не спал и полностью владел управлением машиной?

— Так мне показалось.

— Как скоро после этого машина налетела на мост?

— Всего через несколько секунд — никак не больше.

— Благодарю вас. Вопросов больше нет.

— Мистер Джонсон?

(Мистер Джонсон встает.)

— Да. Миссис Пауэлл, с какой скоростью вы ехали?

— Я делала сорок пять-пятьдесят километров в час.

— А та машина — та, что разбилась? Шла приблизительно с такой же скоростью?

— Нет, сэр. Тот мужчина ехал гораздо быстрее.

— Насколько быстрее? Семьдесят, восемьдесят, сто километров?

— Мне не хотелось бы делать предположения. Но он ехал гораздо быстрее, чем я.

— Понятно. А теперь, миссис Пауэлл, все мы глубоко вам сочувствуем и понимаем, как расстроила вас эта страшная авария, но неужели вы действительно хотите сказать суду, что в тот краткий миг, когда машина проезжала мимо вас, вы были в состоянии заметить, что водитель не спал и управлял своей машиной?

— Такое у меня создалось впечатление.

— А этот водитель — вы сказали, что у него были седые волосы. А была у него борода?

— По-моему, нет, не думаю.

— А усы?

— Не уверена.

— И он не смеялся?

— Нет, не думаю.

— Не пел под радио?

— Не могу сказать.

— Не жевал?

— Нет.

— Не зевал? Не чихал? Не плакал? Честно, миссис Пауэлл, я вовсе не хочу бросать тень…

— Мистер Джонсон, напоминаю вам, что в этом суде не разрешается задавать неуважительные вопросы.

— Извините, сэр. Больше вопросов нет.

(Мистер Джонсон садится.)

Глава третья

Рыночная площадь

Несмотря на укол, сделанный для повышения сахара в крови, Холли заснула на заднем сиденье. Мы нашли свободную комнату в пансионе, и я вытаскиваю ее колясочку из забитого сумками багажника. Пол вынимает ее из креслица, в котором она сидит, и пробирается по узкому проходу между машинами. Она совсем размякла, ничего не чувствует: когда он нагибается, чтобы опустить ее в колясочку, головка у нее запрокидывается. Передо мной проплывают ее закрытые глазки, поджатые губки. Пол осторожно укладывает ее и вытягивает из-под нее руки. Затем одну за другой продевает ее ручки в петли ремней. Такие минуты застают меня врасплох: какая же она хрупкая, как осторожно надо с ней обращаться. Я стараюсь запечатлеть этот миг, сохранить его в памяти вместе с сотней других, уже ставших дорогими воспоминаний.

Мы двигаемся в путь: я качу коляску, Пол проверяет маршрут по карте. Он ведет нас по пешеходным улицам к площади в центре города. Мне не пришлось ничего больше ему объяснять: он, кажется, смирился с тем, что мы теперь не торопимся. Мы включаемся в приобретенный за последнее время, ставший уже привычным распорядок дня, когда топчемся у магазина «Гигиена матери», заглядываем в детское отделение фирмы «Гэп». Я чувствую себя счастливой, переходя от витрины к витрине, будто я — заядлый турист. Пол тоже менее напряжен. Мы плетем нити нашей повседневной жизни, рассуждаем о предстоящих школах, о втором ребенке. Проходим филиал «Сэвилл-роу», останавливаемся, чтобы посмотреть предложения о продаже недвижимости — элегантные городские дома, фермерский дом с пятью спальнями на участке величиной в акр, и ни один из них не стоит больше того, что мы могли бы получить из наследства папы, не говоря уже о продаже вдобавок нашей лондонской квартиры. Это открытие возобновляет препирательства, которые шли между нами со времени рождения Холли, о том, где надо жить, вечная перестройка нашего существования, вечные подсчеты: с одной стороны, наличие капитала, с другой — расходы по переезду, меньше работать, иметь больше простора, сад для Холли и ее возможного единоутробного брата. Разговаривая, мы проходим по полукружию домов с магазинами, фронтоны которых выполнены в георгианском стиле. Как раз в центре полукруга обнаруживаем современную скульптуру — изогнутый гранитный монолит, который весь так и сверкает и искрится от бегущей по нему воды. Мы останавливаемся полюбоваться; потеплело, я расстегнула молнию на куртке и сунула в карман перчатки. Немного дальше небольшая толпа собралась вокруг оркестра, играющего блюзы. Пол хочет подойти и послушать, а я боюсь, что музыка может прервать сон Холли. К тому же, говорю я ему, я умираю с голоду.

Мы обедаем в кафе под названием «Берег», в здании с высокими потолками возле самой площади. Напитки подают у касс, стоящих на стойке бара. Пол оставляет нас за столиком и идет делать заказ. Оставшись на минуту одна, я изучаю Холли, а она лежит, прижавшись щечкой к подковообразной подушке, на которой покоится ее головка. Громкий смех, донесшийся с другого конца зала, побуждает ее нахмуриться. Проснется она уже в другом незнакомом месте — в этом кафе или на улицах Ноттингема. Собственно, где бы она ни очутилась, почти все для нее в новинку. Она может проявить мимолетный интерес, но, я думаю, ей все равно где быть. Ее занимает то, что постоянно встречаешь: мягкие игрушки в магазинах, собаки на поводке, вспыхивающие при торможении огни на машинах, вой пожарных сирен. Единственное зафиксированное ею место в жизни — наша квартира: расположение комнат, ее кроватка, наша кровать, телевизор, шкаф, где хранятся ее игрушки, ее книжная полка, ванна. Однако если мы решим переезжать, перевезем ее в новый дом, она скоро забудет об этом, быстро выучит новую географию. Все остальное останется тем же.

Я перевожу с нее взгляд туда, где ждет Пол. Он прислонился к стойке бара, стоит, сгорбившись, уперев ногу в подставку. Пальцы одной руки барабанят по деревянной стойке; голова поворачивается, следуя за передвижениями бармена. Пол слишком много работает, я это знаю. Как правило, он возвращается домой после работы, когда Холли уже легла. И каждую субботу старается куда-нибудь увезти ее, чтобы дать мне отдохнуть, но я знаю, как его отупляет усталость. Внешне этого не скажешь — Холли всегда радуется ему, тому, что он проводит с ней время, а он часто ссылается на свою несостоятельность, на то, что не знает, чем ее занять, к чему она привыкла. В августе ему пришлось дважды съездить в Штаты — он пробыл там каждый раз по неделе. А когда вернулся, сказал, что Холли смотрит на него так, словно он чужой.

Эти разговоры о том, что надо снизить обороты. Прежде Пол любил Лондон — мы оба любили. Когда я забеременела, мы продолжали жить прежней жизнью: ели вне дома или покупали готовую еду, ходили в театры, в комедийные клубы, брали видеокассеты, вечно ложились спать намного позже, чем следовало бы, а на утро жалели об этом. Единственное, что изменилось: я перестала выпивать. Пол на какое-то время тоже перестал — из солидарности, а потом все постепенно вернулось на круги своя: кружка пива тут, бокал вина там. В последнюю пару месяцев я чувствовала себя слишком усталой, чтобы куда-то выходить, дым в кабачках и барах начал раздражать меня, я мечтала провести вечер в покое и тишине. Хотелось прочесть кое-какие книги, составить кое-какие планы. А Пол вел себя так, точно ничего не изменилось: встречался после работы с друзьями, допоздна задерживался. Я не возражала — мы никогда не считали, что должны быть всюду и везде вместе, — но меня тревожило, как все будет, когда родится ребенок. Я перестраивалась постепенно — под воздействием беременности. Для Пола же это была резкая перемена. Он исправно сопровождал меня на занятия, организуемые Обществом помощи деторождению, — пропустил лишь одно, но то, чему нас учили, важно было знать мне, а не ему. Если преподаватель включал в беседу мужчин, Пол вечно оборачивал все в шутку: говорил, как надо угощать сигарами, или как перерезать пуповину, или очутись он на месте роженицы, уж он бы потребовал все виды болеутоляющих. Есть вещи, говорил Пол, в которых он рассчитывает поучаствовать, но и тут несерьезно: если это будет мальчик, он с годика станет возить его в Хайбери, а если девочка — повесит на дверь ее спальни замок, как только ей стукнет пятнадцать. И ни слова о бессонных ночах, и коликах, и пеленках, и появлении зубов, и о любви поначалу со стиснутыми зубами. Я сама не знала, какой реакции я от него ожидала. Сейчас это кажется глупостью, но помню, как я готовилась к тому, что наши пути разойдутся. Я думала… В общем, не важно, о чем я думала. В Поле произошла глубокая перемена.

Наконец он получает напитки и возвращается с бокалом красного вина в одной руке и яблочным соком в другой.

— Извини, — говорит он. — Я думал, никогда не дождусь.

Звук его голоса или скрип стула, царапнувшего по полу, разбудил Холли. Она проснулась, вздрогнув, с полуосознанным вскриком. Пол вытаскивает ее из коляски, качает, пока она не приходит в себя. Уловив запашок, он приподнимает ее над головой, нюхает попку.

— Худо дело?

Пол снова ее опускает, целует девочку.

— Более чем очевидно.

— Ой, к тому же сейчас твоя очередь.

Появившийся на его лице наигранный ужас вызывает у меня смех.

— Пойду посмотрю, есть ли у них детская комната.

Я отправляюсь в бар.

— Ничего похожего, — говорит бармен и смотрит на меня так, словно хочет сказать: «Сидела бы ты дома». Когда я возвращаюсь к столику, на нем уже стоит еда, и Холли «катается на лошадке» — скачет на колене у Пола.

— Подгузники отсутствуют. — И я развожу руками. — Отнесу ее в туалет.

— Нет, все должно быть по-честному.

Пол встает, берет ее на руки, прихватывает сумку. Я чувствую благодарность при виде того, как он исчезает за дверью мужской уборной, — все-таки старается нести свою ношу, когда может. Помню, отец, когда я впервые привезла к нему Холли, признался, что никогда в жизни не менял подгузников. Он, конечно, в шутку сказал, что готов научиться, даже уйдет с работы, если я хочу, чтобы он помог с ребенком. Я терзалась угрызениями совести, заканчивая свой отпуск по рождению и отдавая девочку в ясли. Но разговор с папой заставил меня понять, в каком совсем ином мире жил он, если сравнить с теми обязанностями, какие ложатся на отца в наши дни.

После того как Пол вернулся, мы с ним по очереди держим Холли на коленях. Мы захватили для нее мисочку, но ее куда больше интересует содержимое наших тарелок. Совершив несколько проб, она останавливает свой выбор на лингвини с лесными грибами на тарелке Пола, предпочтя их моей лазанье. Болтовня о том о сем во время нашей прогулки по городу сменяется полным вниманием к Холли: развлечением ее, кормлением, слежением за тем, чтобы она не слишком напачкала своими ручонками, не ткнула пальчиком в мой бокал, требуя воды. Среди всех этих забот мы оба умудряемся все-таки поесть.

Пол первым кончает обед. Он опускает вилку и спрашивает:

— Итак, что ты хочешь сегодня делать?

Я об этом не думала. Я умудрилась заблокировать все связанные с этим мысли со времени отъезда из Лентона.

— Не уверена.

А мне хочется сказать, что Пол был прав, что вся эта затея безрассудна, что лучше бы мы никуда не отправлялись. И тем не менее я не могу это произнести. Это отзывает предательством по отношению к папе, это все равно что наплевать на те вопросы, на которые мне необходимо получить ответ.

Холли дергает за свою соску, грозя порвать шнурок, завязанный сзади на ее шейке. Пол перегибается через столик и разнимает ее руки.

— Ты по-прежнему хочешь видеть этого Диклена Барра?

Лентон своей протравленной реальностью в дурацком свете выставил мои романтические представления о прошлом. Я боюсь того, что́ может рассказать приятель папы, хотя мне так нужно это услышать.

— Хорошо бы.

— Хол-ли! — Она снова принялась дергать за свою соску. На этот раз Пол отвлекает ее кусочком лингвини, оставшимся на его тарелке. — Ты же понимаешь, можно это отменить, если ты не уверена. Мы могли бы заняться чем-то другим.

— Нет, я поеду.

— О'кей, в таком случае чем мы пока займемся? Еще раз объедем город?

Холли не садится спокойно, она нагибается, тянется к Полу. Он подхватывает ее под мышки и с деланным вздохом вытаскивает из коляски. Я смотрю, как он прижимает ее к себе.

— Окажешь мне услугу?

Он смотрит на меня, кивает.

— Она бы с удовольствием окунулась в бассейн. А мне не помешало бы побыть одной. А то я не могу думать.

У Пола на секунду появляется озадаченный вид, потом он переводит взгляд на девочку.

— Как насчет такой эскапады, тигренок? — Он подбрасывает ее и снова опускает к себе на ноги. — Нырнем с тобой в бассейн, а?

Он пучит глаза, затем втягивает щеки и округляет губы в большое «О». Холли заливается смехом, глядя на это дурацкое лицо. А я чувствую, как слезы обжигают глаза.

— Ты сможешь?

— Конечно, угу. — При этом он не смотрит на меня.

— Ты ведь всегда говоришь, что хочешь проводить больше времени с ней.

— Все отлично. — Он перекручивает ее в воздухе лицом ко мне и сажает к себе на колено. Наконец встречается со мной взглядом поверх ее головы. — В любом варианте.

Когда Пол переехал ко мне, я многие месяцы держала это в тайне от папы. Ничего трудного в этом не было. Года через два после выхода на пенсию папа нашел себе работу в охране — сказал, что с ума сходит от безделья. Он работал пять ночей в неделю, так что мы жили как бы в разных временных поясах. Он редко заезжал на квартиру — всегда я появлялась у него, когда его свободные дни совпадали с уик-эндом. Я любила ездить домой — выключиться на два-три часа. Так могло бы продолжаться до бесконечности, но это не радовало Пола.

— Не понимаю, почему ты не хочешь сказать ему?

— Я не хочу причинять ему боль.

— Перестань. То, как получилось с твоей мамой, не говорит о том, что он зациклен на женитьбе, верно?

— Это другое.

— Почему?

— Не знаю — просто другое, и все.

— Ну а я считаю, нехорошо обманывать его.

— Уверена, он будет тронут твоей заботой. Так или иначе, я не обманываю его. Если он спросит, я скажу.

— Но он едва ли спросит, верно? Во всяком случае, до тех пор, пока я вынужден вести эту жалкую игру, прячась за автоответчиком всякий раз, как раздается звонок, на случай, что это может быть он.

Дело дошло до самой настоящей ссоры. Пол хлопнул дверью и переехал к матери. А я лежала без сна, продолжая про себя спорить, оттачивая то, что могла бы ему сказать, если бы вовремя об этом подумала. Затем стала размышлять, как все это понравилось его мамаше, когда он явился к ней неожиданно, с одной лишь зубной щеткой и рассказом о моем неблагоразумии. Я провела дрянную ночь.

— Не понимаю, почему он не хочет согласиться со мной, — сказала я на другой вечер Саре.

— Потому что ты не говоришь ему правды.

— Вот как. И в чем же она заключается?

— Ты не хочешь, чтобы твой папа знал, что ты живешь сексуальной жизнью. Пока люди живут врозь, можно сомневаться, но когда они съезжаются…

По мнению Сары, я увязла в мужском супрематизме. Пол хочет установить свое превосходство. Теперь он — мужчина в моей жизни, а папе осталось только похромать в кусты, найти себе там спокойное местечко и умереть. Моя боязнь рассказать ему все показывала, что я не готова лишить его возможности гордиться тем, какое место он занимает в моей жизни.

Сара смотрит все программы о природе. На прошлой неделе была программа о львах. Я сказала, меня оскорбляет намек на то, что в моих отношениях с отцом есть элемент сексуальности.

— Не физически, — сказала она. — А в эмоциональном плане.

— То есть?

— Инстинкт собственника, чувство вины, преданность, ревность.

— Папа не такой.

— А я и не говорю, что он такой. Я говорю о тебе.

Мы с Сарой встретились в кабачке на Стрэнде. Когда я вернулась домой, Пол уже лежал в постели.

Я могла либо лечь рядом с ним, либо разложить диван-кровать в свободной комнате. Он зашевелился, когда я легла.

— Как все прошло? — Голос был сонный.

— Отлично.

Я передвинула ноги на его сторону, почувствовала, как тепло начало согревать пальцы.

— Я подумала. Я поеду и встречусь с ним. Ты прав: он должен рано или поздно узнать.

Я дождалась свободных дней папы, чтобы он не был усталым и легкоуязвимым. Предварительно позвонила, сказала, что мне надо приехать, чтобы кое-что ему рассказать. Он открыл дверь с привычной улыбкой. Я прошла вслед за ним в гостиную, и мы принялись болтать. Через несколько минут он прервал меня на полуслове и спросил, что я хотела ему рассказать. У меня закружилась голова, словно я подошла к краю обрыва и сейчас шагну в пропасть.

— Да в общем, ничего особенного. Пол переезжает ко мне. Я подумала, что тебе надо это знать.

Он секунду смотрел на меня.

— И?

— И — все.

— Только-то?

Я кивнула.

— Ничего не понимаю. Он живет у тебя уже несколько месяцев, верно?

Я залилась краской.

— Откуда ты знаешь?

Уголки губ дрогнули в улыбке.

— Ты тоже будешь знать, когда у тебя появятся дети.

Я посмотрела на него: рукава рубашки закатаны, обнажая все еще сильные руки, густые волосы аккуратно подстрижены, на висках проплешины.

— Почему же ты ничего не говорил?

— Я считал, что ты сообщишь мне об этом, когда будешь готова. — Он уперся руками в колени и рывком поднялся. — Это не великое событие, Зоэ. Люди, знаешь ли, и в мое время так поступали — правда, менее часто, чем теперь. Главное, чтоб ты считала, что так и должно быть. Ты, к примеру, хочешь иметь свекровь?

Мы перешли на кухню. Я села к столу, а он налил воду в чайник и поставил его на огонь.

— Я думал, ты собираешься сказать мне что-то еще. — Он стоял ко мне спиной и как раз потянулся к стоявшей на полке коробочке с чаем. — Например, что ты беременна, или еще что-то.

Я рассмеялась:

— Папа!

Он оглянулся через плечо, затем повернулся и опустил в кружки пару пакетиков чая.

— Ты же говорила со мной по телефону таким серьезным тоном и сразу приехала. Что я должен был думать?

— Но разве это ты тоже уже не знал?

— Угу, о'кей, сам напросился.

Он налил воду в кружки, достал из холодильника молоко, перенес кружки на стол и сел напротив меня.

— В общем. — Он опустил взгляд на руки, обхватившие кружку. — Ты как?

— Никак! К чему эти расспросы?

— Ни к чему. Рад за тебя — вот и все. Он славный малый — Пол. — Отец приподнял кружку и улыбнулся: — За тебя. Поздравляю.

Это положило конец проблеме. Мы еще поговорили, но со смехом и поддразниваниями. Папа сказал, что у него есть заначка на свадьбу, если мы решим обвенчаться. А я сказала, что ему так легко от меня не избавиться. Тем не менее я все время чувствовала смущение. Мы никогда не говорили о личном. Всегда так было — ни разу не помню, чтобы я девушкой обращалась к нему. Будь у меня мама, вот с ней отношения были бы другими. Мальчики, прыщи и волосы. В мои подростковые годы папа иногда был слишком занят, чтобы ходить со мной по магазинам, и эта обязанность возлагалась на одну из моих псевдотетушек. Я возвращалась домой с бюстгальтерами и трусиками и прокладками, а также с очередной майкой или новыми джинсами, которые я могла ему показать, делая вид, что это все мои покупки. Со мной никто не говорил о вещах интимных, тогда как почти со всеми моими подругами говорили мамы. У папы на полке, на верхней площадке лестницы, стояла книжка «Любая женщина». Я утаскивала ее к себе в комнату вечером, когда он дремал перед «Новостями» по телевизору. Эта книжка просветила меня по поводу всего, что требовалось знать.

В то время я никогда об этом не думала. А теперь, став взрослой, яснее поняла, что со мной происходит. Все, связанное с женскими делами, я держала в отдельном ящичке моей жизни, куда папа никогда не допускался. Но он всегда маячил в тени, дергая за ниточки, убеждаясь, что все происходит как надо. Так установилась определенная схема, набор правил, которые никогда не менялись, даже когда я выросла и переехала от него. Отношения не переходили в слишком личную плоскость.

Поэтому в тот день, когда он завел разговор о беременности, я была ошарашена. Такой редкий случай мне не хотелось упускать. Мне было двадцать шесть лет. Я была уже достаточно взрослой для разговора на такие темы с вырастившим меня мужчиной, но не с тем, кто действительно вырастил меня. Возможно, открывалась новая фаза в наших отношениях, они становились какими-то другими, чем прежде. Когда я уже собралась уходить и искала в сумке ключи от машины, я спросила его:

— Если бы я забеременела, это было бы хорошо или плохо?

— Не знаю, лапочка. Это только ты можешь знать.

— Не для меня — для тебя. Ты был бы против, оттого что я не замужем?

Он положил руку на затылок, помассировал.

— Ну меня-то это мало касается, верно?

— Я знаю. Но ты был бы рад?

Он с минуту помолчал, уперев взгляд в какую-то точку на стене.

— Разозлился бы, — наконец произнес он. — Наверняка разозлился бы. Сделаешь меня дедом прежде, чем мне стукнет шестьдесят, и я из тебя все кишки выпущу.

* * *

Такой расстроенной я не видела Сару ни разу за весь первый год нашей учебы в университете. Она сидела на моей кровати, держа в руках чашку кофе и булочку.

— Как давно? — спросила я ее.

— Четыре недели ни слова. Жуть какая-то — если он подходит к телефону, просто передает трубку маме, даже не спросит, как я.

Я плотнее закуталась в одеяло, подтянула колени.

— А что она говорит?

— Ни слова об этом. Обсуждает погоду, и нехватку желающих работать в магазине, и артрит, разыгравшийся в коленях, — словом, будто ничего не происходит.

— Пройдет — не сможет он все время так себя вести.

— Ты его не знаешь.

Сара приехала домой со своим новым приятелем. После неловкого молчания за ужином Мэтт нашел с ее отцом общую тему для разговора — состояние английской команды. Выяснилось, что несколько лет назад они оба были в Туикнеме на игре «Варваров», даже наметили поехать вместе на матч в предстоящем сезоне. Настало время ложиться спать, и Сара с Мэттом направились по своим комнатам. А когда дом затих, Сара проскользнула к нему по лестничной площадке. Она опустила подробности, но я могла представить себе, как все было: как она совершила запретный обряд, сбросив рубашку, как напряглись мускулы ног, когда она опускалась на него, как ритмично заскрипела кровать, когда осторожность послали к чертям. И все это время ее отец, которому не давали заснуть сдавленный смех, стук изголовья о стену, беспомощно лежал под простыней и одеялами. Сара сказала, что утром, когда она встала, он уже ушел и не появлялся все воскресенье — во всяком случае, пока они с Мэттом не вернулись в Лондон.

Я отыскала скамейку у одного из фонтанов на Рыночной площади. Двадцатифутовая колонна воды брызжет и пенится, с неумолчным грохотом опадая в бассейн. Порывы ветра то и дело направляют холодную струю на меня. Солнце греет лицо. Я закрываю глаза, и мне кажется, что я сижу на палубе корабля, где-то в море.

Пол уже давно уехал с Холли. Я устала от этой внутренней войны с самой собой. Мне необходимо какое-то время, чтобы все продумать, однако лишь только я перекладываю на Пола заботу о Холли, как меня начинает снедать чувство вины. Потому что мне кажется, я от нее избавляюсь, не хочу, чтобы она была рядом. А она всегда расстраивается, тянет ко мне ручонки, поняв, что я с ней не иду. Отойдя от них, я слышу, как она плачет. Это глупо: уже через несколько минут она и не заметит моего отсутствия. Пол говорит, что она быстро приходит в свое обычное состояние; то же говорит и персонал в ее садике. Я до боли жажду иметь свободное окно, а когда оно у меня появляется, чувствую себя такой жестокой. Иногда я думаю, да нормальный ли я человек — я разговаривала с другими мамами из Общества помощи деторождению, и они говорят, что переживают то же самое, но по их рассказам это не выглядит так тяжело. У меня просто голова пухнет, когда я пытаюсь понять, что чувствуют другие. Сара говорит, что это классические материнские переживания, что я постоянно страдаю от того, что меня бросают. Я бы ей больше верила, будь у нее собственный ребенок.

Пол все только осложняет. Когда мы вышли из «Берега», я сказала, что провожу их до машины, проеду с ними до отеля. А он ответил, что все у них будет в порядке, что я не должна терять драгоценное время. Но как сказал. Вся эта поездка лишь раздражает его. Он не хотел ехать, но не хотел и оставаться в Лондоне с Холли. Не могу его понять. Провести с ней целый уик-энд, — да он должен был бы ухватиться за это. Мне бы не хотелось расставаться с Холли, но я бы на это пошла, если бы он согласился остаться с ней. Он говорит, что мечтает уйти с работы, перестать давать уроки, чтобы иметь больше времени заниматься отцовскими обязанностями. А когда ему представляется такой шанс, он его упускает. Говорит, что не может переходить от одной крайности к другой: почти не видеть Холли всю неделю, а потом двадцать четыре часа в сутки быть с ней. Сама мысль пугает его, хотя я говорю ему, что тут нет ничего особенного. В глубине души я думаю, это объясняется скорее всего тем, куда мне захотелось отправиться, почему я решила поехать именно сюда.

«Перестань ломать себе голову», — раз сто говорил он мне. Но я не могу. Папа умер, его больше нет, разборка и сортировка содержимого его дома, следствие, и пререкания, и адвокаты, и все прочее. Я могу многие часы не думать об этом. Когда я с Холли — одеваю ее, мою, кормлю, меняю подгузники, играю с ней, успокаиваю, укладываю на ночь. Когда я мчусь в детский сад, когда я по горло в работе, когда готовлю ужин, вешаю выстиранное белье, привожу в порядок дом, когда мы с Полом сидим перед теликом, умирая медленной смертью в конце каждого изнурительного дня. Однако ночью, когда, казалось бы, я должна мгновенно уснуть, в краткие мгновения в ванне, в уборной, когда среди дня появляется малейший просвет, — это наваливается на меня. Папа едет в машине по дороге. Было у него такое намерение или нет? Видел ли он тот мост и сбросил ли предельно скорость, намеренно ведя машину к неумолимому цементу? Пол говорит, надо поставить на этом крест: папы уже нет, и я ничего не могу тут поделать. Пол не понимает. Я просто не могу так поступить. Потому что это меня не отпустит. Потому что я чувствую — причина во мне.

Я открываю глаза и обвожу взглядом площадь. Люди пересекают широкое пространство в разных направлениях — одни не спеша, другие более целенаправленно. Как раз напротив несколько юнцов на скейтбордах устраивают разные трюки. В дальнем конце площади установили ярмарочный аттракцион с машинами, мотоциклами, лошадьми и автобусами, в которых сидят дети и крутятся, крутятся, поднимаются и опускаются. До меня долетают звуки музыки. Вспыхивают разноцветные огни, толпятся взрослые, смотрят. Представляю себе, с какой гордостью они глядят на своих проносящихся мимо малышей. Вот он, их ребенок, — прямо перед ними, скачет на пластиковом пони. Только дети участвуют во всем этом лишь телесно. Они улыбаются, крепко держась за сиденья, но глаза их устремлены вдаль, они не видят ни маму, ни папу. Рыночная площадь исчезла, заиграла волынка. В мечтах, где-то в будущем, они уже гонщики, или сидят за рулем двухэтажного автобуса, или ведут шоу, правят паровозом, патрулируют на калифорнийском шоссе.

Я сделала папу дедушкой только в пятьдесят девять лет. Он рассыпался в поздравлениях, когда мы сообщили ему, что я жду ребенка. Ни разу не сказал ни слова, что нам с Полом надо пожениться, не спрашивал, собирались ли мы иметь ребенка. Пол никогда не хвалил его за это. Папа впервые увидел Холли, когда ей было два месяца. Он сказал, что понимает, сколько я на себя взвалила. На протяжении всего часа, пока я была у него, он тщательно следил за выражением своего лица, выдавая как раз нужное количество улыбок. Он никогда не просил подержать малышку, и я не уверена, знал ли он, что́ я испытываю всякий раз, как кто-то берет ее.

Позади меня огромное здание в неоклассическом стиле, увенчанное серым куполом, который я сегодня утром видела из номера нашего отеля. Перед ним выложен на площади крест города Ноттингема; у его колонн стоят на страже два больших каменных льва. На часовой башне бьет колокол. Три часа. У меня еще есть час до встречи с папиным приятелем. Я не знаю точно, где его дом. А ведь я достаточно долго просидела тут, но ни к какому решению так и не пришла. Я достаю из сумки карту Ноттингема. Адрес Диклена Барра записан на бумажке, которую я засунула за обложку. Я отыскиваю по указателю Верхний Лаз и открываю страницы, посвященные центру, чтобы найти, куда надо двигаться.

Диклен

Теперь выбирайся из Кружевного рынка, оставь позади мой дом, иди мимо церкви Святой Марии в дальний конец Верхнего Лаза. Ты пройдешь мимо полицейского участка, где работал твой отец, где мне давали стол в углу комнаты и где воссоздавали картины преступления. Над двойными деревянными дверями по-прежнему висят голубые флюоресцентные трубки. Но сам полицейский участок, находящееся рядом бывшее здание суда, стоящая позади них старая ноттингемская тюрьма — все это перестроено. Из стен торчат под углом флагштоки, с которых свисают красные знамена. И на каждом — эмблема Галерей Правосудия. Я заглядывал туда несколько раз в те дни, когда меня одолевали скука и одиночество и я выпил лишку. Я изучал выставки по истории полицейского дела с тех пор, как ловцов воров и истребителей вредных животных за вознаграждение сменили топтуны на улице Лучников. Каждая фаза освещена. Однако, несмотря на обилие деталей, чего-то не хватает. Ни слова о художнике. Я был мелочевкой, подстрочным примечанием к истории. Меня сменили фотороботы, Е-роботы, компьютерные изображения лиц. Меня или подобных мне людей ты на этих выставках не найдешь.

Возможно, у тебя не будет времени все посмотреть. Музеи, насколько я понимаю, тебя не интересуют. Даже на то, чтобы посмотреть воссозданное заседание бывшего выездного суда присяжных — восковые фигуры судьи, адвокатов, обвиняемых и свидетелей, чьи выступления читают записанные на пленку актеры, и ты слышишь их через громкоговорители, — требуется время. Дело взято из девятнадцатого века, когда во время Хлебных бунтов уничтожали собственность по всему графству Ноттингемшир. Троих обвиняемых повесили как заговорщиков, хотя доказательств того, что они выступали закоперщиками, не было. Это считается древним нарушением справедливости — процесс был бы смехотворным, не будь столь серьезны последствия. Он показывает, какой большой путь мы прошли. По окончании просмотра тебя выведут на тюремный двор, где стояли виселицы. Один из осужденных нацарапал свое имя на стене, пока ждал смерти. Глубоко врезавшиеся буквы видны и по сей день.

Но ты хочешь узнать о своем отце, о его жизни здесь. Не ходи в Галереи Правосудия, — как-нибудь в другой раз. Иди по Верхнему Лазу к Нижней Парламентской улице, затем вверх по улице Хантингтон. Дальше шагай в сторону от центра, по шумной Дороге Вудборо через квартал Святой Анны. После того как пройдешь район, исчерченный граффити, и сборные дома, дорога пойдет вверх — это начало длинного подъема к вершине холма Мэпперли. На самом крутом его отрезке, когда ты почувствуешь, что начинаешь задыхаться, за тяжелыми чугунными воротами влево ответвляется широкая травянистая дорога. Корпорейшн-Оукс. Весной под дубами, давшими имя этой аллее, будут цвести нарциссы. Сверни туда — идти надо пешком, поскольку это просто часть парка, — и иди вверх, вверх по мягко извивающейся бетонной дорожке с ее скамейками и мусорными урнами. Теперь ты можешь передохнуть — не надо оглядываться, городские шумы затихают. Здесь нет места машинам.

Поднимаясь, смотри направо и налево. Весь этот район дешевый, спальный — ты находишься у самого «квартала красных фонарей». Но на этой аллее, свободной от машин, по-прежнему стоят семейные викторианские дома. Свежепокрашенные, с аккуратными указателями, с сохранившимися подъемными окнами. Если бы тут были подъездные дороги, ты увидела бы «фольксвагены», «вольво», «БМВ». Ты находишься в самом сердце квартала Святой Анны, несчастного квартала жирорасчетов, однако средние классы держатся за него из-за своеобразных домов, половодья желтых нарциссов за воротами и рая для детей, где нет транспорта.

Когда тебе покажется, что ты не можешь больше сделать ни шагу, значит, ты одолела подъем. Дорожка привела тебя к плоской вершине холма, неожиданно открывающемуся простору среди города. Ты очутишься высоко надо всем, увидишь вдали серый Трент, огибающий Западный Бриджфорд. А рядом будет большая круглая гора со склонами, покрытыми травой. Резервуар на Корпорейшн-Оукс. Когда-то он снабжал водой домишки Святой Анны, пока не сломали эти трущобы. Теперь резервуар снабжает водой хлипкие коробки, сменившие их, — со временем их постигнет та же участь, и их снесут.

Обведи взглядом окрестности, посмотри на юг от круглой горы. С дальнего ее склона другая широкая дорога ведет вниз и со временем выведет тебя на Дорогу Мэнсфилда. Спускаясь — ноги теперь сами тебя понесут, — ты, возможно, услышишь детскую болтовню. В хорошую погоду — и в определенные часы дня — ты увидишь впереди детей в зеленой форме. У близлежащей школы для девочек есть маленькая площадка для игр; в перерыв на завтрак ученицы постарше высыпают на аллею, у ворот стоит, наблюдая за ними, учительница. Если так случится, постарайся на минуту представить себе, что на дороге никого нет. Постарайся представить себе дубы осенью, когда их зеленые листья желтеют, становятся золотыми, бронзовыми.

Я всего этого не знаю — я обосновался тут много позже, но перед моим мысленным взором стоят эти картины, созданные, как и все мои впечатления художника, рассказами тех, кто это действительно видел. Поублажай меня. Я хочу, чтобы ты посмотрела на все другими глазами. Не надолго, на какое-то время, стань другим человеком, молодой женщиной по имени Мэгги Мортенсен, и иди по дороге, по которой каждый день ходишь на работу. Утро — ясное осеннее утро тридцать лет назад, — и на Корпорейшн-Оукс с дубов слетают листья.

По дорожке впереди тебя идут мужчина и девочка. Их руки в перчатках сплетены вместе. Он высокий — дюйма не хватает до шести футов; она — три четверти его роста. На нем пальто до колен, которое при ходьбе танцует вокруг его ног. На девочке серый пуховик, из-под которого торчит подол темно-зеленой юбки. На шее у нее висит сумка с книгами.

До тебя долетают визги и крики детей. Мужчина с девочкой подходят к школе. Они ярдах в тридцати от тебя — ты видишь только их спины. Неожиданно девочка высвобождается, вырывает руку из руки мужчины. Она бежит, носком ботинка поддевает груду листьев, взлетает табачный пепел. Он описывает дугу, висит в воздухе, затем опускается — каждая щепотка на новое место. Мужчина делает несколько поспешных шагов, хватает девочку за плечо, снова берет за руку. Она с ним борется, вырывается, он нагибается, что-то настоятельно ей внушает. И они продолжают, как прежде, свой путь.

Ты еще не дошла до развороченной кучи листьев, которые накануне муниципальный служащий старательно сгреб вместе, а два незнакомца уже стоят у ворот. Ты снова бросаешь на них взгляд, хотя сама не знаешь почему. Ты видишь, как их руки разъединяются, и девочка исчезает из виду на школьном дворе. Мужчина задерживается, не более чем на пару секунд, наблюдая, — ты представляешь себе, как она исчезает среди детишек, собравшихся к началу школьного дня. Затем он круто поворачивается и быстро шагает назад, вверх по холму. Вы чуть не сталкиваетесь — он проходит мимо, прежде чем ты успеваешь это осознать. Собственно, видишь ты лишь его макушку — укороченное лицо, пригнутое книзу, словно он изучает землю — и замечаешь, что у него густые, разделенные пробором каштановые волосы.

Какое у тебя создается впечатление? Я мысленно снова и снова прокручиваю эту сцену. В ней нет ничего необычного. Девочка вырывается, бежит, пинает ногой кучу, разбрасывает тщательно собранные воедино листья, которые бабочками взмывают в воздух. Через минуту мужчина уже снова овладел ситуацией. Он выговаривает ей за неаккуратность, хотя на самом-то деле она лишь опередила ветер, который потом точно так же все разбросал бы.

Это обычное утро. Ты продолжаешь свой путь. Дойдя до Дороги Мэнсфилда, ты сворачиваешь налево, к Верхней Парламентской улице и Ноттингемскому Строительному обществу, где ты работаешь. На мгновение ты жалеешь, что кончилось твое пребывание среди трав и деревьев.

Возвращаешься ли ты мыслью к мужчине и девочке? Нет. Вскоре ты погружаешься в дела, и перед тобой проходит нескончаемая череда клиентов со своими банковскими книжками, и чеками, и формами изъятия денег, и запросами. В пять часов дня ты сбегаешь. Так проходит следующий день и следующий. На четвертый день ты устремляешься после работы на Рыночную площадь купить чулки. Ты устала и решаешь сесть в автобус, чтобы ехать домой. Из прихоти ты покупаешь «Ивнинг пост» у торговца на Королевской улице.

Ты начинаешь читать газету в автобусе? Не знаю. Скорее всего ты просматриваешь ее позже, лишь после того как приготовила себе чашечку живительного чаю. Так или иначе, в тот момент, когда ты добираешься до третьей страницы, весь ход вечера меняется. Ты читаешь статью, перечитываешь. Что заставляет тебя задуматься? Я хотел бы это знать. Взмах ноги, разлетающиеся листья? Или то, как мужчина решительно схватил девочку за плечо, сказал ей несколько резких слов? Скорее что-то более житейское — необычность того, что мужчина провожает ребенка в школу, то, что они не помахали друг другу на прощание, не поцеловались. Ты помнишь, как он круто повернулся, с каким безразличным видом пошел вверх по холму. Как проскочил мимо тебя, отвернувшись. Его густые, разделенные пробором каштановые волосы. Как только все это обрело определенный смысл, остальное уже легче понять.

Телефон у тебя по-прежнему общий. И соседи нескончаемо долго говорят. Ты даже подумываешь, не пойти ли к ним и не попросить ли повесить трубку. Но даже и теперь ты до конца не уверена. Это всего лишь догадка, подозрение, мысль, которую ты склонна проигнорировать. Когда наконец ты нажимаешь на квадратную кнопку на телефоне и слышишь наборный гудок, ты чувствуешь, что уже не отступишь. Палец находит предпоследнюю дырочку, и ты крутишь диск — раз, два, три.

Следствие

— Энтони Мартин Джонс.

— Вы помощник смотрителя за состоянием дорог Ассоциации автомобилистов?

— Так нас теперь называют.

— Насколько я понимаю, вы были свидетелем рокового случая, являющегося предметом данного следствия. Расскажите, пожалуйста, суду, что вы видели.

— Ну, это был совершенно неожиданный удар — я хочу сказать, с виду. Я был на вызове — и машина члена нашей ассоциации разбилась на мосту над шоссе А-40. Я проверял данные, делал замеры, когда услышал, как загудел клаксон, и поднял глаза. Не то чтобы гудануло — и все, а кто-то изо всей силы нажимал на клаксон. Я перегнулся через парапет и сначала увидел грузовик с мигающими фарами. Это он гудел. Я так думаю, «поло» подсекла его, но не берите мои слова на веру — я ведь не видел, как все случилось. Хотя он стоял поперек дороги.

— Вы имеете в виду водителя «поло»?

— Да.

— А что вы имеете в виду, сказав «подсекла»?

— Машина стояла поперек. Точно водитель мчался по скоростной полосе и вдруг понял, что пропускает съезд, и стал пересекать полосы. Во всяком случае, так мне это увиделось.

— Там был переезд?

— Да, конечно, объездная дорога. Она отходит незадолго до моста.

— И вам показалось, что водитель «поло» пытался на нее съехать? На эту дорогу, мимо которой он чуть не проскочил?

— Да.

— А что было потом?

— Он не сумел на нее свернуть. Он ехал так быстро, что смог выскочить лишь на ближайшую полосу, а съезд уже остался позади. Он продолжал ехать по твердой обочине, а потом я потерял его из виду. И уже услышал только этот страшный треск. Я ногами почувствовал, как он стукнулся.

— Спасибо, мистер Джонс. Останьтесь на месте. Мистер Форшо?

(Мистер Форшо встает.)

— Мистер Джонс, я пытаюсь разобраться в ваших показаниях. Вы пытались починить сломавшуюся машину, когда услышали, как загудел клаксон на нижней дороге. Тогда вы заглянули через барьер, верно?

— Да.

— По-моему, вы сказали, что проверяли данные.

— Да.

— Это вещь довольно сложная.

— Да. В наше время нельзя ограничиваться осмотром мотора. Надо еще проверить бортовой компьютер. Подача электричества и топлива может быть в порядке, но если забарахлила система, управляющая мотором, тогда всей машине капут.

— Совершенно верно. Значит, посреди сложной технической процедуры ваше внимание было отвлечено гудением клаксона. Вы заглянули через барьер моста и увидели то, что вы описали нам. Скажите, сколько прошло времени между тем, когда вы впервые увидели «поло» и когда машина исчезла внизу?

— Не знаю. Возможно, две-три секунды.

— И в этот короткий промежуток времени вы не только сумели переключить внимание с выполняемой вами работы, но и понять намерения водителя машины, которая потом врезалась в мост, где вы стояли? Так?

— Я рассказал лишь то, что видел.

— Так нет же, ничего подобного! Вы сказали суду — цитирую: «Он вдруг понял, что пропускает съезд, и стал пересекать полосы. Во всяком случае, так мне это увиделось».

— Вот так это выглядело.

— И я полагаю, за рулем сидел не тот, кто решил покончить с жизнью и направить машину прямиком к своему концу?

— Ну, я думаю, мог и сидеть, раз это случилось.

— Благодарю вас, мистер Джонс. Вопросов больше нет.

(Мистер Форшо садится, мистер Джонсон встает.)

— Мистер Джонс, сколько времени вы работаете механиком в Ассоциации автомобилистов?

— Тридцать лет, я поступил на эту работу, как только кончил школу.

— Вся ваша профессиональная жизнь связана с машинами?

— В той или иной мере — да.

— Так что можно сказать, вы знакомы с водителями и их поведением?

— Всякого насмотрелся.

— Мой ученый друг мистер Форшо намекнул, что вы дали слишком вольное толкование событий, свидетелем которых были в тот день. Меня больше интересует, на чем основывается ваша интерпретация. Не могли бы мы задержаться и тщательно рассмотреть все подробности того, что вы видели? Итак, машина на большой скорости пересекала по диагонали трехполосное шоссе. По всей вероятности, это можно по-разному интерпретировать, объясняя проколом шины или тем, что водитель заснул за рулем. Однако что-то побуждает вас считать, что он пытался не пропустить съезда на объездную дорогу. С чего вы это взяли?

— Ну, не знаю. Я… машина качалась на подвесках. Если вы едете на большой скорости и вдруг поворачиваете руль, скорость машины дает большой перегруз на подвеску с той стороны.

— Понятно. Но это едва ли можно считать непременным условием, верно? А нет ли чего-то еще?

— Нет, только это. Машину сильно качало.

— Пожалуйста, подумайте еще, мистер Джонс.

— Ой, стойте. У него же горел индикатор. Теперь вспомнил. У него был включен индикатор.

— Могу я уточнить: «поло», которая потом врезалась в мост, указывала свое намерение пересечь шоссе?

— Да.

— Мистер Джонс, это очень важно. Вы не вспомните, какой индикатор горел?

— Ближайший. Он указывал на то, что машина хочет съехать, как я говорил.

— Спасибо, мистер Джонс. Больше вопросов у меня нет.

Глава четвертая

Переход в Рабочие Дни

Я ухожу с Рыночной площади и возвращаюсь по маршруту, проложенному ранее Полом. Верхний Лаз, где живет старинный приятель папы, находится в противоположной стороне от того места, где мы запарковали машину. Меня еще не ждут. Я опускаю плечи, иду медленно. Это трудно. Обычно я всегда спешу. Уличные музыканты, которых хотелось послушать Полу, уже разошлись. Мощеная улица, которую заполняли их слушатели, теперь ничем не отличается от соседних — на ней полно покупателей и не осталось и следа от концерта, который проходил здесь пару часов назад.

На переадресованных письмах Рэю Артуру стоит пометка: «Первый класс». Я пытаюсь решить, чего я жду от предстоящей встречи. Поздравление к Рождеству озадачило меня. Я не могла понять, почему кто-то, о ком я никогда не слышала, послал папе набросок со старой семейной фотографии. И никакого объяснения, ни сопровождающей записки, ничего, кроме надписи на обороте: «Верхушка Рюлиевого Холма, сентябрь 1972». У меня не было ни адреса, ни номера телефона — лишь фамилия отправителя и город, откуда послана открытка. Я попыталась найти следы через Интернет, но в Ноттингеме Дикленов Барров не значилось. Я плюнула. Я ведь хотела лишь сообщить ему о смерти папы. Это не казалось таким уж важным — тогда.

Вскоре после Нового года у меня появился покупатель на дом отца — молодая пара, переезжающая в Лондон из Йорка. Мужчина переходил на новую работу, и они хотели побыстрее все оформить. Я постепенно освобождала дом, концентрируя внимание на тех вещах, которые могли послужить для развлечения Холли, укладывала в коробки посуду и сковородки, чтобы отправить их в лавки для неимущих, освобождала шкафы от продуктов. Я всего один раз ходила туда одна — разобраться в его письменном столе, найти страховые полисы и банковские документы, которые требовались солиситору для определения наследства. Неожиданно потребовалось ускорить темп. Я начала проводить там вечера, выкупав и уложив Холли. После целой недели этой головоломки Пол почувствовал, что больше не в состоянии заниматься разборкой, и спросил, почему я не могу просто отобрать несколько вещей на память, а остальное пусть убирает компания, освобождающая дом. Я пыталась объяснить необходимость просмотреть все, взвесить и оценить каждый предмет, каждое письмо, каждую надпись на обороте конверта. А привезти все к нам невозможно — слишком маленькая у нас квартира. Пол покачал головой и снова принялся смазывать кремом ботинки.

Я считала, что труднее всего будет разобраться в моей бывшей комнате. Папа оставил в ней все так, как было, когда я ушла из дому, — вплоть до одеяла на односпальной кровати. На стене висели афиши — Макдермотт, и Хансен, и Далглейш, и Джордж Майкл, а рядом осклабившийся Эндрю Риджли. Большинство ящиков были пусты, но там по-прежнему валялись разные разности, которые я так и не собралась убрать, — школьная рубашка, подписанная черным, теперь уже пожелтевшим маркером всеми моими давно забытыми одноклассниками; набор лент, которые я носила, когда у меня были длинные волосы; коробки с книжками упражнений и записями университетских лекций, в которые я никогда уже не загляну. Я сама себе удивлялась. Ведь все эти вещи провалялись тут лет десять, а то и больше. Я свалила в мешок остатки моего отрочества и почти ничего не сохранила.

Папин кабинет был другим. Коробка за коробкой, полные бумаг, квитанций и гарантий; связки писем и неаккуратные кипы журналов. Я бесцельно начала все перебирать, не уверенная в том, что́ с этим делать. На дне первой кучи я обнаружила несколько номеров «Клуба». Я была шокирована и какое-то время смотрела на раскинутые на обложках ноги, на веселые улыбки девушек. Представила себе папу, листающего эти журналы. И почти не могла продолжать, терзаясь мыслью, каково ему было бы, если бы он знал, что я знаю. Но я заставила себя продолжить разборку. Здесь был архив его существования, и следовало все просмотреть. Я швырнула порножурналы в первый из стоявших в ряду мусорных контейнеров и стала постепенно отбирать те материалы о его жизни, с которыми не хотела расставаться. Вот его брачное свидетельство от 30 июня 1969 года, прикрепленное скрепкой к судебному постановлению о расторжении брака. Затем сотни вырезок из неуказанных газет, подобранных в хронологическом порядке и по темам. Я пролистала их. Не во всех он упоминался, но в нескольких его цитировали. Большинство относилось к тому времени его работы в угрозыске, когда он занимался громкими делами: изнасилованиями, нападениями, убийствами, вооруженными ограблениями в Снейнтоне, Рэдфорде, Форест-Филдсе. Были и более приятные моменты: когда он выступал за проведение спонсированных исследований рака; фотография его на открытии кампании в ноттингемских школах по разъяснению опасности общения с незнакомыми людьми; фотография группы офицеров из Северной Дакоты, приехавших по обмену. В последней папке были вырезки того времени, когда он работал в столичной полиции, дела, связанные со взрывами бомб, которые устраивала Ирландская республиканская армия в начале семидесятых. Правда, таких вырезок было немного. Через три года после того, как он начал этим заниматься, мама вернулась в Мэнсфилд. Никаких материалов, связанных с его восемнадцатилетним пребыванием в отделе жалоб и дисциплинарных взысканий, не было.

На фотографиях, развешанных по дому, почти всюду мы с ним. В его кабинете — альбомы с неопознанными снимками. Многие черно-белые фотографии непонятны: свадьбы, крестины, группа длинноногих призывников. Помимо папы и его родителей, все остальные мне неизвестны. Эти свидетельства его молодости множились по мере того, как дешевели фотоаппараты и пленка. Он и мама где-то на пляже, на фоне спасательной шлюпки. А вот они танцуют на какой-то вечеринке — у него зализанные волосы с челкой, а мама в платье с пышной юбкой. Потом их свадьба — офицеры в форме выстроились на ведущей из церкви дорожке, папа такой красивый в сюртуке, мама, как все беременные женщины, выглядит прелестно. А вот я маленькая — у нее на руках, у него на руках, потом сижу, улыбаясь; ковыляю по саду рядом с перевернутым трехколесным велосипедом; гордо сижу верхом на шотландском пони. И наконец, оригинал той фотографии, единственной фотографии мамы, которая выставлена внизу, где мы втроем на верхушке Рюлиевого Холма, у того фермерского дома, где родился отец.

Последний альбом загрохотал, когда я сняла его с полки. Это оказалась коробка с крышкой, обтянутая имитацией под кожу. Внутри — собрание пленок, намотанных на бобины, которые я так никогда и не проиграла, и несколько кассет. На каждой стояло мое имя и время: Зоэ, март-май 1970; Зоэ, июнь-авг. 1971. Никак не ожидала увидеть его почерк. Я взяла первую попавшуюся кассету и вставила в стерео в гостиной. Долгое шипение, затем непонятная болтовня младенца. Или детский смех, или девочка отчетливо произносит: «Киса! Папа! Это! Мама!» Появляющееся время от времени звяканье возвещает разрыв в записи. Никакого текста, который пояснил бы мне, что́ я слушаю. Порой в глубине слышны приглушенные голоса взрослых, можно разобрать какую-то фразу: «Пошли дальше, милочка, кто это?» Я сидела, глядя на то, как крутятся маленькие бобинки кассеты; из громкоговорителей, стоящих по обе стороны заброшенного камина, звучат звуки, которые я вроде никогда не производила.

На протяжении лет периодически вытаскивались на свет знакомые фотографии детства — главным образом чтобы позабавить очередного приятеля. У папы никогда не было киноаппарата. И он никогда не говорил мне, что записал на пленку мои первые слова. Почерк на кассетах был, безусловно, его, но я так и не узнаю, кто делал записи — он или мама. Возможно, он засунул их в этот поддельный альбом много лет назад и забыл, что они там лежат. А возможно, всегда помнил и намеревался в покое пенсионного возраста оживить свою маленькую дочурку. Я сидела в его гостиной и слушала пленку со своим голосом, когда я была в возрасте Холли. Эта мысль невыносимо давила на меня.

Эти пленки напоминали мне — жестоко и безоговорочно, — что голоса папы я уже не услышу. Больше никогда. У меня не было записей — ничего, что оживило бы в памяти тембр и модуляции его размытого выговора обитателя Дербишира и его бесстрастную манеру говорить. Даже всего через несколько месяцев после его смерти я не могу восстановить это в памяти. Картины всплывают в мозгу — не перед глазами, а как-то иначе, — но я не могу восстановить звуки. Когда Холли было полтора месяца, Пол купил видеокамеру. Я вспомнила, сколько мы всего отсняли — фильм, вобравший в себя целый год ее жизни. Я была абсолютно уверена в том, что мы никогда не крутили его при папе. Много снимков, как она играет, как я держу на руках ее спящую, как она впервые садится без посторонней помощи, как безудержно хихикает, когда Пол щекочет ее с помощью Мишки, с каким восторгом брызгается в ванне. И ни одного снимка с папой. Холодная ярость обуяла меня. Ничего не осталось — ни для меня, ни для Холли. Фотографии — да, но ни одного снимка в движении, снимка ее дедушки, ничего, где звучал бы его голос. Я пыталась понять, как это могло получиться. Все это время — Холли ведь было десять месяцев, когда он умер. Помню, раза два, приходя с ней к папе, я приносила с собой аппарат для видеосъемки. Но она была слишком капризна, и подолгу выпускать ее из рук было нельзя. Я так и не вынула камеры из футляра. Не придала тогда этому значения. Еще будет время — когда Холли попривыкнет к деду, будет рада сидеть у него на колене или же когда с нами будет Пол, который все и заснимет, и я смогу уже не думать о том, что надо выпустить из рук девочку.

Пленка продолжала крутиться. Мне вдруг стало невыносимо слушать мой детский лепет. Я подошла к стерео и вырубила звук посредине. И вынула кассету, намереваясь отнести ее назад, в папин кабинет. В коридоре на глаза мне попался телефон со стоящим рядом автоответчиком. Я никогда не обращала на него внимания. Он был выключен — так и стоял выключенным со дня папиной смерти. Я включила его и нажала на кнопку сообщений. Раздался щелчок, короткое жужжание и его голос: «Вы позвонили Рэю Артуру, я не могу сейчас с вами разговаривать, — оставьте сообщение, и я перезвоню вам, когда смогу. Спасибо». Длинный гудок, и кассета перемоталась. Я прокрутила ее снова и снова. Затем открыла крышечку и вынула пленку. На моей ладони лежало пятнадцать секунд записи — он сам, его голос был теперь со мной на все времена.

Дома у нас автоответчик является неотъемлемой частью аппарата. И только принеся с работы диктофон, я смогла снова услышать папин голос. Я занялась этим вечером, когда Пол отправился играть в футбол. Как только Холли заснула, я прошла в гостиную и подключила нашу стереоаудиосистему. Взяла стандартную пленку, поставила на «запись» и включила микрокассету. Голос папы зазвучал из громкоговорителей — все те же слова, ничего другого он больше уже не скажет. На этот раз гудка в конце не последовало — должно быть, он исходил из телефонного аппарата папы. Я проиграла несколько раз пленку. Внезапно раздался щелчок и электронное чириканье, затем зазвучал мой голос, звонкий, веселый. «Пап, послушай, насчет воскресенья — боюсь, мы не сумеем приехать. Это день рождения мамы Пола, и мы должны быть там в этот уик-энд. Пол говорил мне, но я забыла. Мне, право, жаль. Позвоню тебе завтра. Надеюсь, ты в порядке. При-и-вет».

Это застигло меня врасплох. Комната заходила ходуном. Снова щелчок, снова чириканье. Я быстро сообразила: я поставила ту часть пленки, на которой записаны сообщения. И прежде чем я сумела толком все осознать, раздался другой голос. Женский, без имени, спрашивавший папу, сможет ли он в пятницу выйти в дополнительную смену. Щелчок, чириканье. Звук поднятой телефонной трубки. Щелчок, чириканье. Мужской голос, издалека, словно бестелесный: «Рэй? Да, это Диклен. Слушай, позвони мне, хорошо?»

Я прохожу мимо агентства по продаже недвижимости, где мы с Полом мечтали об иной жизни всего несколько часов назад. Я снова останавливаюсь, перебирая в памяти виденные дома. Больше всего мне нравится фермерский дом. Это красивое строение в дикой глуши, в четырех милях от Бингема. В обе стороны тянутся поля. Я не хочу сюда переезжать, как не хочет и Пол — нам тут нечего делать. А вот куда-нибудь ближе к друзьям, к работе — это возможно. Четыре спальни, пол-акра земли, есть где побегать и поиграть, уехать из Лондона с его слабыми школами, и прогулами, и площадками для игр, и бандами в галереях. Холли три дня в неделю ходит в детский сад, так что я могу вносить свой вклад в уход за ней, учитывая, что Пол вкалывает по двенадцать часов в день. Садик у нее неплохой — лучше других, которые я смотрела, где детишки с пустым взглядом неуверенно жмутся к стенкам. По крайней мере она ходит в такое место, где дети веселятся, играют. Ей там нравится. Она плачет каждое утро, когда я оставляю ее, очень горюет. Ей не понравится расти в деревне, без подружек. Мне бы тоже не понравилось. Пол любит Фарнем. Может быть, там мы и устроимся. Правда, приличное место в Суррее стоит немало.

Все это только разговоры о том, чтобы продать дом и уехать. Мы привязаны к Лондону, обольщены им, околдованы. Нам никогда не уехать оттуда, особенно теперь, когда у нас есть Холли и столько связанных с ее существованием желаний. Папино завещание изменило ситуацию, но породило столько же новых проблем, сколько могло разрешить. Несколько лет назад он дал мне копию, которую из суеверия я так и продержала в конверте. Через два-три дня после смерти папы я вынула ее. Пол при этом присутствовал. Все было оставлено мне.

Только оказалось не так. У солиситора было другое завещание, составленное тем летом, — я о нем ничего не знала. В нем по-прежнему мне была завещана сумма в десять тысяч фунтов, а остальные деньги положены на имя Холли под управлением опекунов. Единственным опекуном была указана я.

Повернувшись спиной к витрине агентства по продаже недвижимости, я продолжаю идти по Срединному Лазу. Сара говорит — не надо принимать поспешных решений. При том ударе, каким явилась для меня смерть папы, при оскорбительном расследовании, препирательствах с юристами, отсутствии времени и места для горя меньше всего мне следует думать о переезде. Сара знает меня с первого дня занятий в университете. Она говорит, что время внесет изменения в мои чувства или по крайней мере я смогу яснее во всем разбираться. Но пока я не вижу и признака чего-либо подобного. Пол напирает, говорит, что, приобретя дом, мы использовали бы деньги с пользой для Холли. Надо смотреть вперед, а не назад — это его девиз. Он прав — я это понимаю, однако не могу слышать, когда он такое говорит.

Срединный Лаз приводит меня к перекрестку. Табличка для туристов сообщает, что это — Переход в Рабочие Дни. Я читаю написанную там историю этого места, но не впитываю ее в себя. Немного дальше — реклама. Я бросаю взгляд на плакат под удароустойчивым стеклом. Восемь детских фотографий, размещенных в два ряда по четыре в каждом. И надпись: «Неужели жизнь этих детей не стоит двухминутной остановки в ваших странствиях?» Восемь детей — их фамилии и возраст напечатаны под фотографиями, словно это детские рисунки: Кристофер, 9; Наоми, 6; Санджей, 4; Николас, 5; Джейми, 5; Кейти, 4; Даррен, 8; Джим, 9. Что-то ударяет меня, грозит подкосить. Фотографии, снятые дома, в школе, одна сделана в киоске, на паспорт. Копны кудряшек, отсутствующие передние зубы, аккуратные синие галстучки, родимое пятно цвета портвейна, мягко сфокусированный взгляд. Лица ухмыляются, широко улыбаются, блестят глаза. Девочка Кейти так и сияет. Но грудь ее приподнята в задержанном вдохе, она смотрит на кого-то сбоку, в глазах вопрос: «Я выгляжу как надо?» Она такая взрослая и однако же такая маленькая. А у Джима взгляд опущен. Губы кривятся в полуулыбке. Неужели за его девять лет ему не могли сделать лучшую фотографию? Я невольно подумала о Холли, — если бы нам пришлось давать ее фотографию. Мы снимаем ее, лишь когда она потрясающе выглядит и ведет себя действительно мило. А те, которые получаются не как надо, мы прячем. Я вставляю их в альбомы, Пол листает их, когда приходит домой, мы сидим, держась за руки, и уже возвращаемся вспять в воспоминаниях. Если Холли расстраивается во время съемки, Пол перематывает пленку — ее слезы будут удалены. На всех, до малейшего, свидетельствах вы видите лишь счастливейшую из девочек, малышку, которая никогда не плачет. Я иду дальше, оставляя позади Джима, Кейти и других погибших детей. Звоню Полу по мобильному, но отвечает автоответчик. Я оставляю сообщение, не переставая идти, прошу позвонить мне, как только он это услышит. Закончив сообщение, я вынуждена остановиться, чтобы перевести дух. Они в порядке, и Холли в порядке. В этот момент они плескаются в бассейне, Холли смеется, когда Пол движется назад и тащит ее за собой, следя за тем, чтобы ее лицо не погрузилось в воду. А телефон, если он вообще звонил, находится в шкафчике в раздевалке, в глубине отеля.

Эта мысль успокаивает меня. Бросаю взгляд на часы. Четыре часа. Они дали мне этот отрезок времени, или я отобрала его у них. Так или иначе, надо воспользоваться им во благо. Надо пройти через эту встречу, пока я здесь. Человек, к которому я иду, прислал папе эскиз нашего семейства, вложенный в рождественскую открытку, которая была отправлена через несколько месяцев после папиной смерти. В бумагах папы нет никаких упоминаний об этом человеке. И последнее сообщение, оставленное для папы до его смерти, было от него.

Руки папы вцепились в руль. «Поло» рассыпается, врезавшись в основание цементного моста. И я не знаю, было ли его лицо искажено ужасом или застыло в решимости найти смерть. Не знаю почему.

Верхний Лаз. Я знаю, чего я хочу от этой встречи. Вот встречусь — и начну забывать. Начну себя прощать. Смогу вернуться домой.

Диклен

Надо мне как-то вернуть тебя в то утро в Корпорейшн-Оукс, к той девочке, которую звали Мэри Скэнлон. Я не могу рассказать тебе, что произошло после того, как она вбежала в ворота школы, — меня там не было, я при том не присутствовал. Я работал у себя в студии, Изабелла с Джесси ушли куда-то на все утро. Я либо работал, либо сидел с пострадавшими от какого-то преступления и по их описаниям рисовал напавшего на них. Я могу лишь описать все со своей точки зрения, а уж ты можешь составить себе картину. Но ты должна помнить: мои слова не имеют веса. В них нет никакой субстанции. Они сложились по кусочкам из обрывков того, что рассказали мне твой отец, другие офицеры, никто из которых там тоже не был в то ясное осеннее утро тридцать лет назад.

Тем не менее я должен найти способ вернуть тебя в те дни, хоть и искусственно. Ты как-то должна все понять.

Я стою на суку, обхватив рукой ствол, который служит мне якорем. Подо мной сто сорок пять детей в зеленой форме собираются в непрерывно меняющиеся стайки на площадке для игр. Дети бегают, прячутся, сплетают руки, смеются, кричат, поют. Девочка Мэри Скэнлон подобна паре десятков других, разбросанных по периметру, — тут они висят на ограде, там стоят, прижавшись спиной к стене, составляя тихую, внимательную аудиторию для большинства. Они смотрят, им хотелось бы поучаствовать, но они никогда этого не делают. Больше всего они жаждут не привлекать внимания. Без друзей, брошенные, робкие, они — естественные мишени для хулиганья. И наша Мэри в то утро была среди них? Это же еще не преступление.

Я вздрагиваю от звона колокольчика. Миссис Макгилливери выходит из учебного блока. Девочки, окруженные серебристыми облачками дыхания, спешат построиться. В двойные двери здания, толкаясь, входят умные, смекалистые, спортсменки, тупицы. Когда последняя из них исчезает из виду, вновь раздается звон колокольчика — пестик сильнее ударяет о стенки, звон металла колышется, как мираж. Из дальних уголков появляются другие девочки, останавливаясь, не спеша. Я мысленно подгоняю их, не могу понять их лени. Они бесконечно долго проходят расстояние в десяток ярдов Наконец добрались до двери. И, пригнувшись, проходят мимо миссис Макгилливери, которая с нескрываемой иронией придерживает открытой дверь. А свободной рукой похлопывает каждую проходящую по затылку. Последней идет Мэри Скэнлон. Я увидел, как замялась миссис Макгилливери. Потом опустила и на ее голову руку. От прикосновения учительницы девочка съеживается. Голос миссис Макгилливери долетает до меня, пронзительный, с шотландским акцентом:

— Мэри Скэнлон, это совсем на тебя не похоже! Входи же, и быстро!

Прошло десять минут первого урока. Я сижу высоко среди балок классной комнаты, где учится Мэри. Стены ее украшают монтажи из гофрированной бумаги, рисунки пастелью, плоды осенних занятий, которые, насколько я понимаю, состояли в аранжировке засохших цветов и сморщенных листьев. Подо мной двадцать юных головок склонились над учебниками. Своим орлиным взором я вижу, как некоторые из них путаются в орфографии. Мне бы хотелось помочь, но я не могу. Я всего лишь наблюдатель. Одна девчушка вдруг выпрямляется, поднимает руку, кончики пальцев указывают в мою сторону. На мгновение мне кажется, что меня раскрыли. Однако ее трепыхания, ее ерзанья по стулу не похожи на неотложную нужду. Учительница тоже это замечает. Она с тяжелым вздохом идет по проходу. Сегодня утром Мэри Скэнлон явно испытывает терпение миссис Макгилливери. Девочкам восемь-девять лет, и время от времени с ними случается беда, но такого никогда не бывало с Мэри. Никогда. Учительница хватает девочку за руку, приподнимает с места.

— Продолжайте работать — и чтоб тихо! — командует она остальным.

Мне б хотелось остаться, посмотреть, как будет выполняться ее указание, но я должен выйти.

Уборная занимает длинную узкую комнату. Я осторожно балансирую на перегородке между двумя кабинками. Подо мной миссис Макгилливери снимает с Мэри перепачканную юбку. Учительница поджала губы, и я ее не виню. Это не самое приятное занятие. Толстая зеленая шерсть падает на пол, с легким шлепком опускается на белый кафель. Я смотрю как завороженный на ее складки, на эту бесформенную массу. Когда я снова перевожу взгляд на учительницу, она стоит застыв, словно охваченная внезапной болью. Я слежу за ее взглядом, и глаза мои останавливаются на белых колготках Мэри. Хлопок стал малиновым.

Мэри Скэнлон, Мэри Скэнлон, она села на сиденье без трусов.

Я не уверен. В девять лет ненормально рано становиться женщиной? Это преждевременное половое созревание? Я возвращаюсь мыслью к собственным школьным годам, пытаюсь припомнить, когда девочки, отправляясь в уборную, начинали брать с собой мешочки или пеналы. Нам было тогда, должно быть, лет двенадцать. Это было, безусловно, уже в средней школе. Точно вспомнить я не могу, но знаю, что мне было больше девяти. Тем не менее я сочувствую школьной медсестре. Откуда ей знать? Она снова и снова спрашивает: «Это у тебя менструация?» Мэри молча сидит на стуле, орошая кровью подложенное под нее полотенце.

Появляется школьный секретарь с личным делом Мэри. В итоге бурной деятельности выясняется номер ее домашнего телефона. По счастью — или к несчастью — у меня обостренный слух. Разговор с горничной-филиппинкой отзывает черным юмором. Я тоже способен лишь понять, что мать девочки находится в Париже. Я готов был поддержать няню в суде, если она скажет, что неоткуда ей достать рабочий телефон отца Мэри.

Явился школьный врач. Это терапевт, которого содержат управители и очень редко вызывают. Он раздосадован тем, что его оторвали от утренней операции. Я тоже уже устал. У меня затекли ноги, которые я подобрал под себя, сидя в узком пространстве между верхом стенного шкафа и штукатуркой потолка. Тем не менее с прибытием доктора появилась надежда на скорое избавление. Быстро проверят наружный половой орган — буквально, срамную его часть, — и все станет ясно.

О нет, ничего подобного! Надоело мне заниматься Мэри. Она истерически противится, кричит: «Нет!», не дает разжать ноги. Он же все-таки доктор! У меня возникает подозрение, что она выжимает все из создавшейся ситуации, наслаждается всеобщим вниманием. А врач не оставляет попыток. Лицо его покрывается потом. Наконец с помощью медсестры и секретаря ему удается раздвинуть ноги Мэри. Моему непросвещенному глазу ясно, что тут мало чем можно помочь. Ноги девочки в красно-бурых кровяных потеках — частично кровь засохла на коже, местами образовалась короста. Венерин холмик — белый, без волос. К моему удивлению, доктор выпрямляется и говорит медсестре:

— Ее следует отправить в больницу.

— Значит, это не менструация? — спрашивает медсестра, и, невзирая на мои сомнения, я еле удерживаюсь, чтобы не выкрикнуть тот же вопрос. Будь это менструация, все было бы куда проще для всех.

— Нет, — говорит доктор. — Если, конечно, в наше время девочки не начали менструировать через прямую кишку.

Я решаю задержаться в школе. Возможно, мне так кажется, но над зданием повисло предвестье беды. На спортивной площадке в полуденную перемену царит необычная тишина, в комнате для преподавателей — молчание. В полдень к воротам подъезжает женщина-полицейский. Из окон каждой классной комнаты смотрят, как она идет к главному входу. Тогда я этого еще не знал, но в больнице мнение единодушно: никто никогда еще не видел такого разрыва ткани от запора. Случайно — или специально — что-то травмировало этот участок тела. Девочка не может — или не хочет — говорить, поэтому необходимо расспросить ее одноклассниц. Известно ведь, какими жестокими могут быть дети.

Женщине-полицейскому ничего не удается добиться. Никто из детей ничего ей не проясняет. Собственно, у них такой виноватый вид, что мне кажется: все они в этом участвовали. И случилось это, несмотря на то что я с начала дня не выпускал Мэри из виду. Женщина-полицейский возвращается к себе на участок для совещания с сержантом.

В обеденный перерыв на спортивной площадке раздается пение: «Мэри Скэнлон, Мэри Скэнлон, сидит в уборной без трусов». Ты ведь знаешь, какими жестокими могут быть дети.

Извини меня за эти игры. Мне хотелось, чтобы ты знала, какой для нас была тогда жизнь. В те дни преступление было окружено гласностью. Требовалось заявление, жертва, жалоба: «Меня ограбили, меня изнасиловали, на меня напали». Единственным преступлением втихаря было убийство, но даже и тогда мертвец вопиет. А Мэри Скэнлон с самого начала вела себя тише вошедшей в поговорку могилы.

Следствие

— Вы — Гордон Роберт Финдлей?

— Совершенно верно.

— Можете объяснить, в каких отношениях вы состояли с покойным?

— Мы с Рэем были соседями. Его дом стоит на одной с нами улице. Мы туда переехали в одну и ту же неделю — было это в семьдесят втором. Мы видели, как подъехал фургон с его вещами, когда мы вытаскивали коробки из нашего. Мы подошли к нему, поздоровались и с тех пор были друзьями.

— И близкими друзьями?

— Думаю, что да. Мы с Гэй брали к себе его дочку, когда он работал, — это после того, как жены не стало. А он отсутствовал дома в самое разное время. Наши мальчики были немного старше, но Зоэ хорошо с ними ладила. Стала, так сказать, частью семьи. Рэй за это оказывал нам услуги, и с годами мы хорошо его узнали. Даже очень хорошо.

— Вы не заметили перед его смертью каких-либо в нем перемен?

— Трудно сказать. Он ведь несколько лет был на ночной работе — Зоэ-то, понимаете ли, уехала, — поэтому мы не так часто сталкивались с ним, как раньше. Но все-таки время от времени он к нам заходил, а после смерти Гэй не жалел сил — заскакивал, чтоб проверить, как я. Я б сказал, очень он уставал — нелегко ведь ночь за ночью не спать в его возрасте. Я сам работал посменно, так что знаю, каково это. Днем никогда толком не выспишься. Я говорил ему, что надо с этим кончать…

— Мистер Финдлей, извините. Могу я просить вас сосредоточиться на заданном вопросе? Вспоминая Рэймонда Артура в те недели или месяцы, которые предшествовали его смерти, заметили ли вы в нем какие-либо перемены?

— Ну да, я же сказал: он выглядел изрядно усталым. А ничего другого, право, не было. Это был по-прежнему добрый старина Рэй. Всегда находил для всех минутку.

— Так что только был усталым?

— Ничего другого не могу сказать.

— Понятно. Благодарю вас. Мистер Форшо?

(Мистер Форшо встает.)

— Мистер Финдлей, в ваших показаниях сотруднику коронера вы говорили, что покойный показался вам в весьма подавленном состоянии. Помните это ваше высказывание?

— Ну, я не могу сказать точно. Это ведь было достаточно давно. Память у меня сейчас, знаете ли, уже не такая, как прежде.

— Нет, конечно. Но я напоминаю вам, что когда с вами разговаривали сразу после смерти Рэя Артура, вы сказали сотруднику коронера, что настроение у господина Артура последнее время было весьма подавленное. Я готов признать, что вам трудно вспомнить в точности, какие слова вы употребили, но не припомните ли вы, что вы под этим подразумевали?

— Нет. Как я сказал, он поразил меня тем, что выглядел очень усталым, вот и все.

— А когда вы сказали сотруднику коронера, что вам кажется, там какие-то семейные проблемы, что вы имели в виду?

— Не помню, чтобы я такое говорил.

— Мистер Финдлей, у меня в руках ваши показания, с вашей подписью и датой — двадцать шестое октября. Это немногим меньше месяца назад. Не кажется ли вам удивительным — я уж не говорю: удобным для вас, — что вы так плохо помните версию, которую в то время изложили?

— Мистер Форшо, по-моему, вы подошли к самой сути дела. Мистер Финдлей, адвокат пытается установить, которое из ваших высказываний или сегодняшних показаний действительно отражает ваше впечатление от Рэймонда Артура в период, закончившийся его смертью. Должен напомнить, что вы находитесь под присягой и что дача ложных показаний влечет за собой не менее серьезное наказание в этом суде, как и в любом другом. Если это вам поможет, я могу дать вам несколько минут для прочтения показаний, которые вы дали в моем кабинете в октябре.

— В этом нет необходимости, сэр. Я держусь того, что говорю: Рэй был человеком жизнерадостным, таким, как обычно. Я помню того полицейского, который за мной пришел, — у меня никак не складывались с ним отношения. И я, безусловно, не говорил того, что утверждает джентльмен.

— Мистер Форшо?

— Нет, вопросов больше нет, благодарю вас.

(Мистер Джонсон встает.)

— Мистер Финдлей, вы говорите, что Рэймонд Артур казался усталым. Как это проявлялось?

— Что значит — как?

— Что такое вы в нем заметили, чтобы решить, что он чрезмерно утомлен?

— Ну, мы с ним пошли выпить в «Бриклейерс армс». Он только что отдежурил несколько ночей и как бы отмечал это событие. Я пошел к стойке бара взять добавки, меня не сразу обслужили, а когда я вернулся к столику, Рэй спал.

— Он заснул в шумном кабаке? Сидя за столом?

— Да, как бы клевал носом, но, конечно же, спал.

— А что он вам сказал, когда проснулся?

— Посмеялся, сказал, что разучился пить.

— И когда же это было?

— Я бы сказал, в конце лета. В августе, в сентябре.

— И вы не упомянули об этом сотруднику коронера, когда он приходил разговаривать с вами?

— Я в ту пору об этом не подумал. Рэй попал в автомобильную аварию — это все, что я знал. Мне и в голову не пришло, что он мог заснуть за рулем.

— И вы считаете, что именно это произошло, да?

— Должно быть. Не могу поверить, что Рэй мог намеренно такое с собой проделать.

— Нет, мистер Финдлей, я уверен, что он этого не делал. Вопросов больше нет.

Глава пятая

Верхний Лаз

Вдоль дороги тянутся старые дома — низкие входные двери, толстые стены, неоштукатуренные бревна. Строения переходят одно в другое, образуя сплошной длинный ряд, — понять, где кончается одно и начинается следующее, можно лишь по тому, что белая окраска сменяется желтой или кремовой. Позволив себе поволынить, я теперь шагаю быстро — время поджимает. Свет стал уже угасать, температура неуклонно падала по мере того, как солнце опускалось из своего невысокого зенита. По ходу я проверяю номер на каждой двери: 46, 48, 50.

Ищу желтую гаргулью — солнечные часы над калиткой. Она плохо закреплена, как он и говорил. Я никогда не бывала в этом городе — во всяком случае, во взрослом состоянии, — однако при наличии инструкций способна найти малейшую веху. Сквозь прутья калитки протянута цепь с замком. И цепь, и замок выглядят новехонькими — блестящая нержавеющая сталь на фоне черного чугуна. На секунду меня охватывает тревога: что-то не так, я не сумею войти, но когда я толкаю калитку, она открывается.

Я иду по мощеной дорожке. Чем больше я удаляюсь от улицы, тем у́же она становится. В стенах по обе ее стороны вделаны крошечные окошки с деревянными рамами, хотя едва ли они дают много света. Я жду, что кто-нибудь окликнет меня, подозрительно спросит: «Чем могу служить?» Никакой двери не видно. Я понимаю, что запомнила про гаргулью и про дорожку, но не помню, куда я должна потом идти. Я дошла почти до конца дорожки и тут увидела, что это еще не конец. Проход резко поворачивает влево, тянется еще ярдов десять и выводит в маленький дворик. Я выхожу сзади дома № 54, и тут справа, фасадом к тылу другого дома, стоит двухэтажное здание — белая штукатурка и пара глиняных горшков с потрескавшейся землей по обе стороны входа. На черной двери — медные цифры: 5 и 2.

Я нажимаю на кнопку звонка, вделанную в кирпич. Дверь тотчас открывается, словно хозяин стоял за ней и ждал. Я растерялась, лишившись промежутка времени, в течение которого предполагала подготовиться. Я смотрю на него секунду-другую, пытаясь вернуть себе равновесие. А он нейтрально смотрит на меня, светлые голубые глаза глядят в мои. У него коротко остриженные седеющие волосы, выражение лица настороженное, но не недружелюбное. Я заставляю губы изобразить сияющую улыбку:

— Мистер Барр?

Он кивает, и лицо его смягчается.

— Пожалуйста, зовите меня Диклен. А вы, должно быть, Зоэ. — Он поводит рукой. — Входите.

Я следую за ним в переднюю, и он показывает мне, куда повесить жакет и сумку. Проходя мимо него, я улавливаю слабый запах алкоголя.

— Я думал, вы приедете всей семьей. — Дверь, должно быть, разбухла от льющихся в последнее время дождей — она застревает, и ему приходится как следует толкнуть ее, чтобы закрыть.

— Они отправились плавать, — говорю я с ухмылкой. — А иначе мы в жизни не обменялись бы ни словом.

Он смеется — в горле булькают хрипы. Не знаю, что я ожидала увидеть. Папа редко ходил без шерстяных кофт и удобных брюк — он очень поддерживал магазин «Маркс энд Спенсер». А Диклен Барр, хотя он почти того же возраста, — в выцветших джинсах и бесформенном синем хлопковом джемпере, причем и то и другое в пятнах от краски. Голос у него низкий, гулкий, он говорит как образованный человек, чье произношение выдает обитателя берегов Мэрзи.

— Значит, ты дочка Рэя и Шейлы. — Он хлопает рукой по ноге возле бедра. — Последний раз я видел тебя, когда ты была вот такая.

Как-то дико думать, что этот незнакомый человек знал меня ребенком, знал нашу семью, события нашей жизни, о которых я понятия не имею.

— А я, боюсь, не помню вас совсем.

— Ты и не можешь помнить — слишком ты была маленькая. — Он отводит глаза в сторону. — Я расстроился, услышав, что случилось с твоим отцом. Когда-то мы с Рэем были хорошими друзьями. Это очень грустно.

Я изучаю его лицо — в нем нет ничего наигранного, просто грусть, на миг появившееся выражение горя.

— Жаль, что я не могла сообщить вам об этом раньше.

— У тебя голова, наверное, была занята столькими вещами. Ты знаешь, я звонил ему, наверное, вскоре после того, как это произошло. Отклика так и не получил. Я не знал про то, что случилось.

— Нет, конечно.

— А как твоя мама? В порядке?

Я реагирую не сразу, качаю головой.

— Разве вы не знали? Она ушла от нас много лет назад. Мы с ней больше не поддерживаем связи.

— Ох, извини. Нет, я этого не знал.

Мы погружаемся в молчание. Я переминаюсь с ноги на ногу. Неожиданно он выпрямляется, протягивает мне руку:

— Послушай, почему ты не войдешь в дом и не сядешь?

Он ведет меня по коридору, проложенному рядом с лестницей. По пути спрашивает через плечо:

— Ты сказала, вы приехали на уик-энд?

— Да, мы остановились в отеле. На Дороге Девы Марианны, так?

— О'кей, да.

— Мне хотелось увидеть город, где жил папа. Он всегда говорил, что был здесь счастлив.

Мы подходим к двери. Передо мной голые доски, большой ковер, немного мебели. Комната, учитывая, каким маленьким кажется дом извне, поразительно большая. Барр поворачивается ко мне:

— Чай, кофе, что-нибудь покрепче?

— Чай, с удовольствием.

— Хорошо, я на минуту исчезну. Устраивайся как дома.

Он протягивает руку за дверной косяк и включает свет. Направляется на кухню, а я начинаю располагаться. В комнате стоит диван и кресла у камина, но я не успеваю сделать и нескольких шагов, как меня останавливает вид стен. Они увешаны картинами в рамах, которые размещены так плотно, что между ними почти нет пространства. Я меняю направление, иду в угол комнаты и начинаю рассматривать картины. Это главным образом портреты, писанные пастелью и маслом, несколько карандашных портретов — одни большие, другие малюсенькие, кажущиеся еще меньше из-за рам. Разные люди, анонимные лица. Но обходя комнату, я снова и снова вижу одну и ту же женщину. Она красива: тонкий абрис лица, чистая кожа, темные волнистые волосы, большие зеленые глаза. На одной картине она сидит на качелях, прикрыв глаза от солнца рукой. На другой лежит обнаженная на боку на кровати и даже не пытается прикрыться. Потом в черном платье она стоит в дверях с сигаретой и радостной улыбкой на губах. Потом появляется в профиль, сидя на табурете перед мольбертом в захламленной студии.

Совершенно ясно, что все это его работы, тем не менее — не знаю — у меня такое чувство, будто я никогда прежде не видела оригиналов картин. Видела, конечно, но только в галереях. А в домах все произведения искусства — в репродукциях или на афишах. Дюфи, Дуано, Моне. А тут, в этой гостиной, вокруг меня все картины и наброски сделаны хозяином. И это хорошая работа. Так здорово, когда ты можешь создать такое, повесить на стену и думать: это мое. Они до того полны жизни, до того убедительны, до того красочны. Эта женщина чуть ли не дышит, точно она может сойти с полотна. Есть одна странная картина, скорее набросок — просто набор изгибов и линий, но женщина угадывается, она, несомненно, существует. И как здорово, что десятка два мазков кистью могут передать сущность человека. Возможно, такое впечатление возникает потому, что здесь столько ее портретов, это лицо смотрит на меня из разных мест и в разное время. Обходя по периметру комнату, я чувствую, как возрастает мое изумление. Во время нашего телефонного разговора несколько недель назад Барр сказал мне, что знал папу, когда работал художником в полиции, в начале семидесятых. Я как-то не подумала — не знаю почему, — что он может быть настоящим художником.

На дальней стене появляется ребенок. Сначала женщина стоит с младенцем на руках — в классической позе, не глядя на малыша; она смотрит в комнату, и выражение ее лица то же, что и у обнаженной модели. Потом маленькая девочка, приблизительно того же возраста, что и Холли, написана одна, глядя сверху — она сидит на полу, протянув ручки. Я долго смотрю на эту картину — девочка схвачена художником в момент откровения, ее глазенки, все в ее лице как бы говорит: «Пожалуйста, возьмите меня, я хочу, чтобы меня понесли». Есть и другие изображения ее по мере того, как она растет: вот она уже девочка, затем подросток, затем молодая женщина. Она, безусловно, дочь своей матери — те же живые глаза и блестящие волосы. Я смотрю на ее выпускной портрет — она явно стесняется своей академической шапочки и плаща, стоит, держа в руках свиток, почти как я на фотографии моей выпускной церемонии; в этот момент позади меня раздается голос:

— Это Джесси. Вы когда-то играли вместе.

Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что он стоит в дверях, держа по дымящейся кружке в каждой руке. Я не слышала, как он вернулся. Я чувствую себя виноватой, не зная, как долго он за мной наблюдал, и медленно прохожу мимо его картин.

— Извините.

Он неверно понимает мое извинение.

— Джесси — это моя дочь. Она на год или на два моложе тебя. Она была твоей самой близкой подругой. — Он подходит ко мне, протягивает одну из кружек. — Тебе нужен сахар?

— Нет, так хорошо, спасибо.

— А вот здесь — ты, — говорит он, кивком указывая на другую картину.

Две малышки, держась за руки, стоят босиком на траве перед каким-то водопадом. Я немного выше ростом, мои ноги торчат из широких цветастых шортов. Это, безусловно, я, такая похожая на тощую девчушку на фотографиях в альбоме папы. А дочка Диклена все еще пухленькая, с кривыми ножками, и на ней всего лишь желтая рубашечка и махровый подгузник.

— Вы катались на лодке. Это Четсуорт, водопад Брауна.

— Не знаю, что и сказать. То есть портреты великолепны. Вот уж никогда не думала, что обнаружу себя у вас на стене.

Я делаю глоток чая, стараясь не думать о существовании такой картины. Совершенно неожиданно, но, безусловно, закономерно. Я вдруг чувствую, что мне не хватает воздуха. Хочу спросить, нет ли у него портретов папы. Меня словно ударило, когда я увидела себя ребенком. Раз я тут присутствую, то и папа должен быть тут. Я ведь никогда не видела его портретов. Я отчаянно хочу знать, есть ли его портрет, и в то же время боюсь. Не уверена, как я отреагирую на его лицо, воспроизведенное рукой этого человека.

Прежде чем я успеваю спросить, он поворачивается и идет к очагу. Там светится гора пепла, почти уже сгоревшего. Я вижу, как он берет из корзины полено, бросает его в камин, потом берет другое, всякий раз вызывая фонтан искр. Потом он опускается в одно из кресел. Я присоединяюсь к нему, не досмотрев картин до конца.

— Итак, — произносит он, когда я устроилась. — Ты говорила, что вы приедете вчера. Я думал о тебе — непогода, не знал, сумеете ли добраться.

— Это не было лучшим нашим путешествием, но мы приехали целыми и невредимыми.

— А твоя дочка? Сколько ей?

— Холли? Ей почти полтора года. Она молодцом — спала всю дорогу.

Он медленно кивает, отхлебывает чай. А я думаю, что еще сказать. Вспоминаю о картинах на стене за моей спиной.

— А у вас есть… я хочу сказать, внуки?

— Нет, нет. Пока еще нет. — Он поднимает взгляд и улыбается. — Мне б хотелось увидеть ее. Ты сказала, ее зовут Холли? Внучка Рэя.

— Извините. Я приняла решение как-то сразу. Мне казалось, так будет легче.

Он поводит рукой. А я не могу придумать, как выбраться из этого разговора ни о чем. Ведь есть же история отношений, которая висит в воздухе между нами. Он тоже должен это чувствовать, я уверена. У нас был короткий разговор по телефону, во второй раз, когда я позвонила ему. Когда сказала о смерти папы, когда сказала, что думаю приехать в Ноттингем, когда спросила, смогу ли я с ним встретиться, если приеду. Он меняет позу в кресле, ставит кружку на столик. Откуда-то из-под свитера извлекает сигареты, бросает на меня взгляд. Я улыбаюсь, как бы благодаря за то, что он проверяет мою реакцию. Он закуривает сигарету, опускает зажигалку в коробку вместе с оставшимися сигаретами.

— Вот что, — говорит он. — Хоть я и польщен тем, что тебе захотелось посетить меня, но полагаю, ты о чем-то хочешь со мной поговорить.

После смерти папы, отправив письма людям, которых я нашла в его адресной книге, я пустилась в странствие. Было несколько друзей, которых я просто не могла оповестить письменно: суррогаты теток и дядей из моего детства, соседи, которые многие годы помогали папе смотреть за мной. Бедфорды жили через дом от нас, Финдлеи жили в тридцать пятом и Джексоны жили в доме, стоявшем в тылу нашего. После отъезда мамы эти прежде случайные знакомые моих родителей стали неотъемлемой частью моей жизни.

Никакого определенного плана не было. Наутро я никогда не знала, где буду пить чай. Лучше всего было вернуться домой к папе, если работа позволит ему рано уехать домой. Он никогда ничего не готовил — это всегда были бутерброды. Правда, чаще всего он меня куда-нибудь привозил, провожая до двери и требуя обещания хорошо себя вести, затем целовал в лоб и звонил в звонок. Меня впускала Сю, Гэй или Бидди, папа поспешно произносил над моей головой слова благодарности, затем возвращался к машине и ехал на работу. Я все-таки улавливала его последний взгляд — старый «вэрайент» отъезжал от тротуара, смутно было видно, как папа машет рукой. Затем дверь дома закрывалась, отрезая его от меня. Мне предлагали фруктовый сок с бисквитом и уговаривали снять пальто.

Я никогда не задумывалась, почему так происходит. Для ребенка взрослые и их поступки являются просто фактами жизни. Тебе никогда не приходит в голову поинтересоваться, почему Боб и Гэй счастливы принять тебя. Почему ты идешь именно к ним, а не в какую-нибудь другую семью на улице. Тебе никогда не приходит в голову задаться вопросом, нравится ли им то, что ты приходишь. Ты просто принимаешь как данность их присутствие в твоем мире. Они всегда мило к тебе относятся, всегда спрашивают, как прошел день в школе, и хочешь ли ты бублик на ужин, и станешь ли ты смотреть «Голубого Питера», пока они будут готовить ужин. Ты замечаешь, что они разговаривают с тобой иначе, чем со своими детьми, — с ними они говорят совсем другим тоном. Но ты не знаешь, что такое жалость, и не почувствуешь ее, даже если бы знала.

Наверное, я была не подарок. Жизнь моя была жестоко взбаламучена. Мамы у меня больше не было, домой я далеко не всегда могла прийти. Папа был постоянно занят, вечно куда-то спешил, у него вечно были какие-то дела. Отвозя меня, он поддерживал легкую болтовню, а когда наконец появлялся и увозил домой, соблюдал все ритуалы — ванна, чтение книг, поцелуй на ночь. Но в разговоре иногда не оканчивал фразы или забывал, о чем речь, и часто не слышал моих вопросов.

Я так и вижу себя. Тощая девочка с серьезным лицом сидит на краю дивана у Финдлеев, в одной руке стакан с фруктовым соком, в другой — нетронутый чай, и смотрит телик. Передо мной на ковре растянулись Джордж и Дэвид, увлеченные кривляньями Вэла, Пита и Джона. И тетя Гэй, появившись из кухни в перерыве между стряпней, пригибается к моему уху, говорит тихим голосом: «Зоэ, лапочка, дай мне, пожалуйста, твое пальто. Твой папа еще какое-то время будет отсутствовать».

Я не была такой всегда. Помню, как летним вечером я помогала мальчикам в саду, когда они чинили свои велосипеды. И многое другое: как играли в «Монополию» при свете газа, когда выключали электричество; как дядя Боб учил меня играть в криббидж и как мы с ним съедали за это время целую коробку мятного шоколада; как мы втроем — мальчики и я — рисовали на покрытом газетой столе. Тогда я была вполне счастлива. Только в этих воспоминаниях я уже гораздо старше. Нелегко было, наверное, Финдлеям, Джексонам, Бедфордам возиться с шестилетней девочкой из разбитой семьи. Трудно представить себе, почему они этим занимались. Наверное, из соседских чувств. В наши дни я оставалась бы после школы в клубах, у воспитательниц, в детском саду. А вот Холли я могла бы доверить лишь нескольким людям — маме Пола, Саре, паре друзей из Общества помощи деторождению. Но все они живут за много миль от нас. Мне не приходит в голову никто, живущий на нашей улице, кого я могла бы попросить взять ее. Наспех произнесенное приветствие на улице, периодические жалобы на то, как жители паркуют свои машины, — из этого не составишь дружеского окружения.

После смерти папы я решила навестить его соседей. Несколько дней я никак не могла на это решиться, а к тому времени они уже узнали новость. Сначала чувствовалась неловкость, но после обмена первыми фразами они пригласили меня в дом, выразили сочувствие, стали, захлебываясь, делиться воспоминаниями. Беседы шли рывками — от что-я-делаю-сейчас до памятных моментов. Благодаря Холли атмосфера не стала слишком мрачной — она ничего не сознавала, кроме того, что вокруг были новые люди, которые занимались ею, улыбались. А когда она решила, что ей все это надоело, и начала требовать изменения мизансцены, это дало мне повод уйти.

Все равно я пробыла куда больше, чем намеревалась, в первых двух домах. Финдлеев я оставила напоследок. К тому времени, когда я туда добралась, было уже почти пять и мы обе — Холли и я, — должно быть, устали. Дверь открыл дядя Боб. Увидев меня, он протянул руки, точно увидел девочку, пропавшую много лет назад. Он, наверное, обнял бы меня, если бы на руках у меня не сидела Холли, внимательно глядевшая, к кому это мы пришли. Дядя Боб остановился в своем порыве, руки его упали по бокам.

— Зоэ, лапочка, мне так жаль твоего папу. А ты-то как? Все у тебя в порядке?

Я вошла в дом вслед за ним, затем — в гостиную, где провела столько часов ребенком. Мы поговорили об аварии, о том, каким шоком явилась смерть папы, каким он был человеком. Через какое-то время, видя, что никто к нам не присоединяется, я спросила Боба:

— А Гэй нет дома?

Голова его резко дернулась.

— Разве ты не знала? Ее не стало в июне. Так и не вернулась из больницы.

Как только он это произнес, я вспомнила, что слышала об этом. Папа сидел по другую сторону столика на своем заднем дворе, залитом солнцем, с банкой «Тетли» в руке. Было это как-то летом. Холли, которая была тогда гораздо меньше, усиленно сосала грудь. Я чувствовала себя неловко от того, что занималась этим при папе, волновалась, что солнце может опалить малышку, тревожилась, что сменные подкладки под грудь оставила в мешочке в передней. Старалась удержать распахивавшуюся блузку, злилась, что рядом нет Пола, который мог бы помочь. Тогда папа и сказал мне, я уверена в этом: «Ты помнишь тетю Гэй, верно? У нее в прошлое воскресенье случился инсульт». Так и вижу, как он это говорит. Не помню, что́ я сказала в ответ, ничего не помню из этого разговора. В памяти возникло лишь, как заворочалась Холли во время кормления и как я старалась удержать ее на месте.

— Ох, Боб, это ужасно. Я не знала. Мне, право, очень жаль.

Хоть я и соврала, но не очень удачно. В беседе появились натянутость и молчание. Вскоре терпению Холли пришел конец. Я тепло поблагодарила Боба, и он поднес мою сумку к машине. Пока я усаживала Холли в ее креслице, застегивала ремень безопасности, у меня было несколько минут на то, чтобы подумать. Появилось объяснение некоторых моментов, озадачивавших меня: почему, например, Дэвид, сын Боба, был одним из свидетелей при новом завещании папы. Почему рядом с подписью Боба не стояло подписи его жены. И я огорчилась таким провалом в памяти. Я думала лишь о том, как достойно проститься. Закрыла дверцу со стороны пассажира, повернулась к Бобу и импульсивно поцеловала его в щеку.

— Мне очень жаль, что приходится уезжать. Я скоро снова приеду.

Но прошла пара недель, прежде чем я сумела вернуться. Пол забрал Холли к своей маме на целый день, так что я была предоставлена самой себе, и это мое посещение было уже куда лучше. К тому времени страховые компании сообщили солиситору, что будут оспаривать притязания. Мы с Бобом какое-то время поговорили об этом, а ведь всегда бывает легче, когда есть конкретная тема для разговора. Боб, как и я, не верил, что кто-то может подумать, будто папа совершил самоубийство. Наличие общего врага помогло нам избежать недоговоренностей во время нашей предыдущей встречи. Был подан чай и выпит. Когда Боб вернулся в комнату со свежезаваренным чаем, я призвала на помощь всю свою храбрость и сказала:

— Боб, я хотела кое о чем спросить. Папа попросил вас засвидетельствовать его завещание, верно?

— Да, лапочка. Дэвид специально приезжал для этого. Было это в августе, если память меня не подводит.

— Он говорил вам, что в нем?

— Упомянул пару вещей. Разве у тебя нет копии?

— Есть. Дело в том, что… В общем, до этого завещания он оставлял все мне. А теперь все положено на имя Холли. Мне неловко об этом говорить, дело ведь не в деньгах, я о них не думаю. Но меня это задело. Если бы папа поговорил со мной, все было бы в порядке — он проявил такую щедрость, обеспечив начало ее будущей жизни. Но мне-то он ничего об этом не сказал. Я не понимаю. Я знаю, это глупо звучит, но у меня такое чувство, что я, должно быть, сделала что-то, огорчившее его.

Боб с минуту смотрел на меня.

— Нет, не думаю, что это так. Он же сделал тебя попечительницей, верно?

Я кивнула.

— Ну вот видишь. Он бы так не поступил, если бы ты его огорчила, верно?

Это звучало разумно. Но не помогло.

— А он ничего не говорил? Не объяснял?

— Нет, лапочка, мне об этом неизвестно. И мне не хотелось спрашивать.

Я-то надеялась, что он сможет пролить какой-то свет на то, что думал папа, что было у него на уме. Это завещание звучало как укор, порицание из могилы. Я не знала, что такого я сделала, только чувствовала, словно заслужила это. Иногда волнение накапливалось, возникало неодолимое желание, чтобы он меня обнял, сказал, что я прощена. Только он этого не сказал. И уже никогда не сможет сказать.

Позже, возле машины, Боб раскрыл мне объятия, словно вспомнил, что хотел обнять меня, когда я в первый раз приезжала. Я позволила ему обнять себя, хотя мне это и показалось странным.

— А твоя дочурка, где она сегодня?

Это прозвучало так, будто Холли куда-то отправилась сама по себе.

— Ее папа повез Холли к бабушке.

Боб кивнул.

— Потрясающая малышка — такая же красивая, как мама. Рэй, знаешь ли, очень гордился ею.

Я выжала из себя улыбку:

— Спасибо.

— А как он, твой парень?

— Пол? Отлично.

— Прекрасно, прекрасно. Ну, Зоэ, не пропадай надолго, а? Старику становится так хорошо, когда он видит тебя.

Я обещала не пропадать. Он стоял у калитки, пока я садилась в машину. И поехала, предоставив ему в одиночестве возвращаться в дом.

— Я переадресовала почту. Все письма приходят ко мне. Я хотела спросить вас про тот набросок с фотографии, где мы сняты в Рюли. Почему вы послали его папе?

Вот тут я впервые сказала ему, что знаю про его рождественскую открытку. Говорить это по телефону я не хотела. Я чувствую, что он колеблется. Я не хочу никаких уклончивых ответов, хочу, чтобы он ответил напрямик.

— Мистер Барр?

— Извини. Это ничего особенного не значит — просто моя манера сказать… Вот только ведь Рэй так и не получил ее. Я же не знал про аварию, пока ты мне не позвонила.

— Не понимаю. Ваша манера сказать, что именно?

Он докурил сигарету до конца. Ткнул ею в пепельницу и оставил в ней окурок.

— В жизни наступает такая пора — у меня, во всяком случае, — когда начинаешь оглядываться назад. И не можешь понять, куда ты потратил все эти годы. Они так быстро проходят — такое чувство, будто жизнь твоя длилась всего несколько недель. В свое время все казалось необычайно важным. А теперь осталась лишь горстка воспоминаний, те минуты, что определили твой путь. Вот к чему все приходит в конце концов. А остальное не имеет значения. — Он проводит рукой по голове, приглаживая коротко остриженные седые волосы; на секунду встречается со мной взглядом. Кажется, он понимает, что говорит какую-то бессмыслицу. — Рюли было для Рэя особым местом. Ты ведь знаешь, что он там родился? Он возил нас туда на пикники — тебя и Джесси, твою маму, Изабеллу и меня. Я восхищался твоим отцом. И этот набросок — мой способ дать ему это понять. Это трудно объяснить. Он бы понял. Не думаю…

— Мистер Барр. Диклен. Прошу вас. — Я трясу головой, стараясь прочистить мозги. — Папа мертв, он врезался на машине в мост на автостраде. Он ничего больше не может объяснить. А я пытаюсь понять, что произошло, но куда ни посмотрю, у меня такое чувство, что я его подвела, что это я виновата. — Издаю режущий слух смешок. — Мне, право же, неприятно взваливать это на вас — я ведь вас совсем не знаю, но мне нужна ваша помощь. Я знаю, что папа разговаривал с вами перед самой своей смертью, но не знаю, что́ он сказал. А потом вы послали ему этот набросок с фотографии — той, что стоит на его камине, возле кресла, где на моей памяти он всегда сидел. Неужели вы не можете хотя бы попытаться разъяснить мне, что это значит?

Он молчит и смотрит на меня. Я слышу, как судорожно глотаю. Мне стыдно, но я сдерживаю желание извиниться. Надо же найти кого-то, кто бы мне помог.

Он делает глубокий вдох.

— Не знаю, с чего ты взяла, что я разговаривал с ним.

Мне требуется время, чтобы это осознать. Не могу поверить собственным ушам.

— Я знаю, что вы разговаривали. Я слышала ваш голос на автоответчике. Я…

Он резко сгибается в кресле.

— Я не понимаю, на что ты намекаешь. Я многие годы не слышал голоса Рэя — понятно? Я оставил ему сообщение? Ну и что? Не могу же я помнить все до малейших подробностей.

— Почему вы так себя ведете?

Он поднимается на ноги. Порывисто и быстро. Я смотрю на него и внезапно вижу, какой он сильный, несмотря на возраст; замечаю ширину его торса под мешковатым свитером. И крепче сжимаю пальцами кружку.

— Как я себя веду?

Я пытаюсь придать голосу твердость:

— Лжете.

Он делает ко мне шаг, протянув руки:

— Послушай, я понимаю, что ты расстроена…

Я встаю, и горячий чай выплескивается мне на руку.

Он останавливается — похоже, овладевает собой. Стоит всего в двух-трех футах от меня. Я чувствую свист его дыхания. Руки его опускаются, пальцы сжаты в кулаки. Я не могу оторвать от них глаз. Затем я заставляю себя поднять взгляд, встретиться с его глазами и не позволяю моим от них оторваться. Под конец он не выдерживает и отводит взгляд.

— Извини, мне больше нечего сказать. По-моему, тебе лучше уйти.

К третьему году занятий в университете моя задолженность банку дошла до четырехзначной цифры. Я получила пособие, да и папа зарабатывал достаточно, чтобы я могла погасить шестьдесят процентов этого долга. Студентам только начали давать деньги в залог — две-три сотни в год. Папа всегда выплачивал полностью свою долю и еще добавлял, когда я приезжала домой. И все равно этого было недостаточно. Иногда на меня нападало чувство вины: я пила, и ела, и танцевала, и разъезжала в значительной мере за его счет. И тем не менее ничего не меняла в своем образе жизни. Вот начну работать, тогда у меня будут деньги и я разберусь со своими финансами. Я не была одинока, думая так. У Сары долгов было в два раза больше, чем у меня.

Мне пришлось пойти к управляющей банком, когда мой перерасход перевалил за пять сотен. Она посадила меня рядом с собой и показала длинную распечатку — строчки цифр, отражавшие использование моего счета. Там была указана каждая сумма и место, где производилось изъятие: ТЖИ — пятница, Лестер-сквер; «Некст» — Дорога Кэмден-Хай; ATM — Бишопс-Стортфорд; «Тадж Махал» — Дорога Холлоуэй; ATM — Теддингтон. Даже расплата и снятия со счета денег, произведенные за границей во время летней поездки в Штаты. Управляющая сказала, что я бесконтрольно трачу деньги. Я согласилась с ней. Она разрешила мне взять еще пятьсот фунтов и посоветовала хорошо закончить учебный год.

В памяти осталось то, как легко прослеживается моя жизнь. Посещение банкомата в Бишопс-Стортфорде во время уик-энда, когда я гостила в доме своего тогдашнего приятеля. Карри на Дороге Холлоуэй в конце наших отношений, за которое я заплатила, но лишь наполовину съела. ATM в Теддингтоне — возврат к папе, чтобы избавиться от всей этой кутерьмы. Я могла сорваться, подчиняясь причуде, отправиться в какое-то выбранное наугад место, никому не сказав, куда еду. Но как только мне требовались деньги или я платила за что-то, появлялась запись, и моя тайна переставала быть тайной.

В тот вечер — я принесла тогда с работы диктофон — Холли уже спала в своей комнате, а Пол отправился поиграть, и я запустила автоответчик папы, прослушала пленку моего сообщения, а потом сообщение, оставленное Дикленом Барром. Было несколько обрывков других звонков, два-три слова одного человека, оборванные другим, которого, в свою очередь, записала машина. Время от времени появлялся мой голос, какие-то отдельные фрагменты, по которым невозможно судить, что я пыталась сказать. Сообщения наслаивались одно на другое снова и снова, пленка без конца перематывалась после того, как папа прослушивал звонки тех, кто хотел с ним поговорить во время каждого из его тысячи отсутствий. Наконец неразбериха закончилась словами какого-то мужчины, который сообщал папе, что диск, нужный ему для починки «Амстрада», больше не производят. Машина электронно чирикнула, и наступила тишина.

Мое сообщение было одним из трех, записанных в последний раз, когда папа пользовался автоответчиком. Я помню, как звонила ему накануне его смерти. На другой день я уже не позвонила, так как прежде чем я собралась это сделать, явилась женщина-полицейский и сообщила, что мой отец попал в очень серьезную аварию. Я знаю, что он прослушал мое сообщение, потому что, когда я приехала в его дом, на дисплее автоответчика стоял ноль. Я выключила автоответчик и, уходя, вытащила вилку. Значит, последнее сообщение, полученное папой, исходило от человека, который потом послал ему набросок с фотографии нашей семьи у заброшенного фермерского дома в Дербишире тридцать лет назад. Человек, чей номер телефона папа, очевидно, знал, хотя он и не значился в его адресной книге.

Солиситор приготовил все документы для утверждения завещания. Он не спросил, зачем мне нужна квитанция за последний телефонный разговор. Я забрала ее, чтобы потом изучить, когда Холли не будет отнимать большую часть моего внимания. Что я и сделала вечером. Пол захотел узнать, зачем я это делаю. Я сказала, что сама не знаю.

Квитанция была за звонки по стране, не местные, что облегчало дело. Код Ноттингема — 0115. В течение квартала папа дважды звонил туда, оба раза по одному и тому же номеру. Оба раза в течение той недели, когда он умер. Один разговор был короткий — тридцать шесть секунд. В другой раз папа говорил утром, в день своей смерти, и он продолжался сорок четыре минуты.

Я не стала звонить, пока не пришла на работу на следующий день. Почему-то мне требовалась анонимность конторы. Раздалось три звонка, потом включился автоответчик. Голос с выговором, который трудно было определить, — возможно, ливерпульский или ирландский, не знаю. «Это Диклен Барр. Все вопросы о средствах связи прошу адресовать Дереку Джуэллу в АПС „Пикториал“. Всем остальным — оставьте сообщение после гудка».

Сумерки на Верхнем Лазе. Я быстро шагаю, удаляясь от проулка, калитки с замком и цепью и желтой гаргульей. Ноги у меня дрожат. Я ожидала… я, безусловно, не ожидала лжи и того, что меня вдруг выставят за дверь. Я была в еще большем смятении, чем когда-либо. И впервые со смерти папы я боюсь. Накрытый для ленча стол на кухне, порножурналы, разбросанные в кабинете, — все говорило мне, что папа не собирался умирать. Однако чем больше я пытаюсь найти ответ, тем больше сомневаюсь — сомневаюсь в том, что он умер вот так, тогда.

Я могу вернуться с Полом, потребовать ответов. Но все кажется непредсказуемым.

Улицы, по которым я спешу, полны народа. Присутствие людей должно бы успокоить меня. А я наоборот — в смятении. Нормальные обычные люди, такие же, как у нас дома: работа осталась позади, закупки сделаны, дела выполнены. И тем не менее это другие люди: они живут в городе, которого я не знаю, чья география, предрассудки, культура чужды мне. Я никого здесь не знаю, не могу знать, где были эти люди, куда они идут, что они делали или намереваются делать, или боятся, что могут сделать. Я чувствую угрозу в воздухе и от души желаю быть в отеле с Полом и Холли, с теми, кто знает и любит меня. Но ноги мои в таком состоянии, что едва ли смогут доставить меня туда. Впереди у тротуара стоит такси. Я залезаю в него и называю адрес, плотно закрываю дверь, откидываюсь на сиденье и пристегиваюсь.

Диклен

Тебе нет нужды задерживаться на Корпорейшн-Оукс. Все, что ты здесь увидишь, уже видено. Это лишь дорога к твоей цели. Возможно, это жестоко с моей стороны — заставлять тебя идти пешком. Но я хочу, чтобы ты прошла по этим улицам, почувствовала жесткий камень мостовых под подошвами, увидела бедность и богатство, оптимизм и отчаяние, сосуществующие в этом городе. По дороге разреши мне, как очевидцу, рассказать тебе что-то конкретное после всей неразберихи и бесцельной лжи.

День первый. Твой отец приходит в конце дня, когда эхо песнопения замирает, отражаясь от стен и заборов, которые ограждают опустевшую площадку для игр. «Мэри Скэнлон, Мэри Скэнлон, она сидит в уборной без трусов». И я ничего об этом не знаю — тогда, во всяком случае, когда он входит впереди меня в кухню, вешает пиджак на спинку стула и, тяжело опустившись на него, швыряет сигареты на стол.

— Изабелла тут?

— Она наверху, купает Джесси.

Он кивает.

— У меня есть для тебя лакомый кусочек. Как у тебя с тагальским языком?

Я подношу спичку к горелке под чайником, выкручиваю на полную силу газ.

— Извини?

— Тагальский — это язык туземцев на Филиппинах. — Он произносит это так, точно цитирует из словаря. — Не волнуйся, у нас завтра будет переводчик.

Я сажусь напротив него, принимаю его предложение покурить.

— Какой проклятущий день. — Он ждет, пока никотин подействует. — Эта подготовительная школа на Оукс! Сегодня утром там отправили в городскую больницу девочку девяти лет — из ее задницы текла кровь. Медики не могут это объяснить, девчонка ничего не говорит, а ребята в форме до полудня шастают повсюду, пытаясь поймать родителей и выяснить, что они по этому поводу скажут. Все надеются, что это объяснится запором или чем-то в таком роде. Выясняется, что мать — певица и находится сейчас за границей. А теперь учти: папочка всего лишь Гарри Скэнлон. — Он стряхивает пепел в блюдце на середине стола, затем окидывает взглядом мое лицо: понял ли я. — «Брубек, Скэнлон и Уэст»!

Я отрицательно мотаю головой.

— Твое счастье. Как только дежурный инспектор устанавливает связь, он тотчас отправляет дело в угрозыск. И догадайся, кто является сегодня за разъяснениями? Скажу тебе, я немало получил нахлобучек от папочки этой девчонки.

Засвистел чайник. Я поднялся, чтобы выключить газ, и кладу ложкой чай в чайник для заварки. А он продолжает говорить, пока я ставлю на стол молоко и сахар.

— Мы обнаруживаем Скэнлона в суде, сообщаем ему, что его дочь в больнице. Ему надо перенести слушание своего дела, и лишь тогда мы можем отвезти его в больницу. Он в подобающем состоянии. Всю дорогу я пытаюсь успокоить его, говорю ему, что девочка вне опасности, что, по всей вероятности, увидев отца, она все объяснит. Ее расспрашивали все утро и врачи, и полицейские, она говорила, что ей нужен папа. Спасибо.

Я поставил перед Рэем кружку с чаем и сел, дожидаясь, пока он на него подует и попьет.

— И?

— Это все — на данной стадии мы ничего больше не знаем. Девочку положили в отдельную комнату, и мы дали Скэнлону немного времени побыть с ней наедине. Я несколько раз повторил ему, чтобы он держался спокойно, так как если она увидит, что он расстроен, это только все осложнит. Мы с Питом Вэрди стоим в коридоре у двери, и минуту-другую все тихо. Потом слышим, как заплакала девочка. Медсестра требует, чтобы мы вмешались, и я вывожу отца. А девочка в истерике. — Рэй докурил первую сигарету и тут же вытащил из пачки следующую. — Я хочу сказать, славная девочка, Гарри. Но не знаю, как я справлюсь с этим делом — все равно как если бы там лежала Зоэ.

Он умолкает, попеременно отхлебывая чай и выдыхая дым.

— И она что-нибудь сказала, девочка?

— Не-а.

— Так при чем тут Филиппины?

— Ах да, о'кей. Итак, у нас ни малейшего представления о том, что же произошло. Из Арнольда послали женщину-полицейского в школу, и она пытается узнать хоть что-то от других детей. Скэнлон не в том состоянии, чтобы вернуться в суд, поэтому мы отвозим его домой. Я обещаю связаться с ним в ту же минуту, как только мы что-то узнаем. Не прошло и получаса, после того как я вернулся в контору, а он уже звонит мне. Так и кипит. Девочку, Мэри, когда мать в отъезде, водит в школу и приводит из школы горничная. Гарри разошелся и устроил ей допрос с пристрастием. Для начала она сказала, что, как всегда, проводила в школу Мэри, но когда Гарри надавил на нее — а поверь мне, ты бы не хотел, чтобы Гарри Скэнлон надавил на тебя, — она призналась, что они с Мэри были в то утро у водохранилища и к ним подошел мужчина. Горничная клянется, что он назвал Мэри по имени и что она, судя по всему, знакома с ним. Горничная знает всего пять слов по-английски, но каким-то образом она решила, что он, должно быть, учитель, или друг семьи, или что-то в этом роде, хотя никогда прежде не видела его. В следующую секунду мужчина жестом показывает ей, чтобы она шла домой. Он хорошо одет, и Мэри, судя по всему, его не боится, поэтому горничная, будучи покорной нелегальной иммигранткой, поступает так, как ей сказали. — Твой отец издает глубокий вздох. — Скэнлон в ярости, говорит, что его дочь была испорчена прямо у нас на глазах. Я тут же поехал к ним домой, попытался сам поговорить с горничной, но мои познания тагальского не вполне отвечают требованиям Гарри. Из Лондона срочно приезжает переводчик. Я хочу, чтобы ты поехал со мной. Я выслушаю показания горничной, а ты сделаешь зарисовку этого мерзавца. Если это кто-то из знакомых девочки, Скэнлон тотчас сможет опознать его.

Все это данность, факты, и ты узнала их из первоисточника. А теперь надо вернуться в область предположений. Представь, что стоит ночь. Почти полное отсутствие звуков грохотом отдается у тебя в ушах, словно в раковине. Ты неподвижно стоишь под уличным фонарем — плохая лампочка оранжевым светом освещает происходящее. На дороге пусто, время — два, три, четыре часа утра. Дома́ перед тобой вырисовываются тенями. Если где-то и виден свет, то он случайно оставлен последним ложившимся спать или это ночники у кроваток детей, которые боятся спать в темноте. В стене дома, как раз напротив, появляется квадрат. Ты сосредотачиваешь на нем свое внимание: кто-то проснулся. Занавеси задернуты, а иначе было бы прекрасно видно, что творится в спальне наверху. Время от времени на материи появляется человеческая тень. Мужчина это, женщина, один человек или несколько, невозможно понять. Сколько времени ты стоишь так и наблюдаешь? Достаточно долго для того, чтобы кто-то мог упаковать чемодан, натянуть одежду поверх хлопковой пижамы, в последний раз проверить, что все пожитки убраны в безопасное место.

Свет гаснет. Ты, застыв, продолжаешь стоять, боясь даже дышать. Мысленно ты прослеживаешь происходящее: вот тихо щелкнул замок в плотно закрываемой двери, осторожный проход по коридору, медленный спуск с лестницы. Ты хорошо все просчитал. Под потемневшим окном появляется свет, освещающий идеальный круг цветного стекла во входной двери. Она открывается. Появляется фигура, закрывает за собой дверь, идет по дорожке к калитке, направляется прямо к тебе. Ты быстро отступаешь в сторону, прячешься за толстый ствол платана. Шаги в тишине ночи звучат как метроном. Они раздаются все громче, потом начинают затихать. Этот человек отошел на десять ярдов.

В любом случае к тому времени, когда ты решишь, что можно, не подвергая себя опасности, обнаружить свое присутствие, фигура уже еле различима. Это женщина — в этом ты уверена. Она несет в руке чемодан или какую-то большую сумку. Шагая по тротуару, она неоднократно проходит под уличными фонарями, выстроившимися в ряд под уклон улицы. В полосах света ее отчетливо видно, но в туманной мгле, которая стоит между фонарями, она превращается в смутные очертания. Порой ты даже не уверена, что она тут. Свет, тьма, появилась, исчезла — рисунок повторяется, фигура, появляясь, всякий раз становится все меньше.

Изабелла идет открывать дверь. Со своего места на кухне я слышу голос твоего отца, он тихо разговаривает с Изабеллой, интонация и громкость меняются, когда он обращается к Джесси, которая сидит у матери на руках. Я поднимаюсь на ноги, надеваю пиджак, ждавший со мной весь этот час, и беру чемоданчик с блокнотами для рисования, палочками пастели, углем, тряпкой.

Выйдя в переднюю, я вижу, что нет переводчика — твой отец один. Он видит меня поверх плеча Изабеллы и умолкает на середине фразы. Подходя ближе, я чувствую в нем какую-то перемену, что-то изменилось в лице. И только когда он начинает говорить, я понимаю, что это — отсутствие столь характерной для него уверенности.

— Забудем об этом, — говорит он мне. — Горничная сбежала — ночью. Скэнлон звонил сегодня утром в дикой ярости. Я был там — ничего не осталось, она очистила комнату. — Он закатывает глаза. — Я в таком оказался дерьме.

В последующие дни все стало развиваться по закону ускорения. Все дети и преподаватели были официально допрошены. Все дома вдоль Корпорейшн-Оукс и на других улицах на пути Мэри в школу были посещены. Врачи, адвокаты, дантисты, судьи, журналисты, все мужчины — знакомые, коллеги или друзья семьи — были подвергнуты допросам, независимо от их общественного положения и невзирая на их возмущение. В портах и аэропортах установлено наблюдение в поисках горничной. По предположениям твоего отца, она исчезла, поглощенная каким-то другим анонимным городом. Приглашен детский психолог, установивший, что у Мэри — травматическая амнезия: придется не один месяц потрудиться, прежде чем удастся что-либо из нее вытянуть. Лаборатория подтверждает присутствие семенной жидкости на трусиках, которые были на ней в тот день.

Каждый вечер, в шесть или в семь часов, твой отец звонит мне. Пинта в «Таверне графства», а потом снова на работу. День второй становится днем третьим, потом днем четвертым. Не знаю, когда твой отец наконец возвращается домой и возвращается ли вообще. Он на долгие дни выключается из твоей жизни. Каждый вечер после того, как он снова уходит к себе в участок, я остаюсь в кабачке и пью, предоставляя Изабелле справляться с Джесси как может.

На четвертый день вечером он говорит мне:

— Мы обратились к публике через «Ивнинг пост». «Девочка похищена у водохранилища». Никаких подробностей — мы-де не знаем ее семьи. Но это может кое-что дать.

Мы выпили, покурили. Твой папа рассказал: полиция считала, что они нашли горничную в Лестере, но это оказалось фальшивкой. Он рассеян, спешит выпить пиво, не докурив до половины сигарету, тушит ее.

— Все, надо возвращаться. Телефон должен же зазвонить.

Я наблюдаю, как он натягивает пальто и выходит из кабачка, раздвигая людей и прокладывая дорогу сквозь толпу. Оставшись один, я не спеша потягиваю пиво. Выпил кружку — заказал другую. Пара незнакомцев спрашивает, можно ли присесть за мой столик. Я продолжаю сидеть, прислушиваясь к их разговорам. Проходят минуты, потом час, потом больше. Я отмечаю время, дожидаясь, чтобы в доме, когда я вернусь, царила тишина.

— А, ты еще здесь…

Я вздрагиваю от голоса твоего отца. Поднимаю взгляд и вижу: он стоит рядом со мной, по-прежнему в пальто. Он тяжело дышит, лицо блестит от пота.

— Что случилось?

— Порядок. Служащая строительного общества живет на Мэпперли. — Он продолжает стоять, не обращая внимания на любопытные взгляды моих соседей по столу. — Она каждый день проходит по Оукс и в то утро, о котором идет речь, видела мужчину с девочкой. Говорит, выглядели они как-то странно. Я разговаривал с этой женщиной по телефону — она его рассмотрела не слишком хорошо, но, может быть, достаточно. Ты не мог бы повидаться с ней утром?

— Конечно, — сказал я ему.

А он говорит без умолку, такой оживленный после того, как в последние дни ходил со свинцовым лицом. Он не делает попытки сесть — похоже, ждет, чтобы я встал. Я оставляю недопитую кружку на столе, иду с ним к двери, мы выходим на Верхний Лаз, и ночной воздух отрезвляет меня.

— Рэй, ты пришел прямиком в «Таверну»?

Он бросает на меня взгляд, продолжая быстро идти.

— Нет, Изабелла сказала, что ты еще не вернулся. Вот я и решил, что ты, должно быть, все еще накачиваешься.

Пройдя до конца Оукс, ты выходишь на Дорогу Мэнсфилда. Поверни направо, пройди кладбище, затем вдоль Форест-Филдс, куда каждый октябрь приезжают семьями на Гусиную ярмарку, чтобы повеселиться и покататься на аттракционах. Не успеешь и опомниться, как окажешься в Каррингтоне. Все боковые дороги ведут в Мэпперли-Парк, где среди листвы уединенно селятся люди свободной профессии. Где бы ты ни свернула, все дороги ведут вверх по крутому холму, все со временем приведут тебя к владениям в самом Мэпперли, который и следует посетить. Но если ты решишь пойти по проспекту Тэвисток, ищи продающийся дом. Он будет всего один — здесь такой спрос на недвижимость, что дома редко попадают на открытый рынок. Этот дом не был продан в последний раз, когда я там был, и он еще какое-то время останется непроданным, пока не сгладятся воспоминания и он снова не станет просто строением из кирпича и цемента. Нет нужды задерживаться на нем, со временем я тебя туда привезу. Правда, не мешает помнить об этом доме, чтобы легче было найти его, когда ты снова приедешь.

А сейчас продолжай идти, пока снова не выйдешь на Дорогу Вудборо, гораздо дальше того места, где ты свернула с нее на Оукс. В этом месте с холма видна долина Мэпперли, где тридцать лет назад жила служащая строительного общества по имени Мэгги Мортенсен. Ее дом находился на Дороге Брек-Хилл, не могу припомнить номера. Поезжай и постой перед домом номер пять или пятьдесят — не важно. Какой бы дом ты ни выбрала, скажи себе, что там она жила и туда я отправился через пять дней после того, как Мэри Скэнлон истекала кровью на стуле полированного дерева в своей классной комнате.

Мэгги Мортенсен было двадцать два года. Сейчас ей, наверное, за пятьдесят. Интересно, вспоминает ли она когда-либо, приходит ли ей время от времени на память то утро, когда она случайно увидела мужчину с девочкой. Должно быть, вспоминает — это ведь, наверное, было самым крупным событием в ее жизни. Один телефонный звонок — номер набран был без всякой уверенности, — и ее закрутило в водовороте событий. Твой отец расспрашивал ее три часа, снова и снова уточняя ее показания, пытаясь выжать из нее все подробности, даже самые маленькие, которые могли бы послужить ему отправным пунктом. Когда я приехал к ней, вид у нее был растерянный. Я увидел по ее глазам, по тому, как широко они были раскрыты, что она этим увлечена и одновременно в ужасе от того, во что ввязалась. Так же выглядел и я за полтора года до этого, в первые недели после того, как начал работать. Неожиданное соприкосновение с грязью, которую совершают люди. Со временем я привык, это стало рутиной, как было и с твоим отцом. За исключением отдельных случаев — тех, что оставляют рваную рану в сердце. Девятилетняя девочка. Высокий, шести футов росту, мужчина. Всаживает свой разбухший член снова и снова в ее анальное отверстие. Пульсирующее семя фонтанирует в ее прямую кишку, а потом, смешавшись с кровью, тихо вытекает на трусы, которые ей не следовало снимать.

Мэгги Мортенсен — не такая уж хорошая свидетельница. Она же видела его мельком — он смотрел в землю. Я всегда начинаю с волос: «Каштановые с рыжеватым отливом. Разделенные пробором». Я нарисовал. «Да, вот такие». — «Длинные? Закрывают уши?» — «Нет, я видела его уши, волосы были короче». — «О'кей, а как насчет глаз, видели вы его глаза?» — «Нет, извините, он смотрел вниз».

Выуживаешь из свидетеля все, что можешь. Лицо никогда не имеет точного сходства. Люди думают, что это так, думают, что я запечатлеваю, какое оно в жизни. Видя сделанный художником набросок, они считают, что человек и на самом деле так выглядит. А это всего лишь представление о нем. Нечто способное всколыхнуть память, пробудить совесть, заронить подозрения. Если набросок похож на нужного человека, это может оказаться последней частицей чьей-то головоломки, подтверждением того, чего кому-то не хватало. А этим кем-то может быть жена, любовница, мать, коллега, друг. Кто-то, кто заметил необъяснимо появившуюся кровь, необычное поведение, странные фразы. Для этого не требуется точного сходства.

Я восполнил недостающие детали. Ну и что, если глаза не совсем такие? Ну и что, если с того места, где на него смотрела Мэгги Мортенсен, размеры носа и подбородка выглядели иначе? Такие наброски я ведь делал и раньше — не в такой мере предположительные, но делал же. Надо только, чтобы лицо получилось.

Людям невыносимо молчать с незнакомцами. Даже если я занят работой, они считают необходимым заполнять пустоту. Я заканчивал набросок, а Мэгги Мортенсен говорила. Она сама не понимает, что заставило ее смотреть на эту пару, почему этот мужчина и эта девочка выглядели несовместимо. Это ужасно — люди так всерьез воспринимают ее, тогда как она полна сомнений. На нее возлагают ответственность, ждут от нее помощи, ждут, чтобы она что-то выявила. Не надо было ей звонить по телефону. Закончив набросок, я повернул блокнот к ней и показал, что я нарисовал. Я не обращаю внимания на то, что говорят мне люди. Наблюдаю, как на коже у них проступает пот, расширяются глаза, вслушиваюсь в их дыхание. Она была совершенно спокойна.

— Да, — сказала она, — это очень похоже на него.

Твой отец снова стал самим собой. Теперь у него кое-что появилось — свидетельница, похожий на преступника портрет, — и его вера в успех восстановилась. Я показал ему набросок, прежде чем передать его в отдел вещественных доказательств. Как всегда, Рэй прежде всего проверил его на узнаваемость — закоренелые преступники были хорошо известны. Хотя по чертам лица нельзя было узнать фамилию, это не огорчало твоего отца. Он поговорил с редактором «Ивнинг пост» и получил обещание, что портрет будет напечатан на следующий день. Рэй был уверен в успехе.

— Свидетельница оказалась не слишком хорошей, Рэй, — предупредил я его. — Собственно, она толком его не разглядела. Так что пришлось импровизировать.

Он рассмеялся и снова бросил взгляд на лицо, тупо смотревшее на него со стола.

— Ты иногда слишком суров к себе, Диклен. Подожди до завтра. Кружка пива говорит, что нам позвонят еще до закрытия кабачка.

Я кончил работать на полицию приблизительно к тому времени, когда твой отец забрал тебя в Лондон. К тому времени у меня было уже достаточно собственных работ, и я мог на них существовать. А потом мне больше некого было и содержать. Правда, я по-прежнему искал возможности получать регулярное жалованье — никогда ведь не знаешь, как долго такое положение продлится, хоть я и достиг небольшого успеха. Я так и не вернулся в школу искусств, хотя память о моем романе, о беременности Изабеллы и нашем незаконнорожденном ребенке уже стерлась. Наверное, мне следовало вернуться. Шло время, менялись представления о морали. И настанет пора, когда наш роман с Изабеллой не привлек бы такого внимания. Мир будут волновать совсем другие вещи, вызывать осуждение совсем другие проступки. О прошлом нельзя судить по тому, как мы живем сейчас.

Я нашел другие места для преподавания. Рисование с натуры очень популярно в вечерних классах и курсах для взрослых. Я занимаюсь этим до сегодняшнего дня, и это входит в число тех занятий, которые держат меня на плаву, хотя то, что я получаю, не сравнить с тем, сколько я зарабатываю на больших процессах, о которых шумит пресса. Мои студенты — люди совсем другого уровня в сравнении с теми, что учились в художественной школе: многие с трудом умеют рисовать; их привлекает перспектива увидеть обнаженную модель в большей мере, чем тяга к искусству. Даже тем, кто владеет техникой, редко удается воспроизвести на бумаге лицо и тело, стоящее перед их глазами.

Особенно трудно даются очертания. Это ставит многих в тупик. Чем больше ты изучаешь человека, чем точнее пытаешься передать соотношение между изгибом щеки, линией челюсти, скосом шеи, тем больше ты обречен на неудачу. Ты просто не можешь это воспроизвести — слишком сглажены должны быть углы. Я учу своих студентов смотреть поверх объекта, сосредотачиваться на отражении контуров модели на задней стене.

Просто поразительно, как все выглядит иначе. Внезапно ты имеешь дело с треугольниками, ромбами, полукружиями, с другими, более сложными фигурами — да, но по-прежнему с чем-то прочным, с тем, что видит глаз. Я даже осмелюсь сказать, что ключом в рисовании с натуры является умение смотреть не только на субъект, который ты решил изобразить.

Уже поздно. Извини, что я заставил тебя шагать милю за милей, преследуя быстро пролетающие моменты и мысленные образы. Ты, должно быть, устала. Ты просто не в состоянии совершить все в один день — я думал, что сможешь, но я был не прав. И не твоя в том вина — ты сильная, волевая, ты вынесла все, что я на тебя взвалил. Но тебе придется вернуться завтра, если ты сумеешь найти место, где остановиться на ночь. Тебе осталось съездить в Дербишир, посмотреть на пышный Четсуорт-Хаус, добраться до Верхушки Рюлиевого Холма, вернуться в Мэпперли-Парк. Этого требуют воспоминания и ассоциации. Они появляются по собственной прихоти, прорывая преграды, врываются в мозг, пустые и переменчивые, и тем не менее если уж придут, от них не сразу избавишься. Не волнуйся: завтра ты можешь взять такси или поехать на своей машине, если она с тобой. Ты полетаешь с одного места на другое, задерживаясь лишь настолько, сколько потребует разгадка того, что ты видишь.

А сегодня вечером поставим на этом точку. Заставь свои мускулы пройти еще немного — до конца Дороги Брек-Хилл, мимо рядов анонимных двухэтажек на четыре квартиры, в одной из которых — Господи благослови! — и жила Мэгги Мортенсен много лет назад. Дойдя до перекрестка, ты окажешься на Долинной дороге, и зеленый с кремовым автобус № 50 провезет тебя несколько миль до центра города. Выйдя из вокзала на Королевской улице, ты сразу узнаешь Рыночную площадь, откуда начинала свое путешествие. Легче всего найти пристанище возле вокзала. Перейди через площадь в южном направлении. Это будет, наверное, в шесть часов, в половине шестого. Основная масса рабочих уже разбрелась; покупатели, заполнявшие эти улицы, уже благополучно сидят дома. Вокруг совсем немного людей, и те, кто еще не ушел с улиц, спешат их покинуть. Лишь через час или два новая волна принесет пьяниц и посетителей клубов в поисках волнительной опасности, какую может принести с собой ночь в городе.

Но Рыночная площадь не совсем пуста. На углу Аллеи Монахов, Рыночной улицы, Королевской улицы, Биржевого переулка через каждые несколько сотен ярдов стоит металлическая коробка, и на ней под сеткой из металлической проволоки наклеен плакатик с основной новостью дня. К этому времени кипы газет уже разойдутся, и тем не менее на каждом стенде еще будет лежать кипа, тяжелые камни будут положены поверх стопок «Ивнинг пост», спасая газеты от внезапных порывов ветра. Последние выпуски городских газет в больших количествах сходят с прессов и хотя редко полностью распродаются, тем не менее мужчины в перчатках без пальцев снимают со станка еще несколько экземпляров.

Остановись. Послушай. Их крики эхом долетят до тебя со все более удаленных расстояний по периметру площади: «Ивн пост! Ивн пост!», — словно крики птиц, предупреждающие другие существа о появлении хищников. «Ивн пост! Ивн пост!» Все они кричат по-разному — каждый продавец за десятилетия отточил по-своему произношение слов. Это их труд, смысл их существования — их навязчивые крики возвещали не одному поколению о случившемся.

Заставь воображение сделать еще одно усилие, и я обещаю, что дам тебе передохнуть. Представь себе Рыночную площадь на другой день после того, как я со слов Мэгги Мортенсен сделал, следуя нескольким запомнившимся ей деталям, набросок портрета. В тот вечер на газетных стендах нет плакатиков с последними известиями, вместо этого — портрет, то, как я, художник, видел мужчину с ребенком. «Ивн пост! Ивн пост!» Он смотрит из-за блестящего сплетения проволочной сетки, уставясь на ножницы ног прохожих, — смотрит, не мигая, не встречаясь ни с кем взглядом. И так смазаны его черты, что никто из тысяч, взглянувших на него, ни за что не узнает этого человека. В то же время он кажется знакомым, и это вызывает тревогу. Ни один человек, видевший его, не может избежать неприятного чувства, что должен его знать. По мере того как конец дня переходит в вечер, крики торговцев газет один за другим умолкают — сначала на Королевской улице, потом в Биржевом переулке, потом на Рыночной улице, пока безбрежность площади не нарушает всего один крик, исходящий из Аллеи Монахов: «Ивн пост! Ивн пост!» Затем умолкает и он. Всего седьмой раз за всю историю города — считая и День победы — городские вести были распроданы.

А теперь уходи. Отправляйся искать себе ночное пристанище. Когда ты исчезаешь из виду, оставаясь лишь миражем, я сижу в «Таверне» — на столике передо мной пара пустых пивных кружек — и жду твоего отца с известиями о том, что дало обращение к публике в сегодняшней газете. Уверяю тебя, ничего существенного не произойдет. Тебе не обязательно присутствовать — ты ничего не упустишь. Да, твой отец придет, но никакого продвижения в деле не будет — во всяком случае, в тот день. Ну хорошо, оставайся, если тебе так хочется, если тебе так отчаянно хочется снова увидеть его, но не вини меня утром, что ты устала, не отдохнула.

Я покупаю у стойки бара пачку «Эмбасси», когда появляются Изабелла и Джесси. Ты, возможно, не поймешь. Женщины в кабачках — дело обычное, но не дети, особенно в вечернее время. И когда они входят, разговоры затихают.

А я еще молод. Никак не могу понять, куда девалась жизнь, которую я так недолго вел. Было увлечение, неутолимая жажда обладания, потом с рождением девочки все рассыпалось. И вот она появляется передо мной на руках женщины, которую я когда-то безрассудно любил.

— Пошли домой.

Это не просьба. Приказ. Я смотрю на Изабеллу, чувствуя на себе груз взглядов. Джесси лукаво улыбается, сидя на бедре матери, точно я тот, кого ей приятно видеть.

— Я жду Рэя.

Рэя Артура, который должен появиться в любую минуту, чтобы выпить кружку пива, а потом вернуться на работу, не видя ни своей дочери, ни жены с конца недели до конца следующей.

— Пошли домой.

Я отрицательно качаю головой. Подношу «Гиннесс» к губам. Изабелла поворачивается и идет к выходу из «Таверны», а Джесси смотрит через плечо матери, ее улыбка стирается по мере того, как с каждым шагом Изабеллы я становлюсь все меньше. Дверь закрывается. Они ушли. В зале из двух-трех мест доносится приглушенный смех. Майк Кидд, пивший с коллегами, подходит ко мне и предлагает угостить кружкой пива. Я чувствую себя неловко. Тем не менее принимаю его предложение с веселой улыбкой. А самому пить вовсе не хочется.

Однако я выпиваю эту кружку к тому времени, когда наконец появляется твой папа. Он проходит прямо к моему столику, замечает пепельницу, пену, засохшую по краям пустых кружек. Выражение лица у него более чем раздраженное.

— Кружечку?

Он проиграл пари. Пиво, которым он меня угощает, затуманивает мне мозг, расслабляет члены, наполняет мочевой пузырь, растворяя мое представление о себе в пахучей желтой жидкости.

— Ничего, — говорит мне твой отец, садясь. Произносит это с горечью. И кивает, здороваясь с Майком Киддом и остальными полицейскими.

— Совсем ничего? — Я пытаюсь справиться с языком, произнести это членораздельно.

— Ни черта.

Я сказал, что ты ничего не упустишь. Звонки раздадутся, их будет много, но все это в будущем. А в тот вечер — разочарование, и тем не менее по-прежнему какой-то нутряной оптимизм. Кто-то где-то наверняка увидит созданное мной изображение и задумается. Может потребоваться день или два, прежде чем они решат снять трубку телефона. Это могло произойти еще в тот вечер. В тот вечер еще оставалось место для надежды.

Я ухожу из «Таверны» в половине десятого. К тому времени твой отец уже давно исчез — понятия не имею, куда он отправился. Я влил в себя семь кружек, и мне уже все безразлично. Я устало, в состоянии атаксии, бреду по улицам, окружающим Кружевной рынок, предпочитая бодрящий ночной холод возвращению домой. Дверь кабачка закрылась, отделив от меня Изабеллу и Джесси. Приглушенный смех у бара. Я шагаю — человек без цели. И бесконечно долго остаюсь на улице.

А ты где? Тебе надоело созерцать меня, ты устала слушать мои пьяные жалобы, и ты исчезла. Будь я в более или менее нормальном состоянии, я бы тебя предупредил. А в моем дурмане у твоего тела нет массы, сила земного притяжения не властвует над тобой, и тебя несет ветер. Порывы ветра бросают тебя из стороны в сторону. Ты теряешь ориентацию, утрачиваешь чувство времени и места. Однако, как ни удивительно, ты не боишься. Наоборот: начинаешь экспериментировать. Делаешь глубокий выдох и перестаешь нестись куда-то. Взмах руки меняет твою траекторию. И ты радуешься каждому новому открытию. Расхрабрившись, ты крутишься на своей оси, переворачиваешься как пловец, ныряешь как воробушек в ночном воздухе. Кружевной рынок кажется тебе игрушечным городом. Ты заглядываешь в дома и выходишь из них, сама удивляясь тому, как ты контролируешь свой полет. Начинаешь в восторге резче срезать углы, взлетаешь прямо к крышам, взмываешь высоко, пролетая на расстоянии всего нескольких дюймов от кирпичной кладки дымовых труб. Узкий проулок манит тебя, ты погружаешься в него, глубоко ныряя, и вылетаешь в конце со свистом воздуха в ушах.

Когда ты ударяешься о стекло, не появляется ни звука, ни боли. Твои невесомые пальцы впиваются в деревянную раму — инстинктивно, защищая тебя от ранения в случае, если ты упадешь. В окно ты видишь какое-то движение во мраке. Серебристый свет луны неясен, и ты не сразу понимаешь, что бледные тени — это человеческие тела, грациозно вздымающиеся и опускающиеся. Когда глаза привыкают к темноте, ты начинаешь различать мужскую спину и ягодицы, женские бедра, обхватившие их. Это слегка забавно и в то же время тебе не по себе. Тебе хочется остаться и одновременно уйти. Прежде чем ты принимаешь решение, движения мужчины ускоряются. Неспешное становится стремительным, неистовым, нелепым. Это вызывает у тебя отвращение, и ты хочешь вырваться на волшебный воздух. Но прежде чем это происходит, мужчина дугой выгибает спину, опираясь на руки и предаваясь наслаждению. Мне очень жаль. Тебе не следовало все это наблюдать. На несколько секунд ты отчетливо видишь в полумраке профиль отца. Судорога сводит мускулы твоих рук. А он, исчерпав все силы, откатывается на бок, в последний раз поворачиваясь к тебе. Ноги его упираются в женщину. Она лежит дальше от окна, на границе сумеречного света, так что лица ее не разобрать. Правда, она стройная, и волосы у нее другой длины, да и причесана она иначе. Никак не похожа на твою мать.

Ты больше не в состоянии держаться за раму и, как осенний лист, падаешь на землю. Ты больно ударяешься о неровные камни булыжника. Мне очень жаль. Я ведь сказал, чтобы ты ушла. Говорил: ляг в постель, засни и приготовься начать новый день. В тот момент я действительно так считал. В тот вечер мне больше нечего было тебе показать, нечего рассказать о том, что я видел или даже слышал от тех, кто был там. А то, что ты только что лицезрела, столь же эфемерно, как твоя акробатика. Однако я не сомневаюсь — это реальность. Возможно, со временем ты разделишь эту точку зрения. И не моя вина, что ты не будешь чувствовать себя свежей на следующее утро.

Изабелла еще не легла, когда я наконец вернулся домой. Я обнаружил ее на кухне, где она сидела за столом и отсутствующим взглядом смотрела в пространство. Сидела, сгорбившись. Я не мог припомнить, что видел в ней, — сидевшая передо мной поникшая фигура никак не вязалась с полной жизни художницей, у ног которой когда-то был весь мир. Я готовлюсь к битве. Стою, прислонясь к косяку двери, чувствую, как горечь жжет душу.

— Не смей никогда ставить меня в неловкое положение.

Не те слова. Я в таком состоянии, что мне следовало повернуться и уйти. Она выпрямляется на стуле, отбрасывает назад плечи. Смотрит на меня, сузив глаза. Несмотря на алкогольный туман, я понимаю, что принял ее за кого-то другого, за сломанную женщину, забывшую, как мечтают.

— Опостылело мне все это, Диклен, слышишь? Хватит с меня.

А она сильная, сильнее меня. Я это чувствую — смутно, однако чувствую. Но как все провалилось в тартарары, какие мы строили планы, в какую тюрьму превратился этот дом, какой удавкой стала моя работа — охровая грунтовка, на которую не будет наложено никакой краски, никогда.

— Значит, хватит с тебя? С меня тоже хватит. Почему же ты не уходишь и не оставляешь меня в покое?

Она вскакивает на ноги, нависает надо мной, а я не успеваю понять, что она задумала. Она уже почти прошла мимо, когда я, качнувшись, загораживаю дверь. Мы сталкиваемся. Я отбрасываю ее вбок. Она пошатнулась, но удерживается на ногах. Снова наступает на меня.

— Не смей меня трогать.

Не такая она уж и сильная. Двинув ее в грудь, я заставляю ее отступить, но от этого внезапного движения комната закружилась вокруг меня. Я не вижу, откуда наступает Изабелла, чувствую удар в бок, затем холодный кафель под собой. Пинок в спину, потом еще раз, и ее голос, который кричит:

— Ах ты, чертов, чертов мерзавец, не смей никогда больше прикасаться ко мне.

Я не горжусь собой, я не извиняюсь, я просто регистрирую происшедшее. Я уже не тот, кем был тогда. Чего я не знал, так это того, что мечты бывают разные. И я должен благодарить Изабеллу за то, что она преподала мне этот урок. У меня такое чувство, что я нахожусь в котле — варюсь, и потею, и обжигаю руки о горячий металл, пытаясь перекинуться через край, ничего не сознавая, кроме собственной боли.

Почему она пришла в тот вечер в «Таверну», таща с собой нашего незаконнорожденного ребенка, и сказала, чтоб я шел домой? Я думал потому, что я ей нужен. И мне доставило порочное удовольствие то, как я оттолкнул ее: я казнил ее вечер за вечером за то, что моя жизнь превратилась в такую туфту. Лишь позднее я понял, что она меня тоже наказывала, — понял, что по-своему неистово и гордо она в тот вечер сделала мне предложение, которое я отверг, ударив ее в грудь. От этого удара она пошатнулась, а вокруг меня закружился весь мир.

Следствие

— Вы доктор Эврил Фергюсон?

— Да.

— Вы — врач Рэймонда Артура?

— Да, я был его врачом.

— В течение какого времени?

— Он впервые зарегистрировался у нас двадцать восемь лет назад.

— Могли бы вы ознакомить суд с медицинской историей покойного?

— Рэй Артур был редким клиентом, как мы это называем. Его медицинская карта состоит всего из двух-трех листков: он по десять лет не приходил консультироваться с врачом. В этом нет ничего необычного: в противоположность женщинам здоровые мужчины мало нуждаются во врачах, пока не достигнут преклонного возраста.

— А когда Рэймонд Артур последний раз приходил к вам на консультацию?

— Могу я свериться со своими записями?

— Можете.

— Так вот: я видел его два раза за этот год, первый раз тридцатого июля, а потом девятнадцатого октября.

— И в связи с чем он приходил к вам?

— В июле по поводу трудностей со сном. Я написал: «Говорит, что не может спать, но обратить внимание: работает в ночную смену. Плохой аппетит; признает, что чувствует себя неважно. Разведен, живет один. Никаких идей о самоубийстве. Упоминал о дочери, о внучке. Впечатление: депрессия. Принимать амитриптилин, пятьдесят миллиграммов на ночь, через три недели довести до ста пятидесяти миллиграммов, выписано сто таблеток по пятьдесят миллиграммов. Явиться через две недели».

— Значит, вы в июле диагностировали депрессию?

— У него были классические симптомы.

— А выписанное вами лекарство — это антидепрессант?

— Да.

— Доктор Фергюсон, вы слышали ранее в ходе этого заседания о потенциальных побочных действиях этого лекарства. Не отметили ли вы, что оно оказало подобное побочное действие на покойного?

— Ну, честно говоря, я был удивлен, что в его крови при вскрытии было такое обнаружено. Когда я видел его в октябре, он сказал мне, что вообще не принимал этого лекарства.

— А знаете ли вы почему?

— Пациенты часто с подозрением относятся к лекарствам, особенно к антидепрессантам. Люди не принимают лекарств, которые мы им рекомендуем, — это случается, наверное, чаще, чем мы думаем.

— А могло ему при его депрессии стать лучше без лекарств?

— Могло. Но не стало. Когда он пришел ко мне в октябре, он был в гораздо худшем состоянии.

— В чем это выражалось?

— Я написал: «Депрессия. Не хочет разговаривать. Отрицает наличие идеи самоубийства, но такие мысли мелькают. План: побудить принимать амитриптилин (не принимался). Отослать к психиатру. Увидеть через три дня».

— Мне из этого не ясно, почему вы сочли, что ему стало гораздо хуже?

— Видите ли, когда он приходил ко мне в июле, я поинтересовался, не наносит ли он себе ущерба. Это обычный вопрос, который задают всем страдающим депрессией. В то время у него таких мыслей не было. Он рассказал мне немного о своей работе и семье, и я успокоился, увидев, что он считает — у него есть ради чего жить. Когда же он пришел ко мне в октябре, у него по-прежнему не было конкретных планов, но он признал, что у него мелькают мысли покончить с собой.

— Поэтому вы решили отправить его к психиатру?

— Да, а также потому, что он не принимал лекарство. Пожилые одинокие мужчины — это группа высокого риска, особенно если их посещают мысли о нанесении себе ущерба насильственным путем. И я не хотел рисковать.

— Вы просили его прийти через три дня. Он пришел?

— Нет. Девятнадцатого октября я в последний раз видел его.

— А учитывая вашу обеспокоенность его состоянием, вы не пытались связаться с ним, когда он не явился в назначенный день?

— Ну, в идеальном мире я, наверное, так бы и поступил. Но на практике я очень редко это делаю. Просто нет времени.

— Благодарю вас. Мистер Форшо?

(Мистер Форшо встает.)

— Только один вопрос, доктор Фергюсон. Я понимаю, что этого нет в тех записях, что вы нам прочли, но не помните ли вы характер этих «мелькающих мыслей»?

— Я не уверен, что понимаю вас.

— Ну, по-моему, вы употребили выражение «нанесение ущерба насильственным путем». Что, по словам мистера Артура, он намеревался с собой сделать?

………………………………

— Доктор Фергюсон?

— Он сказал, что когда едет на машине, в голову ему неожиданно приходят разные мысли. Например, он представляет себя мертвым в разбитой машине.

— Благодарю вас, доктор Фергюсон. Вопросов больше нет.

(Мистер Форшо садится. Встает мистер Джонсон.)

— Доктор Фергюсон, если бы вы считали, что ваш пациент намеревается совершить самоубийство, что бы вы предприняли?

— Согласно Акту об умственном здоровье, я отправил бы его на обследование для принудительного помещения в больницу.

— Но с Рэймондом Артуром вы так не поступили?

— Нет. Когда я его видел, я считал, что этого не требовалось.

— Если вы действительно волновались по поводу кого-то — не настолько, чтобы изолировать этого человека, но достаточно, чтобы не спать ночью, — вы разыскали бы его, если он не являлся к вам в назначенное время, правда? Вы наверняка не так уж заняты своей работой?

— В вашем контексте я, наверное, так бы и поступил, да.

— Короче говоря, мы можем предположить — поскольку вы хороший врач, — что мелькавшие у мистера Артура идеи о смерти были недостаточно серьезными и вы не верили, что он может их осуществить. По вашим собственным словам, вы направили его к психиатру, так как не хотели рисковать. Я правильно суммировал ваши высказывания?

— Да.

— Значит, вы либо были правы в своем суждении, что состояние Рэя Артура не вызывало серьезного опасения, либо вы небрежно отнеслись к нему. Так что же это было?

(Перерыв. Доктор Фергюсон консультируется с представителем Союза защиты медиков.)

— Так как же, доктор?

— Мне порекомендовали сказать вам, что суждение может быть неверным, но это вовсе не означает какой-либо небрежности со стороны медика.

Глава шестая

Дорога Девы Марианны

— Мама вызвала доктора, и доктор сказал: «Никакого прыганья на постели, как обезьянка!»

Я открываю дверь и обнаруживаю, что Холли, которую держит за талию Пол, изо всех сил прыгает на большой гостиничной кровати. Он заканчивает одну из ее любимых песенок, хотя которая из пяти прыгающих макак только что ударилась головой, я уже не услышала. Холли видит меня поверх плеча отца и, просияв улыбкой, выбрасывает в направлении меня руку. Ее радость понятна, а то, что Полу приятно видеть меня, неожиданно.

— Вот она! Я же говорил тебе, что она скоро придет.

Оба улыбаются, лукавые заговорщики. Их радостное возбуждение действует на меня, окутывает теплом после холода сумеречной улицы.

— Ну, кто-то великолепно провел время, правда?

Мы встречаемся посреди комнаты — Холли тянется ко мне, ей так хочется, чтобы ее обняли. И когда она уютно устраивается в изгибе моего локтя, кладет ручонку на мое плечо, а ее маленькое тельце исторгает такое тепло и энергию, прижавшись к моему боку, я знаю, что вернулась домой.

— Привет, лапочка, — говорю я ей. — Хорошо поплавала?

— Блестяще, верно, тигренок?

Мы оба смеемся, глядя, как Холли усиленно кивает и на личике ее появляется напряженное раздумье, словно она действительно все обдумывает.

Пол обнимает меня, на миг прижимает к себе.

— Ну как ты?

— Отлично. Рада, что вернулась.

— Как хорошо, что ты вернулась.

Он в преотличном настроении. Я видела его таким и раньше, когда он проводил время с дочкой и все прошло куда лучше, чем он надеялся. Когда он такой, все остальное прекрасно. Жаль, что меня тут не было, я не веселилась с ними и семья не была вместе, а вместо этого я болталась в мире, который непонятен мне.

— Ужин тут начинается в шесть. Я подумал, что мы возьмем ее с собой перед сном.

Я киваю, внезапно почувствовав голод. Я не успеваю снять с вешалки пальто, как мы уже спускаемся в лифте. Пол взволнованно рассказывает, как они провели день, чем девочке понравилось заниматься в бассейне. Нескрываемая гордость своими достижениями — акробатический акт смены подгузников, придумывание все новых игр — немного задевает. Коль скоро ему удалось удачно провести с дочерью два-три часа, это заслуживает поздравления. Ему и в голову не приходит, что я вынуждена заниматься этим все время. Я знаю, он не пытается переплюнуть меня, — просто чувствует себя так неуверенно. И все равно это меня раздражает, грозит обесцветить чувство облегчения от того, что я вернулась к ним с постепенно темнеющих ноттингемских улиц.

Мы выходим в холл, и Пол начинает рассказывать, что ему пришлось пережить в раздевалке.

— Там была пара пожилых дяденек, которые стояли голышом в душе. Холли смотрела на них как зачарованная и все тыкала пальцем. Я просто не знал, куда смотреть. Так было неловко.

Я рассмеялась, почувствовав снова теплоту к нему. Вот так же Холли вела себя, когда я брала ее в местный бассейн: у нее вызывало интерес то, как трясутся некоторые части тела, когда люди моют голову, но все не так страшно, когда она смотрит на женщин. Я сама ощущала неловкость в присутствии сыновей других мам, видя, как они пялятся на мои груди. Недаром на двери написано: «Переодеваться разрешено лишь с детьми младше 8 лет». Иначе говоря, это возраст, старше которого все не так уж невинно.

Ужин потребовал времени, поэтому мы поздно укладываем Холли. В ванне нет мата против скольжения, так что Пол прыгает туда следом за ней, говорит, что не мешает смыть хлорин с кожи. А я сижу на унитазе и смотрю, как играет Холли. Мы купили ей пластмассовых уток, и у нее есть сверкающий мячик, но ее интересуют маленькие бутылочки шампуня и кондиционера. Она ничуть не стесняется — стоит, выпятив животик и пухлую попку, болтает сама с собой на каком-то подобии финского языка, всецело поглощенная тем, чтобы отвинтить крышечки, и не обращает внимания на руку Пола, придерживающего ее за талию, на его периодические попытки провести по ее тельцу фланелевой тряпочкой. Я смотрю на них и чувствую, как накатывает грусть. Я не сидела с Холли в ванне с тех пор, как перестала кормить ее грудью: она тогда принималась плакать, видя меня перед собой. И с Полом долго так не протянется. Скоро она заинтересуется его телом, тем, что оно у него другое, чем у нее. Я уже видела, как она на него смотрит. Я остро чувствую, что она вырастает, меняется, становится самостоятельной маленькой особой. Малышка, которую я когда-то держала на руках, уже исчезла.

Как только она вымыта и немного поиграла, Пол вынимает ее из ванны и передает мне, на теплое полотенце, лежащее у меня на руках. Я закутываю в него Холли и вытираю, пока Пол быстро моется. Он намыливает под мышками, грудь, живот. Мой взгляд привлекает его член, плавающий как раз под поверхностью воды, немного разбухший. Я опускаю Холли на пол, нагибаюсь к ней, надеваю на нее подгузник и пижамку. Она начинает капризничать, принимается плакать, я опираюсь на локти и щекочу ее животик, смазывая между делом кремом ее складочки. Возясь с Холли, я осознаю, что мой зад стоит торчком, и вспоминаю другие времена, другие места, когда Пол раздвигал мне ноги и его бедра начинали шлепаться о мои. Картины совокупления, породившего Холли, которая лежит сейчас на спине в ванной на полу. Они выводят из равновесия, эти запретные картины, странно волнуют. Я укладываю Холли в постельку, быстро рассказываю ей пару историй, впервые за годы чувствую необъяснимую похоть.

Холли засыпает через несколько минут. Пол выключает в номере вентилятор, но оставляет свет и не закрывает дверь. Он подходит сзади и обнимает меня, я чувствую его жаркое дыхание на затылке.

— Не хочешь выпить?

Мы устраиваем рейд на мини-бар. Мне кажется, я плохо себя веду. Мы вытягиваем за колечко заклепки на банках, я выливаю из своей уже приготовленный джин с тоником в стакан. Мы садимся в затененной гостиной и несколько мгновений наслаждаемся алкоголем и наступлением конца дня.

— Значит, ты хорошо провел день?

— Угу, отлично. А ты — как у тебя все прошло? Достаточно было времени?

— Да. — Я улыбаюсь, пожимаю плечами. — Спасибо.

— Хоть сколько-нибудь продвинулась?

— Не-а, в общем, нет.

Я делаю глоток джина и смотрю на него поверх края стакана — его лицо в тени из-за того, что мы держим свет на уровне Холли.

— А этот Диклен Барр? Как с ним все прошло?

— Не очень.

В его молчании я чувствую, что он насупился.

— Как же все было?

— Он признал, что посылал открытку.

— И?

— Ничего не стал объяснять.

— Возможно, тут что-то личное.

— О конечно, личное: он рассказал мне о моментах своей жизни, определивших его судьбу. Но не сказал, какое имеет к нему отношение наша фотография.

— Возможно, потому, что не имеет никакого отношения.

Я качаю головой:

— Нет, Пол. Он ведь соврал насчет телефонного звонка. Сказал, что много лет не разговаривал с папой. А я сказала, что знаю, они разговаривали перед аварией, он же это отрицал.

Мои глаза привыкают к полумраку. Пол меняет позу в кресле, рассматривает свое пиво.

— Почему ты убеждена, что он лгал?

— Так ведь ты же помнишь: это был его номер телефона на квитанции?

— И? Он живет один? Не мог папа разговаривать с кем-то другим? С его женой? Ты об этом не подумала?

Как только он это произнес, я почувствовала себя полной идиоткой. Женщина на фотографии, мать его ребенка. Дочь-то уехала из дома, а она могла все еще жить там. Красавица в молодости, настоящая модель. Когда я приехала, там никого не было, но это еще ничего не значит. А потом я вспомнила, почему пришла к такому выводу.

— Нет, на автоответчике было лишь его имя.

— А ты говорила мне, Зоэ, что там был номер какого-то агентства по продаже картин! Может быть, это был просто деловой звонок.

Я возвращаюсь мыслью к нашему разговору, моим обвинениям, к тому, как обиделся Диклен. Не следовало мне делать такие поспешные выводы. Все равно я не могу понять его уклончивости, его нежелания объяснить про рисунок группы, находившейся на Рюли, его внезапного стремления избавиться от меня. Но возможно, у него тоже путались мысли. Надо помириться, предложить альтернативное объяснение Пола. Тогда, быть может, он будет в состоянии рассказать мне, почему послал отцу тот рисунок.

— Придется мне завтра снова съездить туда. — Я смотрю в упор на Пола. — Ты поедешь со мной?

Он вздыхает.

— Не следует ли оставить это в покое?

— Нет, Пол, я не могу. Я должна выяснить.

Он качает головой:

— Я тебя не понимаю. Хватает у тебя дел и без этого. С тех пор как родилась Холли, это первый уик-энд, когда мы с тобой выбрались из дома, и куда мы отправились? Твой папа мертв, Зоэ, и ничто не может это изменить. Неужели ты не в состоянии с этим смириться? У тебя теперь собственная семья — разве не о нас ты должна прежде всего думать?

— Что значит — прежде всего? Я все тебе отдаю. А в обмен хочу получить всего один-единственный уик-энд. Неужели я прошу слишком многого?

— А ведь это не один-единственный уик-энд, верно? Ты уже несколько месяцев ходишь чернее тучи. Я переживу, а вот Холли меня беспокоит. Ей стало невесело с тобой.

— Невесело? Господи, Пол, ты бы послушал себя. Я же потеряла отца, верно? Единственного своего родителя. И я в мрачном настроении? Я, черт подери, в мрачном настроении!

Он смотрит на складную кроватку. Я делаю вдох и выпускаю воздух — так и хочется закричать.

— Я считаю, тебе лучше извиниться.

Он перемещает стакан в другую руку, смеется.

— Знаешь, о чем я мечтаю, Зоэ? Я мечтаю, что когда-нибудь проснусь утром и все, связанное с твоим чертовым папашей, исчезнет. И не будет больше никакого Рэя Артура, бывшего полицейского, замечательного, отличного мужика. Мне жаль, что он умер, право, жаль, я знаю, какое он для тебя имел значение. Но пожалуйста, ради всего святого, неужели мы не можем сдвинуться с места?

Когда я обнаружила, что беременна, куда ни посмотрю — всюду мамаши с детьми. Раньше я как-то их не видела — замечала, лишь когда в «Сейнсбери» ребенок устраивал крик или когда я подносила женщине сумку по лестнице. Но после того как на пробной палочке появилась пара розовых линий, я была мгновенно окружена свидетельствами того, что я не одинока. У меня было такое чувство, точно устроен милый заговор, нанята команда новых мам, которые как бы между прочим проходили мимо и словно говорили: «Все о'кей, это нормально, посмотри на нас, мы ведь тоже такое задумали».

Сара была первым человеком, которому я об этом рассказала. Я позвонила ей тогда, когда получила позитивный результат теста, и спросила, могли бы мы вместе пообедать. Она в тот день выступала в суде, поэтому мы договорились выпить после работы. Мне казалось, что день тянется без конца. Тем не менее я вышла на улицу в перерыв — просто чтобы подышать, чтобы избежать болтовни в столовой. И они тут же появились — с колясками и сидячими колясочками, они шли на меня со всех направлений. Это не только не успокоило меня, а, наоборот, слегка испугало.

— Ты просто в шоке — только и всего. — Таков был приговор Сары после того, как до нее дошло изменение моего статуса, и после того, как я сообщила, что всюду вижу детей. — А ты сказала Полу?

— Нет еще. Я с этим еще не освоилась.

Она взяла с тарелки булочку и задержала руку где-то между столом и губами.

— И? Ты собираешься сохранить?

Она застигла меня врасплох. Я целый день с этим сражалась и все еще не знала, как в действительности к этому отношусь.

— Конечно.

— Молодчина. — Она выдвинула свой стакан и чокнулась со мной. — Поздравляю. И выражаю сожаление: тебе ведь придется перестать накачиваться.

Выраженная вслух мысль, что у меня будет ребенок, сразу сделала все более реальным. В последующие дни я без конца проводила тесты, вновь ощущая накал, с каким поделилась новостью с Сарой, сравнивая свое состояние с тем, что я чувствовала, когда пропускала работу, а теперь поездка в клинику, конец сомнениям и возвращение к жизни, которая уже никогда не будет прежней. Я не могла решить, как воспримет это Пол, не могла представить его стоящим у изголовья моей кровати, поддерживающим меня в момент родов. Но не могла я представить себе его и протягивающим деньги приемной сестре в белом халате, словно платящим за проведенный в пансионе уик-энд. Собственно, я вообще не могла представить себе его. А ведь мы были вместе уже многие годы. Меня даже затошнило, когда я поняла, насколько мало в действительности знаю его. Время от времени мы говорили о детях, но всегда абстрактно, словно завести ребенка можно было в какой-то другой жизни. А в этой жизни мы были слишком заняты, так что нет, спасибо: работа, конференции, лыжи, клубы, совместные прогулки, прогулки с друзьями, билеты в «Арсенал», а потом на комедию к «Жонглерам».

Папе я не говорила, пока не сказала Полу, — я хотела прежде переговорить с ним. Несмотря на волнение, на поиски уединения, я держала себя в руках: не звонила и не просила папу специально приехать. Дождалась следующей субботы, в которую мы уже договорились встретиться. Я не дала ему ничего заподозрить, установила для себя срок минимум в час, прежде чем даже начать выискивать возможность для разговора.

Я сама создала удобный момент. Поставила пустую кружку на камин, рядом с фотографией, где были сняты он сам, мама и я на Верхушке Рюлиевого Холма. Сделала вид, будто рассматриваю фотографию. Затем повернулась к папе, а он сидел в своем кресле, подушки которого осели и свалялись за годы, выдерживая его вес.

— Папа, тебе понравилось быть отцом? Скажи честно.

Он секунды две-три смотрел на меня в упор, пока я не отвела глаза и не обратила взгляд снова к фотографии, где Снеговик сидит на камне и мама крепко обхватила его.

— Конечно, понравилось. Собственно, до сих пор нравится.

Я улыбнулась:

— Никогда об этом не жалел?

— Нет, конечно, нет.

— Честно?

— Да ни разу за все время, если действительно хочешь знать. Тяжело было, особенно после того как ушла твоя мама, да и до того тоже. Ты ведь никогда много не спала.

И я услышала, как он крякнул. Я не отрывала взгляда от нас, сидящих на травяном склоне в Дербишире давным-давно.

— Но подобные сожаления не длятся долго. Не знаю, Зоэ, не могу тебе этого объяснить. Все ведь меняется. Мне кажется, я все время только и делаю, что оглядываюсь назад, сожалея о том, что только что совершил.

Наступило недолгое молчание. И когда я заговорила, я обращалась к более молодому человеку, к тому, кто держал меня на коленях.

— А ты бы снова на это пошел?

Он рассмеялся:

— Неплохо было бы попробовать.

— Я серьезно. Если бы время вернулось.

— Серьезно? Не знаю. Это ведь все равно как влюбиться. Ты хочешь влюбиться, но знаешь, что это причинит тебе боль. Это самое прекрасное и самое неприятное чувство. Вот будут у тебя свои дети, ты поймешь, о чем я говорю. Но если бы я с самого начала знал, что у меня будет такое существо, как ты, я бы сказал: «Да, я хочу повторить».

— Мне кажется, мы должны сказать ему вместе.

Пол стоял, глядя на свои руки. Потом с легким стуком свел кончики пальцев вместе.

— О'кей, — произнес он.

— Правда?

Я была искренне рада: я никогда не думала, что уговорю его, а если это и удастся, то в результате длительной борьбы, схватки, в ходе которой будут использованы и подкуп, и шантаж. Я нагнулась и от души поцеловала Пола.

— Я люблю тебя.

Он поднял на меня глаза, улыбнулся:

— Я тоже тебя люблю.

Когда мы ехали, у меня впервые за многие дни на душе было легко. Даже реакция Пола, когда я наконец нашла подходящий момент и сказала ему, — неверие, затем идиотская радость, — лишь ненадолго утишила мои сомнения. У меня по-прежнему было такое чувство, точно я балансирую на канате, что в любую секунду Пол повернется и объявит: это его не устраивает, он желает мне всего самого хорошего, позаботится, чтобы у меня было достаточно денег, но ничего больше я ожидать от него не должна. И то, что он согласился поехать со мной к папе — несмотря на возможность разругаться, услышать обвинения, злобные слова, — говорило куда больше о том, что он берет на себя обязательства, чем любые пустопорожние рассуждения, какое имя дать мальчику, а какое девочке. Это выглядело как новое начало. Я впервые почувствовала, что он окончательно решил держаться меня, что этого он действительно хочет.

— А он не попытается уговорить нас пожениться?

Я изменила скорость перед предстоящим подъемом.

— Не думаю. Он весьма спокойно отнесся к тому, что мы съехались, он просто хочет, чтобы мы были счастливы.

Пол коротко рассмеялся, положил руку мне на колено.

— Мне не терпится увидеть его лицо, когда ты ему скажешь.

Мы приехали. Прежде чем выйти из машины, я повернулась к Полу, заглянула ему в глаза, проверяя, все ли в порядке. Он кивнул:

— Пошли.

Папа обнял меня, поцеловал, довольно тепло приветствовал Пола, затем пригласил нас в гостиную. Мы расселись, и наступила неловкая пауза — папа, казалось, чувствовал, что предстоит нечто экстраординарное, что сейчас не время для болтовни. Я старательно продумала, как ему сказать, и похоже, мне надо было это делать прямо сейчас.

— У нас есть новость.

Брови взмыли вверх, приглашая меня продолжить. Я взяла Пола за руку.

— У нас будет ребенок.

Папа откинулся на спинку кресла — того самого, что все эти годы выдерживало его вес. А я изучала его лицо, пытаясь понять реакцию. Я увидела, как его глаза метнулись на Пола.

— Но я ведь это уже знаю, — сказал он, снова посмотрев на меня с озадаченным видом. — Ты же говорила мне, помнишь, в последний раз, когда была здесь пару недель назад?

Я почувствовала, как дернулись пальцы Пола. Я молча покачала головой, глядя на папу, на его застывшее лицо, прокрутила в мозгу беседу, которая у нас была, как я спросила его, не жалел ли он когда-либо, что стал отцом. Я не хотела сообщать ему до разговора с Полом. Я хотела просто побеседовать с ним.

В мозгу моем было одно-единственное слово — «но». Рука Пола выскользнула из моей. Мои губы сомкнулись, не произнеся возражений. Исправить ничего уже было нельзя — урон был нанесен.

Холли иногда начинает ворочаться около часа ночи, испуганно вскрикивает. А я еще не засыпала, злясь на Пола, спящего сном праведника рядом со мной. Я вылезаю из постели, склоняюсь над кроваткой Холли, тихо шикаю и намереваюсь взять ее на руки. Она же не знает, где находится. «Все в порядке, — говорю я ей, — мама с тобой». Я просовываю руку под ее плечики, осторожно ее приподнимаю, предлагаю ей «Томми Типпи». Она жадно пьет воду, пару раз отстраняется от бутылочки, чтобы передохнуть.

Полумрак в спальне освещен отражением от флюоресцентных трубок из передней. Холли перестает пить, продолжает сидеть, глядя прямо перед собой, плечики ее поднимаются и опускаются все медленнее по мере того, как рассеивается страх. Я поддерживаю ее за спинку, но она не обращает на меня внимания, взгляд ее устремлен на конец складной кроватки, словно она не может понять, что это такое. В призрачном свете ее светлые волосы блестят как платина, они свалялись, перепутались, упали ей на лоб, болтаются на ушах, прилипли к щечкам. В сумерках ее глаза становятся необычными, ресницы кажутся черными, словно густо намазанными. Она выглядит до нелепости взрослой. Странные трюки играет с нами свет, но на какой-то миг моя дочка становится миниатюрной копией будущей взрослой. Она выглядит растерянной, дезориентированной, не ведающей ни времени, ни места. Я не знаю, кто посеял в ней страх, кто за это в ответе. И грудь сжимается, возникает боль. Я протягиваю к ней другую руку, вынимаю ее из кроватки, прижимаю к себе, чтобы она почувствовала тепло, что она в безопасности, в надежном месте. Я снова держу ее как малютку, пока глазки ее не закрываются. Проходит не знаю сколько времени, прежде чем я осмеливаюсь пошевелиться, осмеливаюсь положить ее — как можно незаметнее — снова в собственную кроватку.

Диклен

Утро, начинается новый день. Сегодня — я это обещаю — ты завершишь свое путешествие. Я не знаю, как ты спала, нашла ли ты себе приличную комнату, в которой можно было отдохнуть. Я ничего тебе не подсказал — возможно, ты была вынуждена остановиться в том месте, какое сумела найти, — плата заранее, провисший матрас, пепельницы в коридорах. Кровать среди контрактных рабочих, низкооплачиваемых служащих, среди меняющейся популяции мужчин, ничем не связанных и находящихся вдали от дома. Если это так, прими душ, оденься, оставь завтрак с жирной пленкой несъеденным на тарелке, повернись и уходи. Ты отправляешься за город, едешь по шоссе А-610, держа путь к более свежему воздуху, быстрым ручейкам, пикам Дербишира. По пути ты увидишь, как все меняется: старая фабрика Плейеров закрыта; заводы Рэли превращены во второй студенческий городок; шахты переделаны в промышленные музеи. Музеи сигарет, велосипедов и угля. Все виды производства, которые вместе с кружевами некогда создали этот город.

Есть одно место, которое надо посетить, прежде чем ты уедешь, — просто проедешь мимо, посмотришь на любопытное место. Дорога Перри, длинная артерия, соединяющая Рэдфорд с Шервудом, местонахождение тюрьмы Ее Величества в Ноттингеме. Нет нужды останавливаться, выходить из машины — здание выглядит совсем как, по твоему представлению, и должна выглядеть тюрьма: серые блоки, высокая ограда по периметру, фотокамеры, обозревающие каждый квадратный ярд. Проезжая мимо главных ворот, ты, возможно, увидишь группку людей. Ты уже проедешь мимо, прежде чем сумеешь разобрать, что написано на их плакатах. Если это тебя хоть сколько-нибудь заинтересует, подъезжай ближе и понаблюдай некоторое время в свое зеркало. Скорее всего ничего не произойдет. Но если ты подъедешь в подходящую минуту, то можешь увидеть, как эта маленькая толпа качнется вперед, услышишь ее крики, брань. Если это произойдет, вскоре появятся полицейские и станут их оттеснять, чтобы они не могли подойти близко или последовать за троицей, которая скоро выйдет оттуда. Когда протестующих удастся окружить, из ворот выйдут трое мужчин и поспешно пойдут в направлении Шервуда, его автобусов и анонимных толп. Они пройдут в нескольких шагах от твоей машины — ничто в их одежде не выдаст, кто из них полицейские, а кто — педофил. Следом за ними, проникая в твою закрытую машину, будут нестись свист и издевки обитателей Ноттингема. Ты со всей очевидностью поймешь, что обитатели нашей самой бесславной гостиницы не в чести. Близлежащие дома, цена на которые и так была невелика из-за близости к тюрьме, теперь, когда появилась эта база для развратников, совершавших сексуальные преступления, стало вообще невозможно продать. Не важно, что эти люди отбыли сроки своих наказаний, расплатились и добровольно остались в этом здании из соображений безопасности. Не важно, что они не могут выйти с территории тюрьмы без сопровождения полиции. Такого рода людей никто не хочет видеть ни здесь, ни где бы то ни было.

Включи индикатор поворота. Уезжай, оставь позади нерешенными вечные споры. Ты не можешь, как и я, сказать, что́ следует сделать. Эти люди — нечеловеки, они недостойны даже нашего презрения, это язва на теле общества. Пожалуй, затраты на приют стоят того — несколько пенсов из бюджета городского совета, чтобы мы могли спать спокойно, а наши дети — спать в безопасности в своих кроватках. Сколь немногому мы научились. Уезжай. Увеличь скорость. Обгоняй их, этих полицейских в штатском, шагающих рядом с теми, кто обижает детей. И когда будешь проезжать, брось на них взгляд. Не знаю, не могу сказать. Но возможно, этот мимолетный взгляд обнаружит среди скопления голов, и ног, и тел — и вызовет у тебя непоколебимое убеждение, — что среди этих людей есть мужчина с густыми темно-каштановыми волосами.

Дворец Четсуорт — многомиллионное здание, привлекающее туристов, обиталище герцога и герцогини Девонширских. Они теперь уже не так богаты — нет нужды излишне наполнять сундуки, хватит и того, что они получают за вход на территорию. Пышные залы, отличная картинная галерея, необыкновенный антиквариат, затейливая лепнина и уходящие ввысь полки греческих классиков в кожаных переплетах — все это не для тебя. Обойди дом, если хочешь и если можешь себе это позволить, — приобщение к достижениям цивилизации может освежающе повлиять на твое настроение. Но когда обойдешь дом, пройди сквозь оранжерею, вверх по склонам дендрария, пока не очутишься на полянах, окаймляющих каскад Капабилити Брауна.

Посиди немного на траве, понаслаждайся солнцем, если оно будет, — едва ли ты приедешь в то время, когда работают насосы. Если ночью ты плохо спала, наверное, ты задремлешь. Это тихое место, оно убаюкивает. Поспи немного. Со временем уши твои уловят новый звук, перекрывающий разговоры семейств, устроивших пикник на полянах, — тихий, вибрирующий грохот. Ты садишься, озираешься, пытаясь установить, откуда он доносится. Затем что-то попадает в поле твоего зрения. На самом верху широкой каменной лестницы, встроенной в склон холма, ты увидишь первую искру и пену, когда сто тысяч галлонов воды начнут по ней свой спуск.

Вода притягивает как магнит. Дети бегут к ней. Снисходительные родители раздевают детишек, суют носки в туфли, закручивают штанишки выше колен в ямочках, опускают сыновей и дочерей в хрустальный поток. И скоро каскад заполняется молодой жизнью. Одни детишки стоят неподвижно, испугавшись холода, опустив голову, изучая водоворотики, которые образуются в потоке вокруг их голых ног. Другие нагибаются, рассматривая рисунок, который образуют их пальцы, играя в маленьких водопадиках, которые порождает каждый их шаг. А наиболее активные шлепают по воде, взбираются вверх и спускаются, плескаются и обследуют водное пространство, время от времени разбрасывая руки, чтобы удержать равновесие, утраченное из-за ила, который покрывает камни.

Ты себя видишь? Тебе недавно исполнилось три годика, ты — крошечная фигурка вдали, которая решительно шагает в направлении лестницы. Ты держишь за руку Джесси, мою дочь, которая совсем не любит ходить по воде, но не хочет отставать от тебя и мочит с тобой ноги. Она полагается на тебя, верит, что ты ее удержишь, и ты выполняешь свою задачу — во всяком случае, здесь неглубоко, всего каких-нибудь пара дюймов. Я не беспокоюсь за ее безопасность, ничуть, я наслаждаюсь покоем, какой наступил после грохота внезапно заработавших насосов. А вот Изабелла воспринимает все иначе.

— Я пойду к ним, — внезапно объявляет она, встает и, смахнув травинки с брюк, идет по лужайке.

— Я тоже пойду. — Шейла поднимается и бежит, чтобы догнать Изабеллу, а я смотрю на уходящих женщин.

Твой отец качает головой.

— Этакие клуши. — Он снова ложится на коврик и, сделав из руки козырек от солнца, следит за тем, как матери догоняют своих дочек. — Счастливый ты человек, Диклен.

А я смотрю на удаляющуюся Изабеллу — на то, как колышутся ее бедра ниже талии, на идеальный абрис ее зада. Синяки, оставленные ею на моей спине, исчезли. Между нами наступило перемирие. Я ничего не говорю, я ничего не чувствую. Я откусываю от сандвича и сосредоточенно жую сухой жесткий хлеб.

— Я собирался зайти к тебе завтра.

Сегодня у твоего отца первый свободный день за три недели, прошедшие с тех пор, как мой набросок был напечатан в «Ивнинг пост». Я знаю, это было беспросветное время. Сначала телефон молчал, а потом не переставая звонил. Всегда находятся люди, которые забавы ради идут в телефонную будку и сообщают фальшивые сведения. Один человек назвал члена парламента, другой указал на церковника, занимающего высокое положение. Кому-то пришло в голову анонимно сообщить, что преступник — это Рэй Артур, полицейский, ведущий это дело. С подобными проделками твой отец быстро справлялся, но были другие наводки, от которых не отмахнуться. Фермер, разводящий овец и быков в долине Белвуар; университетский ученый; газетный агент в Арнольде; обозреватель погоды на местного телевидении; детский врач из городской больницы. На них ушли сотни часов: проверка перемещений указанного лица, предшествующие нарушения, алиби, происхождение, связь — которая никак не подтвердилась — с семьей Скэнлон. Набросок, который я сделал по воспоминаниям Мэгги Мортенсен, не только не продвинул следствие, а задержал его на несколько недель. Недель, в течение которых газеты снова и снова печатали лицо мужчины, виденного с девочкой, каждый новый звонок вел к десятку тупиков, втягивая все больше людей и ресурсов. Недели, в течение которых газ подозрительности без цвета и без запаха, более тяжелый, чем воздух, спустился над городом и стал душить его улицы. Недели, в течение которых девочки и мальчики на велосипедах чувствовали себя в опасности, опустели парки, перестали развозить ежедневные газеты, пробежки отошли в прошлое. Недели, в течение которых родители заталкивали детей в машины, а те, у кого нет транспорта, объединялись и группами отвозили детей в школу, шарахаясь от каждого прохожего незнакомца. «Ивнинг пост», которая сначала всячески помогала, перешла на критический тон, жестоко критикуя в передовицах полицию вообще, твоего отца в частности, за их неумение найти того, кто повинен в столь гнусном преступлении. Стали поговаривать о создании комитетов бдительности, родительских патрулей. По крайней мере одному мужчине разбили челюсть за то, что он стоял около качелей. Люди говорили, что кто бы ни была эта девочка — фамилию ее так и не обнародовали, — она жила как во сне. Все еще помнили о Брэйди и Хиндли. А ей повезло, что ее не нашли в канале, или в канаве, или под двумя футами дерна на каком-нибудь поле. Это давление измотало твоего отца, съело его энергию и веру в себя. Совещания с главным констеблем следовали одно за другим, главному инспектору-детективу поручили наблюдать за ходом следствия, поговаривали о кризисе в отделе происшествий, количество карточек в картотеке выросло до невероятия.

Я бросаю взгляд на твоего отца. И только тут замечаю — слишком я был занят собственными заботами. Среди всей этой кутерьмы он взял свободный день и выглядел куда более отдохнувшим, больше похожим на самого себя, — таким я не видел его уже какое-то время. Я приподнимаюсь, опершись на локоть.

— Тебе кто-то звонил?

— Не тот, кто видел твой набросок. — И невесело рассмеялся. — Звонки по твоему наброску — лишняя трата времени.

— Появился новый свидетель?

— Нет. — Он перекатился на бок. — Ты знаешь этот бордель на Дороге Рэдклиффа?

Я отрицательно качаю головой, ничего не понимая.

— Девочки там изображают школьниц. Форма, бритое срамное место, волосы в хвостиках. Тамошняя мадам — моя приятельница. Она мне позвонила несколько дней назад — решила: надо мне знать, что в городе появился новый мужчина. Любит брать девочек через зад.

Он произнес это подчеркнуто небрежно. Передо мной внезапно предстал мир, в котором он действует, совершает сделки, встречается со своими контактами среди проституток и мелких преступников. Я отвожу от него взгляд. Изабелла и Шейла поймали тебя и Джесси, взяли ситуацию в свои руки. Мамы и дочки шагают рядом, рука в руку. Я наблюдаю, как Шейла помогает тебе ступить в кристально чистую воду, Изабелла поступает так же с Джесси.

— Фамилия Хантер, Винсент. Я поставил его на проверку — он взят на поруки из Рабочей колонии, сидел там за непристойное поведение. В южном Йорке есть группа его крови в досье, составленном за непристойное нападение на малолетку два-три года назад, — она соответствует пятну на штанишках девочки Скэнлон. Это и есть преступник, Диклен. Я уверен.

Я медленно качаю головой.

— Фантастическая новость.

— Так оно и было бы, если бы не эта служащая из строительного общества. Хантер вовсе не похож на тот набросок, который ты сделал.

— Неужели ты не можешь об этом не думать? Я же говорил тебе: она хорошо не рассмотрела его.

— Слишком поздно. В тот день, когда мы опубликовали лицо, мы сами себя заперли.

— А что, если устроить смотр? Если она укажет именно на него из всей цепочки?

— Мы рискнем это сделать. Но если она и это профукает…

Я отвлекся. И уже не вижу детей. Обнаруживаю твою маму и Изабеллу — они стоят немного в стороне от лестницы. Лицом друг к другу и, усиленно жестикулируя, обе говорят одновременно. Я вижу, как Изабелла разрезает рукой воздух.

— Конечно, было бы лучше произвести это с Мэри Скэнлон, но психолог говорит, что она не способна такое выдержать.

Изабелла идет к нам, Шейла следует за ней немного позади. Я понятия не имею, о чем они могли так спорить. Твой отец смотрит на меня, прищурясь, хотя солнце за его спиной.

— Ты в порядке, Диклен?

Я киваю:

— Угу, извини. Это здорово, Рэй, просто замечательно.

Расстанься с Четсуортом. Не оглядывайся на его тщательно подстриженные лужайки, его парадные залы и потайные проходы, в которых на протяжении веков было столько интриг. Романы, предательства, политические убийства — жизни, уничтоженные действиями тех, на кого не распространяется закон. Тебе надо проехать несколько миль до Рюли. Там родился твой отец.

Шагая по дорожкам, огражденным с обеих сторон живыми изгородями, предоставь телу вести тебя, вспоминать, направлять. Предоставь мыслям плыть по следу, оставшемуся в небесных просторах, не ограниченных ни пространством, ни временем. Отдохни в маленькой темной комнатке где-нибудь в тогдашнем Ноттингеме. Ты не одна — я призраком сопровождаю тебя. С нами есть и еще кто-то — мужчина и женщина, которые смотрят сквозь зеркало двойного вида, заполняющее большую часть одной стены.

Комната за зеркалом выглядит уютно, приветливо. Стены оклеены обоями, она обставлена как обычная гостиная, с ковром и шкафом, полным игрушек. В углу стоит кофейный столик, заставленный остатками завтрака, — бумажные стаканчики, кувшин с апельсиновым соком на дне, несколько недоеденных сандвичей с обрезанной корочкой. Перед диваном стоит кукольный домик, дверцы его открыты, и видна внутренность семейного дома.

Девочка и женщина играют на полу. Время от времени мы видим, как шевелятся их губы, в какой-то момент женщина смеется. Но хотя мы сверхчеловеки, хотя мы неподвластны физическим законам, мы не слышим ни звука. У наших компаньонов в смотровой комнате на ушах большие наушники. Только они могут быть свидетелями. Мы же должны полагаться на свои четыре чувства.

Приглядись к игре. Довольно быстро ты заметишь, что женщина, которую ты должна знать, психолог по имени Габриэлла Синклер, не участвует в игре. Ее роль, насколько можно судить, состоит в том, чтобы подталкивать, подсказывать, советовать. А куклами манипулирует, по-настоящему играет девятилетняя девочка по имени Мэри Скэнлон.

Какой она тебе кажется? Понаблюдай за ней. Она держится открыто, всецело поглощена матерчатыми куклами, которые она передвигает руками, вводит в дом и выводит из него, кормит пластиковой едой, укладывает в кровать, поднимает из кровати, проводит по ковру, меняет местами, сближает их лица, заставляет вспрыгивать, ложиться. Возможно, твоя дочка уже выросла из этого возраста и ты не наблюдаешь, как она погружается в придуманный мир. Мэри Скэнлон, как всякий ребенок, всецело поглощена затеянной ею игрой. Не всегда так было. Две недели назад, во время первого посещения игровой комнаты, она четыре часа сидела, застыв, обхватив руками подтянутые к груди колени. То, что ты видишь, — результат терпения и упорства, создание атмосферы доверия, процесс, который вот-вот принесет первые плоды.

Понаблюдай подольше. У Мэри в одной руке девочка в школьной форме, в другой — мужчина в костюме и галстуке. У обоих соломенного цвета проволока вместо волос, их голубые глаза и застывшие на красных губах улыбки вышиты на бледно-розовой материи, которая изображает их кожу. По правде говоря, они довольно примитивны, кустарного производства, таких ты не встретишь среди игрушек, которые продают в магазинах. А Мэри кажется счастливой — просто удивительно, на какие уступки идет воображение. Она кружит кукол, они отскакивают друг от друга, бегают туда-сюда, словно в погоне за поцелуем. И так без конца. Тебе становится скучно, ты уже не в состоянии понять смысл в этом сложном танце, который разворачивается перед тобой. Снова и снова, кружат и кружат. Затем — похоже, по прихоти — Мэри кладет куклу-мужчину на пол. Ты прищуриваешься, не зная, имеет ли это значение, или просто конец игры. Мэри начинает раздевать девочку, стягивая зеленую форму через ее голову. Юбка, курточка, блузка — все снято.

Слушай — я именно это имел в виду. Ты чувствуешь? Как меняется дыхание, в воздухе появился запах пота. Мужчина и женщина с громоздкими наушниками наблюдают за этим, — их реакция говорит тебе, что это важно. Ты бросаешь на них взгляд, видишь, как напряженно они смотрят в зеркало двойного вида. Ты снова смотришь на Мэри и голую куклу с розовой матерчатой кожей. На девочку в ее руке, на матерчатую статую. В лишенном волос треугольнике между ее ног кто-то старательно вышил женский половой орган.

Габриэлла Синклер застыла. Потом губы ее зашевелились. Мэри кладет куклу-школьницу на бок, берет мужчину. Его одежда снимается так же легко: отдирается полоска липкой ленты на спине — тебе кажется, что ты слышишь треск, — затем она снимает костюм, рубашку, галстук. Его тело тоже все розовое, но взгляд привлекает промежуток между ног. А оттуда торчит матерчатая сосиска, окруженная неряшливой массой черных ниток.

Кто эти мужчина и женщина, что смотрят сквозь зеркало двойного вида? Я прощу тебя, если ты решишь, что это должно быть — Илена и Гарри Скэнлоны. Их дочь была обесчещена. День за днем она приходит в игровую комнату, где Габриэлла Синклер пытается заставить ее раскрыть события того дня. Она заслуживает их поддержки, их участия. Казалось, нет предела их желанию узнать правду. Но они занятые люди, эти Скэнлоны. У отца Мэри нескончаемая череда дел в судах. А ее матери пришлось отменить четыре выступления и прилететь в Англию, чтобы найти замену сбежавшей горничной. Общепризнанно, что у Илены Скэнлон поистине ангельский голос. Мир оперы у ее ног. Тем не менее немало восходящих сопрано стремятся занять ее место. Среди людей ее профессии тебя помнят лишь по последней спетой тобою арии.

Матерчатая кукла лежит лицом вниз на полу. Она так устроена, что ноги у нее все время раскинуты. Мэри несколько раз кладет руку матерчатого мужчины на ягодицы куклы. Губы Габриэллы Синклер почти незаметно шевелятся. Мэри застывает. Ты чувствуешь, как бьется пульс у твоих компаньонов по наблюдению — в шее, в запястьях, внизу живота. А Мэри приподнимает матерчатого мужчину, придает ему другую позу, кладет его сосиску между ягодицами матерчатой девочки, рядом с узелком вышивки, отмечающим анальное отверстие.

Мужчина возле нас поворачивается к своей спутнице, похлопывает ее по плечу. Она снимает наушники, поправляет волосы. Голос его звучит неестественно громко:

— Отправляйся прямиком к Рэю.

Следствие

— Теперь я вызываю Зоэ Джейн Артур.

(Она занимает место свидетеля.)

— Мисс Артур, до перерыва вы дали показания исключительно по опознанию тела вашего отца. Теперь я должен задать вам ряд вопросов, касающихся обстоятельств, окружающих его смерть. Прежде чем начать, хочу заверить вас, что данный суд всячески сочувствует вам в вашей потере. Если в какой-то момент вы захотите получить маленькую передышку, суд охотно вам это разрешит.

— Благодарю вас, я уверена, что все будет в порядке.

— Могу я прежде всего спросить вас: отношения между родителями и детьми бывают разные. Вы считаете, что были близки с отцом?

— Да, чрезвычайно. Ведь он с шести лет воспитывал меня один.

— Когда ваша мать ушла из дому?

— Да.

— Могли бы вы сказать, что он был склонен к депрессии, мрачному настроению?

— Ничуть. Как раз наоборот. Я думаю ему было нелегко. Ведь он все время работал, а кроме того, каким-то образом сумел создать для меня пристойную семейную жизнь. Так продолжалось многие годы. Я не помню, чтобы он когда-либо жаловался. Вспоминаю лишь, что пару раз он давал волю раздражению. А так всегда был счастлив.

— А последнее время, в месяцы, предшествовавшие его смерти, заметили вы в нем какие-либо изменения?

— Нет. Я слышала, как тут говорили, что он хотел убить себя, что он был в депрессии, но у меня такое впечатление, что говорили о ком-то другом. Бывали у него минуты спада — они у всех бывают, но он всегда возвращался в прежнее состояние. Он действительно любил жизнь.

— А вы знали, что он посещал врача? Что он прописал ему антидепрессанты?

— Нет, конечно, нет. Если бы я думала, что он болен… Он казался мне в хорошей форме.

— Вы слышали показания, что ваш отец чувствовал хроническую усталость, связанную, по словам свидетеля, с его сменной работой. Вы это замечали?

— Я думаю, это правда. Он дежурил пять ночей, затем имел два свободных дня. Он всегда выглядел крайне усталым в конце недели.

— А в день своей смерти? Он работал накануне ночью?

— Нет, в том-то и дело. У него был недельный…

— Прошу вас, не спешите.

— У него был недельный отпуск. Я не могу представить себе, чтобы он был таким уж усталым.

— А вам неизвестно, были у него какие-нибудь проблемы — например, финансовые затруднения?

— Нет, у него была хорошая пенсия плюс то, что он зарабатывал. Он никогда не нуждался.

— Ну а личные дела? Была у него какая-то связь?

— Нет, после ухода мамы он ни с кем не встречался. Всегда говорил, что нет времени.

— Вы считаете, он был одинок?

— Не знаю. Он был из тех, кто любит компанию, ему нравилось в чем-то участвовать. Не думаю, чтобы ему было хорошо жить в одиночестве. В то же время он мог бы так и не жить — все любили его, всегда был кто-то, к кому он мог пойти и пообщаться.

— А вы знаете, куда он ехал в день аварии?

— Извините, нет.

— Этот участок шоссе А-40 входил в его регулярный маршрут?

— Мне это неизвестно, нет.

— Он не говорил вам, что в тот день намеревался кого-то посетить, с кем-то встретиться или поехать по делу?

— Нет.

— И он не вел дневника?

— Нет.

— Вы ездили в его дом вскоре после его смерти?

— Да, взять его адресную книжку. Я поехала за ней — ведь надо было сообщить стольким друзьям.

— А вы не обнаружили там ничего такого, что могло бы указать, куда он поехал?

— Нет, ничего. Похоже, будто он вскочил и уехал.

— Что создало у вас такое впечатление?

— Все было как всегда. Не знаю… в уборной горел свет, он не вымыл посуду после завтрака. Такое было впечатление, точно он просто выбежал за угол. Я все ждала, что он вот-вот вернется…

………………………

— Вы бы не хотели немного передохнуть?

— Нет, я в порядке. Извините.

— А теперь я должен задать вам один вопрос. Когда вы были в доме отца, вы не обнаружили ничего вроде последней записки или какого-то сообщения?

— Если вы имеете в виду записку самоубийцы, — то нет. Мне пришлось долго искать его адресную книжку. Если бы он что-то оставил, я бы это увидела.

— Благодарю вас, мисс Артур, это все, что мне от вас было нужно. Пожалуйста, оставайтесь на месте. Я уверен, у обвинения будут к вам еще вопросы. Мистер Форшо?

(Мистер Форшо встает.)

— Мисс Артур, вы говорите, отец воспитывал вас после того, как ваша мать ушла из дому, когда вам было шесть лет.

— Правильно.

— Довольно необычно, верно, чтобы отцу, который к тому же весь день занят на работе, дали воспитывать ребенка?

— Мне это неизвестно. Во всяком случае, так было с нами.

— По всей вероятности, между ними — вашей матерью и вашим отцом — была своего рода борьба за то, с кем вы останетесь?

— Не думаю, нет. Она ведь просто упаковала чемоданы и исчезла, оставив меня с ним.

— Почему же она так поступила?

— Это вы спросите у нее.

— У нее был кто-то?

— Я, право, не знаю.

— Неужели она никогда не пыталась объясниться?

— Я видела ее в последний раз, когда мне было восемь лет. Я даже не знаю, где она теперь живет.

— Ну хорошо, у нее была депрессия, она была алкоголичкой, в каком-то другом смысле не годилась быть матерью?

— Мистер Форшо, должен сказать, я не понимаю, куда ведут ваши вопросы. Мы говорим о событиях, которые произошли в далеком прошлом. А следствие ведется об отце мисс Артур. Я не уверен, что понимаю, при чем тут недостатки матери или что-либо, связанное с ней.

— Извините, сэр. Я просто пытаюсь установить, что побудило женщину отдать своего ребенка. Мне это кажется необычным. Мне хочется узнать больше о матери и, возможно, больше о характере покойного.

— Хорошо, можете продолжать.

— Благодарю вас. Мисс Артур, как я уже говорил, известна ли вам причина, по которой вашу мать могли счесть недостойной воспитывать вас?

— Нет, но я ведь ее не очень хорошо знала.

— А ваш отец? Наверняка он в какой-то момент говорил вам, почему так получилось?

— Он всегда говорил, что моя мать не любила Лондон. У него была работа, а она, мне кажется, так никогда здесь и не освоилась. Они переехали из Ноттингема, когда мне было три года, и мама оставила там свою семью и друзей, а работа папы требовала частых и долгих отсутствий.

— И это было достаточным основанием, чтобы бросить вас?

— Я не знаю, «достаточным основанием» или нет, но так она поступила.

— Хорошо, поставим на этом точку. Мисс Артур, переходя к событиям недавнего времени, когда в последний раз вы видели вашего отца до его смерти?

— Две-три недели назад.

— Две-три недели. Так три, четыре, пять или шесть?

— Я не уверена. Никогда не думала, что надо считать.

— Я вам это и не предлагаю. Просто подвожу вас к тому, что, как вы сказали суду, вы не видели в отце никаких изменений в период, предшествовавший его смерти, на самом же деле вы и не могли ничего видеть, верно?

— По крайней мере раз в неделю мы говорили по телефону.

— Значит, говорили по телефону. Понятно. Мисс Артур, а где работал ваш отец?

— Он работал охранником.

— Я не об этом вас спросил. Где он работал?

— На складе доставки в Теддиштоне, он стоял у барьера…

— Как называлась компания?

— Я не помню.

— Сколько времени он там работал?

— Несколько лет. Четыре или пять.

— Шесть. Ваш отец шесть лет работал на одну и ту же компанию, и вы не помните, как она называется?

— Это, право, не имело значения.

— А вы знаете, сколько он получал?

— Нет.

— Девять тысяч четыреста фунтов в год. Мисс Артур, а чем занимался ваш отец до того, как стал ночным сторожем?

— Он не был ночным сторожем, он был охранником.

— Чем он занимался до этого?

— Он работал в полиции.

— Какой у него был чин перед уходом на пенсию?

— Он был инспектором.

— Да, это верно. Ваш отец был инспектором, он, как вы правильно сказали, ушел с работы с хорошей пенсией, затем, используя свой тридцатилетний опыт работы в качестве полицейского офицера высокого ранга, получил место ночного охранника в автопарке центра доставки продуктов «Лондис». Я искренне удивлен. Не могли бы вы подсказать нам, какого черта ему понадобилось так напрягаться?

— Мистер Форшо, должен вам напомнить, что я требую уважительного проведения опроса в данном суде. Кроме того, я снова не понимаю, куда ведет нас подобная манера обращения, способная разве что расстроить свидетельницу.

— Приношу извинения. Я просто… Я снимаю вопрос.

— Отлично. Мисс Артур, вы способны продолжать?

— Да, благодарю вас. Я в порядке.

(Расследование продолжается.)

Глава седьмая

На Верхушке Рюлиевого Холма

На протяжении пары миль дорога круто поднимается вверх, делает резкие повороты и наконец выходит на заросшее утесником плато. С тех пор как мы выехали из Рюли, мы не видели ни одного дома, а впереди сплошное море вереска.

— Извини, — говорю я. — Опять ошиблась.

Я кручу руль — Холли очень веселится, глядя, как я махаю руками. Когда мы поворачиваем назад и едем в том направлении, откуда только что приехали, я улыбаюсь ей, говорю, что она — душенька. А она любит сидеть впереди: лучше видно, а кроме того, рядом родительница, которая дает карандаши, и солнечные очки, и мобильный телефон поиграть. Холли болтает ножками и смеется, точно езда с поворотами — это игра, устроенная для нее. Но долго так развлекать ее мне не удастся. Я признаю свое поражение и, вернувшись в поселок, решаю спросить, как надо ехать. Мне следовало сделать это в первый раз, когда я не туда поехала, — это избавило бы нас от всех трепыханий. Но мне хотелось, чтобы все прошло хорошо, чтобы я могла сказать Полу, что он нам больше не нужен.

Мы едем вниз, к Рюли. Я болтаю, у меня легко на душе, и напеваю вместе с пленкой Холли, точно все о'кей. Насколько я могу судить, я сумела ее провести. Это обычный день, она с мамой едет в машине, и их ждет что-то интересное. Папа так редко бывает с ними — в его отсутствии нет ничего необычного. Сегодня утром она что-то почувствовала, — почувствовала театр за завтраком в этом вымученном обмене короткими вежливыми фразами между Полом и мной. Теперь, когда мы с ней вдвоем, мне легче притворяться, держаться храбро ради нее. А она снова вошла в свою форму и, похоже, с восторгом ждет, что принесет ей день.

Пол сказал, что проведет утро в бассейне у минерального источника. А я уверена, что он снова залег в постель с воскресной газетой. В общем-то мне, право, все равно, чем он занят. Я забрала все необходимое для Холли и почти решила поехать отсюда прямо в Лондон, предоставив Полу добираться самому. Это возмутительно, так не поступают, но он более чем заслуживает такого отношения. Правда, я знаю, что так не поступлю, — не стоит рвать с ним. Но самая мысль о такой возможности доставляет мне удовольствие.

«Ни-ког-да не улыбайся кро-ко-ди-лу, не води с кро-ко-ди-лом дружбу…»

Напевая в такт пленке, я не перестаю снова перебирать все в уме. Необъяснимое высказывание о папе, отсутствие извинения сегодня утром, то, как я объявила, что решила все-таки поехать в Рюли, а Пол сказал, что он останется в отеле. Словно это нечто само собой разумеющееся. Я так зла на него — не только за это, а за все его поведение. С его матерью мне тоже не так легко ладить, вечно выслушивая, что я должна делать с Холли и чего не должна. Но я веду себя как послушная невестка, мило улыбаюсь и благодарю ее за совет. А она держится со мной так, точно я ничего не понимаю, точно только она знает, как воспитывать ребенка. Я несколько раз упоминала об этом Полу — просто из желания почувствовать солидарность, — а он обвинил меня в том, что я сверхчувствительна, сказал, что его мать не хочет ничего плохого, что она лишь пытается помочь.

Мы приезжаем в Рюли, и я останавливаю машину возле кабачка, а сама думаю, как придется вытаскивать Холли, как она будет сопротивляться, когда поймет, что ее засовывают обратно в машину, как выгнет спину и вытянет ноги, чтобы не дать пристегнуть себя ремнем. Я окидываю взглядом улицу с ее каменными коттеджами и рано расцветшими нарциссами, — пожилая пара сворачивает к кладбищу. Я оставляю включенной музыку, поворачиваюсь к Холли и говорю ей, перекрывая звук:

— Побудь тут, куколка. Я только узнаю, как нам дальше ехать.

И, нажав кнопку, запираю машину. У двери в кабачок я оглядываюсь и вижу, что Холли наблюдает за мной сквозь серую дымку своей солнцезащитной кошачьей маски. Я широко улыбаюсь, точно собираюсь с ней играть — «А где мама?». Она возбужденно взмахивает ручонками. Затем я исчезаю в кабачке, — может быть, кто-нибудь подскажет мне, как добраться до Верхушки Рюлиевого Холма.

— Так что же, апелляционный суд ошибся?

Это было невыносимо. Я всего третий раз приехала с Полом к папе, и они уже препираются.

— Вам не кажется, что можно было бы оставить эту тему и поговорить о чем-то другом?

Пол отмахнулся:

— Минутку, Зоэ, мне это интересно. Ведь вы именно это сказали, Рэй, верно? Что судьи апелляционного суда совершили ошибку?

— Я сказал лишь, что дыма не бывает без огня. Вы понятия не имеете об этом мире. В зале суда все сводится к играм адвокатов и юридическим закавыкам. И то, что там происходит, не имеет никакого отношения к фактически случившемуся.

— Значит, мы должны забыть о суде присяжных, о том, что человек не виновен, пока не доказано обратное? Просто пусть полиция решает?

— Ну, возможно. Сколько раз мы знали, кто что-то совершил преступление, а потом видели, как он втирал очки присяжным.

— Не хотите ли вы сказать, что эти ребята были правы, фабрикуя показания, говоря мужику, что он выплывет, если сдаст остальных?

Я не помню, какая судебная ошибка — четвертая, шестая, третья или вторая появилась в заголовках газет и разожгла их спор. Пол был в колледже председателем Объединения по изучению рукописей и с тех пор во многом сохранил свою антипатию к истеблишменту. Хоть бы тот или другой перестал спорить.

— Вы и представить себе не можете, каково это, когда знаешь, что́ произошло, и не можешь доказать. Иногда задаешься целью донести правду до присяжных.

— Не могу поверить, что слышу такое. Значит, можно и подделать показания, чтобы добиться желаемого вердикта?

— Вы бы видели, на что идут барристеры от защиты. Они ведут игру, в которой нет ничего честного.

— Боже! Простите, если я чего-то не понимаю, но что, если обвиняемый действительно не виновен?

— Такого в общем-то не может быть, верно? Никто не станет вредничать и подправлять показания, если он стопроцентно не уверен.

Пол рассмеялся — и смеялся долго, нарочито громко.

— Но вы же всерьез не намекаете… я хочу сказать, в данном случае как раз это и произошло, верно? Обвинение снято как ненадежное и необоснованное?

Папа развел руками, слабо улыбнулся.

— Как я уже сказал: игры адвокатов.

Мы уехали сразу после ленча, атмосфера была безвозвратно испорчена. Пол молча вел машину до конца пути.

— Жопа.

— Что?

— Нет, извини, Зоэ, я знаю — он твой отец, но я в жизни не слышал такого набора чепухи.

— Он тебя заводил, Пол.

Пол покачал головой, резко свернул на Верхнюю улицу.

— Он всерьез так думает — до последнего слова.

— Он не такой, я считаю, что нет более порядочного человека. Он играл с тобой, а ты проглотил все до последней капли. Это было бы забавно, если б не было так печально.

— Вот как? И ты считаешь, было бы забавно ткнуть его носом в дерьмо?

— Конечно, нет. Я же пыталась изменить тему разговора. — Я взмахнула рукой. — «Минутку, Зоэ, мне это интересно». Клянусь, он не мог поверить своему везению.

Мы продолжали ехать — Пол пристально смотрел перед собой. Через милю или две он включил радио. Легонько пробежал по волнам — загрохотали усилители. Я спустилась в кресле, положила ноги на отделение для перчаток. Помнится, я подумала тогда, что ничего у нас не получится, — слишком он угрюмый, слишком напыщенный. Мне следовало с ним порвать, никакой трагедии не было бы: мы ведь жили вместе всего шесть или семь месяцев. Но я этого не сделала. На другой день все зарубцевалось, и мы продолжали жить каждый своей жизнью — врозь и вместе. Встречи с папой всегда вызывали у него раздражение, но мать Пола тоже не вызывала у меня любви. Так что получалось равноценно.

Я сворачиваю с дороги и останавливаюсь на большой, усыпанной гравием площадке, оркестр на стерео с грохотом заканчивает свой номер, а я смотрю на серый каменный дом впереди. В нем явно живут: черепица на крыше обновлена, на подоконниках стоят вазочки, на клумбах — свежевскопанная земля. Я достаю сумку с пола возле пассажирского кресла, нахожу в ней конверт с картонной прокладкой, в котором лежит рисунок. Холли нетерпеливо пищит, тянет ручонку, чтобы я дала ей то, что держу. Я утихомириваю ее с помощью губной помады и вытаскиваю рисунок.

Я уверена, что это тот самый коттедж, входная дверь там же — в углу, образованном двумя перпендикулярно стоящими друг к другу стенами. А вот кое-что другое изменилось. Исчез травянистый склон, но это легко объяснить: слой травы сняли, чтобы добраться до гравия, на котором стоит наша машина. Выше на холме — каменный гриб, все тот же, на котором сидел Снеговик. И окна в доме иначе расположены, чем на рисунке. Да и дом, что стоит передо мной, выглядит более длинным.

Я обхожу машину, чтобы вытащить Холли. Она умудрилась снять крышку с футляра, и любопытный указательный пальчик вымазан в жирной красной помаде. Я нахожу салфетку и устраняю безобразие — пятно на щеке, но, в общем, я застала дочку вовремя. Она возмущается, что у нее отбирают интересную игрушку, но как только я вынимаю ее из креслица, успокаивается, начинает оглядываться, интересоваться, куда я ее привезла.

Я не уверена, что это тот дом. На его стене нет названия, нет таблички со словами: «Коттедж на Верхушке Холма». Посадив к себе на бедро Холли, я стучу в дверь. Меня устроит просто подтверждение — я ничем не обеспокою обитателей. Но в доме царит тишина. И я внезапно осознаю, что нет других машин. Я уверена, что это тот дом. Хотя убедить себя в этом не могу. Но мне почему-то важно знать наверняка.

В пятидесяти ярдах вверх по холму пара каменных колонн образует въезд на большую ферму. Мы медленно продвигаемся — Холли решила, что сейчас самое время попрактиковаться в ходьбе. Я иду за ней, слегка нагнувшись, поддерживая ее под вытянутые ручки, принимая на себя ее вес в то время, как она перебирает ножками. Когда мы наконец добираемся до входа на большой двор, спина у меня уже разламывается. Холли останавливается, заинтересовавшись каким-то растением, выросшим между каменных плит. Я сгибаюсь вдвое, поддерживая ее под грудку, и тут слышу голос:

— Могу вам помочь?

В открытой двери стоит женщина. Сгорбленная, древняя старушка в переднике. Руки у нее в муке.

— Да, извините. Я пыталась найти ферму на Верхушке Холма.

— Это она и есть. А что вам угодно?

— Ничего. Так, причуда… Мой отец родился тут в коттедже. Мы приехали в эти места, и я подумала… Мне захотелось увидеть дом.

Она подходит к нам — на подбородке редкие седые волосинки, потрескавшаяся тусклая кожа.

— Ну, ферма — вот она, а коттедж будет ниже по холму. Как отца фамилия-то?

— Артур. Папу звали Рэй, его родители — Кейт и Филип.

— Артур? Ну-ка, ну-ка. — Она задумывается, качает головой: — Нет, не помню никаких Артуров.

— Это ведь было давно: он родился во время войны.

— Ну, в то время там жили Мэддоксы, это точно. Их сыновья — оба — уехали и больше не вернулись. По-моему, в коттедже никаких Артуров не было — во всяком случае, за мою жизнь.

Она трет руки, будто моет их, обвивая пальцами пальцы. Я поднимаю с земли Холли, прижимаю ее к груди.

— Но это ведь Верхушка Рюлиевого Холма и тут есть коттедж, перед которым есть гравийная площадка?

— Да. Только там были Мэддоксы. Они прожили там лет двадцать, потом Виккерсы — эти, кстати, жили там не так долго…

— Что ж, спасибо. Извините, что потревожила вас. Мы пойдем назад, вниз.

Она меня не слышала, продолжая перечислять фамилии. С губы ее свисает струйка слюны. Я пошла прочь.

— Спасибо, — повторила я уже громче.

Она смотрит на меня, на Холли, глаза ее сужаются:

— Нет, извините, милая, по-моему, тут никогда не было никаких Артуров.

Удовольствуемся этим. Придется удовольствоваться. Насколько я понимаю, эта женщина не в себе, она, наверное, говорила про Первую, а не про Вторую мировую войну. Я сижу на ступеньках, ведущих к коттеджу, держа на коленях Холли и глядя поверх крыши «пежо» на картину, расстилающуюся внизу. По обеим сторонам зеленых пастбищ в долине высятся срубленные деревья, по серой ленте дороги едет пара машин, похожих на спичечные коробки. А мы надо всем этим, оторванные от реального мира. Мне думается, такое место можно хранить в сердце. Сегодня на небе снова солнце, хоть оно и слабо светит сквозь рваные облака. Здесь, наверху, ветер мог бы дуть вовсю, однако штиль, царит спокойствие. Полнейший мир — лишь иногда вдруг запоет птица. Ну и конечно, страшно скучно Холли — слишком она мала, чтобы любоваться видом. Она пытается слезть с моих колен, жаждет идти дальше. А мне еще не хочется ставить на этом точку, я пытаюсь что-то почувствовать, какое-то единение с папой, с фотографией, которую он держал у себя на камине. Пытаюсь найти что-то, чтобы заинтересовать Холли, надеясь пробыть здесь достаточно долго, чтобы понять все значение этого места.

Я указываю на белые пятнышки на противоположном склоне:

— Смотри, душенька, овечки!

Холли перестает вырываться, неожиданно замирает, очевидно, пытаясь сопоставить то, что видит, с образом, сложившимся в ее мозгу на основе книжек, виденных дома. В эту минуту покоя, пока она перестает двигаться, а я тщетно пытаюсь найти что-то, чтобы ей показать, мне приходит в голову, что, будь здесь Пол, я бы попросила его сфотографировать нас. Холли была бы занята, наблюдая за тем, как папа скрывается за камерой, и ожидая, когда он снова появится с улыбкой и возгласом: «Бу-у-у!» А я вдруг осознаю, что никогда не задавалась вопросом: если папа и мама оба на фотографии, кто же запечатлел их на этом снимке, рисунок с которого лежит у меня в сумке?

Диклен

Ты проезжаешь по сердцевине поселка Рюли с его очарованием старины, развлечениями для туристов, приезжающих летом, с коттеджами, которые сдают на уик-энд, с зарытыми в землю телефонными проводами, связывающими людей с покинутыми конторами. За кабачком сворачиваешь направо, проезжаешь мимо кладбища, где триста четырнадцать поименованных могил, поднимаешься по склону на холм, к коттеджу, где родился твой отец. Ты движешься, как машина, как автомат, — мыслями ты далеко, воздушный след протянулся над землей и временем к затемненной проекционной где-то в тогдашнем Ноттингеме. С каждой минутой твое тело, заключенное в стальную раковину машины, продвигается еще на четверть мили к месту твоего назначения. Но мысли твои нацелены на одну точку в пространстве. В результате получается диковинное, эйнштейновское искажение времени. В мгновение ока пролетают целые дни.

Ты все еще тут — смотришь сквозь зеркало двойного вида на Мэри Скэнлон, которая продолжает играть. Но ты лишь одна в своей виртуальной атмосфере. Я уже давно срастился с тем, каким был тридцать лет назад. Я молод, снова начал преуспевать в своем искусстве, у меня есть компаньон и прелестная дочь. Могу даже сказать, что я по-прежнему иду по намеченному пути. Пути куда? Да, верно. Все надежды и мечты, то, что в конечном счете никогда не сбылось. То, что расслоилось, и рассыпалось, и вбито ветром в землю.

Посмотри на меня. На моем бедре балансирует чертежная доска, на которой лежит альбом художника. Это далеко не идеальная ситуация, но если спросить, никто из нас не хотел бы в ней оказаться. Несмотря на толстые наушники, ты узнаешь меня в профиль — я тот, кто вошел тогда в «Таверну» в свитере и джинсах и в парусиновых туфлях без носков. Сейчас я другой. Я сосредоточен, я работаю, я рисую лицо. Это последнее лицо, какое я нарисую для судебных властей, и оно потребует нескольких дней работы, придется начинать снова и снова, прежде чем получится как надо.

Ты видишь, как движется моя угольная палочка, царапая поверхность бумаги, видишь, какие она оставляет линии, как я поспешно стираю контур ватой. Ты не можешь слышать то, что слышу я. В моих ушах звучат голоса Габриэллы Синклер и Мэри Скэнлон.

В мгновение ока промчались целые дни. Дни, когда каждый шаг Винсента Хантера прослеживался людьми, чье присутствие еще менее ощутимо, чем твое. Его видели через дорогу от молодежного клуба в Бистоне; он был сфотографирован, когда стоял, опершись на ограду в Арнолд-Парке и глядя на то, как дети кормят уток; заметили, когда он смотрел на девочек-гидов в зале «Бэртон Джойс»; в разное время он болтался у каждой начальной школы в радиусе четырех миль от гостиницы, куда его поместили, отпустив на поруки. За каждым его шагом, каждым движением наблюдали из дверных проемов призрачные фигуры на сотне различных дорог — твой отец, Пит Вэрди, Майк Кидд, Джордж Даффилд. Эти прошедшие через огонь и воду мужчины не верили, что напоролись на такую целеустремленную порочность. Каждое действие Хантера порождает спазмы тревоги, каждый его шаг словно рассчитан на провокацию: я-де — смерть, я — опасность, я — живое порождение вашего страха. Сколько они смеют ждать? То, что новый ребенок будет схвачен, лишь вопрос времени. Пожалуй, если поймать этого Хантера с поличным, удастся тотчас завести дело. А что, если он ускользнет — какое-то страшное недоразумение, поразительное недопонимание, — и еще одна измученная девчушка будет сидеть, истекая кровью, на полированном маленьком стуле. Или будет лежать бездыханным трупом на заднем дворе, в бадье, в канале!

Это уж чересчур, слишком большой риск. Твой отец видел достаточно. И вот одним морозным утром, в пять часов, он едет с Питом Вэрди арестовывать Хантера и вытаскивает его из-под одеял, накрывающих матрац в пятнах от семени на его кровати в гостинице для отпущенных на поруки. Где-то между арестом и прибытием на место задержания у него трескается ребро, он ломает палец, и появляется кровь в моче, которая становится темно-красной. Мне его не жаль, я не роняю по нему слез.

Ты моргаешь. Злополучная Мэгги Мортенсен выбирает мужчину, любого мужчину из выстроенных для просмотра. Он владелец угловой лавки на бульваре Замка, выполняет свой гражданский долг, помогая полиции в их поисках мужчины с ребенком. На следующий день полиция освобождает Винсента Хантера на поруки. Выходит он не один. С ним твой отец, ангел в штатском, следующий за ним на расстоянии ста ярдов, а он входит и выходит из лавок только для взрослых и борделей. Однако теперь он и близко не подходит к школе, парки — анафема для него, и при виде ребенка, идущего навстречу, он переходит на другую сторону улицы.

Мэри Скэнлон держит в руке тряпичную куклу — мужчину с голубыми глазами, с розовой бумажной сосиской, торчащей между ног. Я слышу, как Габриэлла Синклер задает все тот же вопрос, который она, тщательно соблюдая интервалы, спрашивала в течение двух дней. Какого цвета волосы у тряпичного мужчины? Желтые, как всякому дураку ясно. В душераздирающей тишине я снова отрываю взгляд от моего блокнота и смотрю в зеркало двойного вида на Мэри Скэнлон, которая, раздвинув ноги, присела на корточках на ковре перед кукольным домиком, а попка ее находится в нескольких дюймах над полом. «Мэри Скэнлон, Мэри Скэнлон, она присела без трусов». Я никогда не думал, что это сработает — она ведь не сказала ни слова про то, что произошло в тот день. А Габриэлла Синклер утверждает, что мы продвинемся, она неоднократно говорила твоему отцу, что это — единственный способ. Показать девочке полдюжины фотографий, на одной из которых будет лицо Винсента Хантера, значит травмировать ее без надежды привести в норму.

— Коричневые.

Я смотрю на девочку, от одного произнесенного ею слова у меня все внутренности словно проваливаются в бездну. И приходит непрошеное видение: эта курносая девочка стоит, нагнув свое угловатое тельце, завесив волосами лицо, с голой попкой, которую сжимает могучими руками мужчина с коричневыми волосами, без лица. Мой пульс заработал быстрее. Мой безрассудный позорный член зашевелился под чертежной доской.

А Габриэлла Синклер спокойна, как все врачи.

— Темно-коричневые, как шоколад, или светло-коричневые, как хлеб?

Мэри крутит тряпичного мужчину в руках, не поднимает взгляда.

— Коричневые, как у вас.

Каштановые волосы Габриэллы Синклер подстрижены до плеч.

— Волосы у него длиннее или короче?

— Не знаю.

— Постарайся припомнить, Мэри. Я знаю, тебе больно, но постарайся припомнить.

— Нет! Не хочу.

Тупик. Ты моргаешь. Девочка потеряла маму на Рыночной площади. Она стоит, растерянная, среди кипящей толпы. Начинает плакать. Налоговый инспектор Городского совета, направляющийся домой раньше обычного, останавливается и спрашивает, в чем дело. Она говорит со всхлипами, и он понимает, в чем проблема. Он берет девочку за руку, ведет назад, в здание Городского совета, где за ней присмотрят и она будет в тепле и безопасности, пока будут пытаться найти ответственного за нее взрослого. Мужчина тащит плачущего ребенка за руку. У него черные, как уголь, волосы, он совсем не похож на образ, который сложился у меня как художника. Собирается толпа. Происходит обмен мнениями. Граждане задерживают мужчину. Ему еще повезло, что он вырвался с разбитой губой и ноющей мошонкой.

— Покороче.

— Волосы покрывали ему уши?

— Уши у него торчали.

— У тряпичного мужчины торчат, Мэри. А как насчет того?

— У того тоже торчали.

— А как насчет пробора — был у него пробор?

— Не знаю.

— О'кей, Мэри, ты действительно хорошо потрудилась, на сегодня хватит.

И мой угольный карандаш задвигался, зацарапал, покрывая тенями белизну бумаги.

Ты снова моргаешь. Учителя-мужчину в начальной школе отстранили от преподавания с выплатой жалованья — он повинен в том, что обнял девочку во втором младшем классе, у которой умер кролик. В городских публичных банях появились объявления о женских днях, чтобы матери могли привести своих детей поплавать в покое и безопасности. Техникам в фотолабораториях начальство приказывает тщательно следить даже за намеком на детскую наготу.

— Расскажи мне про его глаза, Мэри. У тряпичного мужчины — глаза голубые, голубые, как небо летом. А какие глаза были у мужчины?

— Зеленые.

— Зеленые, как трава, или зеленые, как стены?

— Зеленые, как ее школьная форма.

— Форма у тряпичной девочки — серая.

— Зеленые, как моя школьная форма.

Ты снова моргаешь. «Ивнинг пост» выходит из печати, в передовицах требуют положить конец террору: мистер Артур, ради Бога, найдите нам мужчину с ребенком. Это невероятной тяжестью ложится на плечи твоего отца, пригибает его к земле, так что в конце концов он может передвигаться лишь на коленях.

Таким я вижу его: невероятно медленная походка, мучительно передвигает ноги, махая руками, качая плечами на ходу, брюки обтрепаны, туфли сношены постоянным хождением по каменным тротуарам. Кожа у него на коленях содрана в кровь. Я представляю себе Винсента Хантера, бледного, прямые каштановые волосы стянуты сзади в миниатюрный хвостик, как он выходит из борделя на Дороге Рэдклиффа, заведения, специализирующегося на девицах в гимнастических костюмах, с бритыми лобками, — девицах, которые примут тебя и через зад. На дворе ночь, слишком темно для снимков. Хантер спешит прочь, упрятав голову в поднятые плечи. В эту минуту некто с ампутированными ногами, похожий на карлика, покидает безопасность подъездной дороги на противоположной стороне улицы: твой отец бредет за ним в оранжевом уличном свете.

— Глаза у тряпичного мужчины большие, верно? Смотри, какие большие. А у мужчины глаза были такие же большие или меньше?

— Не знаю.

— Постарайся вспомнить, Мэри.

— Меньше.

— Близко посаженные или раздвинутые?

— Я не знаю, не знаю, не знаю.

— О'кей, о'кей, хорошо, ты хорошая девочка, действительно хорошая. Не хочешь сока?

Угольный карандаш отчаянно царапает по стопятидесятиграммовой бумаге. Рука у меня вспотела. Я снова возбудился.

Моргни. Все это чистая выдумка. Гнилая сказка. Мужчина шагает по Дороге Рэдклиффа. Он проходит мимо Винсента Хантера — их плечи в футе друг от друга. Волосы у мужчины густые — это по крайней мере ясно. Не будь искусственного света от уличных фонарей, было бы так же ясно, что они каштановые. Твой отец медлит, на секунду кажется, что на него напала нерешительность, затем он подчиняется инстинктам, благодаря которым он и стал тем, кто он есть. Проходит ли он мимо, шаркая, отвернув голову, продолжая мучительное преследование мужчины, против которого все родители предупреждают своих детей? Или он поворачивается на коленях, оставляя кровавые следы на камнях тротуара, и возвращается назад в укрытие, на обсаженную рододендронами подъездную дорогу, где он уже провел бо́льшую часть вечера, чтобы проследить, куда спешит этот другой мужчина? Или, может быть, он уже знает? Не видел ли он этого человека бесчисленное число раз прежде? Ответ может дать лишь Рэй Артур. А Рэй Артур мертв. Он врезался на своей машине в мост и уже не может дать никаких разъяснений.

День за днем мои уши болят от наушников и не слышат шума и полутонов внешнего мира. День за днем я цепляюсь за обрывки сведений, которые Габриэлла Синклер сумела вытянуть из глубин памяти Мэри Скэнлон. Это самое неприятное лицо, какое я когда-либо изображал, — даже бумага стала серой от того, что я тысячу раз стирал ненужные линии. Обычно я делал набросок за наброском и показывал каждый вариант жертве или свидетелю, наблюдая их реакцию, собирая их замечания, прежде чем начать снова. На этот раз все иначе. Я никогда не стану показывать мой набросок информатору, девятилетней девочке, которая понятия не имеет, что я стою тут, за зеркалом двойного вида, и слушаю каждое ее слово, как жалкий соглядатай.

Когда лицо окончено, когда все детали выписаны, учтены, включены, появился некий характер. Как бы мне хотелось, чтобы девочка посмотрела на него, я стоял бы по другую сторону зеркала и наблюдал за ее кожей, глазами, дыханием, проявлениями страха, которые подсказали бы мне, что я схватил схожесть скорее правильно, чем наоборот. Но Габриэлла Синклер решительно против. Мы вытаскиваем из девочки все, что можем, используем это как хотим, но она не должна этого видеть.

Джордж Даффилд сказал мне, что твоего отца не видели бо́льшую часть недели. Департамент считает, что он провел все свое время на улицах, следя за Винсентом Хантером. Я сую мой альбом под мышку и, повернувшись, собираюсь покинуть кабинет.

— Диклен, — окликает меня Даффилд.

Я оборачиваюсь и вижу, что он поднялся и стоит за своим большущим столом. Пальцы его крутят карандаш.

— У вас все в порядке? Между тобой и… как же ее зовут?

— Изабелла.

В мыслях всплывает то, как мы без конца избегаем друг друга, какая враждебная тишина царит в комнате после того, как Джесси ложится в постель.

— Да, все отлично. А что?

— Просто так спросил. Рад слышать. Это дело тяжелым грузом легло на всех нас.

Я киваю.

— Не думаю, чтобы ты последнее время проводил много времени дома.

— Нет.

Он смеется:

— Моя жена грозит разводом.

Я улыбаюсь. Странно, что Даффилд делится со мной интимными делами, на миг забыв свою обычную отстраненность суперинтенданта.

— Ну, — говорю я, — надеюсь, она на это не пойдет.

Он поводит рукой.

— Мне приходится знать многое из того, что тут творится, Диклен, всякого рода вещи, такое, о чем люди и не подозревают, что я знаю. — Он умолкает, словно обдумывая то, что сказал. — Вашу работу высоко ценят. Не только я, но все.

— Спасибо.

Я выхожу из его кабинета, затворяю за собой дверь. Спустившись с лестницы, шагаю по коридору к прилавку, за которым сидит офицер, хранящий улики, и в последний раз смотрю на сделанный мной набросок, на пустые глаза и бесстрастное выражение лица. Затем я делаю еще несколько шагов и вручаю человека с ребенком для хранения силам закона и порядка.

Я получил хорошие деньги за пять дней работы на полицию, но был счастлив вернуться к собственному творчеству. Я заперся в студии и весь следующий день провел, пытаясь включиться в свою работу. Я погрузился в нее, забыв обо всем окружающем, когда в конце дня в дверь просунулась голова Изабеллы.

— Это Рэй.

Я положил кисть на мольберт, спустился на кухню и, к своему удивлению, обнаружил, что там пусто. В гостиной Изабелла сидела с Джесси, помогая ей кормить куклу.

— Где же он?

Изабелла поднимает на меня глаза:

— На телефоне.

Я не мог припомнить, когда твой отец не приходил бы сам, — он никогда не упускал возможности выпить кружечку чая и курнуть, выбравшись из горнила криминальной полиции. Он называл это «прогулом», хотя не избавлялся от работы — она всегда ждала его. Телефонная трубка лежала на столике в коридоре. Я взял ее. В глубине слышался разговор.

— Рэй?

— Подожди минутку, хорошо? — Голос твоего отца звучал издалека. Затем он громко произнес мне в ухо: — Как ты там, Диклен?

— Отлично. У тебя все в порядке?

— Угу, хорошо. Слушай, что ты делаешь завтра?

— В общем, ничего. Собирался тут поработать. А что?

— Не хочешь выехать на природу? Я подумал свозить Шейлу и Зоэ в Рюли, выбраться на день из Ноттингема.

— Угу, с удовольствием.

— Если все в порядке, мы могли бы устроить пикник, а то и позавтракать в кабачке.

— Это будет здорово. Дела идут хорошо?

— Вроде бы.

Пауза. Мне непонятен этот разговор.

— Ты видел рисунок? Я сдал его вчера в отдел вещественных доказательств. Тебя не было — я пытался тебя найти.

— Угу, я глянул на него сегодня утром. Хорошая работа, Диклен, в самом деле хорошая. Так я заеду за тобой в одиннадцать, хорошо?

— Одиннадцать устраивает. В таком случае до встречи.

— Да, до встречи.

Я иду в гостиную, где играют мама с дочкой. И несколько секунд наблюдаю за никчемушным путешествием, которое совершает ложка от пустой мисочки к неподвижным пластмассовым губам. Изабелла либо не слышала, либо предпочитает игнорировать мое появление.

— Рэй спрашивал, не хотим ли мы поехать завтра в Рюли.

Изабелла поднимает глаза, Джесси тоже, и улыбается при виде стоящего в дверях отца.

— У нас кое-что запланировано.

— А я сказал ему, что мы поедем.

— Отлично. Вот ты и поезжай. А у нас с Джесси другие дела.

Наконец-то ты добралась. Ты останавливаешь машину, задумчиво положив руку на тормоз, немного не доехав до вершины холма. Давно пора пробежать мыслью по этому следу в небесах, который, сверкая, ускоренно приближается к тебе. Приобщившись к небесам, ты снова сможешь стать разумным существом, прочно стоящим на земле, действующим по законам природы, лишенным той особой силы, какой ты была наделена.

Не знаю, что ты обнаружишь на Верхушке Рюлиева Холма, Когда я был там последний раз, коттедж находился в плохом состоянии, стал домом для крыс и мышей и не улетающих на юг птиц. В тот день твой отец повез меня, тебя и твою маму в наше последнее совместное путешествие. Казалось, он не удивился, когда, приехав за мной, увидел, что ни Изабеллы, ни Джесси нет. А ты, если ты и огорчилась из-за отсутствия юного товарища детских игр, то никак этого не показала. Для тебя, ребенка, постоянство было неведомой категорией.

Мы выехали из Ноттингема по шоссе А-610, петляя по дороге, по которой мы уже ездили полдесятка раз. Я сидел рядом с твоим отцом; ты и твоя мама сидели сзади. Мы, взрослые, почти не говорили, а ты комментировала все, что мелькало за окном. Это был отличный день поздней осени, почти бабье лето, и твоя мама захватила с собой корзину с едой. Мы миновали кабачок, церковь, кладбище, — «вэрайент» тяжело поднимался в гору, этакая вытянутая голубая коробка среди зелени и ржавых красок дербиширских холмов. Наконец мы приехали туда, где ты сейчас находишься. Выйди из машины, разомни ноги, потрать минуту на то, чтобы полюбоваться видом этой земли, которую так обожал твой отец. Когда ты будешь совсем готова, сядь на травянистый склон перед коттеджем, где-то возле того места, где все мы сидели тридцать лет тому назад, и вслушайся в шум ветра в ясенях, вязах и дубах, которые росли на этом склоне прежде, чем кто-либо из нас пришел в этот мир.

Твой отец качает тебя на коленях. Твоя мама сидит в сторонке. Твой вечный спутник — белый кролик — покоится на каменном сиденье. Я смотрю на вас всех — какая счастливая семья. И вспоминаю, когда мы приезжали сюда в последний раз — тот день, когда с нами были Изабелла и Джесси. Тот день, когда мы обсуждали долго и упорно сравнительные достоинства камеры и глаза художника. Я сделал набросок вас троих карандашом на бумаге, вырванной из блокнота твоего отца, — вы сидели почти так же, как сидите сейчас. В тот день Изабелла сфотографировала вас аппаратом твоего отца «Кодак инстаматик».

Следствие

— А теперь, мисс Артур, я бы обратился к проблеме наследства вашего отца. Он, конечно, поименовал вас в своем завещании?

— Да.

— Скажите нам, пожалуйста, сколько вы получите после его смерти?

(Мистер Джонсон встает.)

— Возражаю.

— Мистер Форшо, я надеюсь, мне не нужно снова вам напоминать.

— Приношу свои извинения. Я могу перефразировать вопрос. Мисс Артур, знаете ли вы о каких-то обстоятельствах, которые могли оказать существенное влияние на размеры наследства вашего отца?

— Значительную часть его составляет дом. Я понятия не имею, за какую сумму он может быть продан.

— У меня на уме в большей мере страховка, которая была у вашего отца в момент смерти. Вы знаете, конечно, что суммы страховки меняются в зависимости от некоторых условий?

— Да.

— И что одним из таких условий является преднамеренное нанесение себе увечий?

— Мой отец не убивал себя.

— Я не об этом вас спрашиваю. Знаете ли вы о таком условии?

— Да, знаю.

— Благодарю вас. А теперь, мисс Артур, вы ведь присутствовали при показаниях Гордона Финдлея в ходе данного заседания?

— Да.

— Мистер Финдлей лучше известен вам, как дядя Боб?

— Когда я была моложе, так оно и было.

— Потому что он и его жена помогали присматривать за вами в тех частых случаях, когда вашего отца не было дома?

— Да.

— Значит, мистер Финдлей был близким другом семьи?

— Был.

— Можете вы объяснить, что́ он имел в виду, говоря о проблемах, существовавших в вашей семье?

(Мистер Джонсон встает.)

— Никаких доказательств этого в деле нет.

— Мистер Форшо?

— Хорошо. Пожалуй, я могу задать вам прямой вопрос. Были ли какие-либо проблемы у вас с вашим отцом или вообще в семье?

— Нет.

— Вообще никаких?

— Нет.

— Но вы не часто видели его. Вы жили приблизительно в пяти милях друг от друга и в последний раз видели его за шесть недель до его смерти?

— Я любила отца. Вы не имеете права что-то искажать, чтобы это звучало так, как вам хочется.

— В мои намерения не входит что-либо искажать. Сколько раз вы видели отца в этом году, например?

(Мистер Джонсон встает.)

— Представитель обвинения травит свидетеля.

— Мистер Форшо?

— Я лишь пытаюсь, сэр, установить основу отношений, существовавших между свидетельницей и покойным.

— Для чего?

— Мисс Артур, как мы слышали, упорно утверждает, что ее отец не мог совершить самоубийство. Я бы считал важным, взвешивая такие показания, подумать об основаниях для подобного вывода.

— Хорошо, можете продолжать.

— Благодарю вас. Мисс Артур! Так сколько раз вы видели своего отца в этом году?

— Я не помню.

— Ну, один раз, два раза?

— Больше того.

— На сколько больше? Три, четыре раза? А не посещали ли вы своего отца, жившего в пяти милях от вас в Западном Лондоне, четыре раза в год, пока он не умер?

— Что-то в этом роде, да, но он ведь вечно работал, и я…

— И сколько времени вы проводили с ним в эти три или четыре раза, когда посещали его?

— Несколько часов. Мы обычно ездили куда-нибудь обедать.

— А как часто он приезжал к вам?

— Он не приезжал. Это я всегда ездила к нему.

— Ваш отец никогда не приезжал к вам?

— Нет. Так у нас было заведено. Я любила ездить домой — в этом нет ничего плохого.

— Нет, конечно. А почему ваш отец никогда не посещал вас, мисс Артур?

— Я же сказала: я любила ездить домой.

— Вы ведь замужем, да?

— У меня есть спутник жизни.

— И у вас есть дети, верно?

— Один ребенок — маленькая девочка. Вот почему я так редко видела папу. Жизнь такая беспорядочная…

— Значит, вы, ваш спутник по жизни, ваш ребенок, все вы должны были садиться в машину, несмотря на всю беспорядочность вашей жизни, и ехать к вашему отцу всякий раз, когда вам хотелось его видеть, и никому из вас никогда не приходило в голову, что было бы куда легче, если бы он приехал к вам?

— Послушайте, вы что-то тут наворачиваете. Вы не понимаете.

— Мисс Артур, я должен согласиться с вами: я не понимаю. Однако я бы предположил, что если вы каждые три месяца проводили два-три часа в обществе вашего отца, это не делает вас великим специалистом для суждения о его моральном состоянии и о том, мог он или не мог совершить самоубийство. Вам не кажется это справедливым суждением?

— Я же говорила вам: мы беседовали по телефону по крайней мере раз в неделю.

— Ах да — звонки по телефону. Благодарю вас, мисс Артур, это все.

(Мистер Форшо садится.)

— Вы не хотели бы передохнуть, прежде чем отвечать на вопросы мистера Джонсона?

— Благодарю вас, да.

(Заседание прекращается.)

Глава восьмая

В Галереях Правосудия

Пообедав, Холли засыпает на обратном пути в Ноттингем. Я выключаю пленку и еду в тишине, мой мозг занят новой проблемой. Я могла бы позвонить Полу по его мобильнику, сказать, что буду поздно, но это значило бы потерять лицо. Не прав-то ведь был он — значит, он и должен звонить мне первым. К тому же накануне вечером он развеял мое сомнение насчет того, что Диклен Барр мне солгал во время нашего разговора, заявив, что папа, должно быть, говорил с кем-то другим, а не с тем, чье имя мы услышали по автоответчику. Придется мне снова разговаривать с Дикленом Барром — о телефонном звонке, о фотографии, — и разговор этот должен быть лицом к лицу.

Я перестаю думать об этом, пробираясь по путанице улиц и односторонних дорог в центре города. Наконец я замечаю указатели «Кружевной рынок», затем узнаю несколько зданий, понимаю, что я еду параллельно Переходу в Рабочие Дни. Я сворачиваю направо и оказываюсь в конце Верхнего Лаза. Запарковаться тут негде — всюду двойные желтые линии, — но сегодня воскресенье, так что я решаюсь нарушить правила и оставляю машину возле Галерей Правосудия, у музея, находящегося по прямой от гаргульи в виде солнца, откуда начинается переулок, ведущий к дому Диклена. Холли проспала едва полчаса, но впереди поездка в Лондон, и она сможет спать всю дорогу, так что я осторожно вынимаю ее из машины, и она просыпается на моих руках, когда я иду по улице. Калитка по-прежнему не заперта. Я несу ее по дорожке и говорю всякую чепуху — как мы поедем назад и скоро увидим папу, как он обрадуется при виде ее, как она сможет попрыгать на кровати, прежде чем мы двинемся дальше, мы скоро поедем домой, душенька. Папа, домой, папа, домой. Она слушает мой голос, кажется, взвешивает каждое слово, смотрит на мою грудь, постепенно приходит в себя, подпрыгивая в такт моим шагам.

Все можно превратить в игру. Я даю ей нажать на звонок, но он более тугой, чем у нас дома, и мне приходится помочь. Мы стоим перед домом, ждем, когда его обитатель откликнется, секунды текут за секундами, пока не начинает казаться, что в доме никого нет. Мы снова звоним, и на этот раз Холли умудряется позвонить сама. Она теперь уже почти совсем проснулась, неожиданно подпрыгивает у меня на руках, в восторге от произведенного ею звука. «Это появится не папа», — спешу я сказать ей на случай, если она вообразит, что появится Пол, изображая удивление при виде маленькой посетительницы, что он всегда делает, когда мы возвращаемся в квартиру.

Диклен Барр открывает дверь. Он смотрит на меня, потом на Холли, потом снова на меня.

Прошло восемь дней с тех пор, как умер папа. Было холодно, и шел дождь. Я заказала службу в местной церкви, хотя он и не был таким уж верующим. Мне хотелось как-то достойно это отметить, и церковь создает такую атмосферу.

Пол отвез Холли к своей маме. Он был прав: девочка начнет нервничать, увидев меня расстроенной, да и в любом случае она никогда не просидит всю службу — ей станет скучно, она будет требовать веселых развлечений, что никак не соответствует ситуации. А вот иметь рядом Пола я хотела, но он считал, что должен остаться с девочкой в Фарнеме. Я была не одна в приделе — рядом со мной сидел Боб Финдлей. Позади меня Билл и Сью Джексоны сидели с Бидди Бетфорд — ее муж лежал с гриппом. Пришел управляющий продуктовым складом, и еще один мужчина, в котором я признала коллегу папы по работе в отделе жалоб и дисциплинарных взысканий. Дома кипа карточек с выражением сочувствия указывала на популярность папы и дружеские чувства, какие люди питали к нему. Но сообщение о похоронах пришло слишком поздно, в рабочий день, и я поняла тогда, что мое письмо, должно быть, выглядело пустой отпиской и не содержало приглашения прийти. Тем не менее я надеялась, что еще придут люди и пополнят это жалкое собрание, но тут заиграл орган. Гроб внесли в церковь четыре профессионально мрачных носильщика из «Кооп».

— Значит, это и есть внучка Рэя. — Барр произнес это в замедленной манере, не так, как мне помнилось, он обычно говорил более помпезно.

— Мистер Барр, — сказала я, — простите, что являюсь без предупреждения. Мне хотелось извиниться за вчерашнее. Я была не права, разговаривая с вами в таком тоне.

Он продолжал стоять в проеме двери, не отрывая взгляда от Холли. По-моему, он был пьян. После нескольких секунд молчания я пересаживаю Холли на бедро.

— Дело просто в том, что у меня была последняя телефонная квитанция папы. Он звонил по вашему номеру в день смерти, провел три четверти часа на телефоне. Извините, что я решила, будто это были вы. Мне в голову не пришло, что он мог разговаривать с кем-то другим.

Я увидела, как он нахмурился, словно пытаясь понять, что́ я говорю. До меня дошло, что я путано выразилась, выложила ему результат размышлений, которые занимали мою голову не один час. Я жду, чтобы он что-то сказал, что угодно. Сказал бы: «О да, понимаю, он говорил, должно быть, с моей женой, с моей дочерью, я спрошу их». Или скажем: «Мне очень жаль, что я соврал тебе, да, мы с твоим отцом долго разговаривали в тот день, и он все снова и снова повторял, какая ты у него хорошая, как тебе трудно со всем справляться и ты вовсе не виновата, что тянешь такой воз, и как ему будет не хватать тебя, когда он уйдет из этого мира».

У меня появились груди, маленькие холмики плоти. Я лежала в ванне, лаская мыльными руками соски, неожиданно потемневшие. Я становилась женщиной, это ошеломляло, волновало. Я встала в ванне — теплая вода плескалась вокруг моих голеней. Подняла ногу, перенесла ее через край эмалированной ванны, опустила ступню на пушистый мат. Другая нога поскользнулась на дне ванны, я неожиданно потеряла равновесие, сильно ударилась внутренней стороной бедра и полетела — с губ моих сорвался невольный крик. Я очутилась в воде лицом вниз, одной ногой зацепившись за край ванны, когда папа влетел в незакрытую дверь.

Я почувствовала его руки на моих плечах, затем под мышками, когда он стал меня поднимать.

— Ты в порядке?

Прижал меня к себе. Обнял, несмотря на то что я была мокрая.

Но успокаивающих слез не было. Я была в шоке и съежилась от стеснения.

— Все о'кей, — выдавила я и почувствовала, как трудно вобрать воздух в грудь. — Уйди, пожалуйста.

Он опустил меня на пол и отвернулся, прежде чем я успела обмотаться полотенцем. Его спина в клетчатой рубашке исчезла за толстой деревянной дверью. А я села на стул и почувствовала, как пульсирует бедро, увидела, что появился синяк на гладкой коже.

— Мистер Барр?

Он словно вдруг пришел в себя, вспомнил, кто он, вспомнил, что мы с Холли стоим на его пороге.

— Извини.

Он как-то нерешительно смотрел на нас, и я подумала, предложит ли он нам войти.

— Я понял, что ты сказала, но ты ошибаешься. Здесь никого нет. Изабелла оставила меня давно, я не видел ее и Джесси тридцать лет. Так что если твой отец с кем-то и разговаривал, это был я.

— Значит, вы признаете, что разговаривали с ним? В день его смерти?

— Возможно. Я, право, не могу припомнить.

Я чуть крепче прижимаю Холли к боку.

— Наверняка вы бы вспомнили, если бы он вам звонил? Я приехала не для того, чтобы скандалить, я просто хочу знать, что он вам сказал, что было у него на уме. Это мне страшно важно. На следствии вынесен вердикт — смерть в результате катастрофы. Я вам это говорила? Именно такого вердикта я в то время хотела. Но теперь я не знаю, правда ли это.

— Она хорошенькая, твоя дочка, в тебя пошла. И я вижу вашу мать в вас обеих.

Я никуда не продвинулась. Надо наконец найти способ прорвать его скрытность.

— Ведь это вы сделали снимок, верно, вы сняли нас на Рюлиевом Холме? Я была там сегодня — никогда прежде я об этом не думала, но кто-то сделал же тот снимок. Поэтому у вас и был экземпляр, верно? Иначе как бы вы могли сделать с него рисунок?

Он медленно качает головой, продолжая глядеть на Холли, которая в ответ смотрит на него с нескрываемым любопытством человечка своего возраста.

— Нет, — говорит он. — Я — художник, я не дружу с камерой. Я никогда не снимал за всю свою жизнь.

— Кто же в таком случае сделал этот снимок?

Он носом втягивает воздух.

— Эта фотография и мой рисунок — две стороны пари.

Холли начинает тихонько подвывать от скуки — что-де мы тут делаем, стоя у этого дома, разговаривая с незнакомым человеком?

— Какого пари?

— В общем-то ничего особенного. Это было давно. И лучше о нем забыть.

— Почему вы не хотите рассказать мне?

Он рукой берется за косяк двери, поддерживая ее приоткрытой.

— Извини.

Я чувствую, что потерпела полное поражение. И могу выразить досаду, только не попрощавшись с ним. Я поворачиваюсь к нему спиной и шагаю назад по дорожке, как вдруг в голову мне приходит мысль, внезапное, пугающее озарение.

— Стойте, — кричу я, и звук моего голоса останавливает движение двери — она на несколько дюймов остается открытой. — Вы сказали, что не видели свою дочь тридцать лет?

— Да.

— Но я же видела картины. Ее выпуск, она на лыжах, в школе. Картины в той комнате. Как вы могли их написать, если вы ее не видели?

Он пожимает плечами, снова начинает закрывать дверь. Засов защелкивается с солидным звуком. Без единого слова он отгораживается от меня, оставляя смотреть на черную краску двери и цифры 5 и 2. Мне приходит в голову позвонить, держать палец на звонке, пока он не подойдет к двери. Но Холли вся извертелась от нетерпения. А кроме того, я думаю, что могла бы держать палец на дверном звонке целый час, и это ничего бы не дало. Передо мной недостижимая цель, то, чего мне не дано схватить.

К концу 1 января я вывезла последние картонки из папиного дома. Вся ерунда роздана, все ненужные вещи и одежда отправлены в благотворительные лавки. Осталось лишь то, с чем я не могла расстаться. Я привезла все в квартиру и свалила в свободную комнату, пока не решу, что с этим делать. Пол злился, говорил, что у нас и так мало места. Я сказала, что меня не заставишь сделать то, о чем я потом пожалею.

Дня через два позвонил солиситор и сообщил, что все процедуры окончены. Оставшаяся сумма, минус судебные издержки, будет переведена в опекунский фонд Холли. Папа был человек практичный, сказал он мне. Вместе с выплатой по страховке его наследство перевалило за порог, облагаемый налогом на наследование, и если бы он оставил все мне, министерство финансов наложило бы лапу на значительную его часть. Я поблагодарила солиситора за помощь. Он сказал, что пришлет мне бумаги, связанные с наследством, в течение недели.

После обеда Холли спала. А я продолжала копаться в коробках, пока не нашла нужного мне снимка в рамке. Мы втроем на Верхушке Рюлиевого Холма. Впервые у меня были в одной комнате снимок и рисунок, посланный папе на Рождество. Только когда я их сравнила, мне стали ясны недостатки наброска художника. Неизбежное искажение деталей — деревья набросаны схематично, тогда как камера воспроизвела каждый листик. Но были там и более существенные недочеты. На рисунке я улыбаюсь; на фотографии я серьезна, явно озадачена тем, что вижу. И мама. На рисунке она всего лишь футах в двух от папы и от меня, сидит, скрестив руки. На фотографии она много дальше и так обхватила себя руками, что кто угодно подумает — ей страшно холодно.

Диклен

Поднимись немного вверх по холму, пока не доберешься до ворот фермы на Верхушке Холма. Не могу сказать, как там сейчас, но тогда на мощенном плитами дворе было привязано с полдюжины лошадей. Тогда у нас вошло в традицию: вы с Джесси отправлялись туда всякий раз, как мы ездили в Рюли, следом за вами шли мамы, чтобы поднять вас к бархатистым носам лошадей и чтобы вы могли погладить их, почувствовать их теплое дыхание. А мы с твоим отцом оставались лежать на травянистом склоне, обращенном к долинам Дербишира, и наслаждались предоставленным нам получасом времени, которое мы могли провести как взрослые люди.

Сегодня, когда я в последний раз пришел сюда, Джесси находится где-то с Изабеллой, не знаю где. Шейла говорит, что отведет тебя к конюшне. А мы с Рэем остаемся пикниковать, попивать пиво и смотреть на ваши удаляющиеся фигуры. Не знаю, что произошло между тобой и твоей мамой — возможно, она чуть ближе поднесла тебя к лошадиной морде, возможно, она чуть терпеливее обычного относится к твоим переменчивым капризам.

— Эта женщина, Мортенсен, все испортила.

Я ожидал, что Рэй начнет меня расспрашивать, как только вы не сможете нас услышать, спросит, в чем дело. Но ни слова об отсутствии Изабеллы и Джесси, никаких вопросов, никаких объяснений. Да мне и нечего объяснять, и я не хочу врать для видимости.

— Каким же образом?

— Она выбрала из выстроенных для опознания какого-то случайного рыбака. Хантер вышел на волю, улыбаясь во все свое чертово лицо.

Я пожимаю плечами.

— Я все время думал, что она нагораживает больше, чем следует, — я даже не знаю, видела ли она вообще что-нибудь.

Твой отец наклоняется ко мне:

— Я сказал ей его номер, Диклен. Ей надо было лишь его произнести, и мы были бы в порядке. — Он откидывает голову, смотрит на небо. — Полный провал, не с чем идти в суд. Чертова тупица, корова.

Я смотрю на него, на его вытянутую шею, переходящую в челюсть, солидный подбородок.

— А как же насчет семени? Оно ведь совпадает с группой крови Хантера.

— Угу, и еще с пятнадцатью процентами населения. Мне необходимо привезти его на место преступления, как-то развеять сомнения. Без этого к мерзавцу не подступишься.

— Ну а мой набросок? Девочка в конечном счете дала нам кучу деталей.

Твой отец качает головой:

— На это нельзя слишком рассчитывать. Портрет не похож на него. Гейби Синклер говорит, это все, чем мы располагаем, — она считает, другой возможности подобраться к нему нет.

Какое-то время мы молчим. Я вспоминаю бесчисленные переделки: как я менял форму носа, губ, волосы, каждую черточку лица, описанную в сравнении с чем-то — с красками повседневного мира, лицами телеведущих, жокеев, героев передач «Воробьи и амазонки», «Дети поездов». Я в общем-то никогда не верил, что можно будет создать такое лицо.

Твой отец шарит позади себя, где лежит его чемоданчик. Он достает оттуда большой конверт.

— Ты бы хотел, чтобы такое происходило в сотне миль от Джесси?

На дороге под нами урчит «лендровер», преодолевая крутой подъем. Его мотор переходит на нормальное урчание, начинает успокаиваться, а я вытаскиваю из конверта три черно-белых снимка на отличной илфордовской бумаге размером 10х8. И внимательно рассматриваю фотографии. На верхнем снимке на переднем плане вода и группа детей стоит на лесистом берегу, а перед ними по озеру плавает флотилия уток. Взглянув на следующий снимок, я понимаю, что́ я упустил. На снимке всего пара детишек стоит у самого края воды, держа в руке кусочки хлеба, — один из них заснят, когда он бросает хлеб. Отход от композиции первого снимка сделан намеренно — в центре этого вдоль дорожки по берегу озера стоит ограда. На нее облокотился мужчина. Он один. Третий снимок увеличен до предела, зернистость говорит о том, что его увеличивали в темной комнате, а не с помощью изменения фокуса. Черты лица мужчины смазаны, но его можно представить себе, как и направление его взгляда, устремленного на то место, где, по моим предположениям, находятся дети без сопровождения. Торчащий подбородок, ввалившиеся щеки, острый нос, глубоко посаженные глаза, прямые волосы висят по обе стороны оттопыренных ушей. Он ничуть не похож на то впечатление, какое сложилось у меня от измышлений услужливой Мэгги Мортенсен. И если не считать одной-двух особенностей, он вовсе не похож на лицо, какое я нарисовал, следуя описаниям Мэри Скэнлон.

— Говорю тебе, Диклен, такого мы еще не видели. В лучшем случае мы добьемся того, чтобы его не отпускали под залог: семинары магистратов предложили не допускать таких, как он, в школы и парки. Он куда-нибудь смоется и начнет все сначала.

— А горничная? Наверняка она объявится!

— Ни слуху ни духу вот уже больше месяца.

Я продолжаю смотреть на него, на человека с ребенком, на лицо, которое в течение пяти дней я пытался воссоздать в затененной комнате для обозрения. Я все еще пытаюсь представить себе его, увидеть, как искажаются эти черты, когда он всаживает свой пылающий член в задний проход девочки, которая играла передо мной в придуманном ею мире. Так и вижу ее под открытым небом у водоема, который питает трущобы Святой Анны, — она стоит, согнувшись вдвое, закинув на спину школьную юбочку. Трусы и колготки спущены до щиколоток, тощие ноги в гусиной коже.

— Папа!

Ты бежишь к нам вприпрыжку, твоя мама следует немного позади. Произошло нечто выдающееся — не знаю что, может, лошадь съела ломтик яблока с твоей руки, — тебя волнует все, что предлагает тебе жизнь. Твое тельце трехгодовалого ребенка скачет по неровной земле, перескакивает через кустики травы, ямочки от нор, покинутых зайцами. Я заталкиваю фотографии обратно в конверт — есть что-то непристойное в том, чтобы ты их увидела.

— Папа!

Твой отец поднимается на ноги, лицо его расплывается в улыбке, все его внимание на тебе, его появившейся дочке.

А я смотрю на твою мать, которая шагает сзади, — ее рука взметнулась, закрывая рот. Я отрываю от нее взгляд и вижу, что ты падаешь на землю и подворачиваешь щиколотку. Мы слышим на расстоянии сорока футов, как ты ударяешься о землю. Твой отец бежит — я никогда не видел, чтобы человек так быстро передвигался. Он добежал до тебя, поднимает тебя, прижимает к груди. А ты кричишь, плачешь, задыхаешься. Он приносит тебя, и Шейла тебя берет, когда он подходит ко мне. Личико у тебя в слезах, на его пиджаке висит твоя сопелька, а у тебя зеленые от хлорофилла и красные от крови колени. Тебе больно физически. И тебе больно оттого, что вдруг утрачено столько чудесного, случившегося с тобой.

Теперь тебя успокаивают, убеждают, что ты в безопасности, под защитой, что, в конце концов, ничего страшного не произошло, а я наблюдаю за твоим отцом — как он всецело поглощен твоим горем. Я же беспомощен: я не знаю, где мой ребенок, да и смогу ли я когда-либо быть таким отцом для нее.

Никто уже ничего не ест — необходимо ехать домой и промыть твои ссадины. Когда ты немного оправилась, Шейла несет тебя в машину, тогда как твой отец и я собираем вещи, сваливаем в кучу тарелки и ножи, оставляем недоеденные сандвичи птицам. В отсутствие матери и дочери в твоем отце снова происходит перемена: из доброго папочки он превращается в жесткого детектива.

— Эдди Оулт, офицер, что занимается уликами. Ты знаешь, он потерял твой рисунок.

Я перестаю заниматься тем, чем занимался, и смотрю на него, а он выливает недопитое вино в предательскую траву.

— Ты же говорил, что видел набросок.

Он поднимает на меня взгляд:

— Угу, а теперь этот недоумок куда-то его засунул. Это большой прокол. Я сказал ему, что увижу Диклена завтра и, может быть, он сумеет нас выручить.

Я слышу, как ветер шумит в деревьях, сбрасывая листья на землю. Дверцы машины с громким стуком закрываются — твоя мама уже посадила тебя внутрь.

— Этот набросок уникален.

— Ты не можешь его припомнить, попытаться снова нарисовать?

Это смешно — он понятия не имеет, сколько вложено в создание этого лица.

— Не получится, Рэй, это просто невозможно.

Он пожимает плечами, ставит один пустой стакан в другой.

— Ну что ж, не важно. Как я уже говорил, от этого наброска не много пользы.

Он складывает одеяло, перебрасывает его через руку, берет свой чемоданчик. На траве остается лишь большой конверт. Мы смотрим на него оба, точно не знаем, как с ним быть. Затем твой отец нагибается, поднимает конверт. Передает мне:

— Вот что я тебе скажу: почему бы тебе хотя бы не попытаться? Эдди в полном отчаянии. Если тебе удастся что-то набросать, тут же дай мне. Я, наверное, сумею вложить его в дело, прежде чем кто-либо заметит отсутствие оригинала.

Пора тебе уезжать из Дербишира, возвращаться в столицу. Возможно, ты одна в машине, а возможно, с тобою муж и дочка. Когда будешь возвращаться и въедешь в пригороды Ноттингема, попытайся представить себе, каково мне было. Я сидел на пассажирском сиденье в машине твоего отца. Позади нас ты и твоя мама поете песенки, играете в «Я — шпион», — что угодно, лишь бы занять тебя по пути домой. У меня в руках конверт с фотографиями мужчины с ребенком. Твой отец молчит — он уже все сказал. Казалось, он хочет, чтобы я слушал, какие звуки существуют в счастливой семье, и представил себе, как страшно, когда все это рушится. Я возвращаюсь на Верхний Лаз в пустой дом — ни следа Изабеллы и Джесси. Беру бутылку виски в студию, сижу и пью. Лишь напившись до полного безразличия ко всему на свете, я стал набрасывать мой последний вариант лица.

А пока я работаю? Пока я мучаюсь над заданием, которое дал мне твой отец? Не знаю. Возможно, он с тобой и с Шейлой оканчивает дома день в семье. Или, возможно, ушел на работу под предлогом серьезности расследования. И пьет сейчас в «Таверне графства» или бродит по ноттингемским улицам, одинокий охотник в ночи, которому страшно от того, что затаилось в его груди.

Такой я сейчас, я, который видел, как все развернулось. Сегодня вечером я разломаю надвое свой угольный карандаш и швырну его на пол студии. Сегодня вечером я схвачу свою куртку, оставлю незаконченным портрет, выйду из моего покинутого дома и отправлюсь искать его по задворкам и темным переулкам, буду искать его в каждом пивном заведении, открытом допоздна, и в каждом зашторенном борделе, пока не обнаружу где-то на затененной ничейной земле, расположенной между добром и злом, правым и неправым делом, которая является в конечном счете его обиталищем. И когда я узнаю его, дотронусь до его плеча, разверну его и напрямик спрошу: кто тот мужчина, которого я создал, чье лицо Мэри Скэнлон побудила меня нарисовать, кто он, тот мужчина с ребенком?

Моей последней работой для полиции было создание рисунков для кампании «Чужой — это опасно». Полиция хотела, чтобы это был перекидной блокнот, который выглядел бы как детская книжка «Салли любит сладости» или какой-то вздор в этом роде. Я плохо помню сюжет: мама не дает Салли карманных денег, потому что девочка вечно тратит их на шоколад, а у нее уже и так полон рот пломб, хотя ей всего девять лет. Салли, хныкая, бродит по парку, и возле нее останавливается машина, а в ней сидит этот малый, который спрашивает: «В чем дело?» И Салли рассказывает ему, а он говорит: «Я тебе куплю что хочешь, твое любимое, давай залезай в машину!» Бла-бла-бла. И все обходится хорошо: ее не насилуют, и не душат, и не бросают в реку. Девочку просто катают по городу, а она все время твердит: «Я теперь хочу домой», а малый не отпускает ее, и ей становится страшно, и она начинает плакать, но тут ее мама видит машину и открывает дверцу, когда машина останавливается у светофора, и Салли по-настоящему счастлива, потому что она вернулась к тем, кто по-настоящему любит ее. Тем не менее она так и не получила сладости, что плохо; было бы куда лучше, если бы ее повезли прямиком к журналистам, где она все рассказала бы.

Сюжет придуман писателем без воображения. Салли должна была быть хорошенькой девочкой с косичками, ее мама должна была выглядеть бестолковой, но любящей, а у мужчины в машине должны были быть длинные волосы и борода. Я слепо следовал полученным инструкциям, и мой первый вариант был принят без переделок.

Твой отец начал кампанию дня за два до того, как дело Хантера перешло в суд. «Ивнинг пост» освещала его, а кроме того, и команда операторов из региональных новостей. Я смотрел новости вечером — твой отец стоял перед классом, переворачивая страницы, а дети ерзали на стульях и хихикали при мысли о том, что их снимают для телевидения. В последнем кадре дети надевают свои маленькие пуховые пальто и выходят из школы, направляясь к воротам, где учительница присмотрит за тем, чтобы они не разбежались, пока не появятся мамы и не увезут их домой. Все они сумеют теперь опознать чужака, если он встретится им.

Прокурор задает мне вопросы по улике. При каких обстоятельствах был сделан набросок, насколько последовательны были ответы Мэри Скэнлон, как близко я связан с доктором Синклер. Затем прокурор просит у судьи разрешение представить улику. Мне показывают рисунок лица и спрашивают, является ли оно следствием моего пятидневного пребывания в затененном просмотровом зале. Является, подтверждаю я. Затем репродукции раздают судье, защитнику, двенадцати присяжным. Я хорошо выполнил мою работу. Точной схожести вовсе нет, этого никогда не бывает, однако всем в зале суда ясно, что нарисованное мною лицо — это лицо обвиняемого.

Адвокат защиты готов съесть меня живьем — я прекрасно это понимаю. Довольно быстро до меня доходит, что он перебирает все возможности решения суда. В противоположность присяжным он знаком с историей Хантера. С его осуждениями за попытки проникнуть в дом и за обследование передка пятилетней девочки. А кроме того, адвокат уже не раз получал в прошлом инструкции от Гарри Скэнлона. Он совершенно безразличен к судьбе своего клиента, насколько это возможно, когда ты не состоишь в команде прокурора.

Выйдя из зала суда, я вижу твоего отца, который поджидает меня.

— Как прошло?

— Отлично, — сказал я ему. — Лучше, чем отлично.

Он хлопает меня по спине:

— Ну и молодец. Хочешь выпить?

В те дни суды находились рядом с центральной полицией; теперь они находятся в Галереях Правосудия. Мы бредем по Верхнему Лазу и доходим до «Таверны графства». Твой отец угощает и приносит выпивку к столику, где я выкурил уже полторы сигареты.

— Рэй, — говорю я, приняв от него пинту, — я ухожу в отставку. Я подумал, что ты должен это знать.

Он внимательно смотрит на меня.

— Надеюсь, не из-за меня.

Я отрицательно качаю головой.

— Мне нужно сосредоточиться на собственной работе.

— Это жаль, Диклен. Тебя будет не хватать — я это серьезно. Ты хорошо работал. — Он делает глоток своего горького пива. — Тебя не отстранили из-за этой истории?

— Нет. Вовсе нет.

— А что говорит Изабелла?

— Она еще не знает. Я только что принял такое решение.

— А как будет с деньгами? Тебе наверняка будет не хватать.

— Подыщу что-нибудь другое.

Мы потягиваем пиво. Я подношу огонь к сигарете твоего отца.

— А как насчет суда? — спрашиваю я. — В какую он склонится сторону?

— Я бы сказал: пятьдесят на пятьдесят. Все зависит от того, вызовут ли его в качестве свидетеля по его записке. Если вызовут, мы в порядке — он такое дерьмо. Ну а если нет, — тогда кто знает.

Мы выходим из «Таверны», твой отец на секунду задерживается — он хочет вернуться к двойным дверям, ведущим в суд номер один, чтобы посмотреть в окошки и увидеть, какое выражение у главных действующих лиц. Мы выходим на панель перед Королевским судом, и я готовлюсь распроститься с твоим папой. Двое мужчин в костюмах, с кипой документов, перевязанных красными ленточками, под мышкой, сбегают по ступеням. Оба бормочут «Здрасте» твоему отцу. Они пробегают так быстро, что я не успеваю узнать ни одного из них. Просто остается будоражущее ощущение, что я видел раньше одного из них.

— Кто это? — спрашиваю я твоего отца, когда они отдалились от нас шагов на двадцать по тротуару Верхнего Лаза.

Он улыбается.

— Надо отдать ему должное. Малый провалил суд над собственной дочерью, а держится так, будто плюет на то, что произошло.

Джордж Даффилд вызывает меня два дня спустя, получив мое заявление об отставке. Я стою в его кабинете, пока он перечитывает его.

— Садись. — Он щелкает по написанному мной от руки тексту. — Это как-то связано с Рэем?

Я тотчас настораживаюсь — никто не должен знать о нашем молчаливом соглашении.

— Нет. По личным причинам, просто и ясно.

— Просто я хотел сказать, что если это с ним связано, то его переводят в Лондон. Я понимаю, тебе трудно было бы работать с ним, но теперь и не придется. Через месяц его уже не будет.

У меня высыхает во рту, я чувствую себя голым, прикидываю, в какой мере признался твой отец, кто еще, кроме Даффилда, знает, что́ мы сотворили.

— Это никак не связано с ним.

Даффилд в упор смотрит на меня.

— Тебя трудно будет заменить. Ты ведь это знаешь, верно?

— Найдете кого-нибудь.

— Значит, ты твердо решил?

Я киваю.

Он опускает взгляд, встает, обходит стол, чтобы проводить меня.

— Ну, я могу лишь сказать, что мне очень жаль. Ты не заслуживаешь такого отношения к себе.

Я чувствую его руку на своей спине.

— Если это тебя хоть немного утешит, то ты не первый, и сомневаюсь, чтобы был последний. В отделе уже был не один взрыв из-за его поведения.

Мы подходим к двери, он пожимает плечами.

— А он ведь, знаешь ли, чертовски хороший коп. Чертовски хороший коп и отличный детектив. Просто не способен держать на месте брюки. Но теперь это будет уже проблемой для столичной полиции.

Дверь открыта, и я выхожу, не успев осознать, что произошло.

— Кстати. — Даффилд вдруг повеселел. — Ты слышал? Присяжные сегодня утром вынесли вердикт по Хантеру — виновен. Ты нам в этом деле действительно помог, Диклен. Трудно закончить свою карьеру на лучшей ноте. — Он берет мою руку, вялую и безжизненную, и с силой, твердо пожимает. — Если ты случайно передумаешь, дай мне, пожалуйста, знать.

Я прохожу на кухню, обнаруживаю Джесси, которая играет с деревянными ложками на полу у стола. Услышав звук открываемой двери, она поднимает взгляд, сияет улыбкой при виде меня, с трудом встает на свои ножки и идет ко мне враскачку, высоко подняв руки. Я подхватываю девочку и смотрю на затылок Изабеллы, которая делает вид, будто очень занята.

— Я только что был у Джорджа Даффилда.

Она наполовину оборачивается, бросает на меня взгляд.

— Он пытался уговорить меня остаться.

Она секунду смотрит мне в глаза.

— И?

— Я сказал: нет.

Она кивает, затем снова поворачивается к плите.

— Он сказал мне, что Рэя собираются перевести в Лондон.

— Вот как?

— Судя по всему, через месяц его уже не будет.

Я смотрю на ее волосы, не обращая внимания на ручонку Джесси, которая обследует мои губы, мое ухо, щетину на моей щеке.

— Ты будешь скучать по нему, верно?

Она не отвечает, продолжая что-то помешивать в кастрюле.

— По Рэю, — говорю я. — Ты будешь скучать по нему, когда он уедет?

— Не так уж, — говорит она. — Он же твой друг, а не мой.

Я чувствую, как застучало сердце под ребрами, там, где я держу Джесси.

— Когда ты находила для этого время?

Она кладет ложку, опускает руку на столик, вздыхает.

— Это было нетрудно. Ты же каждый вечер проводил в кабаке.

Джесси дергает меня за бак, ее ноготки царапают мне кожу.

— Так, значит, ты тешилась с ним, пока она спала наверху? Так это было?

Она резко поворачивается, смотрит на меня, сверкая глазами.

— Мы поговорим об этом позже.

— Нет, мы поговорим сейчас. Какого черта, чем ты занималась — трахалась с моим другом за моей спиной?

— Я с ним не трахалась — он трахался со мной. Твой друг? Все вы одинаковы, ни один не думает ни о чем, кроме того, кого бы еще потрахать.

Джесси заплакала. Я отстраняю ее от себя, вижу, как сморщилось ее личико, вниз поехали губы. Перевожу взгляд на Изабеллу — ее высокомерие сменилось тревогой.

— Отдай ее мне.

Я вырываю девочку из протянутых рук Изабеллы, прижимаю ее к груди. Джесси истошно кричит.

— Диклен!

Изабелла бросается на меня, стараясь разнять мои руки. Ею внезапно овладевает паника, я чувствую запах ее страха — слишком я для нее силен: она не может вырвать ребенка из моих рук. Я верчусь и ныряю, крики Джесси режут мне уши. Я всемогущ, Изабелла не смеет ударить меня, боясь задеть ребенка. «Диклен, Диклен, Диклен!» — кричит она; голос ее звучит так же истерично, как крики ее дочери. «Ах ты, сука!» Ее ногти царапают мне руки. Я крепче прижимаю к себе Джесси, этот бесконечно хрупкий мешочек из плоти и костей. «Отпусти ее, отпусти ее!» Я могу поступать как хочу и причиню Изабелле боль, отплачу ей за ее проделки, а она теперь уже зубами вцепилась в меня. Я реву от ярости: сколько людей знали, сколько людей смеялись, а она хватает меня за палец и с дикой силой сгибает его. И дело не в ней, не в утрате ее, а в том, что я утратил свою гордость. И кость в моей руке художника с треском ломается, и я чувствую ослепляющую боль.

Следствие

— Мистер Джонсон?

(Мистер Джонсон встает.)

— Мисс Артур, я не собираюсь тратить время на то, чтобы исправить ошибочное впечатление, которое пытается создать мой ученый друг. Я задам вам всего один вопрос. Вы не верите, что ваш отец мог преднамеренно вызвать аварию. Могу я осведомиться, каковы ваши причины для такого вывода?

— Видите ли, он… я не уверена, что смогу это объяснить. Мой отец посвятил свою жизнь защите невиновных. Хотя он вышел в отставку, в душе он продолжал быть полицейским. И просто не мог — даже если он и собирался покончить с жизнью — совершить это, поставив под угрозу жизнь других людей.

— Мисс Артур, вы слышали показания о том, что авария произошла на оживленном участке главного шоссе, что по крайней мере один водитель чуть не пострадал в результате столкновения с обломками, оставшимися после аварии. Вы говорите — так я вас понял, — что если бы ваш отец намеревался совершить самоубийство, такой метод был бы последним, который он выбрал бы?

— Да, именно так. Он никогда намеренно не сделал бы такого.

— Да, я убежден, что не сделал бы. Скажите, у вас есть маленький ребенок, верно?

— Да, дочь. Ей было десять месяцев, когда папа умер.

— И он был хорошим дедом, верно, ваш отец?

— Да, он души в ней не чаял. Когда она родилась, он открыл на ее имя счет и вкладывал на него каждый месяц пятьдесят фунтов. Он даже изменил завещание, оставив ей бо́льшую часть своего наследства.

— Она дала ему что-то новое, ради чего стоило жить?

— Да, думаю, что так. Я хочу сказать, мы не видели его так часто, как я бы хотела, но наши встречи, время, проведенное с моей дочкой, всегда поднимали ему настроение.

— Вы не виделись с ним из-за тягот вашей жизни?

— Совершенно верно. Он всегда говорил, что знает, сколько у меня дел. И не возражал, говоря, что еще успеет узнать мою дочку получше, когда будет меньше забот.

— Да ведь и сам он был занят, верно? Вы же говорили, как он уставал от сменной работы.

— Да.

— Но он смотрел вперед? Предвидел, что наступит время, когда вы оба будете менее заняты? Когда он сможет своим присутствием играть значительную роль в жизни внучки?

— Да, по-моему, так, да.

— Как и играть существенную роль в вашей жизни?

— Да.

— Едва ли это соответствует умонастроению того, кто собирается убить себя, не правда ли?

………………………

— Мисс Артур?.. Мисс Артур, по-моему, адвокат спрашивает, считали ли вы, что у вашего отца вообще была депрессия?

— Извините, нет. Я не считала, что у него была депрессия.

— Вы не считали или не знали?

— Я не уверена.

— Мисс Артур, раньше, давая показания, вы утверждали, что не считали вашего отца страдающим от депрессии. Теперь вы говорите, что не уверены. Так что следует считать правильным?

— Извините. Просто… ну, словом, чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что если бы у него была депрессия, я, наверное, была бы последним человеком, который узнал бы об этом.

(Выступления свидетелей заканчиваются.)

Глава девятая

Дома

— Так ты нашла его?

Пол заговорил впервые после того, как мы проехали службы восточной части Лестерского леса. Ни один из нас не произнес ни слова после чисто формального обмена фразами, когда мы проверяли багаж, грузились и наконец выехали на дорогу обратно в Лондон.

— По-моему, да. Внешний вид коттеджа изменился с тех пор, как был сделан снимок, но я уверена, что это он.

— И?

— Да. Это было прекрасно. Я рада, что съездила туда.

Краешком глаза я вижу, как он кивает. Я смотрю в зеркальце заднего вида, переключаю индикатор, объезжаю цепочку грузовиков с ярко горящими в ночи фарами.

— Значит, хоть что-то прошло по плану.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, что это великое путешествие не имело успеха, верно, или все-таки имело? Оно что-то тебе дало?

— Я не стану с тобой разговаривать, если ты будешь таким.

— Каким? Я искренне интересуюсь, Зоэ. Мне хотелось бы знать: приезд сюда, вид твоего старого дома, встреча с другом твоего отца, поездка в Рюли — изменило ли это хоть что-то.

Я добираюсь до головы колонны, возвращаюсь на внутреннюю полосу, какое-то время молча еду по ней. Предстоит долгий путь домой. Мне хочется съехать на обочину, сказать Полу, чтоб вылезал, проделать остаток пути вдвоем со спящей Холли. Теперь я жалею, что у меня не хватило духу поступить так, как я фантазировала, и уехать без него.

— Я лишь надеюсь, что все войдет в норму, что мы сможем спокойно жить до конца наших дней.

Мелькающие над шоссе знаки указывают ограничение скорости до пятидесяти миль в час. В двух-трех милях впереди я вижу сосредоточение хвостовых огней, мутный отсвет медленно продвигающегося транспорта.

— Я скажу тебе об одном, к чему я пришла: мы не трогаем денег Холли.

— Извини?

— Я решила, что мы не воспользуемся ими для переезда. Папа не хотел, чтобы они пошли на это. Если бы он хотел, он не стал бы класть их на ее имя.

— Ты же слышала, что сказал адвокат. Что он сделал это, желая уберечь нас от налогов.

Я трясу головой:

— Нет, он хотел, чтобы эти деньги пошли Холли.

Пол вздыхает.

— А более просторный дом с садом и то, что мы с тобой не будем надрываться, чтобы выжить, — разве это не в ее интересах?

— Я не собираюсь это обсуждать, Пол. Так я решила. И ставим на этом точку.

Теперь умолкает он. Я чувствую, как он мрачнеет.

— Послушай, я знаю, это оказался трудный для тебя уик-энд. Извини, если я был не в лучшей форме. Но он был трудным и для меня.

— В каком смысле?

Я почти слышу, как он думает, могу представить, какие мысли крутятся в его голове. Что он хотел бы сказать, какую тяжесть сбросить с плеч; раздражение, которое он вчера вечером не сумел сдержать, было лишь верхушкой айсберга. Только он этого не сделает, не станет раскрываться, пока деньги папы можно ухватить. Какой же он жалкий. Не время было проявлять себя при жизни папы, не время обижаться на то, что он считает моей нелояльностью. Все это тихо погребено с того момента, когда он понял, как деньги могут изменить его жизнь… наши жизни. Горький смех поднимается во мне, я заставляю себя сдержаться. Пол был всегда таким безразличным, таким готовым выкинуть папу на свалку трудных родных. И папа не был легким тестем — я это понимаю. Но каким же он был умным, каким умным.

— Послушай, Зоэ, не будем принимать поспешных решений, о'кей? Пусть пройдет немного времени. Ты все еще расстроена, в атмосфере присутствует чувство вины. Может, стоит попридержать мысль о переезде, вернуться к ней в конце года.

— Нет, Пол, вот это я поняла в течение прошедшего уик-энда. Мы остаемся на месте: эта квартира — дом Холли, мой тоже, какой он есть.

Мы добираемся до окончания пробки, и я постепенно сбавляю скорость. Мы продолжаем двигаться — только со скоростью сорока миль в час, — но дорога, впереди по крайней мере, полностью не забита. Я держусь самой крайней полосы, и по ней транспорт продвигается быстрее всего. Мы едем, проезжая на расстоянии дюйма мимо машин справа. Время от времени я бросаю взгляд вбок, вижу водителей, освещенных в профиль искусственным светом, смотрящих вперед, — одни спокойно, другие, отбивая такт на руле; кое-кто говорит по мобильному телефону; один или два мимикой вторят музыке, которую слушают по стерео. Пол молчит, и я не мешаю ему — пусть сам решает свои проблемы, принимает свои решения относительно будущего. У меня сзади сидит Холли, а в банке лежат деньги, и я знаю: все у нас будет в порядке, в какую бы сторону ни подул ветер.

Мили через две мы добираемся до причины задержки. Синие огни слепяще пульсируют в ночи, портативные галогеновые лампы освещают создавшуюся ситуацию: спасательный эвакофургон вытаскивает с набережной перевернутую машину. Полицейские и пожарные стоят группами позади заграждения из конусов и, уперев руки в бока, наблюдают за происходящим. Эта картина запечатлевается в моих зрачках — я продолжаю видеть ее, глядя вперед, где транспорт ускоряет движение, вдруг вырываясь из пробки, способный снова мчаться с неограниченной скоростью. В памяти моей вдруг возникает, как сдергивают простыню с лица папы, — лоб его перевязан, глаза закрыты словно во сне, так и хочется встряхнуть его, разбудить, заставить сесть, увидеть меня и улыбнуться. Я нажимаю ногой на педаль, чувствую, как откликается мотор «пежо», набирая скорость, чтобы промчать нас остаток пути в сотню с небольшим миль.

Диклен

Хватит о прошлом — оставим его позади, где ему и место. Что сделано, то сделано и не может быть теперь изменено. Ты видела мир, в котором мы жили, — возможно, теперь ты все поймешь. Поезжай назад, прочь из Рюли, прочь от того места, где родился твой отец. Это будет твоим последним этапом, последним местом назначения. Чтобы попасть туда, проезжай сквозь Хакнолл, городские пустыри Бествуд-Парка, вниз по бесконечно длинному спуску через Дейбрук, Арнолд, Шервуд, пока не окажешься снова в Каррингтоне, где дороги налево приведут тебя в Мэпперли-Парк с его классами для профессионалов, укрытыми листвой.

Твое путешествие пройдет по северным окраинам нашего города — здесь протекло тридцать лет, три десятилетия, полжизни. Вот ты едешь, и таксометр на твоей приборной доске отмечает каждую оставленную тобой позади милю, а в это время родятся дети, умирают люди, правительства приходят к власти и уходят. Пока ты едешь от одного светофора до другого, происходят огромные перемены в культуре. Врачи пишут научные труды, в словарях появляются новые термины, газеты выскакивают из печатных станков ярдами, знания приобретаются и старые верования забываются. Старики наставляют новых людей, каждый шаг которых вызывает подозрения, может быть расценен как угодно, окрашен грехами отцов.

Направь свой путь к проспекту Тэвисток. Ты поедешь по улицам, где ветер крутит мусор и в небытие уходят десятилетия, — тут я должен предоставить тебя самой себе. Ты оставишь меня позади в тогдашнем Ноттингеме — я буду снова стоять на ветке дерева, обхватив рукой ствол, который служит мне якорем. Подо мной одна-единственная девчушка в зеленой форме чертит ранним утром на лужайке невидимые дорожки — круг за кругом, вверх и вниз, туфли с пряжками топчут мокрую траву. Внезапно я вздрагиваю от раздавшегося шума — говора на незнакомом языке. Слова непонятны; интонация — такую можно услышать на любом языке — досадливая, злая. Я отвожу от девочки взгляд и вижу приземистую смуглую женщину, выходящую из французских дверей; нос на испещренном оспинами лице расплющен, длинные черные волосы закручены в косу, которая спускается по ее спине до талии. Если девочка в зеленой форме внизу подо мной поняла, что ей крикнули, она этого не показывает. Она продолжает свою бессмысленную игру, точно женщины там вовсе и нет, точно она находится где-то далеко и просыпается с гудящей от похмелья головой рядом с каким-то чужим мужчиной, после ночного загула в анонимном парижском отеле.

Другой голос — низкий, громкий, отчетливо произносящий слова: «Мэри! Сию минуту иди в дом! Ты меня слышишь?»

Гарри Скэнлон в строгом темно-синем, в узкую полоску, костюме, с портфелем в руке, в пальто, хлопающем по икрам. Лицо смертельно бледно. Девочка вздрагивает от такого крика, приостанавливается, затем продолжает свою затейливую игру.

«Мэри Скэнлон!»

Круг за кругом, вверх и вниз, темный след по росе.

Ее отец смотрит на часы, швыряет чемоданчик в руки горничной. Он быстро идет по саду — я редко видел, чтобы кто-то передвигался так быстро. И с такой силой ударяет девочку по голове, что глухой звук удара чуть не сбрасывает меня с ветки. Я крепче прижимаюсь к стволу дерева.

«Я больше не буду повторять! Иди в дом!»

Приостановилась. Вверх и вниз, круг за…

Ее ноги прокладывают колеи в блестящей от росы траве.

Горничная садится на выкрашенный белой краской металлический стул, который поставлен так, чтобы в летние месяцы на него падало вечернее солнце. Она передником вытирает такой же стол, прежде чем поставить на него портфель своего нанимателя.

Ты приехала на проспект Тэвисток, запарковалась перед домом, на котором висит табличка: «Продается». Сойдя на тротуар, заперев для безопасности машину, ты вдруг чувствуешь, что все это уже видела. Ты была здесь раньше темной ночью, почти полное отсутствие звуков грохотом отдавалось у тебя в ушах, словно в морской раковине. Ты стояла, замерев, под уличным фонарем — плохая лампа, мигая, освещала все оранжевым светом. Дорога тогда была пуста — было два, три, четыре часа ночи. Если в домах и виден был свет, то от случайно непогашенных ламп или от ночников у детей, которые боятся спать в темноте. В доме как раз напротив появился свет, осветив идеально круглое окно цветного стекла во входной двери. Она открылась. Появилась фигура, закрыла за собой дверь, пошла по дорожке к калитке. Ты быстро отступила, укрывшись за толстым стволом платана. Шаги звучали в тишине ночи как метроном. Вот они зазвучали громче, затем стали затихать. Горничная-филиппинка прошла в десяти ярдах от тебя.

Когда ты вышла из своего укрытия, она была уже далеко. Она несла чемодан или какую-то большую сумку. Быстро шагая по тротуару, она прошла под несколькими фонарями, выстроившимися по холму. В лучах света ее ясно было видно, но в промежутках, где между ними царила тьма, она превращалась в смутную тень. Порой ты не была даже уверена, что она все еще тут. Свет, тьма, появилась, исчезла — такое чередование повторялось, а фигура с каждым появлением все уменьшалась в размерах.

С моего выгодного места высоко на дереве, которое значительно выросло за прошедшие тридцать лет, я могу заглянуть сквозь французские двери в гостиную. По счастью, до меня не долетает ни единого звука. Я вижу Мэри Скэнлон — она лежит вниз головой поперек колен отца, брыкается, бьет ногами. А рука отца поднимается, опускается, и всякий раз я смутно вижу, как его рука глухо ударяет по заду зеленой юбки девочки. Она извивается, вырывается, ерзает по его ногам, бедрам, промежности, пытаясь уйти от ударов.

Горничная пересаживается на стуле, поворачивается спиной к дому, скрещивает руки на груди. Она смотрит сквозь безупречно прибранный сад — глаза ее глядят прямо на меня. На миг мне кажется, что я обнаружен. Но если она меня и видит, то ничем этого не выдает. Она понимает, что лучше не задавать вопросов по поводу разных вещей, которые творятся в мире, обеспечивающем ее жизнь.

Я снова смотрю на девочку и вижу, что юбочка ее задрана, вижу, как отец стягивает колготки и трусики до середины ноги, рука его поднимается, опускается, поднимается, опускается, всякий раз я смутно вижу, как она вступает в контакт с голой плотью дочери. А девочка продолжает сопротивляться, извивается, елозит по его ногам, бедрам, твердеющему члену, ее ягодицы трясутся под каждым ударом, преграждающим ей путь к спасению.

Этот дом уже некоторое время продается. Ты внимательно оглядываешь его фасад в поисках трещин, упадка, проверяешь оконные рамы, нет ли в них признаков гниения. Пройдет еще много времени, прежде чем он превратится в строение из кирпича и извести, прежде чем некий чужак, никогда ранее не бывавший в этом районе, не знающий о том, каким этот дом стал тотемом, купит его. Возможно, это будут адвокаты, врачи, бухгалтеры, музыканты. Все они, безусловно, хорошо обеспечены, раз надумали поселиться здесь. Они будут чувствовать себя в безопасности — в окружающих викторианских зданиях живут такие же, как они, люди. Не важно, что от них будет рукой подать до проституток на Форест-Филдс, что всего пять минут отделяют их от домов терпимости на Дороге Рэдклиффа. Проезжая каждое утро по городу, им придется пересекать наркотическую сумятицу Рэдфорда, Медоуз, квартал Святой Анны, и они с дрожью будут благодарить Бога за то, что не живут там. Их новые соседи станут радоваться — как хорошо, что в доме снова появились люди. Слава Богу, милая нормальная семья — дружелюбная, с детьми, чей смех сможет заглушить крики ребенка, а наиболее придирчивые утверждают, что они все еще слышны в ветреную ночь.

Зеленый комочек наконец вырывается, ковыляет прочь от возбужденного истязателя. Девочка делает всего пару шагов, но тут колготки и штанишки, спущенные ей до колен, сковывают ее продвижение. Отец хватает ее, поднимает с пола, бросает на диван. Вытаскивает из брюк ремень. Я хочу сорваться с места, пробежать тридцать футов по хорошо подстриженной поляне. И не могу. Я опоздал на десятилетия. Моя роль — беспомощного наблюдателя, свидетеля происходившего на протяжении нескольких лет.

Отец стоит над ней, а она лежит лицом вниз на диване, закрыв руками голову, защищая ее от того, что, как она знает, должно на нее обрушиться. Того, с чем она смирилась. Ведь он такой сильный — что-то, сидящее внутри нее, велит ей подчиниться, дать выход его колоссальной ярости. Ремень взвивается вверх с быстротой змеи и опускается на бледную плоть ее голых ягодиц. Она лежит, зарывшись головой в подушки, ожидая следующего удара, который, она знает, придет. Слышит ли она, как падает на пол ремень, как открывается «молния»? Чувствует ли она всю серьезность нависшей над ней опасности? Должно быть: она вскакивает, снова пытается добежать до французских дверей, до просторов сада, где ее могут услышать ничего не подозревающие соседи. Теперь он запутывается в одежде — брюки, трусы болтаются у него вокруг щиколоток. Это все равно как бег в мешках. И тут она ненадолго побеждает.

Горничная оборачивается на звук распахивающихся французских дверей. Вскакивает на ноги, хватает девочку в объятия. Прижимает к груди и выпускает, услышав несколько резких слов отца, который хватает Мэри за руки, тащит ее назад, закрывает французские двери, запирает их, а ключ кладет в карман своего пальто, которое по-прежнему бьет его по икрам.

Горничную все это не волнует. Она снова садится. Возможно, она вспоминает о деньгах, которые каждый месяц посылает детям домой. Если она и заметила стоящий член своего нанимателя, толстый, как рука девочки, с набухшими венами; если она видела, что его брюки и трусы лежат на полу, то никак этого не показала. Лучше не ставить под вопрос мир, от которого зависит ее жизнь.

Отец выходит на веранду, застегивая на талии пояс. В развевающемся пальто он идет к горничной. В комнате позади него я вижу нечто зеленое, лежащее на диване. Отец подходит к столу, к садовым стульям, — филиппинка-горничная встает. Он одной рукой берет портфель, другой делает жест. Жест, которым, судя по всему, отсылает ее в дом.

Возьми газету, начни читать рассказ, любой, какой хочешь. Гарантирую: ты немного почитаешь, потом не сможешь удержаться. Твой взгляд на несколько дюймов передвинется в сторону. Нас никогда не удовлетворяет чтение. Мы хотим видеть картинки, мы смотрим на картинки — на это скопление точечек, черных, белых и серых. Наши глаза пьют их, наше представление о людях не возникает только из описаний, — мы должны видеть лицо. Мы знаем, что можем составить на основании этого представление о человеке, прочесть язык миллионов лет. Нутряной инстинкт, первое впечатление — мне не понравился этот человек. Ты не можешь определить, чем не понравился, не можешь проанализировать — это инстинктивно, ты почувствовал это нутром. Редакторам газет знакомо это. И они дают материалу место, которое могли бы использовать для чего-то другого, — напечатать больше новостей, рекламу. Но они должны поместить картинку.

Куда только в этом мире не приходит камера?

Отклики расходятся не дальше Восточной части Центральных графств. Возможно, так будет всегда. В конце-то концов ведь это новость местного значения. Дочь бывшего мэра жаждет получить запрет на то, чтобы он имел доступ к ее детям. Об этом болтают местные языки. Удивляются, как унижают наших городских чинуш их потомки. Высказывают догадки, что могло вызвать такое глубокое расслоение в семье.

Однако по мере того, как раскрывается дело, оно становится предметом жадного интереса всей страны. Мои доходы должны были бы разбухнуть от гонораров из газет. Но начинаются бунты в Портсмуте, марши против землевладельцев по всей стране — с северо-востока до юго-запада, подогреваемые разоблачениями в одной воскресной газетенке. Пускают в ход краску, разбивают окна, нападают на невинных людей только потому, что они вроде бы похожи на напечатанные портреты педофилов. Словом, это становится новостью.

В течение судебного процесса я столько рисовал, что казалось, у меня сведет мускулы. Пастельные краски создавали упрощенное представление о цвете кожи, глаз, волос, одежды. Только когда она вошла в зал заседания, моя рука замерла. Я три десятилетия не видел ее. Почему-то я ожидал, что в дверь войдет все та же девятилетняя девочка, курносенькая и робкая. А женщина, которая вошла вместо нее, была явно напугана, но под ее страхом таилась решимость.

Прежде чем ей дали слово, произошло долгое словопрение между адвокатами. Ведь уже было решение суда. Некоторые вопросы, которые она пытается поднять, сняты с повестки дня. В конце концов, судьи разрешили ей дать показания, не преминув упомянуть о необходимости представить доказательства.

Прокурор напомнил ей основные факты. Первое нападение, растерянность врачей, полицейских, медсестер, осаждавших ее вопросами слева, справа, из центра. Страшное осознание, что она совершила нечто ужасное, нечто поразительно плохое. Появление отца, которому пришлось ее поднять, взять на руки, держать так, пока боль не утихла. Угрозы, что ее навсегда отторгнут от семьи, если она заговорит. Год отсрочки — единственная помощь, которую ей оказали власти. Затем все началось снова, пошло по линии эскалации, погружения в вечные муки.

Гарри Скэнлон, наш уважаемый экс-мэр, представлял сам себя в этом самом важном для него деле. Он поднялся позади скамьи, отведенной для защиты, с места, которое занимал на протяжении своей карьеры юриста. Даже теперь, когда кожа его была вся в морщинах, обвисла и болталась, я чувствовал его силу, его ярость, его абсолютную убежденность в своей правоте. Он бесконечно долго просто смотрел на нее, на тоненькую фигурку, решительно державшуюся за перила, ограждающие место для свидетелей. Кровь застучала у меня в горле. Скэнлон заговорил хриплым от ярости голосом, разорвав в клочья установившуюся в зале тишину. Ложные воспоминания, озлобленность неблагодарной дочери, желание отомстить со стороны ничем не обиженного ребенка. Он продолжал греметь, словно в помещении были лишь он и она. Ведь было решение суда, она хочет переписать историю, у нее злокозненные намерения. Мэри Скэнлон пыталась ему возразить — голос ее невероятно дрожал, однако большинство ее высказываний обрывалось новыми тирадами, которые исторгал ее отец. Она была бледная, он — красный. Я зарисовал их лица, затем лица судей — интересно, кто из них не поверит. А кто съежится от стыда. Под конец вмешался судья. Ему пришлось несколько раз стучать молотком, чтобы прекратить перекрестный допрос, устроенный Скэнлоном. Я смотрел на дочь, одиноко стоявшую на месте для свидетелей. Она повернулась с намерением уйти. В этот момент ее взгляд ненадолго скрестился с моим. В нем была пустота шока. На миг она снова стала девятилеткой. Нас не разделяло зеркало двойного вида. Я пылал — я был подавлен.

Что побудило ее нарушить молчание? То, что были прецеденты, появились новые верования, возникла возможность, что ее рассказам наконец поверят? Или роль сыграли годы наблюдения за отцом, членом клуба «Ротари», попечителем больницы, городским советником, вызывающим восхищение и всеобщее уважение? Или просто то, что она стала теперь Мэри О'Нил, родила дочку, которая приближалась к ее тогдашнему возрасту?

Три пятьдесят пять — дневной перерыв. Я выскочил на улицу, покинув суд первым, как только поднялись судьи. Нашел команду операторов, приклеил к стенке самый удачный набросок, они его засняли, помчались сдавать, и внезапно все кончилось. Позже тысячи людей смотрели в «Мидлэндс тудей» и в «Ивнинг пост» на мой набросок, на лицо Скэнлона, как я его изобразил, ища в нем признаки самоуверенности, искреннего раскаяния, невиновности, изворотливости, виновности. Вины. Труднее всего запечатлеть то, что видишь. Не дать предрассудкам, предварительным умозаключениям лечь на бумагу.

Принимая во внимание, сколько прошло лет, он выглядел лишь смутно похожим на лицо, которое, помню, я нарисовал в той затененной комнате опознания в Ноттингеме тридцать лет назад. Но, по правде говоря, я с трудом помню эту амальгаму стертых и заново нарисованных линий. Насколько близко к оригиналу я запечатлел тогда то, что представлял, может сказать лишь один человек. А он расколошматил свою машину, врезавшись в мост, и уже не способен ничего объяснить.

В тот вечер я сидел в своей студии и снова пытался написать собственную дочь. Ничего у меня не получалось, провал. Я не заслуживаю ее и представления не имею, как она может выглядеть. В последний раз я слышал, что она в Канаде, где ее мать поднимает волну своим искусством, посвященным той зыби, какую мы создаем, просто существуя на этом свете. Джесси, которую я пишу, больше похожа на Изабеллу, чем на меня, — фактически вся в нее. Я ничего не вижу в ней от себя.

Я позвонил твоему отцу, трудно было отыскать его номер — получил я его лишь с помощью Джорджа Даффилда, давно вышедшего в отставку, но все еще сохранившего прежние контакты. Мы с Рэем поговорили о суде, о значении того, что мы сделали. Он посоветовал мне не нервничать. Должны появиться новые факты — свидетели характера отца Мэри Скэнлон, люди, знавшие его не один год. А то, что говорит она теперь, может быть набором лжи. Даже если это не так, Хантер, возможно, уже мертв, так что, пожалуй, ничего это не даст. Мы переворачивали все и так и этак. «Дождись приговора, — сказал мне Рэй. — До тех пор ничего не делай». И на этом разговор был окончен.

Я попытался снова ему позвонить, когда кончился суд, как только судьи пришли к решению. Пытался сказать ему, что запрет наложен. В результате судьи объявили, что они передадут дело об осуждении Хантера в апелляционный суд. Я пытался дозвониться до твоего отца, но никто не поднял трубки. Просто телефон звонил и звонил.

Мне хотелось бы сказать, что он, должно быть, чувствовал себя виноватым, подвергнув Мэри Скэнлон той участи, к которой он ее приговорил. Мне хотелось бы верить, что это так. Однако я помню наш последний разговор и его возмущение тем, что Винсент Хантер может выйти сухим из воды. Что с него в конце концов может быть снято обвинение в преступлении, за которое твой отец добился ему приговора. Рэй ни разу не спросил про Изабеллу — как она, что с ней, не спросил и про Джесси и кем она стала.

Я не мог рассказать все это тебе, когда ты приехала. Даже сейчас я не уверен, услышишь ли ты когда-либо эти слова. Меня вызвали повесткой в апелляционный суд дать показания по делу Хантера. Когда я в последний раз говорил с Джорджем Даффилдом, он сообщил мне, что Эдди Оулта, полицейского, занимавшегося вещественными доказательствами, которому я передал свой набросок мужчины с ребенком тридцать лет назад, тоже вызвали. Пока я буду стоять на свидетельском месте, художник лондонского суда сделает набросок моего лица. И я появлюсь во всех газетах по стране рядом с изложением моих показаний. Поскольку Рэй Артур мертв, только я знаю, что мы сделали. Никто не может возразить мне, я волен плыть по волнам. Я могу, если захочу, найти способ оправдаться, хотя вся вина тем не менее будет лежать на Рэе. Одному Богу известно, как меня тянет так поступить. Возможно, он завещал это мне. Так он расплатился со мной за Изабеллу, за Джесси.

Какие бы показания я ни дал под присягой, правда содержится здесь. Надеюсь, ты простишь мне то, что я, возможно, скажу.

Ты поднимаешься все выше — наш город под тобой становится все меньше. Воздух разрежен, трудно дышать. У тебя нет желания перевернуться, полететь, как ласточка, назад. Ты видишь дома, улицы, районы — все это с каждой минутой уменьшается в размерах. Ты летишь дальше и можешь столкнуться с самолетами, что летят по маршруту Хитроу — Нью-Йорк. Ты начинаешь погружаться в дрему, перед глазами вспыхивают огни, мозг затуманен из-за отсутствия кислорода.

Наклони набок голову — современный английский город кажется игрушкой меж твоих болтающихся ног — и слушай. Вслушайся, и ты обнаружишь, что обладаешь сверхслухом, — это однажды испытал и я. Ты услышишь смех, болтовню, всякие глупости, которыми обмениваются дети, рассказывая про свою жизнь. И среди всего этого сквозь шум, встречающий тебя в аэропортах, сумеешь выявить контрапункт. Голоса несломленных, попавших в капкан осужденных, скорбную жалобу.

Тогда, полжизни назад, мир был другой. Был звук, но мы его не слышали. Он даже не проник в наше сознание.

Следствие

— Господа присяжные, вынося свой вердикт, вы должны тщательно продумать следующее. Вынося вердикт о самоубийстве, вы должны не сомневаться в том, что Рэймонд Артур намеревался покончить с жизнью. Вас может убедить свидетельство о наличии у него депрессии — например, показания его врача, — но это само по себе не обязательно подводит к выводу, что несчастный случай, который повлек за собой его смерть, был преднамеренным актом. Вы можете решить, что целый ряд вопросов остался без ответа. Почему человек, намеревающийся убить себя, разбивает свою машину, не сняв пояса безопасности? А что можно сказать о том, что нет никакой записки самоубийцы, особенно если учесть, что он очень близок с родными?

Если вы признаете, что Рэймонд Артур находился в состоянии депрессии, вам надо признать, что такое положение вещей существовало на протяжении многих месяцев, — опять-таки вам придется рассмотреть доказательства, представленные его врачом. В таком случае почему он решил покончить с жизнью именно в этот день? Вы слышали показания о побочных действиях лекарства, которое ему выписали в июле и которое он, по-видимому, начал принимать лишь за несколько дней до смерти. Представляете ли вы, как это лекарство могло повлиять на его вождение машины? Или могла ли работа довести покойного до крайней усталости? Чтобы ответить на этот вопрос, вы должны взвесить показания миссис Пауэлл. Она заявила, что покойный был в полном сознании и контролировал свою машину за секунды до рокового столкновения с мостом. Убеждены ли вы, что ее показания достоверны? А если да, то означают ли они, что Рэй Артур хотел умереть? Как быть с показаниями мистера Джонса, опытного чиновника Ассоциации автомобилистов, который упорно утверждал: Рэймонд Артур просигналил о съезде с шоссе, — возможно, он трагически пропустил его? И наконец, вы должны решить, насколько весомы показания Зоэ Артур. Вы видели, как ее понятное нежелание признать, что отец находился в состоянии депрессии, изменилось под влиянием свидетельств, представленных суду. Однако вы можете также решить, что ее свидетельство о характере отца — его стремление всю жизнь защищать невиновных — достаточно основательная причина, чтобы усомниться в преднамеренности аварии, приведшей его к смерти.

Ваша задача — решить и сделать выбор между вердиктом о самоубийстве и вердиктом о случайной смерти. Если после должного обсуждения вы обнаружите, что не можете прийти ни к какому решению, так как каждое вызывает разумно обоснованные сомнения, вы должны дать суду открытый вердикт. Вот все, что я хотел сказать. Теперь можете идти.

Эпилог

Март

Сегодня вечером предстоит ублажать клиентов — деловой ужин. Не могу припомнить, чтобы Пол возвращался домой в рабочий день к тому времени, когда надо укладывать Холли. Выкупав дочурку, я читаю ей, как мы договорились, два рассказа, затем сажаю к себе на колени, и мы с ней обнимаемся, прежде чем она ляжет в постель. Она такая славная, сонная, но как только я опускаю ее на матрас, она решает, что еще не готова ко сну, и добрых полчаса пытается встать, все больше раздражаясь, оттого что тельце у нее еще слабенькое, неразвитое.

Я устала, ноги, руки и спина болят. Большую часть времени я сижу, положив голову на край кроватки Холли. Наконец, не в силах больше ей потрафлять, я беру ее, укладываю на бочок, накрываю одеяльцем в надежде, что тепло погрузит девочку в сон. Ведь мне еще столько надо сделать — вымыть посуду, приготовить ужин, убрать игрушки, валяющиеся по гостиной. Мне необходимо, чтобы она заснула.

Ее глазки не успевают закрыться, как в дверь звонят. Я смотрю на нее затаив дыхание, но она не шевелится. Я спешу по коридору, зло стуча каблуками, выхожу в переднюю и открываю входную дверь, ожидая увидеть Пола, забывшего ключи. Женщина, которая стоит у порога, кажется мне смутно знакомой.

— Привет. Я Джулия, Джулия Грэм. Мы купили ваш дом, помните?

— Конечно. Извините. Не войдете?

Она застенчиво улыбается.

— Нет, благодарю вас. Меня ждет Майкл на улице. Я принесла вам вот это — оно пришло несколько дней назад, но мы никак не могли найти время, чтобы переправить его вам. А сейчас мы проезжали мимо, и я решила вручить вам лично.

Она протягивает мне конверт. Я благодарю ее, беру конверт, желаю ей спокойной ночи, а она уже повернулась ко мне спиной. Конверт адресован папе. Переслано месяц назад — больше нет Рэя Артура, письма возвращаются по первому разряду. Штамп Ноттингема, почерк тот же, что и на открытке, присланной к Рождеству. Во мне вспыхивает злость: он же знает, что папа мертв. Затем на меня нисходит мысль: он ведь не знает, где я живу. Я понимаю, что письмо адресовано мне, послано в расчете найти меня, как в свое время нашла открытка.

В глубине дома я слышу веселую болтовню Холли на своем языке. Звук открываемой двери и знакомый голос — словом, что-то растревожило ее. Вот уж это ни к чему — я вижу, как исчезает для меня вечер и я ничего не успею сделать. Я захожу к ней, говорю, что это не Пол, на тот случай если она думает, что сейчас увидит своего папу. Мне не терпится поскорее вскрыть письмо, и я не в состоянии думать ни о чем другом. Резкий тон моего голоса вызывает у уставшей девочки слезы. Я шикаю на нее, пытаюсь ее укачать, но получается только хуже. Она выгибается у меня на руках, не желает, чтобы ее держали, злится. Время от времени вскрикивает, конверт ломается у меня в руке, когда я пытаюсь с ней справиться, и под конец начинаю упрашивать — пожалуйста, успокойся. Ничто не помогает; я кладу ее в кроватку и выхожу из комнаты — ее негодующие крики преследуют меня по квартире.

Я сажусь на диван, вскрываю конверт, вытаскиваю его содержимое. Я так бесконечно устала. В руках у меня написанная от руки записка, а в ней пара кусочков бумаги. Сообщение короткое — просто, если я получу это письмо, могу ли я сообщить ему свой адрес: со временем, возможно, ему понадобится кое-что мне прислать. Я качаю головой. Это так туманно, как и все, что он когда-либо мне говорил. Я не уверена, что даже потружусь ему ответить.

Одна из бумажек — вырезка из газеты, судя по шрифту, «Гардиан». На одной стороне часть рекламы магазина, торгующего компьютерами. На обратной стороне — абзац из кратких новостей. Пятидесятишестилетний мужчина, отбывающий наказание за распространение детской порнографии, подал апелляцию о снятии предшествующего обвинения в содомии. Если ему повезет, он получит значительную компенсацию за годы, проведенные в тюрьме. Дело будет слушаться в суде Ноттингема, где в свое время жил и работал папа. Но имя Винсент Хантер ничего мне не говорит.

Крики Холли постепенно стихают. Моя злость переходит в чувство вины — ведь это я ее расстроила, бросила, оставила успокаиваться самой. Надо к ней пойти, сказать, что я люблю ее, что я извиняюсь, мама устала — вот и все. Но я не могу. Она снова примется за свое — я это знаю, она перенервничала, и единственным лекарством сейчас является сон. Я провожу рукой по волосам, сажусь глубже на диван, чувствую, как в спине возникает боль от перемены положения мускулов. Через минуту воцаряется тишина.

Я опускаю взгляд на конверт, лежащий у меня на коленях. Вторая бумажка — один из его рисунков карандашом на толстой бумаге. Я никогда не видела фотографии, с которой он, очевидно, сделан, а возможно, и нет.

Это сценка на дворе — верхушки деревьев под небом в облаках. На переднем плане папа — более молодой папа — стоит, выпятив грудь, высоко вскинув прямые руки, отбросив назад голову. Волосы у него густые, черные и всклокоченные. Он смеется; смотрит мне в глаза. А мне два-три года. Я лечу в воздухе в паре футов над ним, мои волосы разметались туманным ореолом. Маленькое тельце согнуто буквой «С», ручонки протянуты вниз, к папе. По-видимому, я кричу. На лице у меня — полный восторг. Между кончиками его пальцев и краем меня — ничего, полоска чистого неба.

Я какое-то время смотрю на рисунок, потом встаю. На камине над газовым огнем, имитирующим горящий уголь, стоит лучшая из двух фотографий, которую снял Пол возле бывшего дома моих родителей в Ноттингеме. Неведомо для меня он вовсю использовал зуммер. Кадр заполняем мы с Холли — в глубине, за нами, лишь намек на дом. Мы обе замерзли, но то, как она сидит у меня на бедре, то, как моя рука свободно висит вдоль бока, создает впечатление отдохнувших, счастливых людей.

Я ставлю рисунок Диклена Барра рядом с фотографией, отступаю на шаг. Папа и я; я и Холли. Я сомневаюсь, чтобы хоть одна из этих фотографий задержалась здесь надолго и оставила след в памяти Холли. Но сейчас в них есть что-то приятное, в этих семейных портретах. Я чувствую, что квартира стала моим домом.

Примечания

1

Перевод Ю. Корнеева

2

Перевод Ю. Корнеева

3

Так звали подругу Робин Гуда. — Здесь и далее примеч. пер.

Content

Портрет убийцы

Пролог Декабрь

Глава первая Февраль

Глава вторая Лентон

Глава третья Рыночная площадь

Глава четвертая Переход в Рабочие Дни

Глава пятая Верхний Лаз

Глава шестая Дорога Девы Марианны

Глава седьмая На Верхушке Рюлиевого Холма

Глава восьмая В Галереях Правосудия

Глава девятая Дома

Эпилог Март

Примечания