Татьяна Герцик

Самое ценное в жизни

Глава первая

Мчавшийся по проселочной дороге УАЗик на полном ходу въехал на скрытый под грязной лужей пятачок вязкой жирной глины. Изношенные колеса провернулись, машину вынесло на обочину и чуть не ударило левым боком об ствол корявой березы, растущей в опасной близости от дороги. Опытный водитель твердой рукой выровнял УАЗик, и снова нажал на газ. Сидевшая рядом с ним Татьяна оторвала от металлического поручня дрожащую руку и провела ею по влажному лбу. С досадой посмотрела на грунтовую дорогу, напрочь разбитую тяжелыми грузовиками.

– Где мы сейчас едем, Константин Иванович? Определиться не сможете? – голос Татьяны звучал утомленно. – Может, где-нибудь рядом есть местечко, где можно передохнуть?

Водитель, немолодой солидный мужчина в ветровке защитного цвета и практичных черных джинсах, внимательно огляделся вокруг. Непонятно, что можно было разглядеть посредине убранного картофельного поля, редкие деревья по краям сельской дороги не представляли сколько-нибудь точного ориентира. Тем не менее, сверившись со спидометром, через минуту он уверенно доложил:

– Через пару километров будет главная усадьба бывшего совхоза «Путь Ильича». Сейчас он называется по-другому, какое-то там ООО, не знаю, какое. Село хорошее, большое, по нашим уральским меркам даже ухоженное. На главной улице, возле автобусной остановки, есть кафешка. Не был здесь пару лет, но, думаю, что еще работает. Можем заскочить, посидеть с полчасика, в себя прийти, если хотите.

Татьяна согласно закивала. Она жутко устала. Они тряслись по бездорожью уже больше пяти часов. От тряски все внутренности разболтались и неприятно ныли. Казалось, желудок перевернулся и вернуть его на свое законное место больше не удастся никогда.

Вдоль дороги заструился удивительный в своей осенней красоте лес. День выдался погожий, без ставших привычными дождей и туманов. Татьяна без помех любовалась готовящейся к зиме природой, досадуя, что упаковала фотоаппарат. Позже в мастерской, взглядывая на фотографию и воскрешая в памяти умиротворение, разлитое вокруг, вполне можно было написать пару сюжетов. Вот мимо промелькнула нарядная, вся в тяжелых пламенных гроздьях, тонкая рябинка. Вплотную к ней прижался стройный до утонченного изящества молодой клен в кипе ярко-золотой листвы с изломанными багряными пятнами. Она проводила их жадными взглядами: какой чудный мотив! За этими прильнувшими друг к другу деревьями угадывалась подлинная страсть.

На очередной рытвине, скрытой толстым слоем листвы, машину так тряхнуло, что замечтавшуюся пассажирку подбросило почти до потолка. Если бы она предусмотрительно не держалась за поручень, вполне могла бы себе что-нибудь сломать. Татьяна закрыла глаза, и, почувствовав дурноту, с усилием сжала зубы и низко опустила голову.

Минут через пять закаленный в путевых битвах дядя Костя успокаивающе произнес:

– А вот и Охлопково, Танюша! Добрались! Дальше дорога нормальная, асфальт до самого дома!

Татьяна устало посмотрела вокруг. Действительно, узкая грунтовая дорога, по которой они ехали, вилась параллельно федеральному шоссе. Вот и крутой въезд, который Константин Иванович взял с налета. От глины, налипшей на колеса, за ними потянулась яркая рыжая полоса, хорошо видимая на черном асфальте.

Лихой водитель уверенно поддал за сотню километров и через несколько минут, проехав по центральной улице большого села, подлетел к деревянному кафе, стилизованному под старинный боярский терем. Татьяне понравились нестандартное резное крылечко и расписанные цветочным орнаментом наличники. Кафе называлось шаблонно – «Огонек». Она подивилась бедности воображения селян. Или это традиция такая – иметь в каждом более-менее зажиточном селе кафе с таким названием? Своего рода обозначение статуса?

Осторожно, боясь споткнуться, выбралась из машины, с трудом шевеля онемевшим от напряжения телом. Чтобы восстановить кровообращение, несколько раз с силой топнула затекшими ногами, обутыми в короткие сапожки на толстой удобной платформе. Она всегда надевала их в дорогу.

Татьяна, на ее взгляд, была одета очень просто: в удлиненную синюю куртку под цвет глаз, черные брюки, заправленные в низкие сапожки. Единственная дань женственности – повязанный поверх куртки кокетливым бантом переливающийся всеми оттенками голубизны тонкий шелковый шарфик, контрастирующий с яркими бронзовыми волосами, собранными на макушке в несколько растрепавшийся узел.

Проходившие мимо мужики в замызганных черных телогрейках и грязных кирзовых сапогах, осмотрели ее с головы до пят, и в полный голос обменялись мнением о выдающихся прелестях залетной городской пташки.

Чтобы не слышать их малоприличные разговоры, Татьяна стремительно зашла в кафе. Она давно привыкла, что мужчины, что городские, что деревенские, никогда ничего доброго не говорят. Пошлятину одну. Особенность сильного пола?

В небольшом чистеньком зальчике стояли добротные резные столы из мореной древесины, явно изготовленные местными умельцами. Дерево, похоже, было извлечено из протекавшей рядом реки во время чистки русла. Возле столов стояли скамейки им под стать. На стене напротив широких окон висело несколько аляповатое панно на любимую сельчанами тему уборки урожая. Деревья и пшеница у художника получились относительно достоверно, видимо, он досконально был знаком с изображаемым предметом. Но вот два нелепых уродца, долженствующие изображать крестьянина и крестьянку, явно нуждались в коррекции. Синюшные руки длиной во все короткое туловище, с неистовой яростью вцепившиеся в снопы, вызывали в памяти Татьяны отвратительных инопланетян из американских ужастиков.

Она заглянула в туалет, сноровисто скрутила перед зеркалом волосы в плотный узел, закрепила шпильками, и, вымыв руки, вышла в зал, где Константин Иванович степенно сидел за столиком у окна, поджидая спутницу. Он уже осмотрелся в местных палестинах и одобрительно доложил:

– Чистенько тут, культурно. Приятно посидеть. Будем надеяться, что и кормят неплохо.

Татьяна устроилась напротив, вытянула всё еще ноющие ноги и постаралась расслабиться. Весьма пухленькая особа в обтягивающих синих джинсах и синей же джинсовой рубашке, с кокетливой белоснежной наколкой на взбитых обесцвеченных волосах, подошла к ним так стремительно, будто собиралась взять на абордаж. На симпатичном лице играла нарочито приветливая улыбка, обнажая неухоженные зубы. Официантка явно пересмотрела импортных фильмов, где подобные вымороченные улыбки являлись обязательным атрибутом. Подала меню, написанное от руки шариковой ручкой на сероватом листке в клеточку, небрежно вырванном из школьной тетрадки.

Бывалый дядя Костя от никчемной бумажки просто отмахнулся, как от назойливой мухи. Не скрывая опасения, попросил:

– Ты, милая, давай нам то, что сама съесть не побоишься. Никаких изысков нам не надо, мы люди простые, неприхотливые даже.

Официантка пожала мощными плечами и несколько обиделась:

– Да мы вроде еще никого не отравили!

Константин Иванович немедля поймал ее на слове:

– Ага, это правильно сказано – вроде! Если посетители не местные, а таких, я думаю, большинство, то откуда ты знаешь, в каком состоянии они до дома доехали? По такому поводу ведь в милицию не побежишь, это ведь не криминал. Так что неси проверенное, свежее, и, по возможности, вкусное.

Девушка понятливо кивнула головой в знак согласия, и удалилась за загородку, вихляя пышными, в мягких складочках, бедрами. Мужчина с интересом посмотрел ей вслед.

– Надо же, какая фактура пропадает! – вращаясь среди интеллигентной публики, он знал много интересных выражений.

Татьяна скептически хмыкнула, отметив его ненаблюдательность.

– Почему же пропадает? Наоборот, пользуется повышенным спросом! – и повела длинными ресницами в сторону бара, где за высокой стойкой, облокотившись на черный пластик, тихо сидела пара субчиков, с откровенным вожделением провожавших аппетитную официантку каннибальскими взглядами.

Когда та скрылась из виду, они продолжили прерванный новыми посетителями разговор. Звук в небольшом зале разносился хорошо, поэтому гостям ничего не оставалось, как слушать. Парень в серой куртке сердито заметил, аппетитно хрустя «Кириешками», вытряхивая их из пакетика прямо в рот:

– Владимир осел такой, сколько от своей дурной бабы терпит! Я бы на его месте давно ее к мамочке отправил, и навсегда!

Его товарищ, облаченный во фланелевую рубашку в крупную серо-зеленую клетку, опрокинул в глотку полулитровую кружку светлого пива, промокнул губы обтрепанной манжетой и для проформы, чтобы поддержать разговор, спросил, давно зная ответ:

– А что, опять?

Парень в куртке хотел было в сердцах сплюнуть на пол, но, спохватившись, что находится в общественном месте, а не в чистом поле, сдержался, чуть прихрюкнув от прерванного движения.

– Ну, конечно! Закатила очередной скандал, никого не стесняясь. Причем прямо на улице. Народу рядом было – тьма! Но ей все нипочем. Мы для нее кто? – быдло серое! Кого стесняться?! Так визжала, что на соседней улице было слышно. Как свинья, которую корова в зад лягнула. И знаешь из-за чего?

Парень в рубашке пожал плечами.

– Нет, не слышал.

– Сходить ей, видишь ли, некуда! В театр она захотела, бедняжка! В областной центр, откуда ее сиятельство родом, из Москвы приехал ее любимый театр. Я название толком не разобрал. Маленький, что ли.

– Может, Малый?

Он недоверчиво скривился.

– А что, есть такой? Странное какое-то название.

Более образованный собеседник неуверенно прокомментировал:

– Да вроде…

Рассказчик пораженно почесал затылок.

– Да уж, теперь как только театры не обзывают. Раньше-то хоть думали, как назвать, а теперь – что попало! Я вон по телевизору видел, в Москве и табакерка какая-то есть. Что там люди делают, табак, что ли, нюхают? Ну, в общем, приезжает этот театр, а она, видишь ли, не может даже на спектакль сходить, поскольку живет в дикой глуши, жертвуя собой! И из-за кого? Из-за мужа, которого не видит, поскольку он днем и ночью на работе!

Собеседник матюгнулся, не скрывая своего отвращения.

– Собой жертвует? Делать бабе нечего! Сколько они вместе живут, лет десять? И ведь за это время ни дня не работала, даже поросят и тех не держит. Вот с ума от безделья и сходит. Говорят, она и по дому ничего не делает. Моя мать уверяет, что Володька даже суп сам варит! Представляешь? – второй парень с нескрываемым ужасом посмотрел на собеседника, не веря в столь чрезмерно компрометирующий этого самого Володьку факт. – А его баба по санаториям каждый год мотается, чего лечит, непонятно. И какого лешего он терпит? Хоть бы красавица была, еще можно было бы понять, а то скелет скелетом, подержаться не за что! Одна ее проквашенная физиономия чего стоит!

Парень в серой куртке с сомнением возразил, сам не веря собственным словам:

– Так ведь дочка у них.

Собеседник высыпал в рот остатки сухариков, и, смачно жуя, под непрерывный хруст сурово доложил свое мнение:

– Да уж и дочурка вся в свою великолепную мамашу – ни во что отца не ставит! Вторая мамочка, такая же простокваша!

Из кухни, прервав душещипательный разговор, появилась дородная официантка, крепко держа в руках полный поднос, от которого по всему помещению разнесся шлейф ароматного запаха. Посетители кафе дружно устремили на нее пристальные взгляды. Впрочем, интерес у всех был разный. Парни пускали слюни от неодолимого животного соблазна, а посетители с радостно загоревшимися очами почуяли избавление от голода. Благодетельница солидно, без ненужной спешки, вполне осознавая всю значимость момента, подплыла к столику приезжих и составила с подноса гору разных яств.

Тарелки с вкусно пахнувшим бордовым борщом, соблазнительного вида здоровенными отбивными с желтоватым пушистым пюре, салатом из сочных свежих помидор, огурцов и ярких красно – желтых кусочков болгарского перца, обильно сдобренный густющей деревенской сметаной, украсили собой пустой стол. Завершали пир два стакана крепкого коричневого чаю с плавающими чаинками. Отдельно стояла тарелка с крупно нарезанными кусками свежеиспеченного ноздреватого домашнего хлеба.

Выставив всё это изобилие на стол, официантка насмешливо скомандовала:

– Ешьте! Не отравитесь!

Дядя Костя растроганно пробормотал:

– Спасибо, милая! – и энергично принялся за еду.

Татьяна последовала его примеру. То ли они сильно проголодались, то ли пища, приготовленная из натуральных продуктов, была на редкость вкусной, но они управились с немаленькими порциями всего за десять минут. Довольно посмотрели друг на друга, понимая, что им крупно повезло. Дядя Костя, откинувшись на спинку скамьи, удовлетворенно погладил себя по кругленькому животику, рельефно обозначившемуся под хлопковой футболкой, и призывно помахал рукой официантке, чтобы шла к ним за расчетом. Но она не обратила на него никакого внимания. У нее были дела поважнее.

Она возлежала грудью на широком подоконнике, что-то высматривая на улице, выставив для всеобщего любования плотно обтянутую тугими джинсами обширную пятую точку. Увидев наконец, что ждала, повернулась к парням у бара.

– Бросьте вы ерунду городить! Наша фифа на остановку тащится, опять уезжает! – И с сожалением воскликнула, приложив руки к румяным щекам и недовольно качая головой: – Неужели Владимир Матвеевич опять за ней к ее мамаше отправится?! Опять упрашивать будет, чтобы вернулась?! И зачем она ему нужна?

Парень в серой куртке скабрезно хихикнул:

– А может у нее масса скрытых талантов, из тех, что не про всех? Может, она их ему по ночам демонстрирует? – при этом он с намеком обвел ласкающим взглядом хорошо видимые ему прелести официантки.

Та безапелляционно отрезала:

– Нету у нее никаких талантов! Ни дневных, ни ночных! Дура она набитая, вот и всё ее отличие от нормальных людей! – и в упоении взвизгнула: – А вон и она ползет со своей доченькой!

Татьяна вместе со всеми рефлекторно повернула голову к большому, во всю стену, чисто вымытому окну. По противоположной стороне широкой улицы, перекошенная от веса вздрюченного на плечо огромного замшевого баула, тащилась хорошо одетая худощавая женщина в длинном кожаном плаще с декоративной меховой опушкой.

Все мужчины, встречающиеся ей на пути, и, по мнению Татьяны, просто обязанные помочь слабой женщине, недовольно шарахались от нее, как от прокаженной. Какой-то бородатый мужик даже плюнул ей вслед, что-то зло прокричав. Что – не было слышно, но смысл угадывался без труда: катись-ка ты подальше!

Таня повнимательнее вгляделась в уезжавшую, и решила, что женщина была бы симпатичной, если бы ее не портило брезгливо-надменное выражение ухоженного лица. Следом с точно таким же видом, копируя мать даже в мелочах, шла девочка лет десяти в брючном джинсовом костюмчике, до колен заляпанном рыжей грязью. За плечами у нее висел довольно тяжелый зеленый рюкзачок, украшенный яркими малиновыми вишенками.

Тоскливая пара, резко отличаясь от окружавших их оживленных сельчан, пересекла площадь и остановилась перед автобусной остановкой. Стоявшие на остановке люди тут же отошли от них на безопасное расстояние, будто боялись заразиться.

Таня заметила, что женщина с девочкой демонстративно отвернулись от небольшой толпы, задрав к небу одинаковые тонкие носы. Сельчане платили им такой же откровенной неприязнью, молча разглядывая их с ног до головы с неуважительными гримасами, но молчали.

Официантка еще сильнее прижалась носом к стеклу, вся во власти захватывающего зрелища. Горячо заявила:

– Эх, высказать бы этой фифе всё, что она заслужила, но ведь Владимир Матвеевич будет недоволен! – Обозрев солидарно молчащую толпу на остановке, угрюмо прокомментировала: – И ведь никто ей ничего не говорит, потому что мужа уважают! Вот ведь хорошо устроилась! И слова-то ей поперек не скажи!

Парни отставили дорогие сердцу пивные кружки и тоже подошли к окну. Удивились, рассмотрев непривычную картину:

– Надо же! До чего довели ее сиятельство! На автобусе уезжает! И что же ее папочка самолично не приехал спасать несчастную дочурку? Машина сломалась, что ли? Или папаше дурная дочь надоела?

Официантка недобро фыркнула, в порыве гнева крепенько ударившись лбом об стекло, отчего оно опасно задребезжало.

– Да пусть хоть на помеле катится! Лишь бы обратно больше не появлялась!

Она выпалила эти слова с такой презрительной злобой, что даже толстокожий дядя Костя обернулся и посмотрел на уезжающую мать с ребенком. Решив, что ничего захватывающего в этом зрелище нет, скорее наоборот, повернулся и строго указал:

– Давай-ка рассчитывай нас, милочка! Нам ваши спектакли смотреть некогда. А порадоваться бегству недругов всегда успеешь. Будет что вспомнить вечерком с подружками. Они, я думаю, тоже за этим наблюдают.

Бедная зрительница, оторванная от заключительной сцены в самый душераздирающий момент, мигом выдала на-гора результат:

– Восемьдесят рублей на двоих! – и снова уставилась в окно.

Константин Иванович пожал плечами, посчитав, что это чересчур дешево, но спорить не стал. Может, тут цены такие. Ей виднее. Не могла же она обсчитаться, увлеченная драматическими событиями местного масштаба? Положил на край стола стольник и снова окликнул официантку.

Та примчалась, как полноценный вихрь, обдав их сладковатым запахом духов. Втянув живот и непотребно вихляя бедрами, отчего наблюдавшие за ней парни шумно проглотили слюни вожделения, с некоторым трудом вытащила из тесного кармана джинсов пару мятых десяток, швырнула их на столик и снова подбежала к окну, замерев в прежней охотничьей стойке. И вовремя.

К остановке плавно подкатил изрисованный черно-желтой рекламой «Би-лайна» рейсовый автобус.

Не прося ни у кого помощи, видимо, прекрасно понимая, что от враждебно настроенных односельчан ее не дождаться, женщина запихнула девочку в передние двери, залезла сама и волоком втянула внутрь поклажу, перегородив проход. Все остальные, чтобы не проходить мимо нее, демонстративно зашли в заднюю дверь.

Татьяна с дядей Костей встали, вежливо распрощались с возбужденной официанткой, и вышли на улицу.

Свежий воздух потяжелел, обещая скорый дождь, но солнце еще ярко сияло, и верховой ветер разгонял упорно собиравшиеся на горизонте облака. После тяжелой дороги и сытной еды их разморило, но отдыхать было некогда – осенью темнеет рано. А домой хотелось вернуться до сумерек, и, желательно, по сухому асфальту.

Снова сели в осточертевший автомобиль. Татьяна откинула голову на высокую мягкую спинку, вытянула ноги и сразу задремала. Водитель бросил завистливый взгляд на счастливую пассажирку, завел мотор и, проклиная свою тяжелую шоферскую долю, выехал со стоянки на проезжую часть. Через двадцать минут слева от дороги показались приземистые кирпичные строения.

Осторожно посмотрев на спящую Татьяну, Константин Иванович решил, что от получаса, который он потратит на покупку двух центнеров картошки, ничего не изменится, съехал с шоссе на бетонку, ведущую прямиком к хозяйству «ООО Охлопково».

Татьяна проснулась от грохочущего стакатто, ничего не понимая. Место водителя пустовало. Где же Константин Иванович? Машина стояла рядом с огромными кирпично-коричневыми ангарами, плотной стеной тянувшимися вдоль дороги и кончающимися где-то за линией горизонта. Сонно моргая, посмотрела вокруг. Через пару минут, наконец, заметила своего шофера.

Дядя Костя стоял рядом с подъемником. Помогая себе энергичными взмахами рук, в чем-то горячо убеждал зачуханного мужичонку в черном ватнике, из рваных дыр которого клочьями высовывалась серая комковатая вата. Слов не было слышно из-за подъезжавших один за другим самосвалов, с гулким эхом ссыпавших в бункера привезенный картофель.

Нехотя выбравшись из теплого автомобиля и слегка поеживаясь от прохладного ветерка, Татьяна подошла к Константину Ивановичу. На ее вопрос, что он тут делает, тот, старательно сдерживая негодование и из уважения к ее полу используя в своей пламенной речи исключительно литературные выражения, раздраженно пояснил:

– Думал купить домой пару центнеров картошки, жене угодить, а они, черти стоеросовые!..

Он запинался на каждом слове, но сложнейшую задачу не выражаться выполнил. Стоявший рядом мужичок с нетерпением смотрел ему в рот, ожидая нормальных русских слов, но не дождался. Хотя в озлобленном состоянии выражаться по-джентльменски для дяди Кости было непосильным трудом, он справился, подбирая соответствующие настроению литературные обороты.

– Они, идиоты поганые, видишь, не продают свою картошечку небольшими партиями, а только оптовым покупателям и тоннами. Не мелочатся они, у них объемы! Чего им время тратить на простых людей!

Он еще сильнее замахал руками, отчего напомнил Татьяна ветряную мельницу, зло сплюнул на обочину и повернулся, чтобы идти обратно к машине. Восхищенный его беспримерной выдержкой и редким самообладанием мужичок благосклонно посоветовал:

– А ты в участок зайди, там сейчас как раз заседание правления идет. И наш управляющий там. Он мужик понимающий, может, и разрешит купить два центнера вместо пары тонн. – И с намеком подмигнул рыжеватыми выцветшими ресницами, махнув рукой куда-то вдаль.

Константин Иванович решительно зашагал в указанном направлении, не обращая внимания на трубные сигналы самосвалов, требовавших уступить им дорогу. В разъяренном состоянии дядя Костя чувствовал себя ничуть не мельче какого-то там МАЗа или КРАЗа. Не трамваи, объедут! Или подождут, когда он пройдет.

Водители, понимая, что конкурент с избранного пути не свернет, тормозили и показательно крутили около висков коричневыми пальцами, пронзительно свистя вслед. Дядя Костя на подобные гнусные инсинуации не реагировал.

Татьяна из врожденного любопытства осторожно потянулась следом, избегая, однако, столкновений с автомобилями, для чего шла не по центру бетонки, как кичащийся гордым званием человека дядя Костя, а скромно, по самому краешку.

За коричневыми складами виднелся смешанный лес, от которого пахло грибами и лежалой хвоей. Опушка заросла лиственными деревьями – березками, европейским кленом, липами и ольхой, а дальше плотной стеной стоял хвойняк, преимущественно тяжелые раскидистые ели, из которых свечками взмывали ввысь стремительные сосны. Разница между породами создала такой сказочный цветовой контраст от горячего золотисто-пурпурно-багряного к холодному омуто-зеленому, что Татьяна засмотрелась и забыла о цели похода, автоматически следуя за предводителем, как овца за вожаком.

Они споро дошагали по ровной дороге до видневшегося в глубине площадки рыжего кирпичного домика с одним небольшим оконцем. По сравнению с огромными ангарами он казался маленьким и незначительным. Никаких опознавательных знаков на нем не было, и Татьяна засомневалась, туда ли они пришли.

Но Константина Ивановича вело вперед отточенное годами чутье. Подойдя, он по-хозяйски открыл тяжелую дверь, ничуть не сомневаясь в своем праве врываться туда, как к себе домой. Из помещения смрадной тучей выполз столб дыма, и послышался тяжелый гул мужских голосов.

Дядя Костя решительно зашел внутрь, и Татьяна, немного помедлив, пока не рассосется сизая гарь, крадучись, ведомая всё тем же любопытством, прошла за ним, оставив входную дверь открытой, чтобы можно было дышать.

В домике не оказалось никакого коридорчика, и они сразу очутились в комнате, по всей видимости, единственной. После яркого солнца почти ничего не было видно. В помещении царил дымный полумрак, и лица людей различить было невозможно.

От порыва свежего воздуха сизое грозовое облако, висевшее над головами мужчин, окружавших большой прямоугольный стол, стало потихоньку таять. Находившиеся в комнате удивленно замолчали и вопросительно уставились на вошедших, не понимая, кто посмел их потревожить во время решения жизненно важных вопросов.

Константин Иванович крякнул, выступил вперед и агрессивно начал обличительную речь.

– Почему это обычному человеку, не ЧП и не ООО, нельзя купить в вашем хозяйстве двести килограммов картошки? Почему раньше, когда здесь был простой колхоз, было можно, а теперь нельзя? Что это за дискриминация?

Произнеся без запинки такое сложное слово, дядя Костя заметно возгордился собой и с важным видом обвел глазами сидящих перед ним руководителей.

Те переглянулись. Сидевший с краю важный толстый мужчина в дорогом черном шелковом костюме, но в заляпанных рыжеватой глиной кирзовых сапогах, поняв, что перед ним заурядный покупатель, высокомерно пояснил, недовольно барабаня во время своей маленькой речи пальцами по исцарапанной столешнице:

– У нас бумаги не хватит всем желающим накладные выписывать, гражданин. Мы производители, а не продавцы.

Татьяна подумала: если это управляющий, то дяде Косте ничего не светит. Чистой воды самовлюбленный бюрократ.

Дядя Костя, разозлившись еще больше, по-петушиному расправил грудь и безоглядно кинулся в борьбу за столь нужную ему картошку.

– Если производители, то и продавать можете как угодно, кто вам запрещает?!

Рассердившийся бюрократ заявил начальственным голосом:

– Хватит, гражданин, не мешайте работать! Мы тут важные дела решаем, а вы лезете с глупостями. Вам ведь русским языком сказали, что по мелочи мы не торгуем!

Бывалый Константин Иванович и не думал сдаваться. Обличающе уточнил:

– А может, вы с перекупщиками картельное соглашение заключили? Чтобы народу жить было тяжелее? Может, на вас в антимонопольный комитет жаловаться пора?

Собрание зашумело. Кто смеялся, кто ругался. Татьяна захотелось зажать уши, чтобы не слышать возмущенных восклицаний руководителей местного масштаба. Она потеребила дядю Костю за рукав, желая поскорее убраться восвояси, всё равно ничего толкового от этого непробиваемого толстяка им не добиться.

Тут из дальнего угла, не замеченный ею ранее, поднялся мужчина среднего роста с умным и решительным лицом. Все враз смолкли, выжидающе глядя на него. У Татьяны почему-то гулко екнуло сердце, когда она повнимательнее рассмотрела его строгие правильные черты. Казалось, она уже где-то его видела, хотя никогда прежде с ним не встречалась. Может, его черты знакомы по какой-нибудь картине? И в голове впрямь всплыл портрет генерала Тучкова-четвертого, висевший в Эрмитаже. Да, очень похож.

Не догадываясь о необычных мыслях посетительницы, мужчина вышел из-за стола и твердой походкой подошел к неучтивым визитерам. В отличие от пижонистых сослуживцев на нем были обычные синие джинсы и довольно потрепанная серая куртка. Он пристально окинул девушку цепким взглядом властных серых глаз. Ей сразу стало не по себе, по спине струйкой пробежал ознобистый холодок, о чем-то предупреждая, но характер не позволил отвернуть дерзкий взгляд в сторону, и она вызывающе посмотрела ему прямо в глаза. Но лучше бы она этого не делала.

Тело внезапно вытянулось, как перед прыжком в неизведанное, подобралось и застыло в тягостной неподвижности, не собираясь повиноваться хозяйке. У нее возникла абсурдная уверенность, что в эту минуту что-то произошло, причем настолько значительное, что в ее жизни ничто больше не будет так, как прежде.

Его глаза странно зажглись, остановившись на ее губах, и ей показалось, что сейчас он подойдет к ней вплотную и поцелует, не обращая внимания на окружающих. Она рывком выдернула себя из странного транса, испуганно отшатнулась и отругала за излишнюю впечатлительность. Наверняка у него и в мыслях не было ничего подобного. Вот фантазерка!

Он прекратил озабоченное созерцание девушки и перевел ставший странно напряженным взгляд на ее спутника. Весомо разрешил, не делая лишних движений, будто экономя силы:

– Если вам нужен картофель, можете сами затарить его в мешки и взвесить на грузовых весах. Кузьмич вам поможет. Но предупреждаю – здесь не магазин. Пара килограммов туда-сюда – это нормально.

Мужики закивали головами, соглашаясь с ним, и даже толстый начальник не собирался оспаривать его слова.

Дядя Костя, уже отчаявшийся разжиться дешевой картошечкой, подскочил на месте и сразу взял быстрый старт, лишь кивнув на прощанье головой. Он считал, что добился справедливости сам и благодарить за это некого. Татьяна замешкалась, не понимая, что ее здесь держит, и снова взглянула на мужчину. Он смотрел на нее тяжелым сумрачным взглядом, что-то прикидывая. С трудом вырвавшись из-под гипноза его настойчивых серых глаз, она, исправляя недостатки воспитания своего водителя, быстро пробормотала ничего не значащие слова пустой благодарности, резко развернулась и стремительно побежала следом за Константином Ивановичем.

Невольно дернувшись в порыве отправиться за ней, мужчина своевременно вспомнил о своем долге руководителя и повернулся к собеседникам.

Быстро указал:

– Ну, что же, всё решено, давайте работать!

Толстый хотел что-то возразить, но он властно прервал:

– Хватит, Иваныч! Все знают, что болтать ты любишь больше, чем работать. Что делать, ты слышал, давай действуй!

Мужчины шумной толпой вывалились из домика, на ходу обмениваясь мнениями. Большинство подходили к поджидающим их одинаково потрепанным УАЗикам, садились за руль и разъезжались в разные стороны.

Не обращая внимания на царившую кругом суматоху, дядя Костя вытащил из багажника шесть штук вместительных матерчатых мешков и стал по очереди набивать их под завязку. Картофель был отменный – сухой, чистый, в меру крупный, приятно округлый, с прозрачной, еще молоденькой кожицей. У хозяйственного Константина Ивановича даже глаза заблестели от удовольствия.

Татьяна стояла неподалеку, наблюдая за погрузкой. Внезапно вздрогнула, почувствовав, что рядом кто-то стоит. Не оглядываясь, поняла, кто это. Казалось, у нее внезапно прорезался третий глаз или взыграло внутреннее чутье. Душа томительно заныла, с каждым мигом всё сильнее и сильнее страшась чего-то огромного, непонятного и угрожающего, что несла с собой эта неслучайная повторная встреча. Сразу захотелось убежать без оглядки. Представив, как она будет выглядеть, скача по дороге, как испуганный кролик, мрачно усмехнулась. Никогда с ней ничего подобного не было. Почему одно только присутствие этого человека рождает в ней такое странное чувство? Обхватив себя руками, с трудом заставила тело не двигаться.

Помолчав, натужно дыша ей в затылок, мужчина, казалось, через силу спросил, как ее зовут. Решив, что в безобидном вопросе ничего страшного нет, и никакого криминала не будет, если она ответит, тихо произнесла:

– Татьяна.

Он подвинулся еще ближе, почти касаясь ее плеча широкой грудью. Негромко представился:

– Владимир! – и тут же требовательно спросил: – Вы замужем?

Вместо того, чтобы сказать ему, что это не его дело, как она и ответила бы любому другому, сунувшему свой длинный нос в ее личную жизнь, послушно выдохнула, не понимая, откуда в ней такая покорность:

– Нет, уже нет… – И почти робко спросила, решив, что теперь и она имеет право на такой же вопрос: – А вы?

Он огорченно замялся, не желая оттолкнуть ее честным ответом. Сразу всё поняв, она бесстрастно заметила, чувствуя, как разочарование захлестывает сердце:

– Что же, говорить больше не о чем.

Владимир порывисто взял ее за руку, собираясь что-то сказать, но замер от охватившего его страстного томления, глядя в ее бледное лицо и не в силах собраться с мыслями. Она тоже оцепенела. От его руки по ее напрягшемуся телу побежал электрический разряд, свел в томительный комок мышцы живота и остановил сердце. Отдернув руку и низко склонив голову, она постаралась вырваться из окутавшей ее пелены чувственного наваждения.

Прерывисто вздохнула, тщетно силясь восстановить самообладание. Что это с ней такое? Зачем ей это надо? Уйти немедленно! Но ноги, приросшие к земле, идти никуда не хотели.

Собравшись с духом, подняла взгляд и с подчеркнутым осуждением посмотрела ему в вопрошающие глаза. Он был растерян и обеспокоен. Татьяна заметила, как у него на щеке несколько раз подряд дернулся нерв. Он растер щеку, снимая нервный тик, и обескуражено развел руками, не пряча свою раздвоенность. Медленно признался, с трудом преодолевая внутренний разлад:

– Не знаю, что со мной такое, обычно я вовсе не такой. Никогда ни с кем знакомиться желания не возникало. Но вы – другое дело. Почему-то отчаянно не хочется вас отпускать. – И с напором попросил: – Скажите, кто вы, и где живете. Я вас обязательно найду!

Она отрицательно мотнула головой, с трудом отводя глаза от его пылающего взгляда.

– Ни к чему всё это. У вас наверняка и ребенок есть…

Он кивнул, с болью глядя на ее мгновенно замкнувшееся лицо.

– Дочка.

У Татьяны в голове мелькнула ледяная мысль – еще один ловелас на ее жизненном пути! Отвернулась и прошипела сквозь стиснутые зубы, чувствуя что-то вроде отчаяния:

– Вот видите!

Он болезненно втянул в себя воздух. Наклонившись, жестко спросил:

– Вы хотите, чтобы я вас умолял?

Она отшатнулась от него, встревоженная не столько ожесточением, прозвучавшим в его голосе, сколько гадкими мыслишками, мелькнувшими в собственной голове: а почему бы им и не познакомиться поближе, тем более, что их так тянет друг к другу? А что он женат, так ведь жена не стена, это всем известно. Так поступают все, когда-то это проделали и с ней. Почему она не может ответить судьбе тем же? Но тут же ответила этой незнакомой ей безнравственной Татьяне: я просто хочу себя уважать! С тихой безнадежностью, рвущей сердце, ответила:

– Ничего я от вас не хочу!

Спасаясь от недостойных порядочного человека сомнений, быстро подошла к машине и села на свое место, решительно захлопнув двери, отрезав его от себя. Отвернулась и нарочито пристально стала наблюдать за своим водителем.

Дядя Костя, взвесив мешки на грузовых весах, молодецки закидывал их в багажник. Кузьмич, несмотря на заморенный вид, оказавшийся неожиданно жилистым и сильным, добросовестно ему помогал. С довольным хохотком захлопнув набитый доверху багажник, Константин Иванович крепко пожал на прощанье помощнику руку, вручив нераспечатанную пачку «Примы» в виде честно заработанного приза. Франтовато развернув УАЗик, покатил в бухгалтерию платить за покупку.

Татьяна плотно вжалась в сиденье, стараясь не смотреть в сторону Владимира, но не удержалась. Пока УАЗик фривольно выезжал с разгрузочной площадки перед самым носом вынужденного резко затормозить самосвала, она искоса, пряча горестный взгляд под длинными ресницами, взглянула на Владимира.

Он стоял у бункера, широко расставив ноги, засунув руки глубоко в карманы, и смотрел на нее с мрачной обреченностью. Их взгляды встретились, и она дернулась, как от удара. Обессилено закрыла глаза и отвернулась. Таким он и останется в ее памяти – с взъерошенными легким ветерком темно-русыми волосами, плотно сжатым яростным ртом и сверкающими серыми глазами. Если бы он не был женат… Но что попусту гадать? Если бы да кабы…

По дороге домой, резво ведя машину по хорошему шоссе, Константин Иванович без перерыва бахвалился собственными достижениями, принимая безразличное молчание спутницы за одобрение его героическим действиям.

Татьяна устала от этой чванливой болтовни. Сделав вид, что спит, откинула голову на спинку и прикрыла веки. На сердце было так неспокойно, будто она совершила самую страшную ошибку в своей жизни. Всерьез задумалась, не попросить ли у водителя валидол или нитроглицерин из дорожной аптечки, но решила, что от подобных чувств лекарства еще не изобрели. Но это не страшно – пройдет время и все забудется. Главное – ни о чем не жалеть. Она всё сделала правильно.

Глава вторая

Ехать домой чертовски не хотелось. Владимир снизил скорость до сорока километров и медленно, как по забитому машинами городу, тащился по мокрому от росы асфальту, тускло отсвечивающему в свете полной луны. Долг велел отправляться домой, сердце неистово просилось на волю. Это давнее раздвоение, ранее лишь по касательной затрагивавшее душу, сегодня стало невыносимым.

Они со Светланой всегда были несовместимы. Никаких точек соприкосновения, даже общих тем для разговора не было. А может, и были, но он давно уже перестал говорить с женой, как с нормальным человеком, боясь вызвать неосторожным словом очередной взрыв истерического негодования. Так, общие, ни к чему не обязывающие междометия, заменявшие необходимое между близкими людьми общение.

Он давно уже проклял свою несдержанность, приведшую к рождению дочери. Но, считая, что из-за его пагубной ошибки не должен страдать невинный ребенок, каждый вечер упрямо возвращался в собственный дом, давно ставший для него холодным и чужим. Чувство долга – страшная сила! Ему всегда было лучше одному, чем в так называемой семье. Жене, похоже, тоже. Бесконечные упреки, лившиеся нескончаемым потоком на его бедную голову, говорили об одном – она его терпеть не может.

Их супружеская жизнь закончилась давным-давно, когда она презрительно заявила ему после стандартной серенькой близости:

– Ты меня удовлетворить не можешь! – не думая о том, что это откровенно говорит о том, что у нее есть с кем его сравнивать.

Любой другой мужчина воспринял бы эти слова как признание в многочисленных изменах, но Владимир понимал, что это не более чем еще одна истерическая попытка его унизить. Но охладел к ней полностью. До этих глупых фраз он еще воспринимал Светлану как женщину, пусть и не очень желанную, и пользовался преимуществами женатого мужчины, чтобы сбрасывать напряжение, периодически охватывающее его, как нормального здорового мужика.

Но после ее унизительного утверждения ушел жить в другую комнату, не пытаясь больше искать взаимопонимания. Был вежлив, доброжелателен, и не более того. По утрам здоровался, как с соседкой по коммунальной квартире. В общем, относился к ней так же, как к любой просто знакомой женщине. Ее это беспредельно бесило, и ссоры приняли хронический характер. Семейная жизнь превратилась в затяжной кошмар.

Уступив желанию, остановил машину, выключил фары и стал безразлично пялиться в черную пустоту. В воцарившемся вокруг полумраке снова, который раз за этот день, зримо проявилась стройная фигурка с пронзительными синими насмешливыми глазами и бронзовыми волосами. Казалось, протяни руку и почувствуешь гладкость кожи и тепло зовущего тела. Он даже почуял запах ее ненавязчивых духов. Горько выдохнул, пробуя на вкус имя: Татьяна… На губах остался вкус засахарившегося меда. Да что это с ним приключилось? Как чары колдовские кто на него навел!

Надо же было дожить до тридцати пяти лет, чтобы внезапно, после одной-единственной встречи, понять, что может чувствовать мужчина к женщине? Владимир иронично хмыкнул, не решаясь признаться себе, что эта встреча перевернула всю его жизнь. Не внешне, но внутренне. Он всегда с изрядной долей скептицизма слушал о безумствах, которые совершают нормальные с виду мужики из-за любимых женщин. И вот теперь сам вполне мог проделать что-либо подобное. Если бы Татьяна не была столь добродетельна, и позвала бы его за собой, взглянув своими удивительными глазами, смог ли бы он удержаться, вспомнив о семье? Однозначно нет.

С силой потер лоб, пытаясь простым физическим действием рассеять захватившие душу видения. Что это? Любовь с первого взгляда? Ну, допустим, только допустим! Что же тогда ему делать? Неизвестно…

Надолго ли это безумное, такое обременительное чувство? Может, это просто накопившееся напряжение выплеснулось таким эксцентричным способом? Ведь, какие бы отношения у него с женой не были, он ей не изменял.

Лес тревожно зашумел от резкого порыва ветра, накатившего на него, как огромная океанская волна. Мужчина вздрогнул и посмотрел вокруг, смутно ожидая обнадеживающего совета. Тишина. Ветер стих, или не желая отвечать, или не зная, что ответить. Даже луна со звездами скрылась за набежавшими темными облаками. Небо стало таким же черным и беспросветным, как окружающий лес. В голове смутно прозвучало: да и как вся его жизнь.

Еще утром, уходя на работу, он и предположить не мог, что сегодняшний, обыденно начавшийся день, перевернет всю его душу, что он так настойчиво потянется к незнакомой девушке, презрев любопытно-скабрезные разговорчики за плечами. Что так навязчиво будет пытаться выведать хотя бы кроху информации о ней.

Он же всегда вел себя как ответственный руководитель, достойный семьянин. Игнорировал все откровенные намеки женщин обогреть и утешить. Среди них были и весьма сексапильные особы. Представил заманивающую белозубую улыбку Екатерины, своего красивого агронома, намекающую на нечто гораздо интересное, чем совместное обсуждение плана посевов, и печально усмехнулся. Что нам дано, то не влечет.

Попытался припомнить, к кому еще его так тянуло, и не смог. Скорее всего, никто в нем таких сильных эмоций не пробуждал. Даже в далекой юности, когда любая женщина казалась недоступной красавицей.

Взглянул на часы. Второй час ночи. Можно надеяться, что Светлана спит, хоть ругаться не будет. В чем она права, так это обвиняя его в недостатке любви и внимания. Никогда не питал к ней ничего подобного. Хотя и не обещал ей ни того, ни другого. Единственное, что верен был, но исключительно для собственного спокойствия, нежели по зову души. Хотя, возможно, и напрасно. В браке всё должно быть взаимно, а Светлана столько раз весьма прозрачно намекала ему на свою популярность среди сильной половины человечества.

Рассеянно блуждающий взгляд упал на зеркало заднего вида, и в нем отразилась его сероватая уставшая физиономия, решительно ему не понравившаяся. Решив, что все равно ничего не высидит, кукуя здесь в одиночестве, завел мотор и мягко нажал на педаль газа. Колеса зашуршали по черному асфальту. Ехал медленно, не включая фар, прекрасно ориентируясь на дороге, ежедневно многократно проезжаемой.

Свернул с магистрали на грунтовку, ведущую к дому, заехал в свой двор и остановился. Вышел из машины, стараясь не хлопнуть дверцей, чтобы не разбудить жену, постоянно жаловавшуюся на бессонницу.

На крыльце снова помялся, не в состоянии преодолеть упорное нежелание идти дальше. Ну, что за черт! Это же его собственный дом, сложенный вот этими руками. Владимир с раздражением посмотрел на свои сильные мозолистые ладони и сжал их в кулаки.

Присел на скамеечке у входа, тяня время. Вокруг шумел запущенный плодовый сад, посаженный еще прежним владельцем. Владимир припомнил, как его, выпускника сельхозакадемии, поселили к одинокому старику, хозяину старого разваливающегося домика на окраине, как старик через год умер, и тогдашний председатель отдал бесхозный домик с участком ему.

Владимир дом ремонтировать не стал, смысла не было, просто раскатал его на дрова, а на его месте выстроил первый в этих местах коттедж с ванной, сауной, большими комнатами. Надеялся, что у него будет большая дружная семья. Да уж, как обманчива жизнь.

Прохладный воздух зябко забрался под легкую куртку, напомнив, что на улице далеко не лето. Скинув обувь и куртку, бесшумно пробрался на кухню. Страшно хотелось есть.

Для порядка кинул взгляд на пустую плиту и открыл холодильник. Вытащил из дальнего угла холодильника завалявшийся кусок заскорузлого, согнувшегося от старости сыра. Компанию ему составила колбаса симпатичного зеленоватого цвета, когда-то считавшаяся копченой.

Выбросил колбасу с сыром в помойное ведро, бесшумным охотничьим шагом выбрался через черный ход в теплицу, нашел пару крепких огурчиков и большой помидор. Быстро настрогал овощи, полил душистым постным маслом, посыпал сверху крупной солью и, отрезав от буханки черствого черного хлеба почти половину, стал усердно жевать, благодаря судьбу за одно то, что в доме оказался хлеб. Надо было заскочить днем в магазин, но, если честно, он совсем забыл о еде после встречи с Татьяной. Не до того стало.

Перекусив и ощутив в животе блаженную тяжесть, прошел в кабинет, в котором обитал последние два года, скинул одежду и упал на диван.

Утром по стародавней привычке проснулся ровно в шесть, заполошно вынырнув из чувственного сна и не сразу сообразив, где он и с кем. Зажег подсветку будильника, убедился, что не проспал, хотя накануне звонок не включил. Он обладал счастливой особенностью, которой завидовали все управленцы – во сколько бы ни лег и как бы сильно ни устал, вставал тогда, когда было надо.

Взгляд уперся в незанавешенное окно с черным низким небом. Еще стояла ночная мутная тьма, тяготя и без того неспокойную душу. Осень, одним словом. Рывком встал, выдираясь из ласковых объятий одинокой постели. Чтобы снять владеющее телом возбуждение, облился ледяной водой, отчего кожа загорелась огнем. В голове несколько прояснилось. Не вытираясь, пошел на кухню, натянув только трикотажные боксеры. Капли воды высыхали на разгоряченном теле сами.

Он увидел в зеркальных дверцах посудной горки свои растревоженные глаза и поморщился, досадуя на себя. Подумаешь, приснился горячечный сон с участием вчерашней незнакомки! Ему и раньше, бывало, снилось нечто подобное! Это же не редкость, особенно если живешь монахом.

Но тут же честно признал, что прежние сны никогда не бывали столь потрясающе осязаемы. А теперь… Вспомнив откровенное ночное видение, опустил глаза вниз и обречено чертыхнулся, увидев наглядное подтверждение тянущей боли в паху. Никогда с ним такого не бывало. Тело вышло из-под контроля. Неужели опять лезть под холодный душ?

Повторил вчерашний ужин, окрестив его завтраком. Пережевывая черствый, едва съедобный хлеб, напомнил себе, что надо обязательно заскочить в магазин и купить продуктов, иначе вечером останется без ужина.

Поев, провел рукой по подбородку. Щетина, вылезшая за два дня, уколола пальцы. Он посмотрел на себя в зеркало. Бриться не хотелось. Еще раз оценивающе взглянув на себя в фас и профиль, решил, что сойдет и так. В кино постоянно показывают небритых мужиков, и женщинам нравится. Как говорила Катерина, с намеком поглядывая на него, это сексуально. Вот он и будет выглядеть сегодня на радость ей очень сексуально, тем более, что на людях он показываться не будет, все вопросы решены на вчерашнем совещании. А по полям можно мотаться и при щетине.

Тихонько, чтобы не разбудить семью, прошел в прихожую, и только тут заметил, что нет ни осенней курточки дочери, ни кожаного плаща жены. Лицо перекосила понимающе-язвительная гримаса. Большими шагами прошел в комнату дочери, уже не блюдя тишину.

Комната была пуста, только разбросанные по столу вещи и оставленная на диване любимая кукла Барби говорили о том, что дочь собиралась второпях. Опять Светлане пришла блажь отправиться к мамочке. Но на всякий случай проверил спальню жены. Там тоже царил хаос. Ну что же, если Светлана и на этот раз рассчитывает, что он кинется за ней и будет просить ее вернуться, то она сильно просчиталась!

Он почувствовал странное бурление крови, как будто внутри взрывались маленькие воздушные шарики. Появилось невероятное чувство освобождения. На этот раз он ее обратно не повезет! Баста!

Часы в гостиной звонко отбили половину седьмого. Он подошел к телефону, но остановился, так и не подняв трубку. Звонить тестю еще рано. По субботам родственники встают довольно поздно. Позвонит в десять и поставит Сергея Ивановича в известность, что разводится, а оставшиеся вещи жены привезет завтра же. Хватит над ним издеваться!

Вспомня последний скандал, устроенный женой в поселковом магазине, с досадой стиснул зубы. Сколько односельчан присутствовало при нем, поглядывая на него с откровенным осуждением! Потакая себе, вытащил из кладовки сумки и стал с ожесточением кидать в них вещи Светланы. Трусы, колготки, платья и постельное белье, всё вперемешку. Он ей не горничная, сама разберет!

Прошел в комнату дочери и нерешительно остановился. Сколько лет он терпел эту паскудную жизнь ради того, чтобы рядом звенел ее милый голосок. Но чем старше становилась Любашка, тем больше выказывала нелюбовь к отцу. Вырывалась, как зверек, если он пытался ее обнять, не отвечала на вопросы, когда он расспрашивал ее о жизни. Дулась так же, как мать, неизвестно на что.

Встряхнувшись, решительно сложил кукол и вещи дочери в большой чемодан. За лихорадочной суетой не заметил, как рассвело. Бросив свое занятие, воспринимаемое им как давно вынашиваемое возмездие, завел машину и погнал на дальнее поле.

В одиннадцать часов приехал в главную контору их ООО. Его кабинет был последним в длинной череде дверей с надписями: главный инженер, главный энергетик, главный агроном, главный бухгалтер. Проскочив все эти двери, сумрачно подумал: что-то главных развелось выше головы. Зайдя в дверь с надписью: приемная, пробежал мимо пустого стола секретарши, обычно не работавшей по выходным, рванул дверь с золотой табличкой «управляющий». Не раздеваясь, набрал номер телефона родителей жены и замер, выпрямившись и приготовившись к серьезному разговору.

Трубку взял тесть и виновато сказал, чувствуя себя не в своей тарелке:

– Да, они здесь. Но ты не расстраивайся, в первый раз, что ли.

Владимир жестко, будто делая разнос провинившемуся подчиненному, выговорил:

– Не в первый, это точно! Но в последний! Завтра привезу ее вещи, половину уже подготовил. На развод подам по месту жительства бывшей жены, чтобы ей в Охлопково больше не приезжать, не мучиться.

Тесть опешил и схватился за сердце. Такого он от обычно сдержанного и покладистого зятя не ожидал.

– Ну, ты горячку не пори! Ребенок ведь у вас! Одумается она! Приедешь через недельку, и всё образуется. Я с ней сам поговорю!

Владимир категорично опроверг его успокаивающие слова:

– Мне абсолютно всё равно, одумается она или нет. Главное, что мое терпение лопнуло. Баста! И приезжать за ней я не буду, хватит заводного болванчика из меня делать, туда-сюда за ней мотаться.

Сергей Иванович поежился. Он впервые ощутил на себе, что зять на самом деле большой начальник – голос звучал решительно и категорично. Возражать было бесполезно, это он понял сразу. Он давно догадывался, что, если у Владимира лопнет терпение, никакие уговоры не помогут. Так и случилось.

– Надеюсь, в суде тянуть с разводом не станут. Светлана всегда говорила, что хочет жить в родном городе, так что против развода возражать не станет. Чтобы не скучала, куплю ей с дочерью хорошую двухкомнатную квартиру где-нибудь недалеко от вас. Всё. До свидания!

Тесть тупо смотрел на замолчавшую трубку, расстроено пошмыгивая носом и поминая глупую дочь бесполезными злыми словами. Вот ведь дурында! Попался в руки такой мужик, так цени свою удачу, береги его! Домовитый, порядочный, не пьет, ни курит, живи да радуйся! Нет ведь! Все каких-то райских птиц по заграницам себе выискивает! Миллионеров негритянских!

Валентина Николаевна услыхала негромкий разговор и вышла к уныло сидящему на кухне мужу. Тот в сердцах пересказал ей только что происшедший разговор. Она плотнее закуталась в длинный велюровый халат и села рядом, стараясь всё обдумать. Вспомнив прежнее поведение зятя, недоверчиво запротестовала, не поверив, что Владимир всерьез завел разговор о разводе. Так, попугать хотел.

Донельзя взвинченный и расстроенный Сергей Иванович рявкнул, не понижая голоса:

– Не пугает он никого. Капризы нашей дуры его всерьез достали. И слушать он ничего не будет. Отрежет – и всё!

Жена испугалась, но всё равно пыталась найти достойный выход из неприятной ситуации.

– Ну, разве можно так сразу, сплеча, рубить? Ведь можно поговорить по-хорошему.

Муж разозлено пристукнул кулаком по столу.

– По какому по-хорошему? Сколько он еще терпеть это издевательство должен? Сколько живут, она по несколько раз в год от него уходит, в перерывах между санаториями. Если бы не его ангельское терпение, давно бы развелись. Да если бы у меня такая жена была, я бы за ней ни за какие коврижки не поехал. Не хочешь жить нормально – скатертью дорожка! И неизвестно еще, как бы эта коровушка без такого мужа жила!

Приплывшая на крики отца Светлана, вальяжно кутаясь в длинный шелковый пеньюар, яростно вскинулась.

– Прекрасно бы жила! В городе, не в глухомани! И с порядочным человеком!

Отец иронично уточнил, с силой сжав кулаки:

– В твоем понимании порядочный значит богатый? Так ведь и Владимир не беден. Вот сколько стоит этот твой нарядец? Тысяч десять? Так ведь это, извини, половина моей зарплаты, а я по меркам простых-то людей неплохо получаю. К тому же он пообещал тебе с Любой купить неподалеку двухкомнатную квартиру. А это в нашем городе немаленькие деньги. У нас с матерью, например, таких денег нет.

Дочь пренебрежительно передернула плечиками.

– Не надо всех по себе равнять! Другие не жалкие двухкомнатные квартиры покупают, а шикарные коттеджи!

Отец всерьез разозлился:

– А тебе и квартиру покупать не надо! Приехала к нему на всё готовенькое, за десять лет палец о палец не стукнула, чтобы хоть рублишко заработать. Форс один! Шуба не шуба, платье – не платье! Вот мать-то за всю свою жизнь, работая, всего-то вторую шубу смогла купить! А трудовой стаж у нее тридцать лет!

В ответ дочь зафыркала.

– Надо знать, где работать! Можно и дворником сто лет пропахать и даже жалкий автомобиль не купить! А мне надо подать в суд на раздел имущества. По закону имущество супругов делится пополам! Так что я тоже не из бедных!

Отец в раздражении стал мерять кухню тяжелыми шагами.

Внучка, с интересом слушавшая разговоры взрослых, вдруг заявила:

– А мне надо дом с Барби, как у Ксюши! И велосипед с сигналом, как у Оли! У них есть, а у меня нет! Я тоже хочу!

Дед остановился и тяжелым взглядом посмотрел на женщин.

– Неужели это я таких шмотниц воспитал? Хочу, хочу, а зарабатывать на то, что хочу, дядя будет? Кто вас содержать должен? Сначала отец с матерью, потом муж? Да, избаловали мы тебя, Светлана! Но не думай, что я и дальше на тебя горбатиться буду! Хватит, выросла уже!

К удивлению дочери, мать промолчала, ничего не возразив, лишь стянула на шее ворот халата и смущенно опустила голову, чувствуя и свою вину в высказанных мужем обвинениях.

Повернувшись к внучке, небрежно пинавшую тапком обивку дорогого дивана, дед резко скомандовал:

– А ну, Любовь, иди-ка в свою комнату, нечего взрослые разговоры слушать!

Девочка растеряно посмотрела на мать, не зная, как поступить. И настоять на своем хотелось, и боязно было. Так дед с ней еще никогда не говорил. Светлана, и сама не ожидавшая от отца непривычного осуждающего тона, лишь утвердительно кивнула головой. Люба нарочито медленно, шаркая тапками по ковровому покрытию, утащилась в свою комнату.

Сергей Иванович прошел за ней и плотно притворил дверь.

Вернувшись на кухню, встал перед дочерью и ехидно поинтересовался:

– Пополам имущество делить будешь, говоришь? И чье имущество? Его? Пополам оно делится в том случае, если вклад был равный. А ты, голуба, только проматывала то, что зарабатывал муженек. Так что твоего там ничего нет. Любой судья, узнав о твоем образе жизни, отправит тебя восвояси. И получает Владимир дивиденды от своих акций, которые, к твоему сведению, пополам не делятся, неважно, законная ты жена или нет. Спроси мать, она у нас юрист все-таки, присудит ли суд тебе не половину, а хотя бы часть имущества?

Дочь вопросительно посмотрела на мать и потерла болезненно запульсировавшие виски, предчувствуя крушение амбициозных замыслов. Та нехотя признала:

– Ну, тебе вряд ли что-то можно высудить. Только Любе. Но Владимир пообещал тебе с дочерью квартиру. Это, мне кажется, оптимальный вариант. Не стоит с ним ссориться. Думаю, если ты подашь на раздел имущества, только настроишь его против себя еще больше. – И горестно признала: – Похоже, что ты действительно доигралась. – Она с осуждением посмотрела на хорохорившуюся Светлану, еще не осознавшую произошедшую в ее жизни кардинальную перемену. – Боюсь, ты еще об этом ох как горько пожалеешь!

Через месяц, стоя в приемной суда, Владимир с непривычно щемящим чувством держал в руке тонкий листок с постановлением мирового судьи о расторжении брака. Фальшивого брака было не жаль, а вот десяти лет серой жизни – жалко.

В этот же день заехал на квартиру к бывшим родственникам. Светлана с отцом его уже ждали. Непривычно тихая теперь уже бывшая жена повела его к нотариусу. Оформление покупки двухкомнатной квартиры в одном доме с родителями заняло всего пятнадцать минут.

Не вдаваясь в разговоры, поехал обратно. Нажимая на педаль газа, с трудом сдерживался, чтобы не разогнаться за сто километров, хотя асфальт был скользким от первой изморози. Хотелось взлететь от ликующего чувства – свободен и может делать всё, что сочтет нужным! А необходимо только одно – отыскать запавшую в душу владелицу насмешливых синих глаз.

Она неотступно снилась ему всё последнее время. Так сладко было ее обнимать, прижимая к груди. Но стоило наклониться к ее губам, как она растворялась в окружающей темноте, и он просыпался, распаленный и неудовлетворенный, в отчаянной жажде ее тепла.

Но как ее найти? От нее осталось только имя. Он произнес нараспев, прищурившись, как кот: Татьяна. В который раз с досадой подумал, – ну почему, почему не посмотрел на номер машины? Так залюбовался ее чистым профилем, что не смог оторваться. Даже в голову не пришло опустить глаза ниже и запомнить номер.

Посомневавшись, как бы ненароком спросил у Кузьмича, помогавшему ее водителю грузить картошку, не запомнил ли тот случайно номер УАЗика. Ушлый дядька сразу всё просек и сочувственно ответил, поблескивая хитренькими глазками:

– Нет, не обратил внимания. Кто ж знал, что понадобится?

А вечером за ужином рассказал жене, что управляющий разыскивает женщину, проезжавшую мимо в сентябре.

– Мне еще тогда странным показалось, что он к ней почти вплотную подошел. Я уж грешным делом думал, что обнимет. Да еще имя с фамилией выпытывал, кто такая, и где живет. Мне, конечно, не всё было слышно, далековато стояли, но и из того, что услышал, ясно было, что он к ней клинья бил. Улещал, одним словом.

Клавдия не поверила, скептически посмотрев на мужа и наморщив загорелый за лето до коричневого цвета лоб. В отличие от субтильного мужа она была женщиной мощной, в теле. Как говорится, кровь с молоком. Но жили они дружно, поднимая четверых ребятишек. Изредка, правда, попивали, опять-таки вместе, как водится в дружных русских семьях.

Поставила перед мужем тарелку густых наваристых щей, подала гнутую алюминиевую ложку и села напротив, откровенно высказывая свое сомнение:

– Да ты и не понял, небось, что расслышал! Они, может, о деле каком говорили! Управляющий ведь строгий мужчина, ему не до твоих глупых шашней.

Кузьмич фамильярно ущипнул жену за мягкое место. Та подскочила и свирепо погрозила ему кулаком. Хотя она и не была против подобной формы ухаживания, но порядок есть порядок.

Он высокомерно посмотрел на недалекую женщину.

– Да уж, будто я и не мужик, и что с бабами делать, не знаю. Ни разу бабу не уламывал! О деле они говорили, как же! У него аж глаза горели, когда он на нее смотрел! Да я уверен, что он и с женой-то развелся из-за нее, хотя и давно надо было это сделать!

Клавдия небрежно взмахнула рукой, отмахиваясь от его глуповатых выводов. Кузьмича даже перекосило от неверия жены в его дедуктивные возможности. Он упрямо добавил, пристукнув кулаком по столу, правда, слегка, чтобы ненароком не разозлить жену:

– Если бы он ей честно о семье не сказал, дело бы точно в постельке кончилось. Я что, мужика в гоне не различу, что ли? Да я и сам такой, когда после месяца в поле к тебе приезжаю…

Поправив гнутую ложку, пробурчал, что надо нормальные ложки купить, надоело этим старьем суп хлебать, и принялся за еду, считая жену бестолковой курицей.

Клавдия пожала мощными плечами и замолчала, прикидывая, что в рассказе мужа правда, а что домыслы. На следующий день, не считая нужным хранить чужие тайны, поделилась наблюдениями мужа с парой-другой встретившихся по дороге на работу подружек, и еще через день всё Охлопково было в курсе безответной любви своего управляющего.

Глава третья

Застенчиво уставившись в пол, Татьяна обескураженно слушала откровенные рекомендации своего гинеколога:

– Ты, милочка, – Евдокия Михайловна называла всех своих пациенток на «ты», независимо от возраста, что получалось у нее совершенно по-домашнему, – засыхаешь на корню. Как не политый цветочек! Рожать тебе надо, тридцать уже стукнуло! Давай-ка решайся! А то детей и вовсе не будет! Уж извини, но с женским здоровьем у тебя проблемы! Ну, замуж не хочешь, так кто тебе наврал, что дети только у мужей получаются? И другие умельцы на свете есть!

Смущенная Татьяна нервно ерзала на стуле, стыдясь поднять глаза. Врач, не обращая внимания на замешательство пациентки, настойчиво продолжала:

– Присмотри себе хорошего мужика, да и роди от него. Можешь и не говорить ему, для чего он нужен, а то сбежит еще. Мужик нынче хлипкий пошел, пугливый. Ты главное, узнай, нет ли каких наследственных заболеваний, а то часто так бывает – с виду молодец кровь с молоком, а кровь дурная. Тут надо осторожной быть. Ежели для удовольствия – это одно, а для ребенка нужно с оглядкой действовать.

Несколько недель Татьяна размышляла над этим советом, но так и не смогла решить, нужен ей подобный умелец или нет.

Брак отпадает сразу. Хватит с нее и одного раза. За ее недолгое замужество Анатолий принес ей столько боли и горя, что она даже само это имя больше слышать не может. А ведь как всё красиво начиналось – белое платье, прозрачная фата, пышная свадьба, шепот за спиной: какая красивая пара!

Кто виноват в том, что получилось не так, как мечталось? Может, всё было бы по-другому, если бы она заводила небольшие романчики, чтобы муж не за чужими юбками бегал, а собственную жену караулил? Она досадливо покрутила головой, отвергая такую возможность. Подобные интрижки не для нее. Она такая, какая есть – доверчивая и открытая. Вернее, была такой. Теперь, после стольких лет разочарования и тоски, доверчивость уступила место подозрительности, а открытость – суровой замкнутости.

И не скажешь, чтобы замужество было скоропалительным или непродуманным. Нет, Толик целенаправленно ухаживал за ней несколько лет, с тех пор, как она поступила в областной институт культуры и искусства. Ей необычайно повезло тогда, – в тот год мастерскую набирал известный художник Юрий Георгиевич Звонников, человек не только знаменитый, но и интересный, импозантный, умный и очень талантливый. И она, заурядная выпускница обычной художественной школы, стала его ученицей! Это было настоящее счастье. За пять лет учебы она стала по-настоящему уважать своего преподавателя за порядочность и поразительную эрудицию.

Толик был двумя курсами старше. Веселый, красивый парень, несколько небрежный в обращении и с друзьями, и с женщинами. Как только увидел ее среди первокурсников, такую свежую, нежную, яркую, тут же вцепился клещами, отогнал всех конкурентов и не отпускал все годы учебы. Поджидал после занятий, бывая, даже сбегая с лекций, чтобы, не дай Бог, у него не объявились соперники. Когда она закончила курс, они поженились, и это оказалось самой большой ошибкой за всю ее жизнь.

В то время Толик работал художником-оформителем в экспериментальной мастерской и подрабатывал компьютерной графикой на одном из местных телеканалов. Оформлял заставки программ, выдумывал для украшения различных шоу компьютерные эффекты, и, естественно познакомился с неординарными людьми из телевизионщиков.

Вообразив себя самой яркой звездой на сияющем телевизионном небосклоне, домой стал приходить поздно, объясняя это или ночными съемками, или обсуждениями новой программы, или вообще откровенной ерундой. Появились деньги: ему платили за проталкивание в программы нужных людей и скрытую рекламу кафе, ресторанов или игровых клубов.

Татьяна не одобряла его поведение, ведь это было непорядочно, но он смеялся над ее глуповатыми страхами и упрекал, что она задержалась в прошлом веке – ведь сейчас так поступают все, если хотят жить достойно. Она начала подозревать, что в понятие «достойно» они вкладывают разный смысл.

В последний год супружества Толик стал без меры ревновать жену, очевидно, подозревая ее в том, чем занимался сам. Изобретал совершенно дурацкие поводы, чтобы поругаться. Татьяна не понимала, что произошло, и пыталась успокоить его, уверяя в своей любви и верности. Она искренне любила этого молодого, полного сил и энергии красавца. Доверяла, не чувствуя, что семейная жизнь уже закончилась. Но однажды ночью он притащился домой вдрызг пьяным и закатил скандал.

– Ты, шлюха! – орал, не стесняясь соседей за тонкими стенами и махал у нее перед глазами крепкими кулаками, плохо держась на подгибающихся ногах. – Я выведу тебя на чистую воду, ты мне скажешь, с кем спишь, почему меня обманываешь!

Татьяна не знала, что ответить, как разубедить пьяного дурака. Но тут заметила у него на шее кричащее пятно ярко-малиновой помады, оставленное любовницей с явным намерением оповестить глупую жену о наличии соперницы. С глаз точно упала пелена. На душе стало пусто и холодно, как ночью в пустыне. Она растерянно смотрела на него, чувствуя себя преданной и несчастной, а Толик продолжал пьяно бушевать.

– Ты, подлая! – он добавил очередное непечатное слово, – убирайся из моего дома, и чтобы я тебя здесь больше не видел! – тут по батарее раздраженно застучали недовольные шумом соседи, и он был вынужден заткнуться, обещая, что утром собственными руками вышвырнет ее из своего дома.

Она не стала дожидаться исполнения угрозы. Едва рассвело, собрала свои вещи и уехала в общежитие института, где жила все годы учебы, и попросила место в комнате, чтобы было где перебиться, пока она приищет комнатку по средствам.

Комендантша Зина, с которой она подружилась за пять лет учебы, увидев ее бледное измученное лицо, предложила:

– Давай я тебя по полставки уборщицей устрою, тогда и комнату дать смогу. Если ты не против, конечно.

– Какое там против!

Обрадовавшись, Татьяна порывисто обняла подругу, немало ту умилив и удивив: в обычное время та не демонстрировала своих чувств, всегда держалась ровно и приветливо, без всплесков эмоциональности.

Зина привела ее в маленькую, метров двенадцати комнатку, обставленную старой, но еще добротной мебелью. Татьяна поняла, что жизнь сделала крутой вираж и обратно дороги нет. Она больше не замужняя дама, а брошенная жена, и скоро станет неприкаянной разведенкой, коих полно бродит по белу свету. Но что поделаешь – она не хотела, так уж получилось.

Зина, по выразительному лицу подруги поняв, что ту грызут сожаления, колко заметила, пытаясь вырвать ее из пучины переживаний:

– Бросай ты самоедством заниматься. Ежели да кабы… Этот твой Толян всегда был смазливым селадоном. И нечего о нем жалеть, не стоит он того. Мне недавно одна студентка говорила, что, когда он за тобой ухаживал, у него на подхвате еще несколько цыпочек было, с которыми он не разговоры разговаривал. Ты у него для души была, а они – для тела. Я таких мужиков не терплю, козлы они двуличные. Жаль, что я до твоей свадьбы этого не узнала, а то всё бы ему высказала, и тебя бы отговорила!

Татьяна опустилась в кресло и обессилено проговорила:

– А мне первые четыре года казалось, что у нас всё хорошо. Единственное, что меня смущало – то, что он не хочет детей. Но сейчас многие мужчины такие.

Зина скорбно вздохнула.

– Знаешь, и мне в ту пору казалось, что он остепенился. Но, видимо, свинья грязи всегда найдет. Так и получилось в конце концов. Ну да ладно, будем считать, что ты легко отделалась. Свободная, бездетная, красивая, талантливая. Скоро встретишь нормального парня, замуж выйдешь, детей нарожаешь, и всё будет о’кей. Устраивайся, да поспи немного, а то такие тени под глазами, сразу видно, что всю ночь глаз не сомкнула, и не из-за постельных радостей. Пока!

Так началась ее новая жизнь. По сути, Татьяна осталась ни с чем, и всё пришлось начинать сначала. Квартира, в которой они с мужем прожили вместе пять лет, принадлежала бабушке Анатолия. Мебель и бытовую технику, купленную во время совместной жизни, она оставила, не желая скандалить из-за шмоток.

Подала на развод сразу же, впервые радуясь, что детей у них нет. Через месяц в ЗАГСе произошла мерзкая сцена. Едва увидев жену, Анатолий протяжно застонал и артистично упал перед ней на колени, вцепившись в подол ее платья как пиявка.

– Прости меня, дорогая! Ты же знаешь, как я тебя люблю! Тебя одну! Я не могу без тебя жить! Я ошибся, признаю, но нельзя же так жестоко за это карать!

В его криках была такая фальшивая театральность, что даже посторонние женщины в кабинете смотрели на него с брезгливой усмешкой. Но когда он поднял к Татьяне умоляющее лицо, та увидела многодневную щетину, ввалившиеся щеки, темные тени под глазами и убедилась, что он действительно страдает.

В душе что-то встрепенулось, похожее на останки умирающей любви. Она заколебалась, ей стало его жаль. Почувствовав ее нерешительность, он удвоил усилия, умоляя ее вернуться, заклиная всей своей горячей любовью, обещая верность, преданность и все прочие блага мира.

Тут решительно вмешалась сотрудница ЗАГСа, импозантная крупная женщина в изумрудном платье с золотым кулоном на шее. Окинув любовную сцену пренебрежительным взглядом, по-солдатски гаркнула:

– А ну, встать! Это тебе не сцена в деревенском клубе, а государственное учреждение! Раньше надо было думать, что творил, а теперь уже поздно! – и мягко обратилась к неподвижно стоявшей, как загипнотизированной, девушке: – А вы, милочка, этим неврастеническим причитаниям не верьте! Этот позер всю жизнь таким будет – сначала напакостит, потом покается. Простите один раз, потом будете прощать много и часто. Такие не меняются. Вечнозеленый фрукт! Таким и сгниет, не созревши.

Татьяна опомнилась, как будто очнувшись от завладевшего душой дурмана. Решительно отвернувшись от тянувшего к ней руки Анатолия, поставила подпись на документе. Служащая скептически посмотрела на всё еще стоявшего на коленях парня, и довольно мирно, но с тайной угрозой в голосе, предложила:

– Давайте, присоединяйтесь! Думаю, вы еще не раз у нас побываете, то регистрируя очередной брак, то разводясь. Опыт у вас уже есть, так что вперед по проторенной дороге!

Анатолий поднялся, с уничижительным укором посмотрел на женщин и размашисто черкнул в протянутой ему бумаге. Гордо повернулся и, не глядя больше на Татьяну, вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

Дама ободряюще похлопала опечаленную девушку по хрупкому плечику.

– Ох, хотелось бы мне вам сказать, что легко от него отделались, но боюсь, это будет преждевременно. Он вам еще кровушку-то попьет, жизнь попортит.

Ах, как она оказалась права! Татьяна много раз потом спрашивала себя, как же она прожила столько лет с человеком, совершенно его не зная, считая пусть немного безалаберным, но хорошим человеком, не способным на гнусности. Как она в нем ошибалась!

Чтобы выглядеть в глазах людей несчастным обманутым мужем, Толик наплел столько небылиц о ней и ее мнимых любовниках всем их общим знакомым, что она устала оправдываться. Подруги пытались говорить людям правду, но им не особо верили. Забавно, но обыватель всегда охотнее верит в плохое, чем в хорошее. Татьяна со снисходительной усмешкой успокаивала возмущенных наглой ложью подружек:

– Зачем нервы себе зря треплете? Пусть каждый думает то, что ему ближе. Жаль только очередную доверчивую дурочку, которая ему поверит. Ох, как она об этом пожалеет! С ней наверняка повторится моя история, ведь горбатого могила исправит.

Через полгода Толик и впрямь сочетался законным браком с милой наивной девушкой, искренне верившей, что первая жена ее избранника была на редкость непорядочной стервой. Пыталась нежностью и лаской излечить милого от полученных им в первом браке моральных травм, но, непредусмотрительно забеременев в первые же месяцы супружеской жизни, вызвала жгучее негодование супруга, мечтавшего пожить «для себя».

Аборт делать отказалась, надеясь, что родившийся ребенок разбудит в муже дремлющие отцовские чувства. Влюбленным женщинам вообще свойственно наделять своих любезных такими качествами, которых в них отродясь не бывало.

Когда появился ребенок и жена не смогла столько времени, как раньше, уделять избалованному супругу, Толик подыскал себе очередную любовницу, чтобы добавить перчика в слишком пресную жизнь. Поскольку делать что-то незаметно не позволяла широта натуры, пошли разговоры.

В конце концов Толик, чувствуя безнаказанность, так обнаглел, что появился на дне рождения друга со своей пассией, где вел себя так откровенно, что даже его друзья высказали свое неодобрение. Жене, естественно, о его похождениях доброхоты доложили.

Надеясь, что это глупое недоразумение, она попыталась выяснить у мрачного с перепою мужа, что он делал вчера. Разозлившись, тот заявил, что это не ее дело, что рождением ненужного ребенка она искалечила ему жизнь, и что она глупая надоевшая гусыня.

Девушка, выросшая в дружной любящей семье, где никто никогда ни на кого не орал, опешила и замерла, не в состоянии что-либо сказать. Приняв ее молчание за осознание вины, Анатолий распоясался окончательно и ударил жену, чтобы больше уважала.

Ее брат, приехавший навестить сестру, увидел синяк, выпытал, откуда он взялся, и тут же обо всем рассказал отцу. Они приехали к милому родственничку, отправили дочь с ребенком обратно в родительский дом, а зятю здорово намяли бока.

Через несколько дней Толик, посидев без салатиков и домашних отбивных, а также вытащив из шкафа последнюю пару чистых носков, опомнился и решил, что с женой жить гораздо комфортнее и лучше бы помириться. Скорчив мину кающегося грешника, пришел просить прощения, но возмущенный тесть его и на порог не пустил.

Тогда он стал подкарауливать жену на улице, клялся в любви и верности, умоляя вернуться. Она была молодой и доверчивой, но не глупой. Уже не веря в разговоры об изменах первой жены, решила встретиться с ней и узнать мнение противоположной стороны.

Нашла общих знакомых, созвонилась с ней и договорилась о встрече. Встретились в кафе за чашкой кофе. Татьяна не жаловалась, но на вопросы второй Толиковой жены ответила откровенно. Ни о чем предупреждать не стала, прекрасно понимая бесполезность пустых советов. Если есть голова на плечах, сделает правильные выводы сама, без подсказок.

И та сделала. Уяснив, что ее жизнь развивается по уже апробированному сценарию, повела себя неожиданным для Анатолия образом. Несмотря на молодость, оказалась достаточно зрелым и решительным человеком, чтобы не повторять чужих ошибок. К Толику не вернулась, и в его паспорте появился очередной штамп о расторжении брака.

Потом он был женат еще и еще, но его очередных жен Татьяна не знала. Имевшая много общих знакомых Зина периодически доносила подруге вести об изменении семейного статуса бывшего мужа, но Таню это не интересовало. Пусть живет, как хочет, ей-то что?

Как-то ранней весной шла мимо своей бывшей альма-матер, уткнувшись взглядом в черный, обнажившийся из-под снега асфальт, стараясь не смотреть на красивое старинное здание, с которым было связано столько надежд. Поскользнувшись на пятачке серого льда, чуть не сшибла высокого авантажного мужчину, идущего навстречу. Скороговоркой извинившись, продолжила путь, так и подняв глаз, но была остановлена сильной рукой. Мужчина схватил ее за локоть и насмешливо воскликнул:

– Танечка! Не нужно сбивать меня с ног! Пусть даже от восторга после долгой разлуки!

Она подняла голову, узнала своего институтского руководителя и засмущалась. От нее столько ждали, а она… Профессор с неудовольствием отметил ее болезненный вид, затравленный взгляд, и строго сказал:

– Таня, насколько я знаю, вы бросили писать. Это плохо, очень плохо. Господь дал нам талант не для того, чтобы мы зарывали его в землю. Вы помните эту притчу?

Татьяна уныло кивнула головой. Осведомленность Юрия Георгиевича не удивляла – он всегда всё знал о своих любимцах. Ей стало совсем нехорошо. Она знала, что он прочил ей большое будущее. Но вот не получилось.

Отведя ее в сторонку, чтобы не мешать прохожим, мэтр горячо продолжил:

– Таня, давайте-ка возвращайтесь в нормальную жизнь. Я знаю о вашем разводе, но сколько можно хандрить? Вы, кстати, в курсе, что муниципалитет выделил мне новую мастерскую в чудном старом особняке? Почти двести квадратов! Простор, свет, высоченные потолки! Там уже работают знакомые вам Миша с Сашей. Есть и другие мои выпускники. Приходите и вы. Насколько я помню, вы никогда не были мизантропом и вполне можете работать в дружеской компании. Мне хочется собрать под своим крылом всех своих учеников, подающих надежды.

Не раздумывая, она с благодарностью согласилась. Это было счастьем – прийти в огромный светлый зал, пропахший масляными красками, крепким кофе и табаком, слушать споры молодых художников и писать, писать.

Мастерская действительно была великолепной – в верхнем этаже старого особняка, с пятиметровыми потолками, насквозь пронизанная светом и той особой аурой, что бывает только в присутствии настоящих талантов. Татьяна начала истово, как в молодости, работать, отдавая любимому занятию каждую свободную минуту.

Когда снег полностью сошел и подсохли лесные тропы, Юрий Георгиевич стал вывозить свою дружную когорту на пленэр. Намазавшись репеллентами от клещей, беззаботной гурьбой выезжали на машине преподавателя, затем рассредоточивались по облюбованным уголкам, и писали. Кто что.

Татьяна любила простые русские мотивы – одинокую печальную березку на опушке леса с безнадежно опущенными ветвями или гордую сосну, прячущую за чопорной гордостью боль и разочарование.

Юрий Георгиевич никак не комментировал ее картины, пока она не написала маленькое прозрачное озерцо в окружении церемонных колючих елок. Он долго рассматривал уже готовую картину, потом вздохнул.

– Танечка, вы стали настоящим художником. Без всяких скидок на возраст. Может быть, я насыплю вам соли на еще не зажившие раны, если скажу, что развод пошел вам на пользу, как полноценной творческой личности? В вашем таланте появилась глубина и страстность, которой не было прежде. Да и мастерства прибыло. Хотя пока всё уж очень печально. Но это пройдет, попомните мои слова. А Толик что? Пустышка. Блестящая снаружи и гнилая внутри. Но это вы и без меня знаете. То, чем он теперь занимается, и есть его предел. На большее ему рассчитывать нечего.

Как ни странно, но эти утешительные слова расстроили Татьяну. Почему раньше никто ей не говорил, что ее избранник – пустой человек? Если бы до свадьбы ее предупредил об этом тот же Юрий Георгиевич, которого она беспредельно уважала, она бы крепко подумала, прежде чем ставить свою подпись на брачном свидетельстве. Эх, если бы повернуть время вспять!

В один из чудных летних дней мэтр, пройдя на середину мастерской, гордо вскинул руку, требуя внимания, и торжественно провозгласил:

– Дети мои! Надеюсь, моя новость не станет для вас непосильным искушением. Первого октября я еду в турне по Европе с выставкой наших картин, которые после ее закрытия будут распроданы широкой публике. Так что готовьтесь, дети мои! Заканчивайте, что не закончено, доделывайте, что не доделано! Скоро вы начнете покорять мир! – И обыденно добавил: – В вашем распоряжении остался один месяц!

Татьяна внимательно просмотрела свои картины, выбрала более-менее законченные, всего вышло десять, писанных маслом, и несколько акварелей. На всех печальная русская природа. Прищурив глаза и склонив голову набок, оценила впечатление. Н-да… Сплошное уныние.

Вернувшись в общежитие, переоделась в домашний безрукавый халатик с яркими белыми ромашками. Повертелась перед зеркалом и пришла к неутешительному выводу – что-то надо с собой делать. Мало того, что кислая вся, как перестоявший кефир, так еще и мышцы обвисли, стали вялыми и дряблыми. С детских лет занималась в разных спортивных кружках, в институте – аэробикой, а вот теперь обо всем забыла. Это всё последствия депрессии! Пора за волосы вытаскивать себя из затянувшей трясины.

Решив, что завтра же начнет посещать спортивный клуб, достала пастельные краски, приколола к мольберту лист ватмана и задумалась. Душа чего-то просила, но вот чего? Закрыла глаза и попыталась сосредоточиться.

Мысли начали принимать странную, почти осязаемую форму. В голове возник некий образ, еще не оформившийся, но очень желанный. Рука потянулась к ватману и сама собой начала набрасывать пастелью сначала неуверенные, а потом всё более четкие контуры симпатичного домика с верандой и мансардой, стоявшего в глубине запущенного старого сада. Это весна. Нежная зелень, голубое небо и прозрачный свет. Возрождение. Выход из долгой зимней спячки.

Целую неделю по вечерам не заходила в мастерскую к Юрию Георгиевичу, усердно трудясь над своим домиком. Основной сюжет оформился сразу, а вот над деталями пришлось потрудиться. В субботу, пристально рассмотрев свое творение и сделав пару заключительных штрихов, увидела, что получился удивительно привлекательный дом. Именно в таком ей хотелось прожить всю оставшуюся жизнь.

Показывать картину никому не стала. Купила дешевую пластмассовую рамочку контрастного с общим тоном темно-коричневого цвета, вставила в нее лист и повесила над маленьким журнальным столиком, стоявшим у окна. Иногда, в редкие свободные минуты, сидя за столиком с кружкой чая в руках, придумывала, что же должно быть внутри такого чудного жилища.

К октябрю приготовила все картины, кроме, естественно, «Дома в заброшенном саду», и принесла в мастерскую. В последний день сентября довольный усердием своей дружины профессор упаковал выставочные картины, устроил для друзей маленький прощальный вечер, и вместе с женой, Верой Ивановной, хорошо владеющей английским и французским, отбыл по маршруту Хельсинки-Стокгольм-Брюссель. Оставшаяся команда, набравшись терпения, осталась дожидаться известий.

Глава четвертая

В субботу в гости к Татьяне приехала младшая сестра. Анастасия с отличием закончила медакадемию, работала отоларингологом в центральной городской больнице их родного города, замуж вышла за хорошего парня, растила двоих детей, и по всем параметрам считала себя вполне состоявшимся человеком. На этом основании считала себя вправе учить жить непристроенную сестру. Вот и сейчас, едва успев снять пальто, оглядела скромную обстановку комнатки, и начала:

– Таня, ну почему ты оставила всё совместно нажитое имущество этому козлу? Ведь вы работали оба, покупали всё вместе! Хотя бы телевизор забрала! Новехонький «Самсунг»! – и с сожалением посмотрела на пустовавший журнальный столик, на котором бы так хорошо смотрелся указанный приборчик.

Никогда не любившая тупо пялиться в экран Татьяна резко вздохнула и постаралась ответить мирно:

– Настя, ты не о себе ли беспокоишься? Боишься, что тебе у меня без любимого теле-еле-видения скучно станет? Прекрасно ведь знаешь, что я ТВ не люблю, так зачем мне телевизор? Я довольна уже тем, что ноги унесла. – И резко сменила тему, давая понять, что не хочет говорить о своем незадавшемся замужестве. – Как дети, родители?

Отмахнувшись от вопроса, гостья с любопытством уставившись на картину с домиком, для лучшего обзора перегнувшись через столик. На скрытое неодобрение сестры безмятежно заявила:

– Да знаю я, знаю, что близко картины не смотрят, что целостная она получается на расстоянии. Просто интересно. К тому же у тебя и вблизи всё понятно, не то что у других. Этот твой профессор говорил, что у тебя мазок какой-то мелкий, что ли.

Таня болезненно поморщилась, услышав столь невежественную характеристику своего стиля, но промолчала. Сестра, немного отодвинувшись, но по-прежнему не отрывая взгляда от картины, соизволила наконец ответить на заданный вопрос:

– С домочадцами всё в порядке! Дети дома, с Генкой, у него сегодня выходной. Родители на даче, решили попариться в баньке. – Сделала шаг назад, чтобы охватить весь пейзаж, и задумчиво протянула: – Какая чудная картинка! Ты не рисовала таких раньше. Такой милый домик, такой… – она с трудом подыскала подходящее слово, – домашний, располагающий, что ли… – порывисто повернулась к сестре, – не подаришь?

Татьяна вздохнула. Отказывать единственной сестре не хотелось. Но и отдать эту вещь она не могла. Она чувствовала, что это – только ее. Предложила компромиссный вариант:

– Давай я сделаю тебе копию?

Сестра вскинула брови – мол, понимаю, эту жалко, но покладисто кивнула головой, снова подошла почти вплотную к картине и завистливо вздохнула.

– Вот место, где женщине хочется жить! От нее прямо веет обещанием тихого счастья! – повернулась к сестре и без паузы спросила: – Ты сегодня ела?

Поскольку было субботнее утро и Татьяна встретила сестру в ситцевом халатике, соврать про обильный завтрак, съеденный в ближайшем кафе, не удалось. В комнате едой тоже не пахло. Она только молча развела руками.

Настя тут же бодро скомандовала:

– Одевайся! Пойдем в кафе! Должен же и у нас, замученных эмансипацией женщин, быть свой праздник! У мужиков – пивные разного пошиба, а мы сейчас оторвемся по полной программе в более приличном месте! С пирожным, мороженым, – она прогундосила это голосом двоечника из известного мультика, – позволим себе приличную дозу красного вина, конфет разных! И к черту всякие там диеты! Отложим борьбу за похудание!

Татьяна понятливо усмехнулась. Сестра постоянно боролась с лишним весом, которого у нее практически не было. Анастасия уверяла, что нет только потому, что она с ним активно борется. Татьяна отдавала должное упорству сестры. Та постоянно сражалась за идеальную фигуру – то сидела на раздельном питании, то испытывала на себе очередную вразпохудательную диету. Периодически срывалась, позволяя питательные излишества, но потом добросовестно каялась, и всё начиналось сначала. Наверное, ей так было интереснее жить.

Пришлось подчиниться. Надела джинсы, теплый джемпер и осеннюю синюю куртку. Одежда, такая удобная и практичная, тут же подверглась осуждению энергичной сестры.

– Татьяна, что ты на себя напялила! У тебя же такая женственная фигурка, а ты ее прячешь, одеваясь, как пацан из подворотни. – Анастасия, наряженная в длинное кашемировое пальто и легкомысленную шляпку, не понимала, что хорошего можно найти в затрапезной старой куртке. – Ну, почему ты не одеваешься соответственно, ведь ты же художница! Ну во что-нибудь этакое, броское, экстравагантное! Ты же красивая женщина, черт побери! Просто в последнее время забыла об этом!

Хозяйка твердо подхватила гостью под руку и вывела на улицу, приговаривая по дороге:

– Вот именно, забыла, и вспоминать не хочу! А одеваюсь я так, как удобно мне, а не так, как хочется кому-то! – и со значением кинула на нее намекающий взгляд.

Сестра нераскаянно замолчала, на время оставив болезненную тему, и они смогли беспрепятственно дойти до кафе с забавным названием, намекающим на соответствующие изменения в их внешнем виде, если они начнут часто сюда наведываться: – «Милый толстячок».

Внимательно изучив меню, Таня взяла себе микроскопическую чашечку черного кофе с взбитыми сливками и пару маленьких венских пирожных, а Настя, на радость шустрой официантке, заказала себе почти весь ассортимент, в том числе по двести граммов хорошего красного вина. Чтобы не огорчать сестру, Татьяне пришлось выпить весь бокал. «Чтобы вывести из организма токсины и радионуклиды!» – как ответственно заявила Настя. Что ж, ей виднее, она врач!

Несмотря на довольно раннее время, в кафе было многолюдно. Столики занимали главным образом родители с детьми и молодежь из окружающих кафе общежитий. Таня быстро съела свою порцию и стала терпеливо ждать сестру, воодушевлено расправлявшуюся с непомерным заказом. Вдруг Настя ближе подвинула стул к сестре и лукаво прошептала:

– Таня, посмотри налево. Только осторожно! Там сидит потрясный парень, и постоянно поглядывает на тебя, несмотря на то, что ты одета как работник соцзащиты при посещении подопечного бомжа.

Татьяна невольно обернулась, заинтригованная восторженными словами сестры. За угловым столиком сидел высокий молодой мужчина. У него действительно было очень выразительное лицо с рельефными скулами и высоким интеллигентным лбом. Татьяна подумала, что ее знакомые скульпторы многое бы дали, чтобы заполучить такую модель. Когда она уже собиралась отвернуться, он вскинул голову, встретился с ней глазами и открыто улыбнулся, сверкнув ровными белыми зубами.

Татьяна смущенно потупилась, не ответив на улыбку. Сестра подмигнула ей, не скрывая воодушевления.

– Симпатичный, правда? Ты давай, не стесняйся! Видела, как он на тебя посмотрел? Улыбнись ему пару раз, и дело в шляпе!

Возбужденно посмотрела на мужчину и запихала в рот целое пирожное. Давясь, с трудом прожевала, бормоча:

– Эх, жаль, что я замужем! Такой редкоземельный экземпляр! – и с намеком кивнула сестре, наставляя на путь истинный. – Но ты – свободная личность, так что действуй!

Почувствовав растущее беспокойство, Татьяна пожалела, что пришла сюда. Настя изрядно любила разного рода малоприличные шалости и рискованные приключения. Вот и сейчас она с неприкрытым интересом рассматривала незнакомца, явно обдумывая очередную попытку свести его с сестрой.

Внезапно Настя встрепенулась, поспешно закинула в рот последнюю ложку мороженого, схватила сестру за руку и потащила к выходу, не давая сказать ни слова. Когда они с размаху налетели на уходящего мужчину, Таня поняла причину дикой спешки.

– Ой, извините, пожалуйста! Мы вас не заметили!

Татьяна иронично скривилась, с немым упреком глядя на сестру. Не заметить почти двухметрового мужика надо было суметь. Зато мужчина оживился, снова обаятельно улыбнулся, и пропустил их вперед. Настя, ожидая продолжения, вопросительно посмотрела на него.

– Вадим! – мужчина несколько наигранно приложил руку к груди и поклонился.

Не дожидаясь содействия от сестры, Настя тут же взяла бразды знакомства в свои руки.

– Я Анастасия, а это моя сестра Татьяна. – И, чтобы не возникло недоразумений, шустро познакомила его с их семейным положением, впрочем, несколько закамуфлировав для приличия. – Я у нее в гостях, ненадолго, всего до завтра, надолго детей с мужем не оставишь, за ними глаз да глаз нужен. Не то что Таня – она пташка вольная, ни мужа, ни детей.

Вадим, оценив ситуацию, обрадовался. Он сразу положил глаз на бронзоволосую красавицу. Но она смотрела на него вовсе не приглашающим к знакомству взором, а, наоборот, явственно рекомендующим: иди-ка ты своей дорогой! Обратившись к Насте, недвусмысленно пригласил ее в союзницы:

– Какое совпадение! Я тоже холост. Но не это главное. Как приятно, что вы, Анастасия, тоже приезжая. Если не против, погуляем все вместе по городу? – немедленно получив ее горячее одобрение, повернулся к Татьяне и вкрадчиво попросил: – Таня, если вы местная жительница, не могли бы вы подсказать нам, куда здесь можно пойти в субботний день? Дело в том, что я из Питера, здесь в командировке, и буквально изнываю от тоски. Вы, наверное, знаете, как это бывает – один в чужом городе.

Настя чуть не взвизгнула от восторга. Не дав сестре вставить и слова, начала быстро перечислять увеселительные заведения, куда не прочь была бы прогуляться сама. На кислую Татьянину физиономию они внимания не обращали.

Кончилась их миленькая беседа тем, что Таня вместо спокойного субботнего отдыха весь день провела в рысистых бегах по историческим и развлекательным местам краевого центра. Больше всего Насте понравилось, что Вадим нигде не давал им платить за себя самим, и, несмотря на явное недовольство Татьяны, все билеты покупал сам, объясняя это тем, что пригласил девушек он, нарушив их субботние планы.

Под конец дня, добравшись до очередного кафе, она шлепнулась за столик, вытянула гудящие ноги и с гневом выслушала откровенное сватовство сестры:

– А Татьяна у нас художница! И очень хорошая, между прочим! К тому же красавица, от поклонников отбоя нет!

Вадим с искренним уважением посмотрел на визави.

– Да что красавица, я давно разглядел, не слепой. А вот что художница, это замечательно. В каком жанре вы предпочитаете работать?

Татьяна сухо ответила, давая понять, что не хочет распространяться на эту тему:

– Пейзаж.

Он понял и продолжать эту тему не стал, легко переведя разговор на увиденные сегодня в художественной галерее шедевры. Татьяна перевела дух и порадовалась своей сдержанности – о путешествии своих картин за рубеж она родным не сказала. И, как оказалось, это был очень предусмотрительный поступок.

Сестра, конечно, хотела как лучше, но получалось это у нее на редкость топорно. Татьяна периодически нервозно вздрагивала, слыша бестактные попытки сестры расхваливать ее, как засидевшуюся в девках невесту. Но Вадим только с успокоительной усмешкой поглядывал на девушку, намекая, что он всё прекрасно понимает и слова рьяной свахи всерьез не воспринимает.

Расстались уже глубоким вечером у гостиницы Вадима. Он настойчиво желал проводить милых дам домой, но Настя категорически воспротивилась.

– Что вы, мы ведь знаем город, как свою пригоршню, – она потрясла сжатой ладонью перед его носом, – а вы, не дай Бог, заблудитесь! Вы лучше позвоните нам через полчасика, и мы доложим, как добрались.

Заметив в глазах Татьяны нешуточную тревогу и не понимая, чем она вызвана – нежеланием продолжать с ним знакомство или беспокойством за него, Вадим нехотя согласился. Записал продиктованный Настей номер, и они расстались.

Едва сестры добрались до комнаты, как зазвонил сотовый. Настя взяла трубку, и, произнеся в нее пару ничего не значащих междометий, передала телефон сестре.

Мягкий голос Вадима окутывал сознание, как ватой.

– Таня, я очень рад, что с вами всё в порядке. Всё-таки не дело, когда женщины провожают мужчин! – он помолчал, собираясь с мыслями. – К сожалению, послезавтра я уезжаю, как и говорил. Может быть, вы сможете встретиться со мной еще раз? – и уже решительнее добавил: – Вы мне очень понравились!

Татьяна замерла. Она не любила причинять людям боль. Но выхода не было. Утешив себя, что это как ампутация – сначала больно, а потом все быстро заживает, мягко произнесла:

– Спасибо за комплименты, Вадим! Но, думаю, вы многим их говорите! Я уверена, что встречаться нам ни к чему. – И слегка покривив душой, поблагодарила: – Спасибо за чудесный день! До свидания!

Стоявшая рядом и слышавшая весь разговор Настя в ужасе схватилась за сердце.

– Танька, ты с ума сошла! Зачем отшила такого парня? Умный, симпатичный, с деньгами, и, что самое главное – не женат!

Сестра резко остудила ее пыл.

– Откуда ты знаешь, женат он или нет? Это ведь только его слова, документы ты не смотрела! Да если и штампа в паспорте нет, это ничего не значит. Сейчас половина супружеских пар не регистрируется. И разве ты не заметила, как он похож на Толика? Такой же обаяшка.

Анастасия не согласилась. Укладываясь на разложенной посредине комнаты раскладушке, позаимствованной ради такого случая у Зины, разочарованно выговорила:

– Да после Толика ты от всех мужиков шарахаешься, как кобыла от кнута! Так и проживешь всю жизнь одна в жалкой общежитской комнатенке!

На следующий день расстроенная Анастасия демонстративно уехала домой утренним автобусом, не дожидаясь вечера, а Татьяна продолжала раздумывать, – не станут ли вещими сказанные в запале злые слова?

Около полудня вымылась, простояв целый час в очереди в женский душ, работавший два дня в неделю. Вернулась в комнату с полотенечным тюрбаном на голове как раз в тот момент, когда на журнальном столике истошно зазвонил оставленный ею телефон.

Она неохотно подняла трубку и тут же об этом пожалела.

– Добрый день, Таня! Вы наверняка недовольны моей настойчивостью, но я сижу один в гостиничном номере и умираю от скуки. Кроме вас, знакомых у меня в этом городе нет. Вы не могли бы мне помочь? Давайте сходим куда-нибудь?

Он напомнил ей Анатолия, который тоже был уверен, что она существует исключительно для того, чтобы развлекать его драгоценную персону. Ответила, стараясь скрыть панику:

– К сожалению не могу. Я только что вымыла голову, фена у меня нет, и сохнуть волосы будут долго. К тому же у меня масса дел. Уж извините. Думаю, что с вашей внешностью и обаянием вам найти спутницу не проблема. До свидания. – И положила телефон, долго еще после этого глядя на него, как на опасную змею.

Дела действительно были, в этом она не соврала. Распустила старую вязаную кофту, вышедшую из моды, пропарила шерсть на водяной бане, чтобы распрямить, и начала вязать шапочку, фасон которой перерисовала из журнала «Бурда». Связала половину, размышляя о композиции новой картины, когда раздался настойчивый стук в дверь. Она отложила вязание, и, недоумевая, пошла отворять. Кто бы это мог быть? На вопрос «кто там?» прозвучал озадаченный голос вахтерши тети Любы:

– Да тут к тебе, Таня, молодой человек.

Уже поняв, кто это, Татьяна обречено открыла дверь. На пороге и в самом деле стоял Вадим, несколько смущено улыбаясь.

– Здравствуйте, Таня! Не ждали?

Она поблагодарила тетю Любу, с горящими глазками оглядывавшую гостя, и посторонилась, пропуская его в комнату. Закрыла двери и только тогда устало сказала:

– Ну, зачем вы так, Вадим? Разве не понятно, что я продолжения знакомства не хочу?

Он стянул с головы черную трикотажную шапку и с мягким укором посмотрел ей в лицо.

– Да я уже понял, что вы пуганая птичка. Но я после единственного щелчка по носу сдаваться не собираюсь. Я ведь уже сказал вам, что вы мне очень понравились. Ваша сестра с удовольствием сообщила мне адрес вашего жилища, и вот я здесь. Хотя вам это и не нравится.

Татьяна с горьким вздохом посмотрела на недовязанную шапочку, небрежно валявшуюся на столике. А она-то надеялась пойти в ней завтра на работу. Вспомнив, что она, хоть и поневоле, принимает гостя, церемонно предложила:

– Чем вас угостить? Чай, кофе?

Он открыто рассмеялся.

– Вот что значит хорошее воспитание. Вам меня за дверь выставить хочется, а вы мне чай предлагаете. Но давайте договоримся так: я жду вас на улице. Вы одеваетесь, выходите ко мне минут через двадцать, и, чтоб не грузить вас ненужными хлопотами, мы едем в ресторан. – Чтобы пресечь ее колебания, просительно добавил: – Поймите, я жутко есть хочу. Ничего со вчерашнего дня во рту не было. Пойдемте, а? Если вы вдруг приедете ко мне в Питер, клянусь, я сделаю для вас всё, что пожелаете. Выступлю в несвойственной мне роли золотой рыбки.

Идти не хотелось, но чувство гостеприимства пересилило. В самом деле, будет нехорошо, если она бросит его голодать. Он потом с полным правом сможет сказать, что в их городе живут очень неприветливые люди.

Пообещав, что будет готова к назначенному им сроку, подождала, когда он с просветлевшим лицом выйдет из комнаты, и начала поспешно собираться. Надела черное трикотажное платье в обтяжку, оставшееся еще со времен замужества, натянула высокие черные замшевые сапоги, скрутила волосы во французский узел.

Совсем немного подкрасилась, и, захватив довольно старое, но еще прилично выглядевшее драповое пальто, вышла в коридор.

Вадим ждал ее у стола тети Любы, с интересом расспрашивая ту о местных обычаях. Разомлевшая от непривычного внимания, вахтерша в подробностях выкладывала ему все местные новости. Сразу было понятно, что в этом калейдоскопе полезных сведений не раз прозвучало и ее имя. Увидев девушку, Вадим встал, с восхищением, показавшимся Татьяне чрезмерным, поцокал языком. Вежливо попрощался с разговорчивой тетей Любой, помог спутнице накинуть пальто и вышел с ней на улицу.

Подойдя к проезжей части, вскинул руку, и возле них тотчас остановилась белая Волга.

– Не подкинешь до ресторана, друг?

Водитель поднял в знак согласия большой палец, и Вадим, усадив спутницу на заднее место, сел вперед и завел разговор о местных ресторанах. Водитель оказался знатоком, и посоветовал сразу несколько мест.

– В «Океане» очень хорошо рыбу подают. Стерлядь в белом вине – закачаешься. В итальянском роскошно, но уж очень все блюда дорогие. В «Трактире на Южной» расстегаи в несколько ярусов хороши, а в китайском – вообще отпад. Всё вкусно, но не знаешь, из чего. Можно и червяка съесть.

Подумав, Вадим посоветовался с Татьяной

– Я не знаю, куда поехать. Может, вы хотите куда-нибудь конкретно?

Но спутница отказалась сделать окончательный выбор, боясь показаться навязчивой, и он решился на «Океан».

– Надеюсь, Танечка, у вас аллергии на рыбы нет?

Вспомнив кинофильм «Москва слезам не верит», она хихикнула и заверила, что сей страшной болезнью не страдает.

В ресторане было довольно многолюдно. Не бывавшая в подобных заведениях много лет, Татьяна с некоторым смятением посмотрела в полутемный зал. Вадим с непринужденностью столичного жителя оглядел всё помещение и уверенно прошел в угол у эстрады. Усадил спутницу за небольшой столик, покрытой темно-синей тисненой скатертью.

К ним тут же подошел официант с салфеткой через руку и протянул глянцевый листок бумаги. Вадим открыл меню и быстро выбрал блюда себе. Хотел передать листок Татьяне, но она отказалась.

– Нет, выберите сами. Вдруг я закажу что-нибудь слишком дорогое?

Он с укором посмотрел на нее, но противиться не стал. Заказ принесли быстро, она даже не успела допить аперитив. Ей очень понравился нежный рыбный жюльен и сочная чавыча под маринадом из сухого вина, лимона и неизвестных, но очень вкусных ингредиентов. К блюдам Вадим заказал сухое красное вино, прекрасно подходившее по вкусу к подаваемой рыбе.

Пообедав, она почувствовала, что на сердце стало гораздо легче. Как всё-таки человек зависит от собственного желудка! Вадим, наблюдая за сменой настроения на ее лице, заметил перемену и лукаво предложил:

– Потанцуем?

Она согласилась. Всегда любила танцевать, так почему отказывать себе в таком невинном удовольствии? Вышли в центр зала, где оставалось свободное место для танцев, и синхронно задвигались в такт медленной латиноамериканской мелодии. Вадим держал ее близко, но соблюдая вполне пристойное расстояние. Но она, как любая женщина, чувствовала, что ему очень хочется притиснуть ее так, чтобы почувствовать всё ее мягкое тело, поэтому держалась настороже.

Он молчал, она тоже. Танец уже кончался, когда она почувствовала чей-то настойчивый взгляд и повернула голову. Настроение упало моментально – на нее раздевающим взглядом пялился бывший муж. В голове сразу мелькнула заполошная мысль – ну надо же, не раньше и не позже! В кои-то веки выбралась в ресторан, и тут же здесь оказывается тот, кого меньше всего хочется видеть.

Сделав вид, что не узнала Анатолия, мило улыбнулась спутнику и позволила усадить себя на место. Понимая, что лучше всего немедленно уйти, стала думать, как уговорить Вадима срочно покинуть ресторан. Притвориться, что ей плохо и попросить отвезти ее домой? Пока она лихорадочно перебирала варианты побега, Толик, поднявшись с места, что-то успокаивающе сказал своей модно одетой даме и решительно подошел к столику бывшей жены.

Поклонившись Татьяне, развязно поинтересовался у ее спутника, не сомневаясь в согласии:

– Можно пригласить вашу даму? – на нее даже не взглянул, уверенный, что Татьяна не захочет публичного скандала и безропотно пойдет с ним.

Принахмурившись, Вадим посмотрел на побледневшую спутницу, явно не желающую иметь ничего общего с этим самоуверенным типом. Откинувшись на спинку стула, насмешливо осадил:

– Нет, моя дама с посторонними не танцует.

Анатолий выпрямился, и, еще не веря полученному афронту, потребовал подтверждения:

– Таня, ты что, серьезно не хочешь со мной поговорить?

Татьяна заставила себя посмотреть в глаза Толику.

– Конечно. Я не только говорить с тобой не хочу, я тебя видеть не желаю. Никогда. И спеши к своей спутнице. Смотри, она уже собирается идти сюда.

Враз оглянувшись, мужчины заметили, что та и в самом деле привстала с места, обеспокоено высматривая исчезнувшего кавалера. Анатолий, пробурчав под нос нечто неблаговидное, ушел обратно, а Вадим, протянув руку, успокаивающе сжал пальцы Татьяны.

– Не волнуйтесь, я не отдам вас на съедение страшному серому волку. Насколько я понял, этот тип имел когда-то к вам самое непосредственное отношение?

– Это мой бывший муж.

Кивнув головой своим мыслям, Вадим кратко бросил:

– Я так и подумал.

Взяв бокал вина, спокойно стал его допивать, будто забыв убрать свою ладонь с руки спутницы.

Она не противилась, пригорюнившись и опасаясь неприятных инсинуаций со стороны бывшего мужа. Ей не верилось, чтобы Анатолий оставил всё как есть.

Принесли десерт, состоявший из маленьких слоеных пирожных и чашечки кофе со сливками. Доев, она с опаской посмотрела на Анатолия, сидевшего как раз на пути к выходу. Вадим, проследивший за ее взглядом, кисло усмехнулся.

– Да чего вы так его боитесь? Он что, бил вас?

Она покусала губы и нехотя призналась:

– Нет. Но он вспыльчивый и сильный. Боюсь драки.

Вадим расхохотался, наклонившись пониже и заглядывая в ее испуганные глаза.

– Милая, ну вам-то чего бояться, не вы же будете драться! И вообще, я считаю, что даме должно быть очень приятно, когда из-за нее бьются ее поклонники.

Татьяна вспылила:

– Да мы что, животные, что ли? Это там самцы выясняют, кто сильнее, чтобы покрыть самку, а мы люди. – И ядовито добавила: – Пока еще.

Вадим ободряюще закивал головой.

– Вот теперь вы нравитесь мне гораздо больше. А то превратились в этакую плаксивую размазню.

Она сверкнула глазами и стремительно пошла к выходу, больше не кидая опасливых взглядов в сторону Анатолия и мрачно бурча про себя: если мужики хотят друг другу носы расквасить, ради Бога, имеют на это право, я тут ни при чем.

Одевшись, вышли на улицу, и Татьяна с облегчением вздохнула, радуясь, что пронесло. Но тут, развевая в пыль ее надежды, вслед за ним выскочил раздетый Анатолий. Кинулся к ним с воплем: «Это моя жена!», и попытался стукнуть соперника по носу. Но Вадим, сделав стремительный шаг назад, поймал его занесенную для удара руку и резко вывернул, хрустнув суставом. Толик взвыл и рухнул на колени.

Вадим, не отпуская, нравоучительно сказал:

– Вот что, дружок, хорошенько запомни: если женщина говорит нет, то это значит «нет», а не «да» или «может быть», и не лезь! Всё понял?

Анатолий попытался ерепениться, но Вадим сильнее вывернул руку, и тот, скрипнув зубами, почти неслышно прошелестел:

– Понял!

Вадим отпустил драчуна, но спиной к нему не поворачивался до тех пор, пока тот не вернулся в ресторан. Потом осклабился и презрительно заметил:

– Никогда не понимал типов, которые драться абсолютно не умеют, но задиристые, как дурные петухи!

Татьяна пожала плечами, не зная, что сказать.

– Он всегда неадекватно воспринимал окружающих, когда пьян. Но с возрастом, похоже, это свойство у него усугубилось.

Вадим обнял ее одной рукой, другой подзывая показавшееся такси.

– Ну что, убедились, что я не зря обещал не давать вас в обиду?

Она кивнула.

– Да, спасибо. Вы спортсмен?

Он усмехнулся.

– Да нет. Просто в мои должностные обязанности входит умение владеть своим телом и некоторыми приемами.

Она озадаченно протянула: «ааа…», и замолчала, не став спрашивать, где же он работает. Вадим, не дождавшись ожидаемого вопроса, пробормотал что-то типа «да, с вами не соскучишься», и усадил ее в подъехавшее такси. На этот раз сел рядом с ней и всю дорогу держал ее за руку. Сердце у Татьяны начало мрачно биться: если он думает, что после героической защиты ее честного имени можно будет в порядке вознаграждения улечься с ней в постель, то сильно ошибается!

Его вопрос выбил ее из воображаемой баталии:

– Вы давно разошлись?

Она встряхнулась и не сразу вспомнила:

– Три года назад. А что?

Избегая прямого ответа, Вадим успокаивающе прошептал:

– Да так, просто прикидываю, не слишком ли еще свежи раны.

Окончательно уверившись в его неприличных намерениях, Татьяна приготовилась к обороне, кипя от возмущения. У входа в общежитие Вадим попросил водителя немного подождать и вышел из машины вместе со спутницей. Доведя ее до входа, тихо спросил:

– Насколько я понимаю, войти мне будет не дозволенно?

Она сухо подтвердила:

– Конечно. У нас после одиннадцати всем посторонним предписывается покинуть помещение.

Осторожно поднеся к губам ее руку, мужчина нежно поцеловал ладонь.

– Но это не для всех, конечно. Но я не настаиваю. Надеюсь, что мне еще удастся вырваться сюда и я непременно с вами увижусь. Даже если не будет командировки, всё равно приеду. – Положив руки ей на плечи, привлек к себе и коротко, но жадно поцеловал. – Спокойной ночи, Таня. Помните: мы обязательно увидимся!

Огорченно махнув рукой, заскочил в ожидавшее его такси и стремительно уехал, будто боялся не выдержать и вернуться.

Татьяна бестолково смотрела ему вслед, не понимая, как можно обещать подобное почти незнакомому человеку. Заметив выглядывающую из дверей любопытную тетю Любу, вздумавшую посмотреть, кто это там приехал, кивнула ей и прошла в свою комнату. Разделась, смыла макияж и, поеживаясь, легла в холодную кровать, печально размышляя, почему на ее пути постоянно встречаются мужчины одного типа – привлекательные, своенравные и совершенно не думающие о ней. Ей постельная лирика совершенно не нужна. Радости от близости с Толиком она никогда не испытывала, и ущербной себя от этого отнюдь не считала.

На следующей неделе после рабочего дня пришла в мастерскую набросать эскиз новой картины. Там царили шум и гвалт. Возбужденные художники, звеня дорогими хрустальными бокалами, заимствованными из шкафа Юрия Георгиевича, усердно провозглашали тосты в свою честь и здравицы руководителю. Сергей, украшенный большим пятном масляной краски и бывший уже изрядно навеселе, сжал озадаченную Татьяну в объятиях, расцеловал в обе щеки и счастливо завопил:

– Получилось, всё получилось!

Когда он выпустил ее, покрасневшую и полузадохшуюся, из своих цепких рук, ей сунули бокал с шампанским и потребовали:

– Пей до дна!

Она осторожно взяла вино и потребовала:

– А теперь объясните, за что пьем!

Народ удивился.

– Ты не знаешь, что утром звонил босс?

Татьяна отрицательно покачала головой, и все враз заговорили, перебивая друг друга, спеша поделиться потрясающей новостью:

– Наша выставка имела колоссальный успех! Особенно твои картины. Тебя назвали вторым Левитаном. Хотя лучше бы просто Таней Нестеровой. Вчера прошел аукцион, и за картины развернулась настоящая битва! Продано всё! Сколько денег выручено, Юрий Георгиевич не сказал, но обнадежил, что после вычета налогов и накладных расходов у нас еще останется немало.

Через неделю вернулся Звонницкий. Первым делом пригласил Таню к себе на кафедру. Немного порассказал о поездке, но больше о том, что чувствовал при встречах с людьми. Как обычно, говорил нараспев, красиво жестикулируя, напоминая вальяжного аристократа.

– Как там нас принимали! Может быть, на западе слишком уж увлеклись абстракционизмом и всем, что с ним связано, люди от него устали, и потому твои лиричные картины имели такой потрясающий успех? – Притушив радость, прагматично заметил: – Или, что реальнее, те деньги, что заплачены за картины, только нам, нищим русским художникам, кажутся большими. А для западной публики это жалкие гроши. Во всяком случае, вот тебе конверт с пластиковой карточкой и заметки из тамошних газет о нашем вояже. Здесь несколько лестных строк о тебе и твоих картинах. Глубокое проникновение, экспрессия и так далее.

Несколько ошарашенная Татьяна пылко поблагодарила профессора и выскочила из института. На улице вроде бы всё было как всегда – противная северная осень, хмурый день, моросящий дождь, грязные лужи под ногами. Но ей казалось, что вокруг чужой нереальный город, с искаженной перспективой и фантастической расцветкой.

Улица, по которой она шла, спиралью уходила в небо. Грудь распирало, дышать было трудно. Почудилось, что она, как бабочка, с трудом вытаскивает сложенные крылышки из тугого хитинового кокона. Даже голова кружилась от лихорадочного чувства освобождения. От нищеты, от нудной работы, от постоянной зависимости.

Заскочила в маленькое помещение банкомата. С трудом разобравшись в непривычной системе, посмотрела на сумму своего счета, высветившуюся на дисплее. Сумма была ошеломляющая. Не поверив компьютеру, сочтя это ошибкой машины, закончила операцию и снова вставила в щель банкомата пластиковую карточку. Цифры были те же.

Решив снять двадцать тысяч, набрала нужную цифру и с трепетом стала ждать результата. Внутри банкомата что-то зашуршало, и он выдал небольшую пачку тысячных купюр. Она немного призадумалась и набрала новую цифру. На сей раз уже тридцать тысяч. Автомат безропотно выдал и эту сумму, повергнув ее в настоящий шок.

Опасливо оглянувшись по сторонам, выясняя, не подглядывает ли кто за ней через затемненные стекла, чуть подрагивающими руками засунула бешеные деньги в сумочку, карточку спрятала во внутренний карман куртки, застегнула его и побежала домой.

Не утерпев, по дороге заскочила в стоящий на пути большой супермаркет и позволила себе то, что никогда не покупала, но всегда хотела попробовать: экзотические фрукты с непривычными названиями.

Продегустировав дома всё это великолепие, решила, что привычные персики с виноградом всё же вкуснее. Закончив ужин, сбегала в вестибюль, взяла из кипы бесплатных газет, беспорядочной грудой лежавших на столе у вахтера, газетку «Квартирный вопрос».

Подобрала несколько вариантов по доступной теперь для нее цене. Созвонилась с владельцами и договорилась о встрече. После осмотра остановилась на славной двухкомнатной квартирке. Удобной, просторной, в центре города, с хорошей звукоизоляцией, отделкой на уровне мировых стандартов.

Но больше всего ей понравилась большая ванная комната, выложенная от пола до потолка розовато-кремовым кафелем с нежным золотистым рисунком, хорошей импортной сантехникой и джакузи. Чего еще желать скромной женщине!?

Через неделю купила добротную мебель, полностью обставила квартиру и справила новоселье в своем новом доме, пригласив на него самых близких подруг во главе с Зиной, профессора с женой и собратьев по перу, подвизающихся в мастерской Звонникова.

На счете осталась еще весьма приличная сумма. Позвонила сестре с необычным предложением:

– Настя, у меня теперь есть деньги и я могу помочь тебе купить нормальное жилье. Сколько можно ютиться в маленькой родительской квартире, только называющейся трехкомнатной! – Не ожидавшая ничего подобного, та смогла лишь что-то нечленораздельно промычать. Татьяна удивилась: – Надеюсь, ты не против? – Анастасия, обретя голос, немедля с воодушевлением согласилась, боясь, что сестра передумает.

Взяв отпуск, Татьяна поехала к родителям. Вместе с зауважавшей ее Настей объехала несколько трехкомнатных квартир, но остановились на варианте с четырехкомнатной, ненамного дороже, но требующей хорошего ремонта.

Такой подарок взволновал всё семейство, подняв Танин престиж на недосягаемую высоту.

В местной печати прошла хвалебная информация с оттенком местного патриотизма об удачном заграничном дебюте команды Звонникова и подробным рассказом о каждом участнике. Заказы пошли непрерывным потоком. Что ж, давно известно – нет пророков в своем отечестве. Еще совсем недавно они были безвестны, но, стоило им засветиться за границей, как они тут же стали популярны и в России. Стандартная ситуация.

Уволившись с работы, Татьяна принялась писать на заказ, отдавая этому занятию всё свое время. Периодически какой-нибудь заказчик просил запечатлеть на холсте конкретный, дорогой его сердцу пейзаж, например, домик в исчезающей деревне или старый раскидистый клен, с которым у него были связаны милые сердцу воспоминания. Чтобы выполнить подобные заказы, ей приходилось мотаться по разным местам, порой по бездорожью.

Как-то в сентябре местный меценат, по совместительству любитель живописи уговорил ее написать маслом вид старого родительского дома, давно им заброшенного и разваливающегося в забытой Богом и людьми деревушке. Она была вынуждена согласиться, поскольку мецената ей многозначительно порекомендовал Юрий Георгиевич. Чтобы написать картину, уехала далеко на север. Почти неделю жила на постое у старенькой бабки, усердно делая эскизы и наброски.

Чтобы облегчить ей жизнь, заказчик отправил ее на своем УАЗике, командировав вместе с ней водителя, опытного и пробивного Константина Ивановича. Тот был откровенно доволен такой командировкой, позволяющей запастись провиантом на зиму.

Если бы не эта хомячковая тяга сверхдомовитого Константина Ивановича к запасам, ничего бы не случилось. Они не стали бы заезжать в Охлопково, не стали бы искать правление и просить у начальства картошку. И не было бы так потрясшей ее встречи.

Внешне всё оставалось по-прежнему, но вот душа очнулась, стала страстно требовать счастья, любви, тепла. Пришлось признаться, но только самой себе, и то по секрету, что влюбилась. С первого взгляда, как в сказке! В женатого мужчину! Ничего подобного от себя она не ожидала. Ведь прекрасно знала, что это непорядочно. Но все равно в каждом встречном мужчине среднего роста с темно-русыми волосами искала черты Владимира.

Долго боролась с этим изнуряющим чувством. В конце концов, чтобы выбить из головы намертво засевшую в нее блажь, решила претворить в жизнь настоятельный совет Евдокии Михайловны и родить ребенка. А какое место может быть лучше для исполнения подобного замысла, нежели южный курорт? Там никто друг друга не знает и никому нет дела, чем занимается сосед. Купив путевку, в начале марта уже жила в одноместном номере в одном из лучших санаториев Ессентуков.

Глава пятая

Татьяна стояла на балконе, любуясь закатом. Феерическое зрелище заходящего солнца кончилось слишком быстро. Еще минуту назад весь горизонт был объят темным золотом, и уже темнота. Она вспомнила Булгакова – «тьма упала на город». Для нее, выросшей гораздо севернее, она казалась густой и вязкой, как любимое сливовое повидло. Казалось, ее можно зачерпнуть большой ложкой и положить горкой на тарелке.

Вернулась в комнату, на ощупь нашла выключатель и зажгла свет. Нехотя подошла к платяному шкафу с большим зеркалом на дверце. Надо переодеться и идти вниз, гулять, ожидая, когда на ее яркий наряд залипнет какой-нибудь самец.

Посмотрела на свои упрямо сжатые губы и укоряюще покачала головой. Строго произнесла вслух, пытаясь воодушевиться:

– Цель оправдывает средства!

Вытащила из шкафа симпатичный зеленый сарафанчик с тоненькими бретельками и жестким корсетом, не требующим лифчика, и небрежно бросила на кровать. Прищурившись, осмотрела его, стараясь найти дефекты. Может, хоть помялось в дороге? Не найдя никаких причин повесить его обратно, медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, натянула. Обула босоножки из матовой серой кожи на высоком каблуке.

Крутнулась перед зеркалом, с удовольствием ощущая прикосновение скользящего шелка к голым ногам. Показала себе большой палец и вновь нахмурилась. Из глубины зеркала синими расширенными глазами на нее тревожно, будто приготовясь к неминуемой боли, смотрела молодая женщина. Как в детстве, когда в детском саду ставили прививки! Да что ж это такое!

Отражение с туго затянутым узлом бронзовых волос на затылке казалось слишком уж строгим. Она вытащила шпильки и тяжелые волосы искристым всплеском разлетелись по голым плечам, скромно их прикрыв. Она тряхнула головой, прядь волос упала на щеку, оттенив матовую бледность щеки.

Так, теперь и в обморок падать можно. Мужчинам нравятся слабые бессловесные создания, бессильно рухнувшие к их ногам. Это подчеркивает их силу и снисходительность.

Еще раз упрямо тряхнув волосами, скомандовала:

– А теперь вперед, на поиски подходящего спермоносителя!

Быстро схватила серую кожаную сумочку, и торопливо, чтобы не передумать, выскочила из корпуса.

Вдоль главной аллеи вовсю гуляли шумные веселые компании. Минут пять постояла в тени у входа, тиская ремешок сумочки и проклиная свою нерешительность. Наконец, глубоко вздохнув и сосчитав до трех, вышла в полосу яркого света от фонаря и ослепленно остановилась, не зная, что делать дальше.

Она и не предполагала, какое очаровательное зрелище из себя представляет: в потоках голубоватого огня ее волосы струились, играли, переливались поразительными оттенками золота и бронзы.

К ней тотчас подлетели очарованные ее красотой граждане из южной республики.

– Дэвушка, давайте с нами! У нас хорошшшая машина – джып называется! Поедем в рэсторан! Или куда захотите!

Она резво отпрыгнула от жарких южных парней и твердо сказала:

– Нет, я жду жениха! Уходите, пожалуйста, или мне придется вернуться в корпус!

Парни с сожалением придержали лихих коней. Про жениха они не поверили, но насчет корпуса, пожалуй, была правда – могла уйти. Уж больно испуганные были у нее глаза. Огорченно покачав головами и поцокав языками, отошли. Порядки в санатории строгие: приставать ни к кому не дозволено! Они еще немного последили за стремительно исчезнувшей девушкой, но преследовать не решились. Вслед ей горестно донеслось:

– Какая красота пропадает!

Татьяна пугливо шагала по старой, растрескавшейся от жаркого солнца асфальтовой дорожке, стараясь не уходить далеко от успокаивающих огней главного корпуса. С досадой подумала: а не проще ли было обратиться в клинику по искусственному оплодотворению? Но припомнив, как противно объясняться с врачами и собирать разного рода справки, отказалась от такой разумной на первый взгляд идеи. Чем она хуже других, чтобы не зачать ребенка естественным путем?! Уж попытаться-то стоит!

Из больших колючих кустов около дорожки внезапно выскочил огромный мужик. У нее подкосились ноги, оборвалось сердце и стали влажными ладони. Она огромными от страха глазами смотрела на приближавшегося к ней резвыми скачками жуткого типа, не в силах пошевелиться. Но мужик, не глядя на какую-то мадамочку, застывшую у него на пути, резво обогнул ее, как столб, и на плохо слушающихся копытах ускакал в сторону ближайшего бара. Из кустов напутственно крикнули сиплыми голосами:

– Шибче, Федя! Шибче!

Поняв, что здесь, по русскому обычаю, соображают на троих, и им не до мешающих празднику жизни совершенно ненужных баб, быстро прошла мимо. Вспомнив, что упорные южные парни были трезвы, как стеклышки, решила, что лет через пятьдесят в России если и останутся русские, то только по названию, но никак не по крови.

Осторожно, вздрагивая при каждом шорохе, стала красться на полусогнутых коленях дальше. Чтобы избежать новой неприятной встречи, сошла с асфальтовой дорожки на почти невидимую в темноте тропку. Спотыкаясь и неслышно ругаясь под нос, добрела до невысоких кустиков. Остановилась, поняв, что там кто-то есть, прислушалась и отчаянно покраснела. Из кустов доносилось мужское пыхтение и почти беззвучный женский смех.

Развернулась и на цыпочках, чтобы не побеспокоить влюбленных, отошла подальше. Остановившись и оглядевшись по сторонам, подытожила:

– Кругом опасности и неприятности! Прямо как в джунглях! Только человеческих. Пойду-ка я лучше в номер, спокойнее будет! Завтра схожу на дискотеку, может, там повезет. Хотя там наверняка будет одна зеленая молодежь. Но, может, мне и надо молодого парня, чтобы уравновесил мои преклонные года, и зачал здорового ребенка?

Быстрым галопом пронеслась обратно мимо еще увеличившегося отряда знойных джигитов, бдительно карауливших у входа. Залетев в свой номер, подняла глаза к небу с выражением искренней благодарности и прерывисто вздохнула. Да уж, такие приключения явно не для нее.

Скинула сарафан, приняла душ и с облегчением упала на постель. Слегка замерзнув, закуталась в простыню и подумала, что кондиционер всё-таки оправдывает свою стоимость: в номере было прохладно.

На следующий день до полудня пробегала по процедурам, щедро назначенных лечащим врачом. В двенадцать сходила на тренировку в тренажерный зал, и к обеду, красная и всклокоченная, взмокшая от жары и физической нагрузки, не успев заскочить в номер, прибежала в столовую. Вымыв руки в туалете и пятерней пригладив торчащие волосы, вошла в зал и обессилено упала на свой стул, отпыхиваясь, как старушка, пробежавшая стометровку. Устало подумала – сколько же сил нужно потратить, чтобы нормально отдохнуть!

Дарья Петровна, любезная, хотя и несколько ехидная дама из Москвы, уехала вчера вечером, и ее место пока пустовало. Остальные соседи были на месте и с энтузиазмом ее поприветствовали.

Не успели они приступить к трапезе, как к ним подошла диетсестра с высоким мужчиной, очевидно, их новым соседом. Татьяна не стала поднимать головы от тарелки, из-за своего непрезентабельного вида чувствуя себя совсем не в настроении с кем-либо знакомиться. Сестра услужливо отодвинула стул и мило прощебетала, изо всех сил стараясь понравиться:

– Садитесь сюда, Вадим Геннадьевич! Надеюсь, здесь вам будет удобно!

По ее тону Татьяна поняла, что новый пациент весьма хорош собой. Обычно с другими она так не церемонилась.

Мужчина сел, устроился поудобнее. Глядя с мягкой иронией на упорно не замечавшую его девушку, сказал:

– Добрый день, Танечка! Вот мы с вами и встретились вновь!

Она подняла голову и застыла, обескуражено раскрыв рот. Очнулась только после недовольного покашливания Дмитрия Ивановича, соседа по столу:

– Вы знакомы?

Вадим довольно кивнул, не отрывая взгляда от изумленной девушки:

– Конечно! А то для чего же я здесь?

В разговор немедленно вступила Лариса, четвертая соседка за их столом, красивая женщина тридцати пяти лет, кокетливая чаровница, считавшая всех мужчин от пятнадцати до семидесяти пяти своими тайными или явными поклонниками.

– Как интересно! Вы договорились или это случайность?

Вадим насмешливо посмотрел на любопытную дамочку.

– Не договаривались, но и не случайность. Я думаю, подобных случайностей в природе не бывает. Есть подготовленные закономерности. Хотя для Тани это неожиданность, не спорю. – И лукаво ей подмигнул.

С ее щек постепенно сползла густая краска, пробившаяся сквозь золотистый загар. До нее потихоньку стало доходить, кто заказал музыку.

– Неужели Анастасия?

Вадим усмехнулся и кивнул, ласково скользнув взглядом по ее настороженному лицу.

– Конечно. Как хорошо иметь такую неугомонную сестру, правда? Я частенько ей звонил и узнавал о вас.

Лариса не выдержала, и со сверкающими от любопытства глазками выпалила:

– Как романтично! Вы приехали к Тане? Откуда?

Он снисходительно пояснил:

– Из Питера.

Лариса, живущая в Красноярске, округлила глаза.

– О, это мой любимый город! – И, чуть помедлив, добавила: – А кем вы работаете?

Не считая нужным говорить о себе, он расплывчато пояснил:

– Да так, в одном офисе.

Оправившаяся наконец от шока Татьяна взяла стакан с какао и выпила одним глотком. Забрав с общего блюда приходившиеся на ее долю грушу с кистью винограда, пожелала всем приятного аппетита и торопливо ушла, не обращая внимания на нахмурившегося Вадима. Ей необходимо было обдумать его появление в тишине и покое.

Лариса проводила ее задумчивым взглядом, покачивая в руке маленькую ложечку. Чем-то недовольный Дмитрий Иванович быстро закончил обед, индифферентно попрощался и вышел. Вадим, прищурившись, оценивающе проводил его взглядом.

Лариса звонко хихикнула, сразу всё поняв. Отставив мизинчик, подхватила чашечку с яблочным соком и, отпивая маленькими глотками, как марочное вино, негромко его успокоила:

– Да вы не беспокойтесь! У нее никого нет. Хотя, конечно, многие не прочь и готовы. Но она слишком пуглива, на мой взгляд. И мужского внимания не замечает, вся в себе. Ведет себя, как незрелая девственница. Даже не посмотрела толком в вашу сторону. Может, вам лучше на других свое внимание обратить, больше проку будет! – и она кокетливо поправила пышную прядь светлых волос над аккуратным ушком, облизав при этом кончиком розового язычка накрашенные перламутровой малиновой помадой пухлые губки.

Рот Вадима растянулся в откровенно пренебрежительной гримасе.

– Да, Татьяна из тех, кого надо завоевывать. Добиваться, как и положено мужчинам. Но зато потом уже не пожалеешь. В отличие от других, которые впиваются в тебя, как пиявки, и все соки вытягивают. – И, давая понять, кого он имеет в виду, в упор посмотрел на соседку.

Та обиделась. Женщина она была неплохая, вреда никому не делала и легкий флирт смертельным грехом не считала. Разочарованно пробормотав, что ей пора, ушла, гордо распрямив плечи и вздернув подбородок.

Вадим посмотрел ей вслед и тихо укорил себя: «напрасно так грубо, надо бы полегче», но уж больно та напомнила ему бывшую жену.

Таня приняла душ, смывая пот и смущение от нежданной встречи, накинула вчерашний сарафанчик и стала сушить мокрые волосы на балконе, подставляя густые пряди свежему ветерку, периодически встряхивая их рукой. В дверь постучали. Видимо, она не слышала первого стука, потому что стучали уже громко и настойчиво.

Надеясь, что это не Вадим, она нехотя поплелась к двери, старательно переступая с пятки на носок. Старая глупая привычка оттягивать встречу с неприятностями. Одно дело – планировать завести ребенка от теоретического незнакомца, и совсем другое – лечь в постель со знакомым мужчиной. Хотя Вадим и соответствовал всем параметрам, установленным требовательной Евдокией Михайловной.

Головой Татьяна понимала, что появление здесь Вадима – тот удачный случай, который иногда посылает судьба, но сердце давало сбои, категорически эту встречу за счастье признавать отказываясь. Остановившись перед дверью, глубоко вздохнула, и постаралась нацепить на лицо ни к чему не обязывающую дружелюбную маску. Почему-то была уверена, что за дверью стоит именно Вадим. В дверь снова настойчиво постучали. Протянув руку, повернула ключ и дверь сама распахнулась от нажима снаружи.

Это и в самом деле был он. Татьяна чуть согнулась, будто изготовясь для серьезной схватки, не в силах сказать ни слова. Зная его проницательность, боялась, что он прочитает ее потаенные замыслы по ее лицу, и чувствовала себя не в своей тарелке.

Он с тайным удовлетворением оглядел ее с ног до головы. Не дождавшись приглашения, вежливо поинтересовался:

– Можно войти?

Не считая нужным ждать ответ, который мог быть и не тем, что он ждал, мягко отодвинул растерянную хозяйку от входа, вошел внутрь и захлопнул за собой дверь.

Татьяна испугалась, что он, по примеру киношных героев вытащит ключ из замочной скважины и положит себе в карман, но он лишь повернулся на носках и прошел в номер. Встал посередине, засунул руки в карманы и рассеянно оглядел комнату. Хозяйке стало стыдно за рассыпанные по столу цветные карандаши и небрежно брошенный на стул цветастый халатик.

Не обратив внимания на некоторый беспорядок, Вадим нейтрально заметил:

– Мебель старовата для санатория такого уровня, но хоть кондиционер есть. Впрочем, у меня такой же номер. Зато тихо, это одно из главных достоинств! – и он указал подбородком на оконные стеклопакеты.

Прошел к столу и стал перебирать наброски южных пейзажей, сделанные ею по памяти после прогулок.

Татьяна не понравилась его бесцеремонность. Нахмурившись, ждала очередной шаблонной банальности.

– Мне очень понравились твои эскизы. И картины, наверняка, очень хороши. Где их можно посмотреть? – он повернулся и серьезно посмотрел на нее.

Татьяна заколебалась. Этот Вадим не походил на отложившийся в памяти образ поверхностного обаяшки. Может, просто сменил тактику? Хотя, с другой стороны, кто она такая, чтобы так ее обхаживать? Не красавица, не знаменитость. Ей бы нужно быть на седьмом небе от счастья, что такой мужчина обратил на нее внимание, а она не чувствует ничего, кроме неловкости.

Она уселась на краешек дивана, аккуратно расправив подол, и взмахом руки пригласила его сесть напротив. Он присел на кресло, уложив руки на коленях, и внимательно следил за изменениями ее нежного лица. Под золотистым загаром почти исчезли прозрачные веснушки, что так тронули его прошлой осенью. Нежная кожа светилась мягким розоватым румянцем смущения и недоверия.

Вот она нервным движением подняла руку, просунула под волосы и резким движением встряхнула, чтобы быстрее высохли. Вокруг головы взметнулся шелковый огненный сноп, а на высокой груди натянулся тонкий шелк, обозначая выпуклые соски. Вадим прикрыл глаза и сцепил в замок пальцы рук.

Татьяна с недоумением уставилась на его враз помрачневшее лицо. Что это с ним такое?

Открыв потемневшие глаза, Вадим сурово спросил:

– Что ты со мной делаешь?

Не понимая его странного поведения, она испуганно переспросила:

– Что делаю?

– Провоцируешь!

Она перевела взгляд ниже, увидела вздувшуюся в его паху ткань и разозлилась. Толик тоже обвинял ее в любом своем непотребстве. Посуровев, удрученно опустила вниз кончики губ, вновь переживая былые унижения.

Вадим, не отрывавший взгляда от ее лица, сразу почувствовал, что пошел по зыбучим пескам, и хотел что-то добавить, смягчить глупое обвинение, но не успел. Прозвучал ее отстраненный голос:

– И в чем еще я виновата? Может, я тебя сюда обманом завлекла и обольстила?

Он выпрямился и нахмурился. Совсем забыл, что в ее жизни уже было нечто подобное. Настя как-то обмолвилась о привычках ее бывшего муженька. Похоже, у него в ходу были подобные приемчики. Да он и сам в этом убедился при встрече в ресторане. Зря он это брякнул. Постарался поскорее отвлечь от своей ошибки:

– Успокойся, Таня! Я просто мужчина, далеко не ангел, а ты дьявольски соблазнительная женщина. И не говори мне, что не подозреваешь об этом, я всё равно не поверю. Тебя ни один нормальный парень не пропустит, хоть вслед, да оглянется.

Татьяна удивилась. Что-то не замечала она толп мечтательно пялящихся ей вслед поклонников. Очередной пустой комплимент.

Вадим предложил, пытаясь разрядить накалившуюся атмосферу:

– Давай сходим куда-нибудь? Что ты обычно делаешь в это время?

Не подумав, она ответила:

– Плаваю в бассейне.

Мгновенно сориентировавшись, он заявил:

– Замечательно! Я тоже не прочь.

Татьяна замялась. Ей не хотелось ходить перед ним в купальнике. Условная какая-то одежка. Еще снова обвинит, что она его совращает, бедняжечку.

Он догадался о ее колебаниях и нарочито равнодушно добавил:

– И чего ты постоянно комплексуешь? Это бывший муженек довел тебя до такого состояния?

Она вскинулась, задетая за живое:

– Кто дал тебе право лезть в мою жизнь? И что ты о нем знаешь? Я тебе о нем почти ничего не сказала. Неужели сестра доложила?

Вадим стал ее успокаивать, разговаривая мягко, как с больным ребенком:

– Нет, конечно. Ничего конкретного она мне о твоем бывшем не говорила. – Он сделал ударение на слове «бывший». – Но и так все ясно. Я ведь не примитивный дурак. Тем более что видел его своими глазами. На ангела он явно не тянет. – И резко закончил: – Ну, ты готовься, я зайду за тобой через полчаса. – И вышел, не дожидаясь ответа.

Она посмотрела ему вслед, бессильно покачивая головой. Вот еще один образчик самоуверенного представителя сильного пола. Знает наперед, как должна поступать слабая женщина. Но в бассейн все равно идти надо. Вытащив из шкафа купальник, сланцы, резиновую шапочку и другие купальные принадлежности, сложила всё в полиэтиленовый пакет. Внимательно посмотрела вокруг. Вроде ничего не забыла.

Вадим зашел за ней ровно через полчаса. Таня даже на часы взглянула – минута в минуту! Да он педант, а это именно то качество, которое она не любила. Одно дело уважительная точность, и другое – скрупулезное следование времени. Заметив, что из пальца высасывает его недостатки, закручинилась – неужели на нее так действует нежелание дойти до конца в собственном же плане?

Вадим с ласковой насмешкой провел ладонью по ее волосам:

– Ах ты, бедняжка, и хочется и колется! – и подхватил приготовленную ею пляжную сумку.

Пропустил вперед, чтоб показывала дорогу. Татьяна поморщилась, чувствуя себя на редкость растерянной. Всё-таки его внезапное появление здорово выбило ее из колеи.

По подземному переходу дошли до огромного пристроя, где плескался грандиозный бассейн. В вестибюле, претенциозно отделанном тусклым сероватым мрамором, разошлись по разным раздевалкам.

Вадим вышел первым и красиво, без брызг, нырнул в приятную голубоватую прохладу с самой высокой вышки. Вынырнул и стал медленно плавать вдоль бортика, поджидая Татьяну. Публики в бассейне было немного, но любопытные представительницы слабого пола сразу обратили внимание на худощавого спортивного парня. Он привык к подобным взглядам и внимания на них не обращал.

Татьяна вышла минут через пять, старательно натягивая шапочку на скрученные в тугой узел волосы. Черный закрытый купальник красиво обтягивал стройное тело, подчеркивая тонкую талию и высокую грудь.

Вадим порадовался, что он полностью скрыт водой, и окружающим незаметна его похотливая реакция.

Татьяна на цыпочках дошла по мокрой дорожке до лесенки, и осторожно, боком, чисто по-женски, спустилась в воду, слегка поеживаясь.

Он тут же подплыл к ней, стараясь сдержаться и не тянуться руками к ее соблазнительным формам.

Они мирно проплавали часа полтора с маленьким перерывом, во время которого нежились на пластмассовых шезлонгах, стоявших возле бассейна. Солнце, настойчиво проникавшее сквозь стеклянную крышу бассейна, грело их мокрые тела.

Под конец купания Вадим заметил, что нос у него под жарким южным небом покраснел. Он посмотрел наверх, на потолок.

– Вот черт! Почему? Ведь бассейн крытый!

– Но крыша-то прозрачная! Не знаю, из какого она материала, но под ней вполне можно загорать. – В подтверждение своих слов Татьяна махнула рукой в сторону шезлонгов, где, развалившись, в небрежных позах загорали отдыхающие.

Он беспокойно поднялся.

– Не хочу обгореть. Придется идти в номер и намазаться гелем от загара. Пойдем вместе или ты еще хочешь поплавать?

Она посмотрела на огромные электронные часы, висевшие под самым потолком. Зеленые цифры показывали пятый час.

– Нет, мое время истекло. Пойду в номер. Немного отдохну перед ужином.

Вадим открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но, спохватившись, прикусил язык. Татьяна подозрительно взглянула на него, понимая, что намеревался он предложить отдых на одной постели, но Вадим, невинно улыбаясь, сделал вид, что подобные мысли в его голову и прийти не могли.

Переодевшись, они шли по подземному переходу обратно в корпус, когда она, вспомнив его драматичное появление, настойчиво поинтересовалась:

– А откуда ты узнал номер моей комнаты? Эту информацию вроде не должны давать кому попало.

Вадим немного смутился.

– А ее и не дали кому попало. Я сказал, что твой жених и хочу сделать тебе сюрприз. Романтика всегда помогает, когда имеешь дело с женщинами.

Татьяна мысленно поставила галочку напротив его откровенного признания. Как всё же он похож на Анатолия! Правильно говорят, что первое впечатление самое верное. Тот тоже умело манипулировал людьми, чтобы получить желаемое.

На лестнице он обхватил ее ладонь своими твердыми пальцами. Предложил, интимно поглаживая запястье:

– Давай сходим куда-нибудь после ужина? Просто так погуляем, или, если появится желание и встретим приятное местечко с национальной кухней, зайдем?

Она равнодушно пожала плечами, отнимая руку.

– Мне все равно.

Он соблазнительно предложил, надеясь на согласие:

– Посмотри, какая чудная погода! После нашей мокрой и холодной весны здесь такое блаженство! Неужели ты хочешь просидеть весь вечер в номере? Так и со скуки можно умереть!

Татьяна подумала, что скучать не умеет, работы у нее всегда полно. Но гулять всё же лучше, чем сидеть с ним наедине в номере, а он придет, в этом сомнений нет. Что из этого может получиться, и ежу понятно. Ей не хотелось, чтобы получилось, не чувствовала она себя к этому готовой, поэтому благоразумно согласилась на предложенный им более безопасный вариант. Договорившись встретиться за ужином, разошлись по своим комнатам, она на третий, он на седьмой этажи.

Горестно вздохнув, Татьяна прошла в ванную комнату, открыла шкафчик с хорошими дорогими кремами, привезенными из дома. Чтобы избежать возможных солнечных ожогов, решила намазать кремом открытые части тела и лицо. Набрала в ладонь крема и стала втирать его в тело, не чувствуя ни запаха, ни ощущения нежной свежести, даже не обратив внимания на цвет. Обычно она всегда любовалась этим нежным кремовым цветом с каплей кофейного оттенка.

Поднеся крем к лицу, замерла, глубоко задумавшись и глядя невидящими глазами на свое отражение.

Оставит ли Вадим ее в покое после бурного, но короткого курортного романа? Если он за ее спиной полгода узнавал у сестры новости из ее жизни, не начнет ли требовать большего? Ей совсем ни к чему обременительные любовные связи и требовательные любовники. Правда, они с ним живут в разных городах, это уже большой плюс.

Вадим явно не из тех, кому всё равно, есть ли у них дети. Если он узнает, что она лишь использовала его как детородную машину, он этого так не оставит. Значит, придется сказать ему правду. А после? Наверняка он не согласится на отведенную ему весьма ограниченную роль биологического отца. Если уж примчался к ней из Питера, взяв явно незапланированный отпуск…

Она аккуратно закрутила крышечку одного тюбика и достала другой. Повертела в руках и снова призадумалась. Как же ей быть? Если будет ребенок, как он отнесется к нему? Разозлится или будет настаивать на браке? И то и другое ей категорически не подходит. Ей нужна анонимность. Ее-то и не получилось. Он слишком много о ней знает. Рисковать не стоило.

Татьяна облегченно вздохнула, вот и причина отменить свои планы. Утешающе сказала себе:

– Что ж, план по претворению в жизнь репродуктивного наказа Евдокии Михайловны с треском провалился, но это не беда. Хотя и неприятно бить отбой. Но ничего страшного не произошло. Вполне можно попытаться подыскать что-нибудь другое. Нужно лишь быть чуть-чуть порешительнее!

Почувствовав приятное облегчение, повеселела и стала собираться на ужин. Надела темно-серую длинную юбку и жемчужную рубашку с длинными рукавами. Краситься и надевать украшения не стала. Нет смысла.

В столовую они с Вадимом пришли в одно время, встретившись в холле. Он широко улыбнулся и пропустил ее вперед, не упустив возможности мимоходом провести рукой по ее тонкой талии. Она нервно дернулась, но ничего не сказала, боясь ненужного шума. По проходу к своему столу прошли вместе, привлекая внимание отдыхающих. Вальяжная дама, сидевшая рядом с их столиком, громко произнесла, предварительно оценив их по всем параметрам, как выставленных на аукционе животных:

– Какая красивая пара!

После этих слов их стали рассматривать десятки пар любопытных глаз, и Татьяна с досадой поняла, что щеки вновь заливает жаркий румянец.

Не обращая внимания на окружающих, Вадим учтиво отодвинул стул, усадил даму на место и только тогда сел сам. Тане было отчаянно неловко от его откровенных ухаживаний. Соседи по столу против обыкновения сдержанно молчали. Лариса – оскорбленно, дуясь на нанесенную утром Вадимом обиду, Дмитрий Иванович – опечаленно. Вадим, которому постные лица вокруг аппетита не испортили, съел свою порцию быстро и аккуратно. И ушел, пожелав всем приятно провести вечер. Татьяна подняла глаза как раз тогда, когда он, подмигнув ей, выходил из помещения.

Лариса проводила его заинтересованным взглядом. Потом с тайной надеждой спросила у соседки:

– Вы что, поссорились?

Татьяна не сразу поняла, что спрашивают ее. Оторвалась от художественного размазывания гарнира по тарелке только после воцарившегося напряженного молчания.

– Что вы сказали? – Лариса терпеливо повторила вопрос. – Нет, мы не ссорились. Вечером пойдем куда-нибудь, погуляем.

– А куда? – Лариса в лучших традициях авантюрно-исторических романов вздумала нечаянно повстречаться им на пути. Никогда не знаешь, что в жизни пригодится.

– Не знаю. Как получится.

Таня догадалась о ее замысле, но это её не встревожило. Даже показалось забавным. Если б она знала, куда ее поведет Вадим, непременно бы сказала, хотя б для того, чтобы не оставаться с ним наедине.

Взяла из общей тарелки фрукты и ушла, в рассеянии забыв попрощаться. Соседи понимающе проводили ее сочувственными взглядами.

В номере долго думала, что надеть. Глупый вчерашний фокус с сарафаном решила не повторять. Да и холоднее сегодня. К тому же не стоит дразнить Вадима, он и без того слишком восприимчив.

Надела костюм из тонкой шерсти цвета ультрамарина, от которого ее глаза сразу стали темнее и таинственно заблестели. Обтягивающая юбка до колен и короткий пиджачок были достаточно нарядными, но скромными. Подкрасила ресницы и нанесла на веки тонкий слой голубоватых теней. Покрыла губы темно-розовой жемчужной помадой, капнула за уши и на запястья дорогие французские духи. Немного подумала, что делать с волосами. Распустила их, тщательно расчесала, и повертелась перед зеркалом.

Не понравилось, показалась себе какой-то распущенной Мессалиной. Собрала волосы в пучок, закрепила перламутровой заколкой, постаравшись, чтобы держались понадежнее, одела туфли на шпильках и неуверенно вышла, чувствуя себя подавленной и невесть чем обиженной.

А чтоб она делала, если бы на месте Вадима волшебной силой очутился Владимир? Только от одной этой мысли сладко потянуло низ живота, и заныла грудь, требуя его сильных объятий. Всё стало ясно. Спохватившись, строго велела себе забыть о беспочвенных мечтаниях и стала спускаться по лестнице, не дожидаясь лифта. И тут же об этом пожалела, неустойчивые каблуки подворачивались, рискуя сломаться, а за компанию свернуть шею и ей. Татьяна заколебалась, раздумывая, не поменять ли ей туфли, но тут увидела Вадима, стоящего внизу и глядящего на нее с откровенным восторгом.

Он терпеливо ждал, засунув руки в карманы, что придавало ему несколько небрежный вид. На нем был строгий темно-серый костюм в тонкую полоску, светло-серая рубашка и перламутрово-серый, с розовым отливом, галстук.

Застыв, напряженно наблюдал, как девушка осмотрительно спускается с лестницы. Она напомнила ему молодую породистую кобылку, гарцующую перед зрителями. Точеные коленки, обтянутые тонкой лайкрой, оказались серьезным испытанием для его и без того поизношенной выдержки. Пришлось сильно сжать пальцы в кулаки и глубоко вздохнуть, чтобы погасить возбуждение.

Она подошла и неловко извинилась:

– Надеюсь, я не опоздала?

Вадим ласково улыбнулся ее встревоженным глазам и взял под руку.

– Нет, конечно, нет! Это я пришел пораньше. Осмотреться. Мне разъяснили, что на территории санатория есть два бара и кафе. Не очень хорошие, по отзывам.

Вопросительно повернул голову, помогая ей спуститься с довольно крутых ступенек крыльца. Зацепившись за выбоину в камне, та с трудом удержалась на опасном каблуке, с силой вцепившись в Вадима.

С отчаянием воскликнула:

– Зачем я надела на свои несчастные ноги эти шпильки! Пыточный инструмент, а не обувь! Только ноги ломать!

Он засмеялся, радуясь поводу крепко обнять ее за талию и прижать к себе.

– Ничего страшного! Я тебя держу! А ножки у тебя, – он перешел на хрипловатый интимный шепот, – высший класс!

Они вышли за территорию санатория и неторопливо пошли по тенистой аллее, вдыхая приятный аромат незнакомых цветов. Через полчаса добрели до небольшого полукруглого ресторанчика в виде шатра, из которого завлекательно доносилась томная восточная мелодия. Посмотрев друг на друга, без слов решили зайти. У каждого были свои цели. У Татьяны отваливались ноги от неудобной обуви, и она мечтала хоть немного передохнуть, а Вадим хотел добиться другой, более важной для него задачи – в уютном ресторанчике приступить к ее соблазнению. А что еще делать? Ухаживать по-настоящему времени нет. Чрезвычайные ситуации требуют чрезвычайных действий.

Он по-хозяйски прошел вперед, осмотрелся в затемненном зале. Выбрав местечко за двухместным столиком в самом укромном уголке, усадил за него Татьяну, сел напротив, загородив ее широкими плечами от остальных посетителей. Осторожно проведя пальцем по выбившемуся из строгой прически локону, признался:

– У тебя поразительно красивые волосы. Я еще не видел такого изумительного оттенка. Насколько я понимаю, цвет естественный?

Она кивнула, заставив волосы шевельнуться шелковым ручейком.

– Да, я не крашусь, если ты это хотел спросить. Но в детстве меня изрядно дразнили. Помнишь: «рыжий, рыжий, конопатый»? В то время я ужасно хотела иметь сильного старшего брата. У моей подруги Шуры был такой замечательный брат. Он никому ее в обиду не давал. Ну, иногда и за меня заступался. За компанию.

Он сдержанно поинтересовался, опустив глаза и делая вид, что изучает меню.

– И где теперь этот замечательный брат?

Татьяна призадумалась, слегка приподняв тонко очерченную бровь. Сказала с вздохом сожаления:

– Да я с Шурой не виделась уже лет пять. Детство кончилось, дороги разошлись. Знаю, что ее брат сразу после армии женился. Когда я заканчивала институт, у него было уже трое ребятишек. Сейчас, может, уже и больше, я не в курсе.

Вадим откинулся на спинку кресла, чувствуя непонятное облегчение.

Мелкой семенящей походкой, театрально выгибаясь, как под лучами рампы, к посетителям подплыл тучный немолодой мужчина в черном национальном костюме с серебряными позументами. Татьяну заинтересовала толстая золотая цепь на его бычьей шее. Такая больше подходила для цепных псов, сторожащих крепкие крестьянские дома. Она цинично прикинула, сколько же должна весить эта маленькая цепочка, если она не из дутых звеньев. Килограмма три, не меньше. Всю шею оттянула, наверняка. Остеохондроз ее владельцу обеспечен. Да уж, не надобно нам подобных украшений.

Хозяин вел себя шумно, с излишним, на ее взгляд, панибратством. Низко склонившись к столику, до назойливости любезно представился:

– Я владелец ресторана. Вы позволите мне самому обслужить такую красавицу?

Вадим напрягся и предупреждающе произнес, жестко постукивая пальцами по столику:

– Мою красавицу? Ну что ж, пожалуйста. Только без лишнего шума. Не хочу, чтобы на нее пялились посторонние мужчины.

Татьяне почудилась в его словах спесивость восточного владыки, недовольного посягательством на свой гарем. Хозяин успокаивающе поднял руки в примирительном жесте:

– Конечно, конечно! Я вас прекрасно понимаю! За такой красивой женщиной нужен особый присмотр! Не то быстро украдут! – Ткнул толстым пальцем в меню, не отрывая, однако, слащавый взгляд от девушки. – Для начала рекомендую хорошее молодое вино, потом седло барашка, десерты у нас все очень вкусные…

Вадим нетерпеливо прервал его излияния, желая прекратить разглядывание своей спутницы сим тонким ценителем женской красоты:

– Несите всё, что считаете нужным! Мы доверяем вашему безупречному вкусу!

Татьяна испуганно добавила, заметив на соседних столах внушительные порции на огромных тарелках, которым больше подходило старинное название «блюдо»:

– Мне много не надо, я недавно поужинала!

Хозяин еще раз бросил восхищенный взгляд на гостью и нехотя уплыл, расхлябанно виляя пухлым задом, а Вадим повернулся к смущенной спутнице.

– Расскажи, как твои дела. Как ты стала художницей? Как рисуешь картины?

Татьяна не стала поправлять, что картины пишут, а не рисуют. Просто порадовалась, что сестра не проболталась о ее довольно скромном, по меркам настоящих знаменитостей, успехе. Попыталась отговориться общими фразами, тщательно фильтруя информацию:

– Нормально. Работаю помаленьку.

Подлетел хозяин с бутылкой «Хванчкары» и она замолчала, довольная, что больше о себе говорить не нужно.

Склонившись в низком артистичном поклоне, хозяин патетично провозгласил:

– Попробуйте это вино, и вы будете знать истинный вкус истинной «Хванчкары»!

Он плеснул немного вина в бокал мужчине. Тот попробовал, кивнул головой, и только после полученного одобрения хозяин долил бокал гостя почти до верха. Кокетливо взглядывая из-под длинных ресниц, наполнил бокал даме, не пролив при этом ни капли. С удовольствием подмигнул, беззастенчиво любуясь на покрывающуюся густым румянцем девушку, и вновь уплыл под раздраженным взглядом Вадима, мелко перебирая коротковатыми ножками. Тот угрожающе пробурчал себе под нос нечто недовольное, из чего его спутница разобрала только «подлец» и «стукну».

Вино действительно оказалось удивительно вкусным. Не заметив как, Татьяна выпила почти два полных бокала под нежный салат из поразительно сладких, как фрукты, помидоров, и сочного болгарского перца. Вадим молча следовал ее примеру, периодически отрываясь от еды, чтобы без помех полюбоваться ее нежным личиком.

Не успели они закончить, как из дверей кухни раздался громкий звон, и появился хозяин в сопровождении молодого официанта в таком же черном с серебром костюме. Хозяин шествовал впереди, рассекая сгустившийся перед ним воздух, подбоченясь и подкручивая несуществующий ус, а следом за ним, гордо расправив плечи, с большим серебряным подносом в руках на цыпочках семенил официант. Над блюдом плыл горячий запах приправ и мяса. Подойдя к ним, хозяин торжественно объявил:

– Мое коронное блюдо! – Он сделал широкий жест, указав на официанта, так что можно было подумать, что это тот является коронным блюдом и именно его подают к столу. – Седло барашка!

Поставили поднос на столик, разрезали мясо на порции и разложили на тарелки. Еще раз церемонно прижав руки к сердцу пожелали гостям приятного аппетита и удалились.

Предусмотрительно отрезав малюсенький кусочек, Татьяна осторожно попробовала поданное блюдо, но оно оказалось для нее чересчур острым. Из глаз брызнули слезы и горло перехватило жаркими тисками. Пришлось залить возгорание во рту еще одним бокалом кисловатого вина.

Посмеиваясь, Вадим с аппетитом съел свою порцию, и подлил ей еще вина.

Принесли десерт – восхитительнейшую, тающую во рту пахлаву. Татьяна попробовала и, не удержавшись, съела всё, запивая слишком сладкое блюдо приятным, слегка терпким вином. Хозяин предложил еще фрукты и вино, но она, напуганная обилием еды и питья, решительно отказалась.

Вадим рассчитался. Подхватив под руку, вывел чуть пошатывающуюся спутницу на улицу, почтительно провожаемый до дверей огорченно вздыхающим хозяином и завистливыми взглядами оставшихся. Пирующие в ресторане посетители были убеждены, что для сопровождающего ее мужчины девушка послужит особо приятным десертом.

Город затих. Темная ночь спустилась над холмами и поглотила все звуки. Стояла оглушительная тишь. Вадим с Татьяной медленно брели по дорожке, болтая и смеясь. Ей всё казалось умопомрачительно смешным. Она беззаботно хихикала, спотыкаясь на высоких каблуках и цепляясь за своего напряженного спутника. У большого пирамидального тополя остановилась и попробовала снять неудобные туфли и дальше идти босиком. Он остановил:

– Не надо, порвешь колготки! Да и босоножки где-нибудь оставишь!

Рассмеявшись, Татьяна уверенно опровергла эту сверхосторожность:

– Колготки вместе с босоножками положим тебе в карманы! Если и потеряем, то вместе с твоим пиджаком!

Содрогнувшись, он решительно воспротивился:

– Не надо раздеваться! Мне этого не выдержать! Я и так еле сдерживаюсь! Я же хочу тебя который день!

Это показалось ей таким забавным, что она расхохоталась во все горло, икая между приступами смеха. Вадим сердито остановился, загородив дорогу.

– Тебе смешно? А вот мне очень тяжело. – И горячо предложил, сжав ей руки: – Таня, поедем со мной в Питер? У меня есть квартира, работу я тебе найду. Хватит тебе жить в общаге, ты ведь уже не девочка.

Она фыркнула. Ей все казалось чрезвычайно уморительным.

– А где предложение руки и сердца? Клятвы в вечной любви?

Он отмел эти наивные требования резким движением руки.

– Тебе муж клялся в этой самой любви? И что теперь стало с мужем и его клятвами?

Она разгневанно уперла руки в бока. Хмель сделал ее бесшабашной.

– Вот как! Значит, я должна все бросить, ломануться к тебе в Питер, а там ты наиграешься и заявишь: прощай, дорогая, освободи-ка жилплощадь для следующей подруги? Кстати, ты меня в своей квартире прописывать собираешься?

Вадим, положив руку ей на шею и прикидывая, не слишком ли она пьяна для серьезного разговора, всё же сказал:

– Конечно, без прописки на приличную работу не возьмут. Но без права на жилплощадь, естественно. Извини, но я уже стреляный воробей.

Она возмутилась:

– А почему это «естественно»? Ты мне не доверяешь?

Он мягко объяснил, развернув ее в сторону выплывшей луны и заглядывая ей в глаза просящим понять его взглядом:

– Дорогая, к сожалению, у меня, как и у тебя, за плечами неудачный опыт совместной жизни. Три года назад, я, как и ты, развелся. Катя казалась очень славной девушкой, и женой была отличной, но лишь до той поры, пока не встретила кандидата поперспективней. Разводясь, она попыталась разменять мою квартиру, затеяла судебную тяжбу. Ничего не получила, поскольку квартиру мне купили родственники еще до женитьбы, а детей мы, к счастью, не завели. Но нервы помотала изрядно, причем не только мне, но и всей моей родне. Мама после этого долго болела. Я понимаю, что ты совсем другая, и всё же боюсь. Давай поживем сначала так, а там видно будет!

Татьяна боязливо задала мучивший ее сакраментальный вопрос:

– А как ты относишься к детям?

Он пожал плечами.

– Нормально отношусь. Но не сразу, конечно. Сначала нужно притереться друг к дружке, а там видно будет.

Татьяна хотела решительно возразить, что «там видно будет» ее в принципе не устраивает, у нее на это времени нет по медицинским показаниям, но он властно привлек ее к себе, прижался к губам и стал неторопливо, очень умело целовать.

В ее груди под действием алкоголя и томной южной ночи начала разгораться, казалось, уже навсегда погасшая жажда мужского тепла и участия, примитивного животного удовольствия.

Почувствовав отклик женщины, мужчина сильнее прижал ее к себе, так, что она ощутила его твердую плоть между своих ног, и стал медленно водить большим пальцем вокруг ее напрягшегося соска.

По женскому телу отзывчиво прошли горячие волны. Она тоже обхватила его за твердую талию и покорно подняла лицо, чтобы ему было удобнее ее целовать. В голове пронеслась шальная мысль: «а, будь, что будет!»

Он прерывисто застонал, яростно выдохнув: «не могу больше, нет сил!» и стал медленно клонить ее к земле, и она готова была уже упасть на мягкую пышную траву, как кто-то гневно воскликнул: «Татьяна!», – и, разорвав их объятия, раскинул в разные стороны.

Она в недоумении взглянула на вмешавшегося, и пораженно замерла. Перед ней, яростно сверкая глазами, стоял Владимир.

Глава шестая

– Какого черта! Что тебе нужно?! – Не помня себя, Вадим разъяренно двинулся на пришельца, сжав кулаки.

Не обращая внимания на соперника, Владимир повернулся к девушке, судорожно прижавшей руки к груди в попытке утишить оглушительное биение сердца.

– Мне нужна Татьяна. Мы давно не виделись, но, надеюсь, она меня не забыла.

Татьяна оцепенело смотрела на раздосадованных мужчин, стоявших друг против друга, готовых к настоящей схватке, и не знала, как ей быть.

Вадим, напрягшись и чуть сгорбившись, пошел на соперника, готовясь ударить.

– Нет! – взвизгнула Татьяна, и не узнала собственный голос.

– Не мешай! – рявкнул Вадим и попытался нанести удар противнику в челюсть.

Владимир иронично усмехнулся и легко уклонился, сделав шаг в сторону. Изрядно отяжелевший от съеденного и выпитого Вадим замедленно развернулся и попытался снова атаковать противника. На сей раз Владимир, решив, что уклонение от драки может быть воспринято соперником как трусость, встретил его на полпути и, приняв на себя вес его тела, перебросил через бедро.

Вадим тяжело упал на колени, тряся рукой, грязно ругаясь от боли и гнева.

Татьяна испугалась.

– Ты ему руку сломал! – закричала, чуть не плача, и бросилась к Вадиму.

Владимир перехватил ее по дороге, обняв за талию и не давая вырваться.

– Да нет, хоть и очень хочется. – Обратился к медленно поднявшемуся сопернику: – Слушай, если ты в состоянии спокойно мыслить, то поймешь, что нам надо разойтись без увечий. Но если ты опять попытаешься поиграть мускулами, как в кино, то я действительно могу тебе что-нибудь сломать.

Вадим презрительно фыркнул, не думая сдаваться из-за такой ерунды, и постарался сконцентрироваться. Услышав испуганный вскрик, посмотрел на потрясенное лицо Татьяны и остановился, понимая, что примитивным мордобоем только настроит ее против себя.

– Откуда ты взялся? Черт тебя принес, что ли?

Владимир задумчиво ответил, внезапно перекрестившись.

– А вот этого я не знаю. Но, кто бы это ни был, я ему всю жизнь буду благодарен.

От торжественности его тона у Татьяны мурашки побежали по спине. Ухватившись за ствол чинары, чтобы не качаться, внимательно посмотрела на него, ничего не понимая. Что происходит? Ведь он женат!

Вадим тоже понял серьезность ситуации, и, отступив на шаг, стал наблюдать за ней, не сводящей изумленно-напуганных глаз с пришельца.

– И что ты собираешься делать? – спросил так обыденно, будто для него появление соперника в самое неподходящее время – самое обыденное дело.

Владимир задиристо ответил, еще не придя в себя от напряженной схватки:

– Это я тебе докладывать не буду. Об этом мы с Татьяной наедине поговорим. Но обещаю – баловаться с ней на травке я не буду.

У Вадима заходили желваки на скулах. Владимир, не обращая на него внимания, взял Татьяну за руку, вывел на асфальтовую дорожку и повел к корпусу, крепко придерживая за талию. Она не сопротивлялась, чувствуя себя разбитой и подавленной. Да и возражать совершенно не хотелось. Внезапное появление Владимира казалось ей самым потрясающим чудом в жизни. Взбешенный и недоумевающий Вадим остался позади, но вмешиваться не стал, не желая примитивной животной разборки.

На развилке дорожки Владимир притормозил, не зная, куда поворачивать.

– Тебе в главный корпус?

Она покорно кивнула. Он осторожно довел ее до вестибюля, сумрачно поглядывая на ее зеленоватое лицо.

– Какой у тебя номер?

Она глубоко задумалась, блуждающе водя глазами по сторонам. Число напрочь вылетело у нее из головы. Владимир попытался докопаться до истины.

– Хорошо, номер не помнишь. Ключ у тебя или ты сдала его портье?

Татьяна пошарила в сумочке, медленно перебирая помаду, расческу, кошелек и другую женскую мелочь. Руки дрожали и не слушались. Ничего не найдя, удивленно пожала плечами. Взяла она с собой ключи или нет? В голове господствовал полный туман.

Проигнорировав ее недовольство, Владимир забрал у нее сумочку, быстро выудил со дна яркий брелок с ключом.

– Триста семь. Пойдем по лестнице или вызовем лифт?

– Лучше лифт.

Они двинулись к лифту. К ним тут же подошел портье, перегородив дорогу.

– Гражданин, вы здесь проживаете?

– Нет, в коттедже. Сейчас провожу даму и уйду.

Портье моментально оценил состояние дамы, понял, что без сопровождения ей до номера не добраться, сделал шаг в сторону, пропуская пару, и бдительно предупредил:

– Хорошо, но долго не задерживайтесь!

Подошел лифт. Заходя в него, Татьяна запнулась высоким каблуком о металлический порог, чуть не потеряв босоножку. Чтобы удержать, Владимир крепко ухватил ее за плечи. В лифте она в изнеможении прислонилась к пластмассовой стенке и тяжело вздохнула. Ноги не держали, в коленях нарастала противная мелкая дрожь, мутило.

Владимир нажал на кнопку нужного этажа, саркастично комментируя слова портье:

– А я-то думал, что в наше время никто за нравственностью не следит. Но ошибался – есть еще отдельно взятые блюстители морали.

Заведя спутницу в номер, задвинул шторы, усадил в кресло и, наклонившись, снял босоножки. У нее кружилась голова, глаза разбегались в разные стороны. Она никак не могла сфокусировать взгляд на стоящем перед ней мужчине.

– Да ты пьяна, голубушка! – Владимир с сочувствием погладил ее по руке. – Он настоящий подонок, если напоил тебя и хотел воспользоваться твоим состоянием!

Татьяна слабо запротестовала.

– Да нет, это я сама. Не подозревала, что такое легкое вино может так подействовать. – Она обессилено прижала дрожащую руку к вспотевшему лбу.

– Ты-то не подозревала, а вот он-то знал наверняка!

Она попыталась прикинуть, возможно ли такое, но мысли, как зайцы, разбегались в разные стороны и ни одну ухватить за хвост было невозможно. Задумчиво протянула:

– Н-не знаю…

Не отвечая, он обхватил ее одной рукой, легко поднял и повел в ванную. Она полуобморочно подумала: Какие у него твердые руки… Как из железа…

Наклонив ее голову над умывальником, собрал волосы в хвост, чтобы не намочить, и, одной рукой придерживая ее за плечи, другой бережно умыл лицо холодной водой. В ее бедной голове несколько прояснилось.

– Тебя не тошнит? – голос звучал так спокойно, как будто ухаживать за нетрезвыми девицами давно вошло у него в привычку.

Она в испуге замотала головой.

– Нет-нет, только ноги не держат!

Владимир молча подхватил ее на руки. У нее так закружилась голова, что она, не протестуя, уложила ее, как на подушку, на его мускулистое плечо и затихла. Он осторожно усадил ее в кресло, быстро расправил постель. Стянул с нее пиджак, юбку и блузку. С сомнением посмотрел на тонкие прозрачные колготки, покусал губы и решил оставить как есть. Соблазн не должен превышать пределы разумного.

Уложил на постель, укрыл простыней, подставил на всякий случай рядом пластмассовый тазик из ванной, повесил на спинку кровати вафельное полотенце, и двинулся к выходу. Она одним глазом посмотрела ему вслед.

– Ты не останешься? – голос звучал разочарованно.

Он стремительно развернулся на пятках, одним прыжком подскочил к кровати, поцеловал ее в бледную щеку и горячо пообещал:

– Обязательно! Но не сегодня, любовь моя!

Вышел и захлопнул за собой дверь.

Внизу важный портье заботливо поинтересовался:

– Всё в порядке? Как себя чувствует ваша спутница?

– Нормально! Завтра голова слегка поболит, но это ерунда в сравнении с тем, что могло бы произойти.

Насвистывая, вышел из сияющего огнями главного корпуса. Медленно направился к своему коттеджу, стоящему в уединении за высотными жилыми корпусами. Можно было, конечно, привести Татьяну сюда, вдруг ночью ей станет плохо? Но вот как она посмотрит на это завтра? Если разобидится на него за бесцеремонность, успокоить ее будет не просто. Уж лучше не рисковать. Ничего страшного с ней произойти не должно, ну, может, стошнит разок.

Открыл дверь, разделся и встал под холодный душ. Впрочем, называть эту воду холодной он бы не стал, температура была в лучшем случае плюс двадцать. Но и так стало полегче. Последние ее слова подействовали на него не лучшим образом.

Какой удивительный случай привел его именно сюда! И тогда, когда надо! Решил сразу по приезде домой пойти в церковь, хотя прежде никогда этого не делал, и поставить самую большую свечку Николаю-чудотворцу за заступничество.

Снова подивился неисповедимости путей Господних – ведь всё время после приезда в санаторий никуда не ходил, жил спокойной размеренной жизнью. Но именно сегодня почему-то совершенно не спалось, настроение было преотвратным, хотя и не мог понять, почему. Решив слегка прогуляться, вышел в темноту южной ночи. Ноги сами понесли его по этой старой тропке в заросшем саду, хотя прежде он никогда в ту сторону не ходил.

Когда увидел обнимающуюся парочку, хотел повернуть обратно, чтобы не мешать, но заметил яркие бронзовые волосы и его как магнитом потянуло ближе. Он сразу узнал Татьяну, причем узнал сердцем, а не глазами. В жилах снова бешено забурлила кровь, как в тот первый момент, когда он понял, что собирается делать тот тип.

Припомнил поведение соперника и был вынужден признать, что тот вел себя достойно – не стал кидаться в драку, не орал дурным голосом, не матерился и, по сути, никого не оскорблял. Может, струсил? Вызвал в памяти угрожающее лицо соперника и уверенно решил – не похоже. Мужик смелый и за себя постоять умеет, тем более за свою женщину. А что он так легко его свалил, так это просто случайность, ну да еще вино помогло. Тот хотя пьян и не был, но всё же… И еще неизвестно, чем бы дело кончилось, продолжи он драку. Что же его остановило?

Внезапно всё понял и с силой стукнул себя ладонью по лбу.

Он же пожалел Таню! Точно! Не стал пугать ее еще больше! Его и самого несколько обеспокоил ее перепуганный вид и затравленный взгляд, но вот не придал им должного значения! А надо бы! Должно быть, она до паники боится подобных стычек.

Не выдержав накала досады, соскочил и выглянул в темный сад. Одурманивающе пахли растущие около коттеджа пряные цветы и травы.

Несколько раз глубоко вдохнув пьянящий воздух, твердо решил найти его завтра и извиниться. Но что случилось, то случилось, и он ни о чем не жалеет. Соперник всё равно должен уйти. Не может быть, чтоб он тоже так неистово был влюблен в Татьяну и столько времени мечтал о ней, лежа по ночам без сна.

Чтобы охладить пыл, открыл холодильник, налил себе холодной минералки. Выпил, чувствуя, как в желудок льются прохладные пощипывающие струйки. Немного побродив по комнате, лег в кровать, уговаривая себя поспать, хотя бурлившая в жилах кровь требовала совершенно иного.

Татьяна очнулась посредине ночи, вся мокрая от удушающей жары. В голове слаженно работали отбойные молотки. Причем в каждом ухе свой, персональный. Встала, чуть пошатываясь на нестойких ногах. Крепко зажмурилась, пытаясь преодолеть головокружение. Пошла в ванную, разделась, поплескалась под прохладными струями. Стало полегче, отбойные молотки затихли и неприятные ощущения в желудке прошли. Вернувшись в комнату, включила кондиционер на полную мощность. Нырнула в постель, как в море, и мгновенно заснула, машинально отметив монотонный шум кондиционера, нагнетающего в комнату прохладу.

Утром проснулась от назойливого трезвона. Спросонья пошарила рукой по столу, чтобы выключить звонок. Ничего не обнаружила, и недовольно приоткрыла чуть слипшиеся веки, отыскивая причину беспокойства. С трудом догадалась, что шум издает не будильник, а сотовый. Пришлось встать. С трудом нашла его в кармане пиджака. И как только она его вчера не потеряла?

Недовольно просипела:

– Алло!

В ответ послышался жизнерадостный голос сестры:

– Таня, это ты? Голос-то пропила, что ли?

Никогда еще сестра не была так близка к правде. Татьяна упала в кресло, не вынеся неприятной дрожи в коленках. Посмотрела на аккуратно стоявшие у входа в номер босоножки и сразу вспомнила всё – ресторанчик, поцелуй Вадима, его стычку с Владимиром. При воспоминании о том, как Владимир довел до номера, снова стало дурно. Но еще хуже стало при мысли, что разделась она явно не сама.

Сестра, не подозревая о ее сверхвеселом самочувствии, продолжала беззаботно трещать:

– Ну, вот и все новости!

Татьяна принялась угнетенно размышлять: – какие новости? Она ничего не слышала! И, чтобы не попасть впросак, перешла в решительное наступление. Откашлявшись, сурово спросила:

– Настя, ты зачем дала мои координаты Вадиму? Поразвлечься захотелось?

Тон был такой, что Анастасия почувствовала себя малым неразумным ребятенком, чего с ней не бывало лет этак пятнадцать. Осторожно переспросила, стараясь не рассердить сестру еще больше:

– А что случилось? Он тебе надоедает?

Старшая сестра, не считая нужным отвечать на каверзные вопросы, резко посоветовала:

– Настя, я тебя очень прошу, занимайся своими делами и не суй свой длинный нос в мои. Ничего хорошего из этого не получается. Ну всё, пока!

Присмиревшая Настя тихо попрощалась и повесила трубку.

Татьяне стало стыдно. Зря она накинулась на сестру, та ведь хотела как лучше. А всё ее дурное настроение после вчерашних излишеств. Похмельный синдром?

Оделась и поплелась в столовую на завтрак, как на эшафот, до жути боясь встречи с Вадимом. Как она будет смотреть ему в лицо? Стыд-то какой! Может, не ходить? Она притормозила, готовая вернуться обратно в номер, но тут желудок свел голодный спазм такой силы, что ноги сами рванули в столовую, не желая считаться с сантиментами хозяйки.

У входа она кинула взгляд на их столик. Вадим уже сидел на своем месте и с угрюмым видом слушал навязчивый щебет Ларисы. Татьяна неловко плюхнулась рядом, стараясь не выдать своих чувств. Вадим внимательно посмотрел на ее бледное лицо.

– Как самочувствие?

Она кисло призналась:

– Могло быть и лучше.

Он понимающе кивнул и никак не прокомментировал ее слова. Зато оживилась соседка.

– Что, чудненько вчера погуляли? То я смотрю, у Татьяны видок такой пожамканный, будто она на травке кувыркалась. – Лариса развязно хихикнула.

Вадим негодующе посмотрел на невежу, но сказать ничего не успел, в разговор внезапно вмешался молчавший до этого Дмитрий Иванович.

– А вам никто никогда не говорил, дражайшая Лариса Петровна, что делать подобные замечания верх бестактности?

Та замерла от внезапности нападения, не нашлась, что ответить, и, непривычно покраснев, стала усиленно пережевывать заказанную ею паровую котлетку с овощным рагу.

Вадим закончил завтрак первым, но подождал, когда завтракать закончит Татьяна. Вместе с ней вышел в коридор. Взял под руку.

– Не спеши! Давай поговорим!

Она обречено кивнула, не в силах поднять на него смущенный взгляд.

На улице оглушительно громыхнуло. Небо затянуло черно-фиолетовыми грозовыми тучами, и на землю полился поток такой силы, будто наступил конец света. Татьяна поежилась от неприятного чувства полнейшей беспомощности. Стихия пугала, демонстрируя людям их ничтожность.

Вадим обвел взглядом фойе. Везде толпились люди.

– Где будет разговаривать? У тебя или у меня?

От этой сакраментальной фразы у нее повлажнели ладони, но она храбро заявила:

– Лучше у меня! – надеясь, что на своей территории будет чувствовать себя увереннее.

Он согласно кивнул, и они дружно прошли по устланному зеленой ковровой дорожкой коридору к ее номеру. Едва войдя, он тревожно оглянулся вокруг, ища кого-то глазами. Татьяна сразу догадалась, кого, и снова залилась ярким румянцем. Никого не обнаружив, не смог скрыть облегчения и улыбнулся. Прошел к окну, сел в глубокое кресло, вытянул ноги и хмуро спросил:

– Таня, кто это был?

Она заколебалась, не зная, что сказать. Наконец нашла нейтральное слово:

– Так, один знакомый.

Вадим тяжело насупился, не поверив.

– Таня, знакомые так себя не ведут. Что, у него есть на тебя какие-то особые права?

Ей почему-то стало очень совестно. Чтобы не краснеть, строго напомнила себе, что она взрослый человек и не обязана ни перед кем оправдываться.

– Дело не в том, есть у него мифические права или нет, а в том, что у нас с тобой все равно ничего бы не получилось. Нет доверия, а это главное. А похоть быстро проходит, знаешь ли.

Вадим сурово посмотрел на нее.

– Если б мне была нужна баба на ночь, я бы не мотался за тобой по всей стране!

Он решительно вскочил и шагнул к ней. Она отшатнулась и наткнулась на стол.

– Быстро проходит? А давай попробуем! – и снова, как в прошлый вечер, прижал ее к себе.

Поцелуй больше походил на наказание, чем на ласку. Сильно смущенная его гневными словами, Татьяна не противилась, но и не отвечала.

Не дождавшись отклика, он нехотя опустил руки.

– Это значит: он?

Она тихо, но упрямо прошептала:

– Это значит: не ты!

Вадим снова сел в кресло, не желая так быстро сдаваться.

– Знаешь, мне очень жаль. Мне показалось, что у нас всё получится.

Она вновь почувствовала себя виноватой и разозлилась на это навязчивое чувство. Ни в чем она не виновна! Она ничего ему не обещала! Села напротив на кровать и тихо спросила:

– А почему именно я? Разве нет хороших женщин рядом?

Он горько вздохнул.

– Есть, наверное. Но ведь их увидеть надо! Понять, что она – та, кого ищешь. Тебя я заметил сразу, лишь только взглянул там, в кафе. И выдумывать ничего твоей предприимчивой сестре не было нужды, я и сам бы нашел предлог для знакомства. Я нормальный мужик и не взваливаю на женские плечи свои обязанности. И сам знакомлюсь с понравившимися мне женщинами.

Наклонившись, посмотрел на ее сумрачное лицо. Взял в руку ее узкую ладонь и сжал, пристально глядя в глаза. Не увидев там того, на что страстно надеялся, медленно освободил ее пальцы, пропустив их через свои.

Татьяне было и печально, и досадно, давило ущербное чувство вины. Она нервно вздохнула, не зная, как себя вести. Было жаль и его, и себя.

Он хмуро ее утешил:

– Я это переживу, не беспокойся. Пойду собираться, сегодня вечером улечу домой. Больше мне здесь делать нечего. А мой соперник, я чую, уже на пороге.

Действительно, в дверь требовательно постучали.

– Ну, прямо как к себе домой! Он вчера тебя до номера проводил?

Татьяна согласно кивнула головой, молясь, чтобы он не догадался, что было дальше. Хотя что там было? В принципе, ничего.

Вадим понимающе усмехнулся и пробормотал:

– Ясненько!

Встал и пошел открывать, на полдороге остановив бросившуюся к дверям хозяйку.

Владимир энергично шагнул в комнату и спокойно посмотрел на мужчину и женщину. Сконфуженное лицо огорченной Татьяны и мрачное Вадима сказали ему всё без слов. Ему захотелось петь и смеяться, но он сдержал рвущуюся улыбку, уважая соперника. Подал ему руку. Тот неохотно ее пожал.

– Извини меня, я вчера погорячился. Не понял, что ты не захотел напугать Татьяну. А я повел себя как грубый солдафон. Но все случилось так неожиданно. – Он извинялся, но в голосе не было и намека на раскаяние. Любой, кто слышал его в этот момент, сразу бы понял, что он поступит точно так же, если понадобится.

Вадим через силу произнес, тщетно стараясь справиться со злостью и разочарованием:

– Ну, что же, будьте счастливы, как говорится. Хотя, если откровенно, мне противно разыгрывать из себя этакого доброго дядюшку. – Он взглянул на часы и немного помолчал, что-то прикидывая. – Думаю, успею еще заскочить к Ларисе. Уж очень она обижена.

Кивнул скептически прищурившейся Татьяне, быстро вышел.

Владимир повернулся к ней и оперся вытянутой рукой о стену рядом с ее головой.

– Что ж, похоже, он быстро нашел тебе замену.

Не соглашаясь с его уничижительным тоном, она укоризненно качнула головой.

– Да нет, он это для того, чтобы я не чувствовала себя очень уж виноватой. Он из-за меня из Питера, приехал, отпуск взял, и вот…

Владимир мысленно возблагодарил свою судьбу, так своевременно разрушившую планы соперника.

Татьяне очень не хотелось приглашать гостя в комнату. Почему-то было так страшно, будто она шла по неизвестной дороге прямо в пропасть. Хотелось скрыться обратно в безопасное одиночество, где никто не обидит и не унизит.

Исподволь изучая ее ничего не скрывающее лицо, Владимир прошел в комнату и комфортно развалился в кресле, где еще минутой назад сидел его невезучий соперник.

После нескольких минут молчания Татьяна не выдержала первой.

– Зачем ты здесь?

Он непритворно удивился:

– А что, ты разве не понимаешь?

Стараясь не разрыдаться, она угрюмо буркнула нечто неопределенное. Почему-то после последних событий настроение было на редкость плаксивым. Слезы слишком близко подошли к глазам, еще чуть-чуть, и польются рекой. Через силу заставила себя сказать:

– Нет, не понимаю. Я знаю одно – ты женат, у тебя есть ребенок, и устраивать милые представления, подобные вчерашнему, ты просто не вправе. Неужели не понимаешь, что предаешь нас всех?

Он ласково посмотрел на ее разгоряченное лицо и просто сказал:

– Нет. Уже не женат.

Татьяна испуганно ахнула, приложив руки к горящим щекам.

– Из-за меня? Какой кошмар!

Не отвечая, он неспешно обвел ее взглядом. Ей показалось, что в местах соприкосновения кожу стало слегка покалывать. Почувствовав, что собеседница готова взорваться от ожидания, быстро объяснил:

– Нет, не из-за тебя. Светлана в очередной раз меня бросила, уехала к мамочке, а я вместо ожидаемой просьбы простить неизвестно за что и вернуться, подал на развод. Но она сама этого хотела. Вот и всё.

Татьяна вспомнила о разговоре в деревенском кафе и женщине, тащившей тяжеленную сумку. Вряд ли та действительно хотела развода, просто пыталась еще раз продемонстрировать свои навыки дрессировщика, но не получилось.

Скрывая заинтересованность, спросила:

– И как она сейчас?

Он равнодушно пожал плечами.

– Нормально. Я купил ей приличную двухкомнатную квартиру рядом с родителями, дал денег на обзаведение. Насколько я знаю, у нее теперь другой муж. Надеюсь, с ним ей лучше, чем со мной.

Пересев на кровать, взял ее нежные ладони в свои загорелые руки. Она невольно отметила резкую разницу между своей белой кожей и его, почти коричневой. Поднес к губам каждый пальчик и поцеловал. Блаженно прикрыл глаза и прошептал:

– Как долго я об этом мечтал!

У нее замлело сердце. Она часто слышала это выражение от своей бабушки, но поняла, что это такое, только сейчас.

Он прижал ее руки к своей груди, давая ей почувствовать, как тяжело бьется сердце. Мягко улыбнулся, иронизируя над собой.

– Я долго пытался разыскать тебя после развода, но ничего, никаких следов. Ты хотя бы фамилию сказала! Или бы я, дурак, номер машины запомнил. Но я смотрел только на тебя, а может, подсознательно понимал, что ты права и мимолетный романчик нам ни к чему. Нам этого слишком мало.

Она замерла. Значит, в его разводе всё-таки есть ее, хотя и косвенная, но вина! Он понял ее состояние.

– Знаешь, так лучше для всех. И для Светланы, которая теперь живет не в глухой деревне, а в родном городе и так, как хочет. И для дочери, которая довольна, потому что довольна мать. К тому же удовлетворена и бывшая теща, с которой рядом живут и дочь, и внучка. Ну, а я откровенно счастлив, потому что ты наконец-то со мной.

Татьяна хотела возразить, что она вовсе не с ним, а сама по себе, но он подвинулся еще ближе, и, завладев ее рукой, поцеловал ладонь. От его горячих губ по всему телу разбежались тысячи маленьких иголочек. Заныла грудь, требуя большего. Заметив в ее глазах ожидание, он медленно, боясь спугнуть, обнял и поцеловал. Легкий, поначалу почти невесомый, поцелуй становился всё глубже, всё настойчивее. Она начала задыхаться от неизведанных ранее ощущений. Тело, охваченное томительным огнем, само начало содрогаться, требуя настоящего слияния с мужским естеством.

Татьяне было неудобно, стыдно, но, по мере того, как нарастал его пыл, осознавание неприличности своего распущенного поведения расплывалось под напором проснувшихся первобытных инстинктов. Она знала, что неправильно позволять ему вести себя так, будто они уже обо всем договорились, но сердце отчаянно уговаривало ее попытаться, и она не сопротивлялась.

Вдруг на разгоряченную кожу попал прохладный ветерок из раскрытого окна. Она приоткрыла глаза и поняла, что лежит на кровати уже без одежды. Рядом лежал обнаженный Владимир. Сознание сразу завопило: стой! Что ты делаешь?! Это ошибка! Она прошептала:

– Владимир!

Он оторвался от ее груди и в ужасе простонал:

– Только не останавливай меня, милая! Пожалей!

И она снова закрыла глаза.

Его губы вновь завладели ее губами, раскрывая их со страстным нетерпением. Горячие руки скользили по ее бедрам, талии, непреодолимо поднимаясь к груди. Тело плавилось от сладостного и томительного предвкушения. Внутренне застонав от неистового восторга и стряхнув с себя вековечные запреты, она робко провела ладонью по его крепкому мускулистому плечу и услышала болезненный стон. Сдержанность и смущение куда-то исчезли, оставив вместо себя неуемную жажду соединения. Спустилась ниже и ощутила кончиками пальцев его повлажневшую кожу. Он просипел:

– Я тебя отчаянно хочу! Прости! – и лег на нее. Помедлив, выдохнул: – Как я люблю тебя, моя радость! – и она ощутила его внутри себя.

Это стало неожиданным удовольствием. Было так приятно ощущать на себе его сдерживаемую тяжесть. Но вот мерные толчки внутри превратили ее желание в сплав жажды томительного освобождения и болезненного блаженства. Она судорожно напряглась, стараясь освободиться от этого необычно изнуряющего чувства, конвульсивно сжав все мускулы. Тело, лихорадочно извиваясь, внезапно изогнулось дугой в таком яростном порыве наслаждения, что она закричала. Он тотчас накрыл ее губы своими, чтобы заглушить звук. Тут же сам задышал тяжело и прерывисто, вздрогнув и тихо застонав.

Потрясенная случившимся, Татьяна долго не могла опомниться, слушая постепенно успокаивающееся биение его сердца. Он молча, не двигаясь, лежал на ней, слегка опираясь на локти, потом перелег рядом, и властно прижал к себе. Хрипловато признался, вытаскивая из ее распустившихся волос запутавшиеся в них шпильки:

– Я люблю тебя, Таня. Даже не верится, что это не сон. Ты мне так часто снилась.

Он провел рукой по ее обнаженной груди, и его глаза снова зажглись темной жаждой обладания. Она остановила его блуждающую руку и требовательно спросила:

– Ты не предохранялся. Почему? Забыл? Или не готовился к такому повороту?

Владимир провел кончиком языка по ее нежной шейке, ощущая солоноватость кожи.

– На такое я не рассчитывал, это верно. Но сказать, чтобы уж вовсе голову потерял, не могу. Просто не хотел, чтобы между нами были какие-то преграды. И, если быть откровенным до конца, хочу ребенка. Надеюсь, ты не против? Я буду счастлив.

Татьяна глубоко вздохнула. Казалось, все ее замыслы исполнялись. Почему же тогда так тревожно на сердце? Или это всегда так бывает перед кардинальным жизненным поворотом? Что ее смущает? Поспешность? Но, если он всё это время чувствовал то же, что и она, то вряд ли их сегодняшнее соединение можно назвать поспешным. Скорее это заключительный этап долгого ожидания и прелюдия к совместной жизни.

Он томительно погладил ее мягкий животик, и она почувствовала, как задрожала его рука. Его плоть, только что мягко лежавшая рядом, требовательно уперлась ей в бедро. Стараясь сдержать желание, он страдальчески предложил:

– Милая, поедем со мной? Знаю, ты из большого города, что в моей деревне убого, скучно, нечем заняться образованному человеку. – Она догадалась, что он цитирует свою бывшую жену. – Но я без тебя больше жить не смогу. Если ты потребуешь, я, конечно, всё брошу и уеду с тобой, куда захочешь, но что я буду делать в городе? Я же механизатор, ну и агроном. Это не те специальности, которые там нужны.

Его рука скользнула между их разгоряченными телами и беспокойно задвигалась, путешествуя всё ниже. Будто не зная, чем заняты его руки, он робко продолжил, открыто глядя ей в глаза:

– Конечно, у нас не то, что в городе, и односельчане не поймут, если мы будем жить не расписанными. Так что я прошу тебя официально выйти за меня замуж.

Не дожидаясь ответа, начал целовать ее грудь. Жаркие ладони снова медленно заскользили по плавным изгибам ее тела.

Она почувствовала, как откуда-то изнутри, яростно и неотвратимо вновь поднимается волна нестерпимо упоительного жара. Не в силах с ним бороться, она расслабилась и прижалась к лежащему рядом мужчине в поисках человеческого тепла. Ее тонкие пальцы гладили его предплечья и она с удовольствием ощущала, как перекатываются твердые мускулы под гладкой кожей.

Он мягко лег сверху и раздвинул коленями ее ноги. Нежно попросил:

– Посмотри на меня, милая!

Она приоткрыла томные глаза. Он быстро поцеловал их и довольно прошептал:

– Удивительный у них цвет! Сейчас они потемнели и похожи на штормовое море. Теперь я знаю цвет и вкус твоей страсти.

Он начал неторопливо двигаться, давая ей возможность настроиться на единую волну. Она обхватила руками его плечи, прижалась губами к ямке у основания шеи и задохнулась от охватившего всё ее существо восторга. С трудом сдерживаясь, он пытался сделать всё, чтобы ей было так же хорошо с ним, как и ему – с ней. Наконец, решив, что пора, он врезался в нее, с каждым разом погружаясь глубже и глубже. С ее губ сорвался крик восторга, тело выгнулось, рискуя сбросить с себя мужчину, и обмякло.

Владимир, еще содрогавшийся в судорогах высвобождения, прерывисто воскликнул:

– О Боже, я и не подозревал, что такое может быть! С каждым разом лучше, чем раньше. Как в раю. – Немного смутившись от своей восторженности, осторожно перелег на бок и замер, не выпуская ее из объятий. Потерся носом о ее щеку. Неожиданно робко для взрослого мужчины добавил: – Я тебе всё сказал, но ты – ничего! Ответь мне хоть что-нибудь! Только не говори «нет»! – И боязливо замер, ожидая ответа.

Татьяна тихо сказала:

– Владимир, ты ничего не знаешь обо мне, я ничего не знаю о тебе. Может быть, стоит немного подождать?

Он привстал на локте, навис над ней и сердито посмотрел в глаза.

– Ну хорошо, но знай, что я всё равно не отступлю! Одно то, что мы здесь встретились – это чудо!

Татьяна считала так же. В его объятьях она чувствовала себя ожившей, будто раньше и не жила. Душа тихонько пела, начиная верить в счастье. Зажмурившись, она вновь прокрутила в памяти сказанные им слова. Фальши в них не было.

Почему бы не сказать ему, что она тоже, как и он, страдала без него всё это одинокое время? Что ее держит? В голове молнией вспыхнула память о предательстве, когда ее бесхитростная любовь оказалась поруганной и забытой. Вот оно что! Она боится повторения! Нельзя обмануть того, кто не верит!

После развода она осознала, что юношеская влюбленность в первого мужа благополучно скончалась бы естественной смертью еще во время учебы, если б он не подогревал ее своей страстью и пламенными признаниями. Но любила ли она его настоящей взрослой любовью? Вряд ли. Ей лестно было его внимание, его пылкая любовь. Все девчонки института были готовы на что угодно, чтобы добиться того, что было отдано ей. Правда, как вскоре выяснилось, ненадолго. Но, если вдуматься, в ее первой влюбленности было больше благодарности, чем настоящего чувства. Она не знала тогда, что такое взрослая любовь.

Но вот узнала, и что? Ее тянет назад, в спокойное безопасное одиночество. Как тяжело было после развода отрешиться от груза былых обид, зажить нормальной жизнью. Так стоит ли вновь рисковать, подвергая свою душу новой опасности мучительного страдания? Тем более, что теперь оно будет несоизмеримо сильнее. Любовь несет с собой столько горя. Любить – это ходить по проволоке над пропастью. Один неверный шажок – и ты летишь вниз. Или вдруг тряхнет проволоку налетевшим порывом ветра – и результат тот же.

Она растерянно сказала:

– Понимаешь, я уже была замужем… – и замолчала, не зная, как объяснить свои страхи и нужно ли это.

Владимир смотрел на нее и терпеливо ждал. Не дождавшись продолжения, убрал с ее лба прилипшую прядь волос и прошептал:

– Ах ты, бедная раненая птичка! Боишься всего на свете! Отдавать тело куда легче, чем доверить душу! Ну, хорошо, не буду тебя больше торопить. Буду ждать, когда решишься сама.

Она пугливо поежилась. Он все понимал. Такая проницательность была опасна. Хотя, возможно, он из той же когорты подбитых пташек, потому и понятлив. Блуждающий взгляд случайно упал на часы и она пораженно вздрогнула. Уже обед! Как быстро прошло время!

Он проследил за ее взглядом и нехотя поднялся.

– Да, пора в столовую! Ты не против, если я первый воспользуюсь ванной? Я быстро. Не думаю, что нам стоит принимать душ вместе. Времени нам это явно не сэкономит.

Откинув в сторону простыню и подобрав валявшуюся на полу одежду, зашел в ванную комнату.

Татьяна приложила ладони к горевшим от стыда щекам. Она как раз подумала о том, как славно бы было поплескать под душем вдвоем. Что, у нее все мысли на лбу написаны? Или он настроен на одну с ней волну и всё понимает без слов?

Владимир вышел из ванной в одних плавках прежде, чем она успела встать и накинуть халат. Накрываться простыней было поздно, и она испуганно замерла, еще больше засмущавшись.

Он быстро прикрыл глаза, борясь с новым соблазном и резко выдохнул, отчего на животе рельефно обозначились твердые мышцы. Зажмурился, будто отгоняя непреодолимое искушение и сокрушенно пробормотал:

– Что ты со мной делаешь! – подошел и легонько чмокнул в щеку, присев на край кровати. Глаза старательно отвел в сторону. Фривольно предложил: – Может, на обед не пойдем?

Татьяна сразу представила чопорного Дмитрия Ивановича, который непременно ядовито поинтересуется, где это она была, и сразу сделает соответствующие выводы по ее заалевшей от смущения физиономии. К тому же желудок издал громкое протестующее бурчание.

Обо всем догадавшись, он с силой провел ладонями по своим щекам.

– Ну, нет, так нет! – и несколько обиженно отстранился.

Она попросила:

– Не сердись! – ласково провела пальцем по гладкой коже его твердого живота и удивилась: – Ты же совсем мокрый! Не брал полотенце?

Он тряхнул головой, с волос в разные стороны полетели холодные брызги. Татьяна взвизгнула от неожиданности и в наказание хлопнула его по колену. Владимир весело рассмеялся, закинув вверх подбородок.

– Нет, я не пользовался полотенцем. И так высохну. Немного охлажусь, это будет кстати. А ты вставай, лежебока!

Он еще раз целомудренно чмокнул ее в лоб. Быстро оделся, старательно разглядывая пирамидальный тополь за окном и не глядя на ее неприкрытое тело. Через минуту уже вышел из номера, подмигнув на прощанье.

Когда Татьяна, чувствуя себя чистой и посвежевшей после основательного душа, спустилась в столовую, Дмитрий Иванович уже заканчивал обедать.

– О, вот и вы! Наконец-то! А этой парочки – он кивнул на пустующие места – видимо, уже не будет. Наверное, им не до еды! Но вы не печальтесь, такой хлыщ вас не стоит!

Чтобы не отвечать, Татьяна быстро положила в рот кусочек маринованного огурчика и стала старательно пережевывать. Не хватало еще, чтобы ее жалели! Она и сама умеет вполне добросовестно себя жалеть, и в помощи посторонних в этом трудном деле не нуждается! Хотя в этом случае жалеть надобно вовсе не ее.

Сосед степенно допил томатный сок, пожелал ей «бон аппетит!» – и, по-журавлиному важно перебирая худыми ногами, прошествовал к выходу.

Переведя дух, Татьяна откинулась на спинку стула. Есть расхотелось, хотя сегодня она потратила столько энергии, что хватило бы на марафонский забег. Скептически посмотрела на пустующие места. Что ж, Вадим выполнил свое обещание. Остается надеяться, что ему удалось совместить приятное с полезным. По крайней мере, ее не будет терзать чувство вины.

Но что делать ей? Согласиться с предложением Владимира? Конечно, их отчаянно тянет друг к другу, но ведь постельная страсть такое неверное дело. Но и жить, как жила прежде, невозможно, в этом он прав. Представила свою пустую скучную квартиру и решилась. Звать его к себе в город бессмысленно и жестоко. Остается одно – ехать к нему, но с условием – никакой регистрации. Хватит с нее штампов в паспорте. Односельчане поговорят да и перестанут.

Выпила яблочный сок, уже согревшийся от жары, взяла фрукты и ушла к себе.

В номере прилегла на кровать немного отдохнуть, чувствуя тяжкую истому во всем теле и боль в самых неожиданных местах, и нечаянно заснула. Проснулась уже под вечер, потягиваясь и зевая. Послышался довольный мужской голос:

– Ну, наконец проснулась, соня!

Она испуганно села, сонно моргая. Уютно устроившись, в кресле сидел Владимир, держа в руках роман Джудит Макнот, который она взяла в местной библиотеке. Он показал ей обложку книги и важно произнес, как будто сделал значительное открытие:

– Интересная, между прочим, вещь! Так много узнаешь о женщинах и женской психологии!

Татьяна осоловело прищурилась, всё еще не в состоянии сбросить дурман сна.

– Как ты сюда попал? Неужели я забыла закрыть двери?

Он насмешливо ее успокоил:

– Закрыла, закрыла, не волнуйся! Просто замки здесь для видимости – открываются от одного настойчивого взгляда! Второго не нужно!

Она недоверчиво фыркнула. Когда неделю назад соседка напротив потеряла ключ от номера, а у портье почему-то не оказалось дубликата, вызванный слесарь долго разбирал замок, вполголоса ругая безалаберных куриц. В связи с этим байке про хлипкий замок не поверила.

– Так, а ты, случайно, не вор – домушник?

Он беззаботно рассмеялся, привычно закинув голову и блестя ровными белыми зубами.

– Нет, но если выгонят из управляющих, то смогу подрабатывать специалистом широкого профиля, в том числе и замки открывать. Без взлома. Но чисто в гуманных целях.

Порывисто встал, рывком упал рядом с ней, подвинул к себе и попытался поцеловать, но она вывернулась из-под его руки и убежала в ванную, слыша за собой его громкий смех.

Время до ужина они провели в постели, доведя друг друга до полного изнеможения. Вечером после легкого ужина пошли гулять. Как всегда, стремительно стемнело. Одуряюще запахли невидимые ночные цветы. Мимо с тихим шелестом пролетали большие ночные бабочки. Владимир бережно вел спутницу по парку, обняв за плечи. На высоких каблуках она была почти одного с ним роста.

В вышине, рядом со звездами, пролетел самолет, мигая красными сигнальными огнями. Татьяна проводила его пристальным взглядом. В нем вполне мог улетать Вадим.

Внезапно Владимир развернул ее лицом к себе и прижал к себе властным жестом собственника, заставив отвести глаза от неба. Она несколько растерялась от возникшей раздвоенности. Чувствовать себя вещью было неприятно. Но защищенность нравилась.

Владимир горячо проговорил, поглаживая ее спину:

– Выходи за меня, пожалуйста! Я…

Голос у него захрипел и сорвался. Он еще сильнее прижал ее к себе. Успокаивающе положив руку ему на рукав, Татьяна пообещала:

– Я поеду к тебе, но давай пока поживем так, без свадьбы.

Он постоял молча, выравнивая дыхание и справляясь с собой.

– Хорошо, без свадьбы так без свадьбы. Только, боюсь, работы в нашем селе тебе найти не удастся. Не заскучаешь? – он пытливо посмотрел ей в лицо. – А то я что-нибудь придумаю. Можно возить тебя в соседний городок, до него всего-то минут сорок езды, дороги у нас хорошие.

Она провела рукой по его гладковыбритой щеке, спросив себя, сколько же раз за сегодняшний день он брился. И в очередной раз поразилась, услышав:

– Трижды. Утром, после обеда и после ужина. Не хочу колоть щетиной твою нежную кожу.

Оторопев, она отступила на шаг, но тут же была возвращена на прежнее место твердой рукой.

– Я что, говорю вслух? Никогда со мной такого не бывало.

Он доверчиво потерся своим носом об ее.

– Да нет, просто у тебя такое выразительное лицо, все мысли сразу понятны.

Они прошли еще немножко, любуясь красотой южной ночи.

– Меня никуда возить не нужно. Я могу работать и дома. – Она засомневалась, подумав, что у него может и не быть условий для работы. – Если получится, конечно. Я художник.

Он удивился и замер на месте, изумленно глядя на нее.

– Художник? И известный?

Она замялась. Как определить степень известности?

– Да не очень.

Он пошел дальше, осмысливая ее слова.

– А почему ты сказала – если получится? Что тебе может помешать?

– Для мастерской нужно довольно много места, причем очень светлого. И это ведь резкий запах масляных красок, растворителей, разбавителей. Вдруг это не понравится тебе? Или тому, кто живет с тобой?

Владимир представил, как живущая с ним рыжая кошка Мурка сурово диктует ему, что ей по душе, а что нет, угрожая уйти к соседскому коту Ваське. Невольно фыркнул:

– Ну, моя кошка в мою личную жизнь до сей поры еще не вмешивалась. Не думаю, что она изменит своим привычкам, у нее своя жизнь весьма интенсивная, недавно с огромным трудом пристроил последнего котенка. А я вовсе не против, чтобы в доме была мастерская. Места хватит.

Он подумал о пустовавшей мансарде, где света было, на его дилетантский взгляд, вполне достаточно. Но Татьяне ничего не сказал, пусть будет сюрприз.

Она споткнулась в темноте о неровную каменистую дорожку и он, поддерживая, прижал ее к себе. Тело отозвалось мгновенно. По спине прошла мучительная дрожь, и ладони моментально стали влажными. Он сконфуженно рассмеялся.

– Милая, если мы сейчас же не вернемся в номер, то мне по примеру этого твоего Вадима придется уложить тебя на мягкой травке где-нибудь под кустиком. – И просительно добавил: – Пойдем ко мне, а?

Они пошли, и не заметили, как наступил рассвет.

На следующий день на завтрак она опять не попала. Во время обеда обо всем догадавшийся Дмитрий Иванович только негодующе хмурился, рассматривая круги у нее под глазами и лихорадочно блестевшие глаза.

– Вы, Танечка, не переборщите с курортными удовольствиями, а то как бы вам потом лечиться от истощения не пришлось! – его ехидные слова совершенно отбили аппетит, хотя до этого она зверски хотела есть.

Зато Лариса, превратившаяся из соперницы в союзницу, когда поняла, что Вадим для соседки ничего не значит, поддержала:

– Да проблема-то в чем, дражайший Дмитрий Иванович? Татьяна и сама взрослый человек, чтобы правильно рассчитать свои силы. – И заговорщицки ей подмигнула.

Та ничего не сказала, молча уткнувшись в тарелку, но впредь решила быть поосторожнее. Но это ей не удалось – вся неделя пролетела в таком же лихорадочном темпе.

В понедельник Владимир уезжал домой поездом из Минвод. Татьяне он с собой ехать категорически запретил.

– Ни к чему меня провожать. Я потом всю дорогу буду волноваться, как ты добралась обратно. Жаль, что ты не можешь ехать со мной, билеты в это время поменять не проблема. – Она укоризненно взглянула на него. – Да знаю, знаю, тебе обязательно нужно закончить курс лечения, но я до ужаса боюсь, – приеду домой, и окажется, что это всё просто сон. Фантастический мираж. И ничего нет в жизни, одна работа. Вдруг ты подумаешь, что это все ерунда, приятный, но не стоящий особого внимания южный романчик, и не приедешь ко мне?

Она в который раз пообещала приехать сразу, как вернется. Внимательно на нее посмотрев, он горько вздохнул, поцеловал на прощанье и сел на рейсовый автобус.

Несколько дней без Владимира показались Татьяне нескончаемыми. Порой в сердце закрадывалось сомнение, а не было ли всё прошедшее только сном, как он и говорил? Но каждый вечер в номере ровно в десять звонил телефон и они разговаривали до полуночи, не в силах прекратить разговор. А утром ее снова начинали глодать сомнения, не совершает ли она ошибки, ведь последствия необдуманных поступков очень трудно исправить…

Приехав домой и пройдясь по своей уютной квартирке, снова заколебалась. Почему нельзя заглянуть в будущее, чтобы сразу стало ясно, будут ли они с Владимиром счастливы, когда пройдет неистовое вожделение, перейдет ли страсть в ровное горение настоящей любви? Но, не рискнув, она этого никогда и не узнает. Позвонив родителям и сообщив, что у нее всё хорошо, но она снова уезжает, начала собираться.

Через день наблюдала за грузчиками, затаскивавшими в фургон ее вещи. Много с собой она не брала – неоконченные картины, одежду и краски. Если всё будет хорошо, приехать и забрать остальное – не проблема. Несмотря на тщательный отбор, машина оказалась почти полной: один мольберт, даже и складной, занял весь угол. А еще сколько инструментов для работы…

Прошлась по опустевшей квартире, прощаясь с полюбившимися стенами. Она свыклась с ней и оставлять ее было жаль, столько труда и тепла в нее вложено. Спустилась вниз, предупредила охрану, что уезжает на неопределенное время. В последний раз кинув сожалеющий взгляд на дом, села в машину.

До Охлопково доехали без приключений. Она отметила резкий контраст между природой Кавказа и ее родного севера. В окрестном лесу еще лежали двухметровые сугробы чуть сероватого снега. Лишь на обочине появились маленькие робкие проталины. Да еще небольшие сосульки под крышами добротных деревенских пятистенок напоминали, что по календарю наступила весна.

На въезде в село водитель спросил дорогу к дому управляющего у какой-то шустрой бабки, наряженной в серый ватник, черные кирзовые сапоги и высокий кокетливый тюрбан из шерстяного ярко-зеленого шарфа. После ее долгих путаных объяснений, во время которых она, усердно подпрыгивая, пыталась рассмотреть сидящих в кабине, повел машину к небольшому леску в конце поселка.

Татьяна в это время наблюдала за возбужденной бабкой, которая вприпрыжку, не обращая внимания на тяжелые голенища сапог, болезненно хлопающие по икрам, понеслась к невзрачному поселковому магазину под гордой вывеской «Супермаркет».

Водитель проследил за ее взглядом и иронично подтвердил:

– Да, сарафанное радио заработало!

Проехав по указанному бабкой направлению, увидели за молодым леском большой коттедж, стоящий на особицу посредине старого запущенного сада. Чтобы удобнее было выгружать вещи, подъехали сбоку, к двери черного хода, перед которой не было ступенек. Водитель с грузчиком, торопясь всё закончить и засветло вернуться в город, немедленно расстелили перед домом брезент и стали энергично разгружать машину, складывая на него вещи.

Надеясь, что они ничего не попортят, Татьяна отошла от Газели и медленно обошла коттедж, рассматривая свое новое жилье. Подошла к дому с парадного крыльца, обвела его пристальным взглядом и замерла – перед ней была ее ожившая картина. Не совсем копия, но, если дом перекрасить в темно-жемчужный цвет, выделить темно-серым рамы окон, то будет очень, очень похоже. Даже рябина с кленом стояли на том же самом месте, что и на картине.

Она всё еще стояла перед домом, не веря своим глазам и забыв постучать, как вдруг дверь открылась. На крыльцо вышел хозяин в синем спортивном костюме. Замер от изумления, не веря своим глазам. Робко потянулся к ней, как будто она могла растаять от его прикосновения. Громко воскликнул:

– Таня! Какая радость!

Но ей почудилось, что он чем-то смущен. Ей сразу стало неловко. Она не вовремя? А что, если он не один? Вдруг в доме женщина? Ах, как это нехорошо! Немедля захотелось убежать. Но он твердо взял ее за руку и втянул внутрь. В доме пахло краской и олифой. Он делает ремонт? Она подняла к нему вопросительное лицо. Он обхватил ее и склонился, чтобы поцеловать, но в это время со двора раздался требовательный стук. Татьяна встрепенулась и выскользнула из его рук.

– Ах, это водитель! Он выгрузил вещи, и нужно занести их в дом.

Владимир поспешил открыть дверь черного хода. Мужчины быстро закинули вещи в дом, водитель распрощался и уехал обратно.

Владимир был явно не в своей тарелке. Это настораживало. Что случилось? Его планы уже изменились?

Она не выдержала и прямо спросила:

– Ты мне не рад? Может быть, мне стоило вначале позвонить?

Глядя на нее жадными глазами, он неловко ответил:

– Ужасно рад, что ты говоришь. Просто хотел сделать тебе сюрприз, но не успел.

– Какой сюрприз?

– Ну, не такой приятный, какой ты сделала мне, наконец-то приехав. Я уже измучился, заждавшись. Ты же не дала мне номер своего городского телефона, а сотовая связь у нас не берет, надо строить вышку. Я каждый вечер ждал, когда ты позвонишь, но ты не звонила.

Татьяна виновато понурила голову. В самом деле, она тянула резину, пытаясь выпытать у судьбы, правильно ли поступает. Владимир взял ее руки и крепко сжал.

– Хотел приготовить мастерскую к твоему приезду, но столько работы навалилось в последнюю неделю. Хотя, в принципе, я всё закончил, только вот краска будет сохнуть еще пару дней. Ты не против? Можно открыть двери, меньше будет пахнуть.

Татьяна недоверчиво распахнула глаза. Мастерская? Что он имеет в виду? По своему опыту знала, что большинство обывателей считали вполне подходящей для мастерской темную комнатку квадратов в пятнадцать – двадцать.

– А посмотреть можно? – индифферентно спросила, стараясь не рассчитывать на что-то приличное, чтобы не расстраиваться зря.

Он взял ее за руку и повел в мансарду по винтовой лестнице, начинавшейся прямо в прихожей. Немного задержался, давая ей возможность пройти вперед, и распахнул дверь настежь. Она ахнула от неожиданности.

Это была настоящая мастерская! Высота пологого потолка колебалась от четырех до трех метров, видимо, зависела от ската крыши. Вдоль стен во всю длину были огромные, до потолка, окна. Площадь тоже была подходящей – больше сотни метров. У Юрия Георгиевича мастерская была не намного больше. Стены покрашены в светло-серый, почти белый, цвет, и в помещении удивительно светло. Единственное, что немного даже и не мешало, а просто было непривычным – проходящий посредине бетонный столб, выкрашенный в такой же цвет, что и стены. Она порывисто повернулась к нему, задыхаясь от восторга, и крепко обняла.

– Спасибо! Ты даже не подозреваешь, какой драгоценный сделал мне подарок! У меня впервые в жизни есть своя мастерская!

Он придержал ее за талию, не давая пройти в помещение.

– Стой! Краска еще не высохла!

Она посмотрела вниз, на влажно поблескивающий сероватый пол. Владимир плотно притворил дверь, и они спустились вниз. Он показал ей все комнаты коттеджа. Ей показалось, что это почти дворец – огромные комнаты, высоченные потолки. Дойдя до спальни, откровенно предложил:

– А вот здесь ты вполне можешь поблагодарить меня за мастерскую!

Смеясь, она обняла его за шею, он проворно откинул покрывало с постели, уложил ее на прохладные простыни, и они не заметили, как наступил вечер.

Глава седьмая

Татьяна положила на холст крохотный прозрачный мазок и отошла на несколько шагов, пристально вглядываясь в картину. На ней под надзором кряжистой строгой няньки-сосны тесной кучкой стояла группа тоненьких, молоденьких и наивных березок с сочной зеленью и ослепительно белой берестой. Знойное летнее небо, пронизанное радостными лучами, легкий ветерок, ласкающий листву деревьев. Почему же у нее странное чувство незавершенности, чего же не хватает?

Снизу донесся громкий голос зовущего ее Владимира. Она встрепенулась. Уже полдень! Он приехал домой на обед, а она опять ничего не приготовила! Увлеклась и забыла! Ругая себя, торопливо вымыла кисточки. Небрежно сполоснув руки, сбежала вниз.

Он стоял на кухне в черных запыленных джинсах, с голым торсом, усеянным жемчужинками воды, и вынимал из микроволновки толстенькие сардельки, обложенные молодой желтоватой картошкой.

Татьяна попыталась оправдаться, чувствуя себя последней лентяйкой:

– Извини, я хотела лишь чуть-чуть поправить пейзаж, и совсем не заметила, как пролетело время.

С мягкой усмешкой он остановил ее причитания:

– Успокойся, радость моя! Я вполне мог перекусить с мужиками на стане, но специально приехал покормить тебя. Я же знаю, что ты будешь сидеть голодом до моего появления. А я не могу допустить, чтобы меня обвиняли в том, что я тебя вконец заездил!

У нее на щеках вспыхнул горячий румянец, и она укоряюще посмотрела на него, низко склонив голову.

Заметив ее смущение, Владимир довольно хохотнул.

– Заскочил в магазин, взял сардельки, а картошку накопал в поле. Охранник, правда, покосился, но начальнику ничего не сказал. Подождешь меня, я душ быстренько приму? Я лишь обкатился во дворе водой из колодца, больно жарко было.

Втянув носом аппетитный запах молодой картошечки, Татьяна почувствовала вдруг зверский голод и рассеянно разрешила:

– Конечно, иди!

Принялась доставать посуду из высокой горки натурального дуба, отполированного до зеркального блеска.

Владимир ушел плескаться в душ, а она, не выдержав, взяла двумя пальцами маленькую картофелину, положила ее в рот и стала жевать, блаженно зажмурившись. Какая вкуснота! Воровато оглянувшись на ванную, взяла еще одну. Почувствовав на своих плечах сильные руки, испуганно вздрогнула.

– И кто тут у меня картошку ворует? – Свирепо прорычал ей в ухо Владимир и поцеловал в основание шеи. – Ответишь вечером по всей строгости закона!

Стараясь поскорее прожевать, она что-то протестующе замычала и чуть не подавилась. Он бережно усадил ее на стул.

– Не волнуйся, жуй спокойно, никто у тебя еду не отбирает!

Подвинул к ней тарелку с картошкой, себе взял другую, побольше. Налил ей и себе по большой кружке молока. Проглотив, наконец, застрявший в горле кусочек картошки, она возмутилась:

– А почему мне меньше? Что за дискриминация?

Он усмехнулся и ласково урезонил:

– Ты съешь сначала! И не вздумай мне отдавать остатки. Я больше за тобой доедать не буду.

Не съев и половины, Татьяна поняла, что с голоду сильно переоценила размер желудка. В горло больше ничего не лезло. Она перегоняла куски по тарелке, надеясь, что Владимир скоро уйдет, и она сможет убрать еду в холодильник. А к вечеру, может быть, проголодается и доест.

Владимир быстро съел свою порцию. Положив подбородок на твердо установленные на столе ладони, саркастично наблюдал за ее мучениями. Она старательно жевала сардельку, а на тарелке лежали еще две.

– Что, невкусно? – огорченно поинтересовался, нарочито сумрачно нахмурившись. – А я-то надеялся…

Она перебила, недружелюбно посмотрев на него:

– Вкусно! – отщипнула еще кусочек, и, давясь, принялась демонстративно жевать. – А тебе разве не пора?

Он откровенно засмеялся.

– Да пора, пора, но уж больно хочется увидеть, как ты со всем этим справишься! – она затравленно посмотрела на него, и он смилостивился: – Ладно уж, давай сюда! И не говори потом, что тебе не докладывают мяса, как тигру в зоопарке!

Татьяна с достоинством пояснила:

– Это была шутка! – и стремительно передвинула к нему тарелку.

Он быстро доел, выпил молоко и оценивающе посмотрел на Татьяну. Она тотчас напустила на себя строгий вид, собрала со стола грязную посуду и стала мыть, сильно взбивая пену. С хитринкой на нее посмотрев, Владимир протянул мурлыкающим просительным голоском:

– А может, сейчас? Вечером я вернусь поздно, уставшим, ни на что ни годным…

Она фыркнула, как кошка.

– Это значит – три раза в день? Утром, днем и вечером? И это ты называешь негодностью? А что же ты делаешь, когда чувствуешь себя в форме?

Он подошел к ней сзади, положил руки на ее нежную грудь и прижал спиной к себе. Интимно прошептал в самое ушко, как будто его мог услышать посторонний:

– Ну, ты же помнишь, чем мы занимались в санатории, когда нам никто не мешал!

Она брызнула на него мыльной водой, но он увернулся, и вода попала на обеденный стол.

– Помню, а как же! Но теперь – нет! После такого обеда у тебя запросто заворот кишок будет! И тебе пора на работу!

Он прижался к ней плотнее, давая почувствовать свое возбуждение.

– Поздно, милая, поздно! Все твои опасения запоздали!

Подхватил на руки и утащил в спальню, проигнорировав ее возмущенный вопль.

Через час, садясь в УАЗик, строго наказывал:

– Не увлекайся работой, а то опять забудешь поужинать. Я раньше двенадцати не приеду. Пока погода позволяет, надо убрать рожь. Не жди меня, ложись!

Долгим взглядом посмотрел на ее разрумянившееся от интимных ласк лицо, пробормотал:

– И что за дьявол выдумал эту работу?! – раздраженно ударил по педали газа и уехал.

Она посмотрела ему вслед и медленно побрела к дому. Но заходить внутрь не стала, села на качели, подвешенные на толстых цепях к врытым в землю столбам, и стала медленно покачиваться.

Как же она счастлива! Даже страшно. Вдруг что-нибудь произойдет и всё рухнет? Как она тогда будет жить? Когда не знаешь, что на земле может быть счастье, то и не боишься его потерять. А теперь это будет равносильно изгнанию из рая.

Твердо сказала себе, стараясь прекратить зряшную тревогу и успокаиваясь от звука собственного уверенного голоса:

– Брось паниковать, всё хорошо и будет еще лучше! Осталось лишь завести малыша, и жизнь станет просто чудесной!

Еще раз оттолкнулась ногой от земли, раскачивая качели. Старые цепи негромко мелодично зазвенели. Сколько раз Владимир качал ее здесь, и она, взлетая чуть не до небес, испуганно кричала, прося пощады. И он щадил ее, естественно, за определенный выкуп.

Она посмотрела на небо. Солнце еще стояло в зените, но уже чувствовалось приближение вечера: ветерок стих и в воздухе начали появляться редкие еще комары. Вечером приедет Владимир, и она снова очутится в его крепких объятиях. Неужели на самом деле сбылась ее мечта? И жизнь всегда будет такой неправдоподобно счастливой?

Внезапно по спине прошла дрожь тоскливого предчувствия, как будто солнце скрылось за тучку. Она очнулась от размышлений, почувствовав, что не одна. Отвела взгляд от высоких темно-желтых подсолнухов, высаженных на обочине дорожки, и увидела агрономшу, быстро идущую по направлению к дому, одетую в светло-голубой джинсовый костюм с кокетливыми цветочками, подчеркивающими ее женские прелести, короткий топик и пестрые кроссовки.

Да, в таком наряде по Бродвею гулять, а не на поля ездить.

Неловко соскочила с недовольно зазвеневших качелей и пошла навстречу нежданной гостье. Манерно улыбаясь на публику, та громко поздоровалась. Татьяна удивилась, – для кого она так старается? Кроме них, поблизости никого нет.

Катерина, одернув кокетливый топик, выглядывающий сквозь распахнутую легкую курточку, оставлявший открытым большую часть крепкого накаченного животика, спросила, приторно растягивая слова:

– Владимир Матвеевич дома? – несмотря на кажущуюся открытость, от нее так и веяло тайным недоброжелательством.

Всегда остро чувствовавшая любую фальшь Татьяна поежилась, как от струи ледяного ветра. С единственной дороги не увидеть уезжавшую машину Владимира было невозможно. Не желая спорить, корректно ответила:

– Его нет, он уехал минут пять назад.

Гостья неискренне огорчилась, приглаживая лезшие в глаза модно остриженные волосы.

– Как жаль, а я хотела, чтобы он подбросил меня до стройплощадки. У меня что-то тормоза барахлят.

Татьяна зло подумала: это точно, что тормоза у тебя барахлят, а не у машины. Нечего за чужими мужьями ухлестывать, вертихвостка!

Будто прочитав ее мысли, Катерина нагловато поинтересовалась:

– А вы не ревнуете? Мы столько времени проводим с ним вместе…

Хозяйка недобро прищурилась.

– К вам? Нисколько!

Гостья агрессивно поинтересовалась, выпятив грудь:

– А почему? Разве я не красивая женщина? За мной ухаживает столько интересных мужчин!

Татьяна холодно поправила:

– Дело не в вас, а во Владимире. Если бы я ему не доверяла, то и не жила бы с ним. Уж скорей мне нужно ревновать его не к женщинам, а к работе.

Катя понятливо согласилась.

– Да, конечно. Он настоящий трудоголик. А вы здесь надолго?

Татьяна неопределенно пожала плечами.

– Это уж как получится. Я надеюсь, что навсегда.

Агрономша брезгливо усмехнулась.

– Одна такая тут уже была. Сидела на шее Владимира, даже поесть ему не удосуживалась приготовить. И еще такая же объявилась. Я видела, как он сегодня в магазине сардельки брал. Небось еще вас же ими и кормил. И где только он таких ленивых баб выискивает?

Татьяна рассердилась.

– Вы что, оскорблять меня сюда заявились? Чего вы добиваетесь?

Катерина ехидно заметила:

– А вы Владимиру нажалуйтесь, что вас местные жители не любят и обратно в город сматывайтесь! Там асфальт и театры есть. Он ведь всё равно с вами не поедет.

Татьяна перебила, не желая выслушивать оскорбления.

– А вы откуда знаете? Он, между прочим, сказал мне, что будет жить там, где буду жить я. Так что это не вам решать, кому где жить!

Гостья несколько растерялась, но гонора не утратила.

– Вот оно, значит, как? Готов всё бросить, чтобы за городской дамочкой вслед броситься? И что, вы так хороши в постели? Потому что никаких других достоинств в вас явно нет!

Татьяна помертвела. Ну зачем она это ляпнула? Сейчас такие сплетни по селу пойдут, по улице пройти будет невозможно! Ей стало противно.

Агрономша в упор разглядывала ее побледневшее лицо.

– Да, пожалуй, я вас недооценила. Но теперь знаю, что вы из себя представляете. Еще одна нахальная тунеядка на его шею. Да еще и с диким самомнением. Та, впрочем, была точно такая же.

Татьяна выпрямилась и указала на калитку.

– Уходите, будьте любезны!

Гостья пренебрежительно процедила сквозь острые зубки:

– А ты здесь не хозяйка, так что не командуй. Он с тобой даже расписаться не захотел, так что по нашим меркам ты никто. Так, сожительница. Сегодня здесь, а завтра тебя уже нет! И уйду я потому, что мне на работу пора, а не потому, что ты так захотела! – Она издевательски протянула: – Чао! – и ушла легкой спортивной походкой.

Душа противно заныла. Конечно, было видно и невооруженным взглядом, что дамочка страстно влюблена в своего босса, но вот что она может сотворить, отстаивая эту свою любовь? Татьяне почему-то казалось, что многое.

Внезапно внизу живота появилась знакомая неприятная тянущая боль. Пошла в ванную и убедилась в своих подозрениях – начались критические дни. Почти на неделю раньше срока! Неужели на нее так подействовал этот малоприятный разговор? И когда она успела стать такой неврастеничкой?

Налила себе чаю с молоком, обняла чашку ладонями, поудобнее устроилась на обтянутом зеленоватым винилом кухонном диванчике. Постаралась успокоиться, но не получилось, память негодующе выхватывала то одну, то другую фразу из омерзительного разговора. Огорчало еще и то, что беременность опять не наступила. Как хотелось ребенка от любимого мужчины! Если в их отношениях что-то разладится, малыш всё равно останется с ней живым воспоминанием о мелькнувшем счастье.

Она раздосадовано встрепенулась. Что за ерунда! Почему она постоянно боится несчастья, которое, возможно, никогда и не наступит?! Так и напророчить можно!

Пошла в большую комнату, где под потолком висела ее любимая работа «Дом в заброшенным саду», и молитвенно сложила руки. Почему-то казалось, что, пока цела эта картина, всё в ее жизни будет хорошо. Удивившись столь недостойной взрослого и разумного человека мысли, потрясла головой, пытаясь избавиться от нелепого ощущения, но оно только окрепло.

От грустных дум ее оторвала мелодичная трель телефонного звонка. Подбежав к телефону, быстро сняла трубку. Раздался хорошо поставленный глубокий баритон с артистическими модуляциями. Она узнала своего профессора.

– Таня? Добрый вечер! Это Юрий Георгиевич! – У девушки почему-то сжалось сердце от предчувствия неприятностей, хотя должно было бы быть наоборот. – У меня для тебя новость, надеюсь, приятная. В октябре состоится еще один вояж по тем же местам, что и в прошлом году, плюс Нормандия. Но на сей раз организаторы считают обязательным условием участие в выставке самих художников. А это значит – едут Илья, Виктор, Сергей и ты. Причем твоя фамилия первая в списке! – Почувствовав ее паническое настроение, строго приказал: – И не смей отказываться! Подведешь всех, не только меня! Без тебя выставка не состоится! И не забудь водительские права, погоним на двух машинах. На трассе тебе хоть немного, но придется посидеть за рулем.

Татьяна не знала, радоваться ей или огорчаться. С одной стороны, ей давно хотелось посмотреть мир, познакомиться с интересными людьми, а с другой – страшно не хотелось расставаться с Владимиром. Вот если бы он мог поехать вместе с ней. Но вот только в качестве кого? Бойфрендом он явно не согласится. Да и не бросит он свое хозяйство: октябрь для здешних мест месяц горячий – картошка, морковь, капуста.

Когда поздно вечером с работы вернулся отчаянно уставший Владимир, его ждала скверная новость. Пока он пил на ночь молоко с купленной в местной пекарне ватрушкой, Татьяна села напротив, и, виновато пряча глаза, сбивчиво проговорила:

– Звонил мой профессор, Юрий Георгиевич, я тебе о нем как-то говорила, – Владимир кивнул головой, замерев в ожидании чего-то нехорошего. – Мне придется поехать с ним по Европе, сопровождать нашу выставку. Он сказал, что без меня всё может сорваться, что менеджеры поставили обязательное условие: с картинами едут и художники. Я не хочу, но…

Он хмуро выслушал ее сумбурный лепет. По сердцу прошел беспокойный холодок, но, посмотрев на ее побледневшее от огорчения лицо, с деланным спокойствием произнес, не желая раздувать из мухи слона:

– Ничего страшного! Это же не на всю жизнь! Когда ты едешь и на сколько? И, как я понимаю, это ведь очень престижно?

Она невесело ответила, резко сжимая и разжимая пальцы, как будто это простое движение могло принести успокоение.

– Да, участие в такой выставке – большая честь. И ответственность, конечно. Поедем первого октября. Через месяц буду дома.

Он кивнул и велел:

– Успокойся и иди спать.

Она молча послушалась. Он вымылся и пришел в спальню. Она судорожно попросила, не пуская его в постель:

Ты не мог бы лечь в другой комнате? У меня проблемы…

Он неслышно выругался и плюхнулся рядом.

– Нет уж, я буду спать здесь. Без тебя мне не спится. Прошлые разы, когда ты отправляла меня в ссылку, я практически не спал. – Она хотела возразить, но он не дал. – Извини, но спать будем в одной постели. Я знаю, что ты скажешь: спишь в такие периоды беспокойно и будешь мне мешать, но уж лучше дремать с тобой рядом, чем не спать совсем. Не волнуйся, я тебя лишь обниму.

Он положил руку ей на талию, уложил ее голову себе на плечо, погладил волосы и тихо попросил:

– Спи, моя родная!

У нее полегчало на душе, и она мирно заснула.

Он слушал ее легкое дыхание и даже не пытался заснуть, хотя дико устал сегодня и завтра ему предстоял такой же тяжелый день. Ему было по-настоящему страшно. Он начал понимать, что Таня не чета ему, что она известна. Если без нее не состоится выставка за границей, это многое значит. Наверняка она преуменьшила свою значимость, она вообще очень скромный человек. Может, просто не хотела его тревожить? А он-то ни о чем не догадывался, хотя и видел, что она пишет очень хорошие картины.

Душу всё больше одолевали впивающиеся, как колючки репейника, сомнения. А если она решит уйти от него? За рубежом так много соблазнов! У него же нет ничего, чтобы ее удержать. Он безумно любит ее, она позволяет ему любить ее, но не более того. Она никогда не говорила, что испытывает к нему какие-то глубокие чувства. Хотя ему очень хочется думать, что ее хорошее к нему отношение и есть любовь, но это вовсе не обязательно. Возможно, он, как и все люди, ослепленные страстью, лишь принимает желаемое за действительность.

Он прижался губами к ее виску и глубоко вздохнул. Да, любовь опасная штука. Но он благодарен судьбе за то счастье, которое она ему подарила. Но как будет больно, если Таня его оставит!

От этой мысли гнетуще сжалось сердце, и он крепче прижал ее к себе, будто она уже уходила, а он пытался ее удержать. Татьяна беспокойно заворочалась и жалобно всхлипнула под его тяжелой рукой. Он опомнился и ослабил медвежью хватку.

Первого октября вовсю лил унылый дождь, вполне соответствующий их подавленному настроению. Владимир сам отвозил Татьяну в город, предупредив накануне секретаршу. В семь утра бережно сложил в багажник УАЗика упакованные в тубы картины. Чемодан и сумку поставил на заднее сиденье.

Всю дорогу давал отрывистые указания:

– Вовремя ешь! Следи за здоровьем! Не перенапрягайся! Хорошенько высыпайся! Не знакомься на улицах – неизвестно, на кого нарвешься! – и море подобной ерунды.

Татьяна молча кивала головой, никак не комментируя его заполошные высказывания. Удачно миновав все возможные пробки, подъехали к дому Юрия Георгиевича. Их уже ждали. Владимир, разглядев их бравую команду, состоявшую из четырех мужчин и двух женщин, еще больше потемнел и сдвинул брови в одну суровую прямую линию. Переложил картины в подготовленный контейнер, где уже лежали тубы с холстами других членов группы, а чемодан с вещами – в машину профессора, где расположилась приветливо улыбающаяся Вера Ивановна.

Пора было прощаться. Обнял Татьяну за плечи и отвел подальше от шумной компании, с веселой надеждой готовившейся в дорогу.

– Будь осторожна, милая! – попросил сдавленным голосом. – И, ради Бога, возвращайся ко мне! Я без тебя не могу! – крепко, до боли, сдавил ее талию, лихорадочно притискивая к себе. Крепко поцеловал. – Звони мне каждый вечер на стационарный телефон, обязательно! Я буду ждать ровно в двенадцать ночи, ладно?!

Она кивнула, не в силах вымолвить в ответ ни слова. Как тяжело расставаться, хотя и знаешь, что это не навсегда.

Наконец Сергей пронзительно свистнул, напоминая, что все ждут лишь Татьяну. Владимир оторвался от нее и сделал шаг в сторону. Глотая слезы, она села на заднее сиденье к Юрию Георгиевичу, маша рукой оставшемуся на месте мужчине, пока он не скрылся из виду. Потом повернулась и невидящими глазами посмотрела перед собой, повторяя про себя его отчаянные слова, – возвращайся ко мне!

Неужели он боится того же, что и она? Надо было признаться ему, что давно его любит, наверняка тогда в его глазах не было бы такой безысходности. Вечером, когда будет ему звонить, обязательно скажет, что любит. Пусть так, как обычно говорят по телефону – небрежно и вскользь, но он обязательно поймет.

Они гнали машины без остановки, сменяя друг друга, почти двое суток. Татьяне пришлось вспомнить, что она тоже водитель и почти шесть часов провести за рулем. Когда прибыли в Хельсинки, был уже вечер третьего октября. Упав без сил в забронированном для нее номере отеля, проспала почти двенадцать часов. Проснулась и ужаснулась – стоял новый день. Звонить домой бесполезно: Владимир уже давно на работе.

В который раз пожалела, что сотовый бесполезен – село стояло в низине между высокими холмами и сигналы с окрестных вышек не проходили. Нужно строить отдельную вышку, а кому хочется зря тратить деньги? Ведь жителей в Охлопкове совсем немного.

Вечером, с трудом высчитав, что разница по времени составляет три часа, позвонила ровно в девять. К ее удивлению, их домашний телефон был занят. Она пыталась дозвониться полчаса, но бесполезно.

Удрученно отключила сотовый, не понимая, что произошло. С кем Владимир мог так долго говорить, да еще зная, что она должна позвонить в это, назначенное им самим, время?

На следующий день ровно в девять к отелю подъехал серебристый фургон с логотипом частной художественной галереи. Они дружной компанией разместились в его внутренностях и приехали в довольно просторное помещение. Один зал был полностью предназначен для выставки российских художников.

Мужчины начали решать, кто где что развешивает, стараясь оттяпать себе наиболее выигрышные местечки. Татьяна слушала молча, не вмешиваясь. Разгоревшийся спор властно прекратил Юрий Георгиевич, указав каждому его зону. Владелец галереи, худой длинный финн с непроизносимым именем и еще более непроизносимой фамилией, вертелся вокруг художницы, назойливо предлагая помощь на ломаном английском языке. Илья с Виктором понимающе переглядывались и с намеком подмигивали Татьяне, когда хозяин отворачивался.

Во время обильного обеда в ближайшем ресторане парни подначивали раздосадованную их глупыми шутками девушку:

– Не тушуйся, дорогая! Одна твоя улыбка – и дело в шляпе! – И дурашливо завздыхали, воздев к потолку глаза и руки. – Ну, почему мы не женщины? Насколько же им легче живется за крепкими мужскими спинами!

Татьяна сердито посмотрела на балаболов. Ссориться не хотелось, но настроения поддерживать их дурацкие вымыслы тоже не было. Разрезвившихся учеников призвал к порядку Юрий Георгиевич.

– Хватит, мальчики! – одного его строгого тона хватило, чтобы шалуны выпрямились и приняли благообразный взрослый вид. – Татьяна почтенная замужняя дама, видели ее мужа? Порядочный человек!

Он скептически посмотрел в сторону молодых художников, и те сразу поняли, что они под эту благородную категорию не подпадают. И ехидно добавил:

– А что касается возможности пожить безбедно за широкой мужской спиной, то не завидуйте, у вас тоже есть шансы. Часть владельцев галерей, в которых мы будем размещать картины, гм-м…, не совсем привычной для нас ориентации. Так что почаще хихикайте, так, как сейчас, и успех вам гарантирован! – И он коварно подмигнул.

У парней испуганно вытянулись лица.

– Ну, спасибочки, мэтр! Сосватали! У нас-то, Слава Богу, в этом смысле всё как обычно, без затей. Уж без подобного успеха мы как-нибудь проживем. Но насчет поклонников нашей звезды, – они сделали плавный жест в сторону Татьяны, – и прошлых, и будущих, мы уразумели, и впредь будем молчаливы, как рыбы!

С удовольствием доев непривычный, но очень вкусный ланч, пошли работать. К вечеру зал был готов к приему посетителей. Финн, не спускавший блестящих глаз с всё больше смущающейся Татьяны, попытался зазвать ее в ресторан, объясняясь на странной смеси английских и коверканных русских слов. Она мило отказалась, сославшись на усталость и поспешила скрыться за спинами спутников, дружно сомкнувшими ряды.

Вечером снова пыталась дозвониться до Владимира, и вновь напрасно. Слушая издевательские короткие гудки, изнывала от тоски. Что могло случиться? Когда она уезжала, с телефоном всё было в порядке. Ушла в номер, безнадежно опустив плечи, чуть не плача от огорчения и досады.

Наступил долгожданный день вернисажа. Вся группа, старательно принаряженная, встречала гостей в просторном холле. Мужчины были в смокингах, за исключением Сергея, который принципиально такие мелкобуржуазные вещи не носил. Он был в узких черных джинсах и черной шелковой рубашке с серебристым галстуком. На Танин взгляд, несколько вызывающе, но ему шло. Благодаря своей худобе и высокому росту он выглядел в таком наряде как изящный утомленный мальчик, и женские взгляды останавливались на нем чаще, чем на всех остальных. Да и не только женские.

Несколько мужчин с повадками переодетых женщин тоже попытались с ним познакомиться, но он резво от них улепетнул, на сей раз под защиту Татьяны.

Народу было не слишком много, но и не мало. Хозяин, получавший отдельную плату за вход, не скрывал удовлетворения. Русские художники были в моде, и нужно было ковать денежки. Посетители рассматривали картины, оставляли карточки с предложениями в кармашках рядом с особенно понравившимися работами и уходили, раскланявшись с художниками.

Но не все. Многие мужчины, прельщенные красивой художницей, оставались и приглашали ее в ресторан, в театр, на концерт. Татьяна смущенно улыбалась, стараясь не обидеть отказом потенциальных покупателей. Вальяжный Юрий Георгиевич с помощью жены на хорошем английском растолковывал кавалерам, что девушка замужем и что он лично обещал ее мужу проконтролировать, чтобы все было о'кей! Они смеялись, с сожалением поглядывая на зарумянившуюся красотку, но уходили без возражений.

Так прошло несколько дней. Днем эта бестолковая суета отвлекала и даже забавляла, привнося в жизнь некоторую пикантность. А вот вечером, после очередной безуспешной попытки дозвониться до Владимира, у Татьяны так падало настроение, что не хотелось ни с кем говорить. Она уныло размышляла, что же такое могло произойти. Не может же быть, чтобы он всю неделю разговаривал по вечерам, и как раз в условленное время! Поломка на линии? Что же ей делать? Подумав, послала ему телеграмму с одной горькой фразой – «не могу дозвониться, проверь телефон».

Условленная неделя пролетела, выставка в Хельсинки подошла к концу. После закрытия ее перевезли в стокгольмскую галерею, и началась уже знакомая круговерть – открытие выставки, выражение сдержанного восхищения посетителей и нескончаемый поток мужчин, приглашающих Татьяну провести с ними время. Но Юрий Георгиевич с Верой Ивановной были на страже, и всех кавалеров ждал тот же безоговорочный отказ.

В первый же стокгольмский вечер Татьяна дрожащими пальцами набрала знакомый номер, отчаянно надеясь услышать долгожданный голос Владимира, ведь он должен был получить телеграмму и выяснить, что случилось, но никаких изменений не последовало.

Так прошла неделя. Теперь Татьяна звонила уже в разное время суток, не соблюдая договоренность, надеясь застать его дома, но ответом ей было все то же тонкое частое пиканье, от которого хотелось лезть на стену. Правда, к концу недели пиканье сменилось на холодную пустую тишину. Как будто, низко опустив голову, слушаешь глубокий-преглубокий колодец.

Оставался еще один, довольно неприятный вариант – позвонить в контору. Не очень хотелось разговаривать с его секретаршей, которую она изрядно побаивалась за фельдфебельские повадки и явную к себе нелюбовь, но делать было нечего. Утром до отъезда в галерею набрала номер его рабочего телефона и с замиранием стала ждать ответа. Сердце оборвалось, когда после недолгого перезвона кто-то взял трубку. Горло перехватило, и она с трудом спросила, покашливая:

– Здравствуйте! Владимир Матвеевич на месте?

Ответил чей-то искаженный помехами голос:

– Нет, его нет. Что-то передать?

Татьяна сникла.

– Передайте, пожалуйста, что звонила Татьяна. Я не могу дозвониться до него уже почти три недели. Пусть проверит, что случилось, наверняка неполадки на линии, очень вас прошу!

В трубке что-то затрещало и голос вкрадчиво пообещал:

– Да, конечно, обязательно передам! До свиданья! – и раздались короткие гудки отбоя.

Она медленно повесила трубку. Что-то было не так. Но что? Разобрать не смогла.

Вечером вместо пустоты послышались короткие частые гудки. Снова занято. Что же это такое?

Душу грызла томительная тоска. Путешествия и экскурсии по историческим местам Швеции не приносили удовольствия. Она худела на глазах, да и есть нормально не могла. Часто тошнило. Да это и понятно – чужая кухня, другая вода. Даже воздух другой. Организм не успевал перестраиваться. Она сначала даже подумала, не беременна ли, но месячные наступили вовремя, и надежда на скорое материнство вновь растаяла.

Приближался конец вояжа. Татьяна ждала его с нетерпением, мечтая вернуться к Владимиру, и даже по-тихоньку воспряла духом, надеясь, что совсем скоро будет рядом с ним и сможет наконец посмотреть в его любящие глаза.

Но в предпоследний день перед намеченным отъездом ее ждал серьезный удар.

Они заканчивали выставку в Руане, после которой должен был состояться аукцион и долгожданный отъезд домой. Последние посетители уже покидали зал, когда в него вошел импозантный господин средних лет в строгом дорогом костюме цвета голубиного крыла.

Татьяна с опаской посмотрела на него, не зная, чего ожидать. Здесь, на севере Франции, мужчины были куда напористее, чем в Скандинавии. Они пылко говорили комплименты, присылали цветы, ожидали у входа. В одну дождливую ночь, невзирая на ненастье, кто-то из особо страстных поклонников даже спел ей серенаду под окном отеля. Если бы не Юрий Георгиевич, с холодно-учтивым видом отваживающий поклонников, ей пришлось бы туго.

Но этот господин сразу вызвал неосознанную тревогу, несмотря на то, что недалеко в зале находился Юрий Георгиевич. По тому, с какой обходительностью профессор общался с гостем, она поняла, что к ним пожаловала большая шишка.

Поискав ее глазами, их предводитель незаметно ей кивнул, чтобы подготовилась, и подвел незнакомца. Радушно представил:

– Танюша, дорогая, познакомься – это мсье Дюваль, известный европейский промышленник, покровитель искусств, наш главный спонсор. Это его мы должны благодарить за прекрасную организацию нашего турне.

Мужчина низко склонился к руке девушки, а мэтр замаячил ей своими критическими бровями – пообходительнее, пообходительнее!

Татьяна мило улыбнулась гостю, но изменить настороженное выражение глаз не смогла. Уж слишком пристально он на нее смотрел. Толерантно произнесла:

– Мы искренне благодарны вам за всё, что вы для нас сделали. Без вашей помощи мы никогда бы не смогли добиться такого успеха!

Юрий Георгиевич, знавший французский несколько хуже английского, медленно перевел. Мсье снисходительно улыбнулся в ответ, блеснув умными черными глазами, и что-то неспешно произнес, давая переводчику осмыслить услышанное, а сам вновь изучающим взглядом остановился на художнице, заставив ее сконфуженно покраснеть. Ей даже захотелось одернуть довольно короткое платье, открывающее колени.

Профессор, сосредоточенно нахмурившись, выслушал краткие фразы гостя, но передал сначала свое отношение к ученикам, а уж потом слова посетителя:

– Господи! Ну почему вы не учите языки? Ты-то хоть по-английски понимаешь, хотя и на уровне собаки – та тоже всё понимает, но не говорит. Правда, ты еще читать можешь, чего собакам не дано. А уж эти охламоны, – он кивнул в сторону о чем-то оживленно болтающей троицы, – вообще нули в познании иноземных языков, причем совершенно круглые! – Заметив скептический взгляд мсье Дюваля, устремленного на него, скороговоркой сообщил: – В общем, он сказал, что это ненужный комплимент, что это целиком наша заслуга, поскольку картины у нас замечательные, а ты со своей неземной красотой очаруешь любого мужчину от семнадцати до семидесяти.

Мсье Дюваль выслушал эту тираду, недоуменно приподняв ровную бровь. Потом что-то нараспев добавил. Мэтр слегка перекосился, но тем не менее жизнерадостно перевел:

– Нас приглашают отдохнуть после тяжелого вояжа в настоящем нормандском замке. Рассмотреть, так сказать, достопримечательности изнутри.

Татьяна испугалась и дрожащим голоском отказалась:

– Нет, Юрий Георгиевич, вы же знаете, что мне домой нужно! Меня муж ждет!

Тот неодобрительно на нее посмотрел. Гость тоже. Повернулся к мэтру и уточнил:

– Non?

Тот расплылся в извиняющейся улыбке и горячо запротестовал:

– Oui, oui, nous acceptons votre invitation avec plaisir! C’est le grand honneur pour nous![1]

Француз с почти сочувствующей улыбкой посмотрел на остолбеневшую от такой бесцеремонности девушку, крепко пожал руку Юрию Георгиевичу, склонился перед Татьяной в низком поклоне и ушел, чопорно кивнув по дороге молодым художникам, наблюдавшим за ним с откровенным интересом. Не успел гость скрыться из глаз, как они подлетели к профессору и, перебивая друг друга, потребовали разъяснить, что тут произошло.

Юрий Георгиевич сурово отчитал донельзя расстроенную ученицу:

– Татьяна! Никогда нельзя говорить «нет» на подобные приглашения! А то больше никогда не увидим туров с выставками как своих ушей! Итак, все без исключения, – он подчеркнул это, строго поглядев на понурившуюся девицу, – едем после аукциона в поместье господина Дюваля. И без отговорок!

Парни удивленно пожали плечами, радостно переглядываясь.

– Да кто против-то? Мы лично очень рады! Оторвемся по полной программе!

Татьяна не посмела больше возражать.

Через пару она дней лежала, не раздеваясь, на огромной кровати с малиновым бархатным балдахином в роскошно обставленной спальне и равнодушно поглядывала по сторонам. Вокруг господствовала средневековая роскошь: тяжелый старинный бархат, обильная позолоченная лепнина. Комната была отделана в малиново-бордовых тонах с золотом.

Тяжеловесно, на прихотливый взгляд художницы. Впрочем, в декоре были сильны и элементы рококо с вкраплениями декаданса. Несмотря на некоторую эклектику, подобрано всё было профессионально и с большим вкусом. Кто этим занимался? Профессиональный дизайнер или несколько поколений владельцев этого замка?

От неприятной обстановки мысли скакнули к более тревожным проблемам, и ей захотелось по-настоящему зарыдать в полный голос.

Вчера, перед отъездом сюда, она снова позвонила в контору, отчаявшись дозвониться до Владимира. Трубку взяла его секретарша Фаина Генриховна, и гаркнула в трубку, как старый капрал:

– ООО «Охлопково»!

Она оглушено пробормотала:

– Это Татьяна. – Замялась, но заставила себя добавить: – Жена Владимира Матвеевича. У него всё в порядке?

Ей показалось, что секретарша удивленно хрюкнула. Но, возможно, это просто были помехи на линии. В ответ услышала горячие заверения, что всё просто прекрасно. Она не поверила своим ушам. Вот как? Без нее у него всё прекрасно? Настроение упало ниже критической отметки, и она боязливо попросила:

– Вы не могли бы передать Владимиру, что мне придется задержаться в Нормандии еще на неделю, и я вернусь седьмого, ну, может быть, восьмого ноября?

Фаина Генриховна по-солдатски отчеканила, отчего в трубке завихрилось гулкое эхо:

– Непременно передам!

Татьяна робко поблагодарила за помощь и повесила трубку, надеясь, что любимый не будет сильно сердится на нее за продление разлуки. Ведь она ничего не могла сделать. Обстоятельства сильнее.

Вечером они, сидя без хозяина за огромным столом в так называемой малой столовой площадью метров в сто пятьдесят, в ожидании ужина поглощали уйму разнообразных закусок и весело обменивались впечатлениями. Здесь понравилось всем, кроме Татьяны. Но на ее капризы внимания никто не обратил. Ну, какая беда – приедет к своему дорогому муженьку на недельку попозже? Радость будет больше, только и всего!

Мсье Дюваль прибыл на следующий день, и всем сразу стало ясно, что вся остальная компания приглашена сюда с одной целью: – чтобы хозяин мог беспрепятственно поухаживать за приглянувшейся ему девушкой.

Юрий Георгиевич, пытаясь и волка накормить, и козу сохранить, откровенно предупредил Татьяну, чтобы она была поосторожнее.

– Эти французы умеют ухаживать за дамами. Не успеешь и глазом моргнуть, как уже случилось то, чего случиться бы не должно. Так что будь поосторожнее, милая, и особенно на его пути не встречайся. Но постарайся и не отталкивать. Помни, мы все от него здорово зависим. И не только мы, но и наш институт. У меня есть кой-какие замыслы, и без его поддержки их не осуществить.

Чтобы не связываться с разного рода толмачами, мсье Дюваль привез с собой небольшую забавную машинку, которая называлась электронным переводчиком, и тут же ей воспользовался. После совместного завтрака их шумная группа начала рассматривать картины старых мастеров в длинной узкой галерее.

Хозяин, перехватив гостью по дороге, пригласил ее посидеть рядом с ним в удобном кресле, откуда была видна вся их разношерстная кампания. Наклонился и сказал что-то в маленькое отверстие плоского приборчика, лежавшего перед ним на низком журнальном столике палисандрового дерева. На экране высветился текст на русском языке:

– Разрешите пригласить Вас сегодня в Руанский собор. Вы ведь, насколько я знаю, там еще не были? – он вопросительно посмотрел на собеседницу, ожидая ответа.

Она заинтриговано сказала в эту же дырочку:

– Нет, не была. С удовольствием съезжу. А кто поедет еще? – и посмотрела на дисплей. Там появилась надпись уже на французском.

Он прочел ее и обвел небрежным взглядом присутствующих.

– О, наверное, все! Экскурсия весьма интересна и познавательна. Собор построен в тринадцатом – четырнадцатом веках. Оденьтесь только потеплее. Прохладно. Хотя в Руане будет гораздо теплее.

Татьяна побрела к себе, стараясь не пугаться его опасно вспыхивающих глаз, ведь она поедет с ним не одна. Горестно вздохнула, вспомня строжайший наказ Юрия Георгиевича угождать хозяину во всем. До разумных пределов, естественно.

Надела плотные черные джинсы, тонкий пушистый свитер из серебристого мохера, купленный в Финляндии. Накинула куртку с капюшоном и обула теплые зимние сапожки. Что ж, теперь она готова к любым природным катаклизмам. Спустилась вниз, оглядываясь по сторонам в поисках остальных. Мсье Дюваль уже ждал ее внизу, одетый почти так же, как она.

Увидев ее, довольно улыбнулся, быстрым шагом прошел навстречу, подхватил под руку и повлек к выходу. Татьяна испуганно воскликнула:

– А где все?

Он замахал рукой куда-то вдаль, и она решила, что спутники уже в машине и ждут ее.

Мсье Дюваль подвел ее к длинному лимузину с затененными стеклами. Водитель, несмотря на сильный ветер стоявший навытяжку рядом с машиной, тут же распахнул дверцу. Дюваль галантно подсадил Татьяну и она оказалась внутри. Он моментально забрался следом, сел напротив, водитель захлопнул дверцу, и машина резво рванулась с места.

Это было проделано с такой сноровкой, что она обнаружила, что они в салоне вдвоем, только после того, как автомобиль набрал приличную скорость. Оглядевшись, не поверила своим глазам.

– Где все? – голос сорвался на неприличный визг.

Мсье Дюваль пожал плечами, нажал на какую-то кнопку, и между ними и водителем поднялась темная стена. Вытащил из кармана переводчик. Она повторила вопрос, старательно контролируя дыхание. Он пожал плечами.

– Никто не поехал.

Она некрасиво выпучила глаза.

– Как не поехал? Скажите лучше, что больше никого не звали!

Он послушно повторил, как маленький мальчик за воспитательницей:

– Никого больше и не звал! – и откровенно добавил, посматривая на нее мерцающими в полумраке черными глазами: – А как еще я могу поухаживать за прелестной дамой, если ее постоянно окружает толпа? Приходится прибегать к маленьким хитростям.

Он бережно заправил выбившийся из ее прически сверкающий локон. Она возмущенно отстранилась.

– Я замужем!

Он тягуче усмехнулся.

– Это поправимо. Самое ценное в замужестве – оно не навек.

Она схватилась за соломинку.

– А где ваша жена?

Он наклонился ниже и почти коснулся губами ее ушка.

– Я не женат. Уже давно. Но вы вполне можете стать моей женой. Если захотите, конечно. Я никогда еще не встречал такой потрясающей смеси красоты и застенчивости. Это пикантно и очень необычно. Вы вообще не походите на знакомых мне женщин. С вами я чувствую себя, – он помолчал, подыскивая подходящее слово, – живее. Энергичнее. Вас хочется беречь и лелеять, чем я уже давно перестал заниматься. Вы настолько женственны, что рядом с вами любой, самый заурядный мужчина чувствует себя античным героем.

Татьяна решила не спорить зря и застыла в гордом молчании, игнорируя его предложение выпить. Он не настаивал, налил себе в прозрачный бокал темно-малинового густого вина и всю дорогу посматривал на нее с ласковой усмешкой.

Несмотря на ее негодование, в Руане оказалось очень занимательно. Она отвлеклась от всего, что мучило ее душу, рассматривая потрясающий Руанский собор. Даже не верилось, что это кружевное чудо – творение человеческих рук. Собор был интересен и сам по себе, и своей историей. Одно то, что его рисовали великие художники – Клод Моне, импрессионисты, сюрреалисты, – вызывало в ее душе искреннее к нему почтение.

Когда к ним подошел немолодой экскурсовод, говорящий на приличном русском языке, она с невольным уважением и благодарностью посмотрела на своего спутника. Он довольно улыбнулся, подхватил ее руку и интимно поцеловал ладонь. Она с негодованием посмотрела на его уверенное лицо, но возмутиться не посмела.

Экскурсовод оказался настоящим профессионалом и рассказал столько интересного, что у нее от переизбытка информации голова пошла кругом.

После экскурсии Татьяна расспросила его и выяснила, что он сын российских эмигрантов. Ей хотелось еще повыспросить его о родителях и жизни, но мсье Дюваль решительно взял ее под руку и, попрощавшись с экскурсоводом, усадил в машину. Предложил заехать в ресторан, но она решительно отказалась, обидчиво сверкая глазами. Понимая, что давить не следует, он услужливо довез ее до замка, простился и уехал по своим делам.

Вечером Татьяна и не пыталась позвонить домой. В ее апартаментах телефона не было, а тревожить хозяина даже малейшими просьбами совершенно не хотелось. Одна мысль о том, чтобы встретиться с ним снова, вызывала тихую панику. Можно было, конечно, спросить у дворецкого, дежурившего внизу, где здесь телефон, но она была уверена, что все ее просьбы будут тотчас переданы по назначению, а именно доложены мсье Дювалю, и тот непременно воспользуется полученным предлогом для новой встречи.

Неделя в замке выдалась самой напряженной за последнее время. Во-первых, она всей душой стремилась домой, к Владимиру, во-вторых, француз с неистощимой изобретательностью постоянно устраивал свидания наедине. То в бассейне, куда она пришла, условившись встретиться здесь со всей группой, но оказавшись почему-то в гордом одиночестве, и была вынуждена проплавать почти час под горячими взглядами хозяина. То, пойдя в оранжерею вместе с Юрием Георгиевичем и Верой Ивановной, неожиданно, сама не понимая как, оказывалась в паре с владельцем поместья. Всё это происходило так стремительно, что она не успевала принимать превентивные меры, чтобы избежать уединения с хозяином, и была вынуждена принимать это, как неизменяемую данность.

Справедливости ради она признавала, что во время их свиданий он вел себя безупречно, как истый кавалер, и она чувствовала себя с ним в относительной безопасности. В относительной, – потому что несколько раз перехватывала его откровенно мужские взгляды, тут же скрываемые под маской светской любезности.

В ее комнате каждый день появлялись свежие розы самых изысканных сортов и оттенков. Еду им подавали, как персонам королевской крови, причем вся их группа откровенно признавала, что, если б не Татьяна, то им такого великолепия в жизни б не видать. Да и приглашения сюда им никогда не дождаться, будь они хоть всемирными знаменитостями.

В последний день перед отъездом мсье Дюваль перехватил Татьяну в коридоре, когда она спускалась в столовую на ужин, и увлек за собой в незнакомое ей крыло замка. Она шла крайне неохотно, лихорадочно соображая, как бы увернуться от ненужного ей разговора, но в голову, как на грех, ничего не приходило. Стараясь найти правдоподобную отговорку, оторвалась от созерцания мраморного пола и посмотрела по сторонам.

Огромное гулкое помещение впечатляло. На стенах висели мечи и щиты с геральдическими знаками. Вдоль стены с прорезанными в ней узкими готическими окнами стояли старинные, сверкающие от многовековой полировки рыцарские доспехи. От свирепых ударов ветра по вековым стенам в комнате гулял ледяной сквозняк и стекла вторили низким дребезжанием. Она поежилась, жалея, что не оделась более основательно, в коротком платье было холодновато. Но ведь он не предупредил ее, куда поведет.

Мсье Дюваль, вытащив свой переводчик, извинился:

– Здесь не особо уютно, но там, куда я вас приглашаю, ветра нет.

Он завел ее в длинный, теряющийся в полумраке зал. Присмотревшись, она увидела в противоположном от входа углу небольшой столик, накрытый на двоих. Ниша, где располагался столик, защищала от сквозняка, но создавала впечатление ненужного интима. Здесь было тепло и тихо, лишь слышался неясный, гуляющий по залу гул. Татьяна подумала, что именно такие звуки должны издавать бродившие по замку привидения.

Она в смятении пошарила взглядом по сторонам. В зале из людей никого больше не было. Впрочем, кровати или другого ложа – тоже.

Он неодобрительно проследил за ее паническим взглядом. С тихим сарказмом выговорил в электронный переводчик:

– Таня, не стоит считать меня аморальным монстром. Ничего против вашей воли не произойдет. Не отрицаю, вы мне чрезвычайно нравитесь. Но это вовсе не значит, что я начну принуждать вас к тому, чего вы не хотите. Будьте же благоразумны и просто наслаждайтесь жизнью. Вы молоды, красивы, сексуальны, безумно нравитесь мужчинам, чего же еще желать?

Она зарумянилась от стыда за собственную подозрительность. Кавалер усадил ее на небольшой удобный стул с гнутыми ножками, обтянутый шелковистым малиновым штофом, задержав на ее талии свою руку несколько дольше, чем было необходимо. Заменяя собой официанта, налил в высокий бокал золотистого вина из простой, строгой формы бутылки. Она несмело пригубила его, памятуя о своем фиаско на курорте.

Мсье Дюваль положил ей руку на ладонь и в немой просьбе сжал ее тонкие пальчики.

– Моя дорогая, я еще никогда не был так растерян, как сейчас. Нужно бы поухаживать за вами как следует, чтобы вы поняли, что мы вполне подходим друг другу, но к сожалению, нет времени. Время особенно драгоценно, когда его нет. – Он наклонил к ней благородную голову. – Если я попрошу вас остаться, чтобы получше узнать друг друга, вы останетесь?

Чтобы спутник не обольщался, Татьяна строптиво покрутила головой. Он заворожено наблюдал за игрой света в ее потрясающих волосах. Обречено вздохнул.

– Я так и знал. – Вынул из кармана кольцо с крупным красивым камнем, на гранях которого тотчас заиграл голубоватый огонь. – Я прошу вас стать моей женой! – голос был молящим и проникновенным, как будто от этого зависела его жизнь, слова чужого языка звучали так мелодично, задевая самые чувствительные струны души.

Татьяна провела ладонью по холодному лбу, чтобы рассеять чувственный дурман. Резко запротестовала:

– Но так нельзя! Я замужем, и люблю своего мужа!

Он царственным взмахом руки устранил несуществующую помеху.

– Ваш брак юридически не оформлен, это я выяснил точно. В глазах закона вы свободны.

Подняв на него утомленный взгляд, она твердо уверила:

– Мой ответ – нет! Я люблю Владимира и останусь с ним.

Мсье Дюваль укоризненно покачал головой, глядя на нее, как на капризного ребенка, который сам не знает, чего хочет.

– Любовь! Такое ненадежное чувство! Как же вы неблагоразумны и упрямы! Подумайте – я сделаю вас знаменитой на весь мир! Во всех известных галереях и художественных салонах цивилизованного мира будут говорить о ваших картинах! Вы будете настолько богаты, что сможете купить дюжину таких замков! И у вас будет любящий и преданный вам муж. И, смею вас уверить, в постели со мной вы забудете о ласках другого мужчины. Это я вам гарантирую. Соглашайтесь!

Он говорил как настоящий змей-искуситель. Чувственный глубокий голос заставлял забыть все смешные старые привязанности и безоговорочно отдаться новому влечению. Не отрывая гипнотического темного взгляда от ее лица, взял за правую руку и надел на безымянный палец мерцающий таинственной синевой перстень.

– Это кольцо с большой историей. Его носили и изящные французские аристократки, и чопорные английские леди. – Сжал ее ладонь и поднес к губам, целуя окольцованный палец. – Посмотрите, оно вам впору! Это судьба! Теперь оно будет вашим, как и всё вокруг. – Он широко повел рукой, указывая на еще зеленую долину, виднеющуюся через высокие узкие окна.

Встал, мягко поднял ее, завороженную пьянящей атмосферой изысканного интима, прижал к себе и стал целовать с незаурядным мастерством и истинным пылом. Татьяна, чувствуя головокружение и нарастающее возбуждение, оттолкнула его, но не сразу. Пристыжено потупив глаза, прошептала:

– Извините меня, пожалуйста! – ей было ужасно неловко и стыдно за свое нелогичное поведение. – Но я в самом деле люблю другого.

Сняла кольцо, положила на край стола и повернулась, чтобы сбежать, но он остановил ее, ухватив за руку.

– Я знал, что еще слишком рано! Но всё же я не теряю надежды. Русские мужчины хороши, я не спорю, но они слишком грубы, эгоистичны, и никогда не поймут, как нужно обращаться с такой редкостной драгоценностью, как вы. Поэтому я буду ждать. Если вы поймете, что готовы принять мое предложение, просто позвоните мне, хорошо?! Я дам вам свою визитную карточку, которая есть только у моих родных и близких друзей. Там будут все мои телефоны. Звоните, я буду ждать столько, сколько потребуется.

Она кивнула, стараясь сдержать набежавшие на глаза слезы и, повернувшись так, что пышная юбка жгутом обвилась вокруг ног, выскочила из зала.

На следующий день ранним утром собравшаяся внизу группа дружно прощалась с гостеприимным хозяином, получая от него на память небольшие, но приятные сувениры.

Татьяна стояла в самом конце и ждала своей очереди с робкой надеждой, что не получит ничего экстравагантного. Когда мсье Дюваль подошел к ней, с сожалением посмотрела на его удрученное лицо, хотя и хорошо прикрытое любезной улыбкой.

Он задержал в своей ладони протянутую ею на прощанье руку.

– А вам, красавица, я хочу подарить автомобиль. Надеюсь, вам будет в нем удобно.

Она хотела отказаться от такого дорогого подарка, но он примирительно сжал ей руку.

– Не волнуйтесь, для меня это вовсе не разорение, тем более, что я держатель большого пакета акций этого концерна. Доставьте мне такое ничтожное удовольствие, примите хотя бы эту удобную и безопасную машину. Мне будет легче, зная, что вам хорошо.

Все негромко зашушукались, когда он ласково обнял ее за плечи и повел в сторону гаража. Перед ней стояла роскошная, фантастически красивая машина глубокого аквамаринового цвета с перламутровым оттенком.

– В тон твоим глазам, – шепнул ей на ушко по-русски, и она с удивлением взглянула на него. Продолжил уже по-французски: – Машину погонит мой личный водитель, очень опытный путешественник. Поможет добраться до России. Документы на Пежо оформлены на твое имя.

Она стыдливо, стараясь не смотреть ему в глаза, поблагодарила за подарок, чувствуя, что отказываться бесполезно, к тому же отказ вконец обидит влюбленного в нее мужчину. Чувствуя себя очень неловко под его сожалеющим взглядом, позволила переложить свои вещи из машины Юрия Георгиевича в Пежо. Наконец все было готово, отъезжающие расселись по своим местам, и хозяин отошел с дороги, открывая проезд. Татьяна с чувством нескрываемого облегчения села в свою новую машину, где за рулем уже сидел знакомый ей шофер, и пристегнула ремень безопасности. На мгновенье ей показалось, что мсье Дюваль не сдержится, наклонится и станет целовать ее при всех, но он только отошел от нее подальше и убрал руки за спину, избегая соблазна.

Автомобили во главе с Пежо цугом выехали на мощеную мостовую. Следом за ними вышел хозяин. У выезда с подвесного моста Татьяна оглянулась, и у нее болезненно сжалось сердце.

Владелец поместья стоял, сложа руки на груди, пристально смотрел ей вслед и холодный пронзительный ветер трепал его седеющие волосы.

Глава восьмая

Татьяна остановила машину перед коттеджем и уронила голову на дрожащие от напряжения руки, безвольно лежащие на руле. Как же она устала! Последние двое суток спать приходилось урывками. До российской границы их небольшая кавалькада доехала быстро, практически нигде не останавливаясь. Водитель мсье Дюваля, Арман, оказался настоящим кладом. Он знал Европу лучше, чем она свою кухню. Возглавляемые столь опытным гидом, они проскочили от Нормандии до Бреста за каких-то пятнадцать часов. Там Арман распрощался с ними и уехал обратно поездом, взяв спальное место, чтобы, как он выразился, отлежаться.

А вот им по Белоруссии и по России-матушке пришлось помучиться. Сначала в огромной очереди на таможне, потом по обледеневшим российским дорогам. А ведь водителей стало всего пятеро на три машины, и то включая Татьяну, из которой шофер был весьма условный. Поэтому обратно ехали гораздо медленнее, чем вперед, часто отдыхали и ночевали в мотелях и гостиницах, встречающихся на пути, оставляя машины на надежных автостоянках. До дому смогли добраться лишь на пятые сутки после отъезда из Руана, двенадцатого ноября.

Все были измучены тяжелой дорогой, но полны самых радужных воспоминаний и с удовольствием предвкушали восторг и удивление родных и знакомых, когда они поведают о том, где побывали.

Обеспокоена была лишь Татьяна. Она несколько раз пыталась позвонить с дороги и домой, и в контору, но теперь приключилась новая беда – к телефону никто не подходил, будто в Охлопкове все вымерли. Длинные настойчивые гудки вспарывали тишину телефонных проводов, но их никто не слышал.

Неужели дома что-то случилось, а ей просто не могут об этом сообщить? Воображение рисовало ужасные картины, которые она с трудом изгоняла из возбужденного сознания. Она измучилась от неопределенности, еще больше похудела и осунулась.

Въехав в город, попросила Сергея, сидевшего за рулем ее машины, помигать остальным фарами, чтобы остановились. Все вышли из машин, окружив Пежо. Не выходя из машины, она вежливо попрощалась с коллегами, заявив, что едет домой, в Охлопково, к заждавшемуся ее мужу.

Сергей, посмотрев на ее бледное лицо, хмуро возразил:

– Ты что, с ума сошла? Скоро ночь, устали все дико. Поехали давай с нами, ничего с твоим милым за одну ночь не случится. Жил же он без тебя больше месяца, еще чуть-чуть потерпит. Поворкуете завтра, только и всего. Не дури, посмотри, что на улице творится!

Обеспокоенный ее упрямством Юрий Георгиевич властно поддержал ученика:

– Таня, я настоятельно советую как следует отдохнуть в городской квартире, прежде чем пускаться в путь по ненадежным обледеневшим дорогам. Не стоит так рисковать! Завтра мы с Верой с удовольствием поможем довести автомобиль до места назначения, но сегодня, боюсь, никто из нас этого сделать не в состоянии.

Подошедшие парни тоже наперебой предлагали свои услуги по доставке ее и машины до места назначения, но также на следующий день, когда отдохнут и выспятся. Все были единодушны: гнать машину ночью по обледеневшей дороге слишком опасно.

Татьяна это прекрасно понимала, но на сердце было так тяжело, что все разумные советы пропали втуне. Уж лучше потихоньку ехать навстречу судьбе, чем слоняться из угла в угол по пустым комнатам.

И она не удержалась. Ее так тянуло почувствовать рядом сильное тело Владимира и разогнать тяжелые опасения, что, презрев предостережения и дружеские советы, она быстро попрощалась и отправилась в Охлопково сразу, не отдохнув ни минуты. Крайне недовольный ее неблагоразумием профессор едва успел взять с нее слово, что она позвонит немедля, как приедет, и долго озабоченно смотрел вслед удаляющейся машине.

Пересевший к нему в салон Сергей долго недоумевал:

– Вот ведь что любовь с нормальными людьми делает! И удовольствия от классного путешествия не получила, всё куксилась невесть из-за чего, а сейчас вообще отправилась чуть живая к черту на кулички! Нет уж, мне такой любви не надо, не хочу голову терять.

Юрий Георгиевич переглянулись с Верой Ивановной и понятливо улыбнулись друг другу, но промолчали, считая бесполезным что-либо объяснять. К тому же Серегины недовольные речи имели чисто риторическое назначение и в комментариях не нуждались.

И вот в темноте, по тяжелой дороге, почти пять часов без перерыва Татьяна гнала машину. Последние два часа были особенно тяжелыми. Пошел снег с дождем, и, как это часто бывает в ноябре, видимость упала до нуля. К тому же на шоссе почти не горели фонари, а встречные машины ослепляли своими фарами. Под колесами машины постоянно проворачивались залысины льда.

Машина, хотя и обутая в шипованную резину, елозила и вихляла по скользкому асфальту, то и дело норовя то выехать боком на полосу встречного движения, то завалиться в кювет. От напряжения начала болеть голова, и Татьяна была вынуждена остановиться на обочине, чтобы принять таблетку аспирина.

С трудом заставляя себя не спешить и не волноваться, ехала медленно и осторожно. Что за радость, если вместо долгожданного воссоединения с любимым она попадет в аварию? Стрелка спидометра застряла на отметке шестьдесят, хотя нога так и норовила вдавить педаль газа по самую макушку.

В двенадцатом часу ночи наконец увидела долгожданные огоньки Охлопково. Проезжая по селу, чувствовала, как судорога болью стягивает напряженные руки и ноги, и чуть не расплакалась от нахлынувшего облегчения при виде светящихся окон родного дома. Владимир дома, и, конечно, ждет ее. Сейчас она увидит его глаза, и всё будет хорошо…

Бросила машину в начале дорожки, боясь наехать в темноте на какой-нибудь не видимый в темноте предмет, и на затекших негнущихся ногах, шаркая, как старушка, подошла к крыльцу. Никогда она еще не чувствовала такой вселенской усталости. Но всё это ничто в сравнении со счастьем оказаться в объятиях любимого мужчины.

Толкнула дверь, та оказалось незапертой. Невесело усмехнулась и покачала головой. Да, хорошо, что это не город, там бы такая беспечность даром не прошла. Не допуская и мысли о том, что в доме может быть запоздалый гость или гостья, осторожно, поскрипывая зубами от острых электрических разрядов в напряженных икрах, стянула сапоги, аккуратно поставила на подставку. Повесив куртку на свое место, вошла в коттедж, чувствуя, как растворяется горечь последнего месяца и сердце начинает биться с облегчением и радостью.

Свет горел только в кабинете. Она заглянула внутрь, мечтательно улыбаясь в предвкушении счастливой встречи. Владимир сидел за письменным столом, внимательно просматривал какие-то бумаги и не замечал, что делается вокруг. Увидев такое родное, немного похудевшее, лицо, она не выдержала и с тихим вскриком «Володя!» кинулась ему на грудь, ожидая поцелуя и ласковых слов.

Он вскочил и твердой рукой оттолкнул ее от себя.

– Ну, надо же, явилась, не запылилась! – холодный язвительный тон подействовал на нее, как ушат холодной воды.

– Что, что такое? – она резко вскинула изумленное лицо и столкнулась с презрительным взглядом серых глаз.

Их цвет с каждой секундой всё больше приобретал безжалостный стальной оттенок. На лбу прорезались две глубоких вертикальных морщины, у губ залегли побелевшие складки. Она пораженно отшатнулась, не узнавая ставшим чужим лицо, не в состоянии так резко перейти от размягчено-счастливого, расслабленного состояния к осознанию несправедливых попреков.

Он с напряжением смотрел на нее, но не замечал ни ее бледности, ни темных теней под глазами. Видел лишь сияющие счастливым блеском глаза. Это разозлило его больше всего. Он тут умирал от неизвестности, чего только не воображал, а она сияет, как начищенный самовар!

– Что, решила, что достаточно нашаталась неизвестно где, шалава? Можно опять прыгнуть в постель к влюбленному дураку?

Татьяна слабо запротестовала, не понимая, в чем он ее обвиняет.

– Почему ты так со мной говоришь? Что случилось?

С негодованием раздувая ноздри, как разгоряченный жеребец, Владимир посмотрел на нее и заложил руки за спину, боясь не справиться с собой и ударить.

– Что, за полтора месяца минутки не смогла выкроить, чтобы сообщить, что с тобой? Я не дождался от тебя ни одного звонка! Испугался, жива ли ты вообще. Несколько раз звонил в Союз художников, узнавал, где ваша группа. Под конец секретарша мне прямо сказала, что, если ты не звонишь, значит, не хочешь! Что, так увлеклась успехом и поклонниками, что и вспомнить обо мне не сочла нужным?

Заикаясь от волнения и чувствуя, что после тяжелой дороги совершенно не в состоянии что-то ему доказывать, Татьяна тихо объяснила:

– Я звонила тебе каждый день! – но, вспомнив о пропущенных по разным причинам вечерах, виновато уточнила: – Почти…

Он рассмеялся с ядовитым сарказмом, высокомерно вскинув голову.

– Что это означает – почти! Никогда? Я сидел здесь каждый вечер, ожидая твоего звонка! Ни одного не пропустил! Но ты мне не звонила!

Она ошеломленно оправдывалась, прекрасно понимая, как неубедительно звучит ее тоненький срывающийся голосок.

– Но я звонила! У тебя всё время было или занято, или стояла мертвая тишина! Может быть, телефон неисправен? Или поломка на линии?

Владимир заскрежетал зубами от приступа черной неуправляемой злобы.

– Не выдумывай нелепые оправдания! Телефон в порядке! Я постоянно звоню отсюда! И, даже если ты не могла дозвониться сюда, чему, заметь, я не верю, ты вполне могла бы позвонить в контору, или дать телеграмму!

Она обрадовано подтвердила, довольная, что мыслят они одинаково. Робко протянув к нему руку, подтвердила:

– Я так и сделала! Дважды звонила тебе на работу. Но тебя не было! Оба раза отвечали женщины. Не знаю, с кем я говорила в первый раз, она не представилась. На линии были помехи, голос сильно исказился, и я не смогла узнать, кто это. Я попросила передать тебе, что не могу дозвониться и чтобы ты проверил домашний телефон! И телеграмму посылала с тем же сообщением. А тридцатого я говорила с Фаиной Генриховной, она пообещала передать тебе, что я задержусь.

Она с надеждой посмотрела на него измученными глазами, надеясь, что все недоразумения сейчас закончатся, он крепко обнимет ее, и она сможет, наконец, отдохнуть, прижавшись к его груди.

Он взревел, ничего не видя от захлестнувшей его горечи и досады:

– Ты хоть Фаину Генриховну в свои фантазии не приплетай! Она исполнительный и добросовестный работник! Если бы ты с ней говорила, она бы сей секунд мне это передала!

Татьяна задохнулась от слабости и нахлынувшего ощущения беды. Что делать? Ссылаться на Юрия Георгиевича, знавшего, что она каждый вечер пытается дозвониться домой? Или на сестру, которой не раз жаловалась, что не может поговорить с Владимиром? Но ведь он не поверит, скажет, что сговорились.

Она устало посмотрела на его раздраженное лицо. Оно показалось ей чужим и неприятным. Такого Владимира она не знала. Никогда не видела его таким злым и беспощадным. Стало страшно, но она постаралась отодвинуть это омерзительное чувство подальше, и примирительно предложила, надеясь, что утро вечера мудренее:

– Давай прекратим этот спор, я так устала, что у меня просто сил нет тебя разубеждать. Да и почему я должна это делать, если ни в чем не виновата? Думаю, это недоразумение скоро выяснится.

Он схватил ее за плечи стальными пальцами, впиваясь в мягкое тело всё сильнее, не думая о том, что ей больно, и стал безжалостно трясти.

– Недоразумение? Для тебя это маленький пустячок, не стоящий внимания? Так вот ты какая – дешевая пустышка! Я-то думал, что ты настоящий человек, а ты целлулоидная кукла!

Тяжело перевел дух, опустил руки и неприязненно скомандовал, глядя вдаль пустым взглядом:

– Вот что! Сегодня можешь переночевать здесь, а завтра чтобы ноги твоей в моем доме больше не было! – И, не обращая внимания на протянутую к нему в немой мольбе руку, выскочил из комнаты.

Татьяна вздрогнула. Эти слова она уже слышала от Анатолия. Вот и снова повторяется та же история. Неужели это ее удел – быть отверженной?

Глухо хлопнула входная дверь. Куда это он на ночь глядя? Вспомнив, что Юрий Георгиевич просил ее позвонить, побрела к телефону. Подняла трубку и послышался обычный приветливый гудок. Телефон работает нормально? Но почему она не могла дозвониться сюда столько времени?

Трубку профессор поднял не сразу, но спросил довольно бодрым голосом:

– Это ты, Танечка? Мы за тебя волновались. Хорошо, что ты позвонила, сейчас хоть заснем нормально. Но что у тебя голос такой мрачный? Что-то случилось?

Она вдаваться в подробности не стала, сказала только, что доехала хорошо, просто устала, и, не в состоянии выслушивать расспросы, положила трубку. Ощущая себя грязной и оплеванной, кое-как вымылась под душем, натянула на себя спальную рубашку и упала в кровать, отупев от усталости и душевной боли.

Проснулась утром от резких злых уколов в сердце и неприятной тяжести внизу живота. Что это – последствия вчерашнего стресса или просто усталость после последних сумасшедших дней? Стараясь не обращать внимания на боль, оделась и вышла на кухню. Там, мрачно глядя в тарелку, сидел ощетиненный Владимир.

Она молча присела рядом и робко попросила, боясь к нему прикоснуться: от него явственно веяло диким напряжением и злобой.

– Владимир, поверь мне, я действительно постоянно пыталась до тебя дозвониться и очень беспокоилась.

Он вскочил, опрокинув кружку с молоком, которое разлилось по столу длинной белой полосой. Татьяна испуганно вздрогнула, глядя на его разъяренное лицо, не зная, как его остановить. Может быть лучше дать ему выговориться, а потом спокойно поговорить?

Напоминая разъяренную ядовитую змею, он прошипел:

– Беспокоилась она! Как это мило! И когда ты изволила беспокоиться? Между вернисажами и походами по ресторанам с богатыми поклонниками? А ты знаешь, что это такое – не спать по ночам от беспокойства, не понимая, что происходит? Когда в голове одна только мысль: с глаз долой – из сердца вон?

Она потянулась к нему, чтобы сказать, что с ней было то же самое, но он злобно добавил, неприятно оскалившись и с ненавистью глядя на женщину, которой совсем недавно клялся в вечной любви:

– Конечно, тебе-то было весело, небось ни одной ночи одна не провела!

Она побледнела и провела чуть дрожащей рукой по лбу, как будто пыталась смахнуть незаслуженные оскорбления. Посмотрела назад, на распахнутые двери комнаты. Может быть, уйти туда и дать ему остыть? Пусть успокоится и придет в себя. Ведь не может же быть, чтобы всё так глупо кончилось?

Владимир продолжал, глядя на нее неистовыми глазами и пытаясь освободиться от раздирающей изнутри ярости:

– А я все это время метался от стенки к стенке, даже работать не мог! На всех рычал, как лютый зверь! Самому тошно! – Он осклабился, сложив затвердевшие губы в жуткое подобие улыбки. – Но теперь всё! Ты меня достала! Собирай свои манатки и шуруй отсюда к себе! Твоя роскошная квартирка давно тебя дожидается!

Татьяна просительно положила ему руку на локоть, пытаясь остановить его напрасные упреки, убедить, что он не прав, и так нельзя, что всё выяснится, они помирятся и всё будет хорошо! Но он тут же стряхнул ее ладонь и безжалостно добавил:

– Твои картинки я уже выкинул в старый сарай! Заберешь оттуда, что осталось! Тебе здесь делать нечего! Малюй где-нибудь в другом месте!

Она заледенела, не в силах пошевелиться, лишь недоверчиво глядя на него. Потом опомнилась и опрометью бросилась наверх, рискуя оступиться на винтовой лестнице и сломать себе шею.

В холодной мастерской на самом деле царила мертвящая пустота. Оглушительная, как на сельском кладбище, тишина рвала барабанные перепонки. Ее накрыло ледяное отчаяние. Так вот он какой на самом деле! А она-то, дурында, считала, что те слова, что он ей постоянно говорил – правда! А это такая же сладенькая ложь, как и та, которой в свое время ее обольстил Анатолий. Какая же она наивная идиотка! Второй раз наступила на те же самые грабли!

Вся любовь Владимира оказалась красивой сказочкой. И не она ли ее сочинила? Почему она постоянно принимает желаемое за действительное? Снова провела глазами по пустым стенам. До боли было жаль своих картин. Она прижала руку к болезненно заплескавшемуся, как тряпка, сердцу, и медленно спустилась вниз.

Владимир стоял у лестницы и презрительно следил за ней стальными глазами. Увидев, что она смертельно бледна, встрепенулся, сделал неуверенный шаг вперед и протянул руки, чтобы поддержать. Она стремительно отпрянула и гневно произнесла, глядя ему прямо в лицо измученными больными глазами:

– Да, ты прав! Мне здесь делать нечего! Ты никогда меня не любил, хотя и болтал много о любви! Любовь – это доверие! Без доверия не бывает любви, или это вовсе не любовь, а примитивная похоть, которая, кстати, быстро проходит! Это я, глупая, влюбилась в тебя в день первой же встречи! И верила тебе! Когда из раза в раз линия была занята, я не думала, что ты специально снимаешь трубку, чтобы без помех покувыркаться с очередной подружкой на моей постели! Я сделала всё, что могла, чтобы связаться с тобой! А что сделал ты? Тебе вовсе не нужна моя любовь, ты ее в сарай выбросил вместе с моими картинами! – Сверкнула лихорадочно заблестевшими глазами и безнадежно повторила: – Я немедленно ухожу, мне здесь делать нечего, в этом ты абсолютно прав! Не ищи меня и прощения не проси – я тебе больше никогда не поверю!

Он озадаченно нахмурился, пытаясь осознать услышанное, но упрямо пробормотал, желая оставить последнее слово за собой:

– Что, очередная демонстрация псевдоправоты? Не оправдывалась бы лучше! Всё равно не поверю! И где это ты собираешься околачиваться четыре часа до автобуса? У тебя в селе друзей нет!

Она молча оделась и вышла, упорно глядя в сторону, не в состоянии выслушивать очередные оскорбления. Владимир задумчиво смотрел ей вслед, понемножку отходя и начиная сомневаться в своих грубых словах.

Татьяна дошла до машины, машинально отметив, что оставила ее гораздо дальше, чем показалось в темноте. Включила зажигание, и мотор мгновенно басовито заурчал, что подействовало как хорошее лекарство. Вывела Пежо на дорогу и хотела гнать к городу, но живот снова дал о себе знать резкой короткой схваткой.

Она остановилась, раздумывая, что делать. Надо выпить но-шпу, и спазмы пройдут. Она пошарила в дорожной аптечке. В коробке такого лекарства не оказалось. Она подумала о поселковой аптеке, но тут же отказалась от этой мысли. Хватит с нее деревенских сплетен!

Мимо, не обратив внимания на стоявшую на обочине дорогую иномарку с тонированными стеклами, пронесся УАЗик с Владимиром за рулем. Татьяна решительно развернула машину обратно. Надо выпить таблетки и собрать вещи. И уехать, как и было велено. Выгнал – значит выгнал. Не нужна стала, как старая расшатанная табуретка. Ну что ж, больше она ничего объяснять ему не будет. Да и что тут раздумывать? Всё уже решено за нее. Обвинили, судили и приговорили к изгнанию из недолгого рая. Что ж, она не собирается навязываться или униженно вымаливать прощения. Она пережила уже однажды жестокое разочарование в своей жизни, переживет и сейчас.

Вернулась, открыла дверь коттеджа своим ключом, который так и не выложила из кармана. Первым делом прошла на кухню, достала из аптечки две таблетки но-шпы и выпила, запив кипяченой водой. Посмотрела на оставшийся завтрак, но желудок тотчас протестующе забурлил. Пожав плечами, решила ничего не есть, и занялась очередным переездом.

Вытащила из кладовки две больших клеенчатых сумки, с которыми приехала весной, и, сумрачно усмехаясь над собственной доверчивой глупостью, из-за которой и попала в эту историю, стала укладывать одежду, радуясь, что вещей привезла немного. С трудом вытащила во двор набитые доверху сумки и запихнула их в багажник. Посмотрела на ключ, понапрасну суливший столько надежд, медленно положила его на столик в прихожей и захлопнула за собой дверь, содрогнувшись от безнадежности.

Подогнала машину к сараю, широко распахнула покривившиеся двери, заглянула в полутемное помещение и чуть не заплакала навзрыд. На полу виднелись лужицы в тех местах, где протекала прохудившаяся кровля. Холсты, дорогие ей, как дети, россыпью валялись на грязном глинистом полу, заброшенные сюда безжалостной рукой. В углу неопрятной кучей были небрежно свалены мольберт и краски.

Что же он наделал! Как можно было так поступить с ее творениями, в которые вложена часть ее души? Ну, разозлился на нее, но картины-то причем?

Ответ пришел сам собой – хотел сделать ей как можно больнее, и знал, как. Что ж, это ему удалось.

Не обращая внимания на текущие по щекам горячие слезы, аккуратно свернула влажные от сырости холсты, надеясь, что краска не осыплется. Напрягшись, с трудом сложила тяжеленный мольберт, с состраданием слушая жалующийся скрип заржавевших петель.

Опустила заднее сиденье и старательно уложила всё в машину, набив ее почти доверху. Надеясь, что ГИБДД не станет проверять ее при въезде в город, хотела сесть в машину, но что-то потянуло ее к дому. Полными слез глазами окинула коттедж, стараясь запомнить его до последней черточки. Жаль, что он не стал ей родным домом, здесь было так хорошо…

Тихо прошептав одними губами «Прощай!», села за руль машины, решительно нажала на сцепление и вывернула руль. Мощный автомобиль легко сорвался с места и понесся по ровной дороге. Изгнание из недолгого рая состоялось.

Температура поднялась до плюс пяти, снег растаял, шоссе чернело добротным асфальтом, видимость тоже была отличной. Выжимая из Пежо скорость под сто двадцать километров в час, Татьяна добралась до города вдвое быстрее, чем вчера. Притормозив у своего дома, уныло подумала, что это то место, откуда ее никто не выгонит. Можно ли назвать это возвращением на круги своя?

Сквозь тоску и отчаяние упорно пробивались ростки едкого самоунижения. Ну что, доигралась? Любви ей захотелось, наивной дурочке. Ну что же, получила этой самой любви по полной программе, остается надеяться, что полученного урока хватит на всю оставшуюся жизнь. Больше она в подобную ловушку никогда не попадется. У нее есть ее творчество, а картины вполне способны заменить детей, если отдавать им всю себя.

С ужасом подумала о новом перетаскивании тяжестей. Может, кого-нибудь нанять? Она вышла из машины и посмотрела по сторонам. На ее счастье, у дома гулял с собакой Виктор Платонович, приятный немолодой сосед из квартиры напротив. Устало поздоровавшись, она попросила его помочь занести вещи, пообещав заплатить. Он легко согласился помочь, но от денег отказался.

– Вернулись, Танечка! Очень, очень рад! Сейчас помогу, но без вознаграждения, естественно, просто по-соседски. Вот только заведу домой этого гражданина. – Он кивнул на выразительно нахмурившегося при этих словах ротвейлера, смотревшего на них с вполне понятным беспокойством, высунув красный влажный язык.

Когда хозяин скомандовал «домой!», упомянутый гражданин с укором взглянул на бессовестную дамочку, так жестокосердно прервавшую его беззаботную прогулку, и, всем своим понурым видом выражая несогласие с полученной командой, затрусил в дом.

Татьяна принялась вытаскивать вещи из машины и складывать рядом с постом охраны.

Вскоре из подъезда вышел сосед вместе с сыном, высоким улыбчивым подростком. Решительно отстранив ее от переноски тяжестей, они вдвоем быстро перетащили поклажу в грузовой лифт, а из него в квартиру. Татьяна вежливо их поблагодарила, и достала из баула бутылку настоящего французского коньяка. Виктор Платонович начал отказываться, говорить, что не пьет ни он, ни тем более сын, но она убедила их:

– А вы и не пейте, а передайте коньяк жене! Я до сих пор с восторгом вспоминаю то вкуснейшее печенье, которым Галина Петровна угощала меня в прошлом году. Она уж наверняка знает, насколько вкуснее получаются торты и печенье, если в тесто или крем добавить немного качественного коньяка. Да и коктейли с ним тоже хороши!

После этого соседи перестали скептически смотреть на бутылку, как на очень сомнительный презент, а, согласившись, что для главы их семейства это будет приятное добавление к продуктовому ассортименту, забрали коньяк и, попрощавшись, ушли домой.

Татьяна отогнала машину на платную стоянку возле соседнего дома, вернулась в квартиру и прилегла отдохнуть, свернувшись бесприютным клубочком, надеясь, что тянущая боль в животе пройдет. Но она не проходила, становясь всё сильнее. Вот заломило и поясницу. Она лежала на диване, с ужасом прислушиваясь к тому, что делается внутри и удостоверяясь, что без врача не обойтись. Но вот к кому идти? К терапевту, гастроэндокринологу или гинекологу? Что у нее болит? Теперь уже казалось, что на ней живого места нет…

Решила к любимой своей Евдокии Михайловне – если визит получится не по профилю, та сердиться не будет.

Превозмогая боль, подошла к телефону и набрала номер регистратуры. Услышав в трубке отрывистое: «поликлиника», спросила, как сегодня работает гинеколог.

– С двух до семи!

Посмотрела на часы, – не было и четырех. Оделась и вышла из дома, немного пошатываясь от слабости. Подумав, решила машину со стоянки не брать, – еще застрянет в пробке, вот будет морока! Из собственного авто ведь не выйдешь, как из автобуса, и пешком не пойдешь.

Скукожившись, дождалась автобуса, вошла в салон. С облегчением убедившись, что он почти пуст, устроилась на сиденье у окна. Каждая выбоина на асфальте, на которой автобус мягко подбрасывало, казалась ей пыткой, так болезненно отдавался любой толчок в ее многострадальном животе. Цепляясь за перила, почти выпала из автобуса и запоздало подумала, что лучше бы она вызвала скорую. Но, может быть, это просто ерунда и всё пройдет после приема таблетки?

Народу перед кабинетом гинеколога было немного – две нервно хихикающие девицы. Но пришлось ждать полчаса, пока их осмотрит дотошная Евдокия Михайловна. Наконец Татьяну пригласили в кабинет.

Как всегда, открытая и доброжелательная, врач даже испугалась, глядя на ее позеленевшее лицо.

– Что с тобой, милая? – захлопотала она вокруг, стараясь определить, что же случилось.

Осторожно осмотрев пациентку, довольно изрекла:

– Да ты, наконец, беременна, милая моя! Какая удача! Недель двенадцать – тринадцать, точнее скажу после УЗИ!

Пациентка поразилась, не в силах поверить такой удивительно вести.

– Не может быть! Месячные идут регулярно, последние были три недели назад.

Евдокия Михайловна пренебрежительно взмахнула рукой.

– Ну, мало ли как бывает в жизни! С первым ребенком это не редкость! Организм не успел перестроиться, только и всего!

Они с медсестрой помогли Татьяне перебраться на кушетку.

– Ты давай лежи! А поскольку для нас с тобой это очень желанный ребенок, мы тебе сейчас укольчик сделаем и скорую вызовем.

Татьяна испуганно встрепенулась.

– А скорую зачем?

Евдокия Михайловна жизнерадостно объяснила:

– А чтобы всё было хорошо! Скорая тебя в больницу увезет, полежишь на сохранении пару-тройку неделек, а то уж очень у тебя матка в тонусе. Но это не страшно!

И ласково, как маленькую, погладила по голове.

Подошла медсестра с приготовленным шприцом и сделала укол в вену. Татьяна почувствовала, как отступила боль, но лекарство заволакивало сознание мутноватой пеленой и мешало думать.

Пока гинеколог вызывала по телефону скорую, Татьяна, преодолевая сонливость, с трудом проанализировала свое состояние за эти самые двенадцать – тринадцать недель. Если бы месячные прекратились, сразу бы поняла, в чем дело. Постоянная тошнота, слабость и недомогание – достаточно весомые признаки. Если бы она не приписывала это перемене климата и волнению…

Робкая радость перебивалась тревогой за ребенка. Думать о Владимире она себе запретила. Мысль о нем ушла куда-то внутрь, давая о себе знать неприятным саднящим чувством, как глубокий порез на сердце. Растут же другие дети без отцов, и ничего. Хорошего в этом тоже мало, кто спорит, но уж так получилось, в этом ее вины нет.

Скорая прилетела практически тут же. Татьяну, не позволяя встать, на носилках спустили вниз и устроили в салоне. Евдокия Михайловна проводила ее до машины, все так же неунывающе утверждая, что всё будет хорошо и даже замечательно.

Включили сирену, и карета понеслась к больнице. Татьяна испугалась. К чему такой шум? Когда машина с диким воем пролетела перекресток на красный свет, ей и вовсе стало не по себе. Может, ей так плохо, что врач ее просто обманула, чтобы зря не тревожить? По спине пробежал зябкий холодок.

Мужчина в зеленом костюме, встретивший в приемном покое, быстро осмотрел ее и велел немедленно поставить капельницу. Отрывисто спросил:

– Тяжести сегодня поднимали?

Она замялась, не желая слышать обвинений в безответственности. Но врач всё понял и без ее объяснений. Сурово попенял:

– Мужчин беречь не надо! Они себя и сами хорошо берегут. Вот ведь женщины пошли! Все они хотят делать сами! Ох уж эта эмансипация!

У нее внезапно из глаз побежали горькие слезы.

– У меня мужчин нет.

Он осекся, с сочувствием глядя на несчастное лицо молодой женщины. Она ждала какой-нибудь банальности, типа – у такой красивой дамы не может не быть поклонников, но он деликатно промолчал.

Она пролежала полтора часа под капельницей в приемном покое, укрытая тяжелым шерстяным одеялом, потом ее на каталке перевезли в палату и уложили в уже приготовленную постель.

Ей сделали еще один укол в вену, и она тут же погрузилась в продолжительный безмятежный сон.

На следующее утро она получила строгие указания от Павла Николаевича, своего лечащего врача: никаких тревог, никаких тяжестей и никакой работы! Покой и радость – вот что должна культивировать в себе любая будущая мать, а уж она в особенности! Присев на стул рядом с ее кроватью, он настоятельно рекомендовал:

– Вы же не хотите, чтобы малыш стал неврастеником из-за ваших недобрых мыслей? Ведь теперь вы с ним неразрывное целое, и он переживает вместе с вами! – Настойчиво порекомендовал, глядя в ее обеспокоенные глаза: – Вот и забудьте обо всех неприятностях!

Татьяна ужаснулась его словам. Она вовсе не хотела, чтобы кто-нибудь страдал так же, как она, а тем более ее дорогой малыш. Врач проникновенно продолжал:

– Поверьте, после рождения ребенка сегодняшние страдания покажутся вам мелкими и ничего не значащими!

В самом деле, осознание скорого материнства успокаивало лучше всякого лекарства, и Татьяна стала смотреть в будущее без того ужаса, что завладел ею прошлым утром. Да и сам разговор с Владимиром стал казаться далеким и даже нереальным, как посмотренный накануне слишком агрессивный кинофильм.

На следующий день после поступления в больницу позвонила сестре. Та была не на шутку встревожена.

– У нас всё хорошо, а вот что с тобой? Почему не звонила? Тут Владимир телефон оборвал, спрашивал о тебе. Просил тебе передать, что всё выяснил, что страшно виноват, и просит прощения. Умолял позвонить ему.

Татьяна болезненно передернула плечами. Слишком поздно. Уже прозвучали непростительные слова. И откуда она знает, когда он не кривил душой – когда клялся в любви или тогда, когда выгонял из дома? Толик тоже вел себя как любящий муж, пока это ему было выгодно. Похоже, что она совершенно не разбирается в мужской психологии. Нет уж, лучше держаться подальше от всех мужчин, вместе взятых. Целее будешь.

– У меня всё нормально. Передай привет родителям, пусть не волнуются.

Сестра взволнованно продолжила:

– А где ты?

Татьяна нарочито равнодушным тоном, чтобы Настя ничего не заподозрила, произнесла:

– Пока дома, в городской квартире, но думаю завтра поехать отдохнуть, куда, еще не решила. Турне выдалось тяжеловатым. Через недельку перезвоню. Пока!

Настя что-то еще порывалась сказать, но Татьяна уже положила трубку.

Если бы можно было обо всем откровенно рассказать сестре… Но Анастасия обязательно проговорится, и в самый неподходящий момент. Врать не хотелось, но и тревожить родных – тоже. У матери и так постоянно нелады с сердцем. Придется молчать. О чем родные не знают, о том и беспокоиться не будут.

Сейчас, несколько отойдя от первоначального шока, Татьяна сознавала, что всё сказанное Владимиром было от боли, обиды, страха. Но главное – от неверия в нее. Ведь можно же было всё выяснить спокойно, без оскорблений и грубых обвинений. И, уж, конечно, не вышвыривать ее за дверь, как нашкодившего котенка. Она поморщилась. Похоже, ее жизнь ходит кругами. Сначала ее из дома выгонял Толик, теперь – Владимир. Ну что ж, она это переживет. Тем более теперь, когда обеспечена и независима.

На память пришли вздорные обвинения Толика:

– Ты холодная рыба! Если бы ты была нормальной женщиной, я никогда по бабам бы не бегал! Я ведь любил тебя, дурында!

И в этом случае тоже звучали слова о любви. Я люблю, значит, на всё имею право! Какие же мелкие они человечишки, если уверены, что декларированная любовь оправдывает любую подлость, любое оскорбление!

Наступила настоящая зима. На черный асфальт и коричневатую землю лег легкий пушистый снежок, искрящийся в свете редких лучей солнца. Чтобы подруга не скучала, Зина принесла ей карандаши, пастель и ватман. Татьяна часами, удобно устроившись в мягком кресле, подложив под спину валик из одеяла, чтобы было удобнее сидеть, по памяти, изредка сверяясь со сделанными ею фотографиями, рисовала виды Руанского собора. Она изобразила и площадь перед собором, и старинные здания с меланхоличными фасадами, что стояли вокруг.

Замок Дюваля она тоже пыталась нарисовать, но он не удавался в мягких, размытых пастельных красках. Тут нужна была твердая очерченность масла, но в больнице им пользоваться запрещалось из-за резкого запаха. Приходилось терпеть. Она даже попыталась работать углем, но к суровости серо-черных оттенков душа у нее не лежала.

Время текло незаметно. Обещанные Евдокией Михайловной пара-тройка недель плавно растянулись на пару-тройку месяцев. Хитрый Павел Николаевич, едва она заводила речь о выписке из больницы, постоянно отвечал:

– Ну, мы же хотим, чтобы у нас был здоровый ребеночек? Тогда и поживите у нас еще недельку… и еще недельку… и еще…

Недельки незаметно сложились в полные три месяца.

Наконец она решительно запротестовала.

– Я не могу больше сидеть в четырех стенах!

Врач непритворно удивился. Ему казалось, что пациентке созданы все условия для комфортной жизни – на всем готовом, никаких проблем. Делай что хочешь. Почти…

Наивно спросил, не понимая, чем она недовольна:

Вы что, не ходите гулять? У нас такой симпатичный садик.

Она возмутилась:

– Это что, прогулка – туда-сюда сто метров по больничному скверу? Как в тюрьме! Я хочу чувствовать себя свободной! Скажите прямо, есть хоть малейшая угроза ребенку?

Он поморщился.

– Нет, конечно. Мы же хорошо делаем свою работу. И организм у вас крепкий.

Она категорически потребовала:

– Тогда выпишите меня! Я буду регулярно наблюдаться у своего врача! Обещаю! Торжественно клянусь! Евдокия Михайловна высококвалифицированный гинеколог! И со мной, и с малышом все будет в порядке! А то я у вас уже с ума от тоски схожу!

Он еще поерепенился, но сдался и выписал ее, заставив пообещать, что она на следующий же день сходит в свою поликлинику.

Татьяна тут же вызвала такси и покинула больницу с неуважительной поспешностью. Собственная квартира показалась ей чужой и неприветливой. Гнетущее чувство чужеродности было так велико, что она всерьез подумала: не поменять ли ей жилище. А что? Вполне здравая мысль. Скоро появится малыш, и двух комнат будет маловато, ведь к ней довольно часто в гости приезжают родители и сестра.

Но, решив до рождения ребенка оставить всё, как есть, решила насладиться вновь обретенной свободой, а именно прогуляться по центральной улице. Отсутствие гнетущих больничных стен и возможность делать все, что хочется, была так необычна, что она ощущала легкую эйфорию, просто идя по улице.

Из переулка навстречу ей выскочили два парня в добротных кожаных куртках. Увидев ее, быстро подбежали, чуть не сбив с ног, и воздух огласился бодрыми приветственными криками:

– О, Танька! Привет!

Илья с Виктором были явно навеселе и своей буйной радости не скрывали. Ей стало не по себе, и она боязливо осмотрелась – не обращают ли на них внимание прохожие. Но тут же одернула себя – ну, какое ей дело, кто что подумает? Улыбнувшись, поздоровалась:

– Привет, великие художники! Как дела?

Они по-свойски, как своего парня, похлопали ее по плечам.

– Великолепно! А вот ты-то куда запропала? Весь наш бомонд тебя обыскался. Как в воду канула! Мы уж думали – улетела к тому французу, поскольку твой бойфренд ничего толкового о тебе сказать не мог, Юрий Георгиевич несколько раз ему звонил, пытался выяснить, где ты.

Татьяна виновато поежилась, понимая, что Юрию Георгиевичу, конечно, нужно было бы позвонить, но он с Верой Ивановной непременно бросился бы ее навестить, и тогда о ее положении узнали все знакомые. Дошло бы и до Владимира…

Довольная, что широкая и длинная шубка из стриженого бобра удачно скрывает ее располневшую талию, она постаралась втянуть животик и выпрямить спину. Но парни на ее фигуру не обратили никакого внимания. У них был интерес поважнее.

– Так где ты была?

Таня сделала рассеянный жест, означающий что угодно.

– Да так, то здесь, то там. Отдыхала. А вы что поделывали?

Они сразу забыли о своем вопросе, на который так и не получили ответа, и начали наперебой, перебивая друг друга, выкладывать новости:

– О, у нас столько дел! Картины, выставки, выступления, голова кругом! Тяжелая вещь слава! А тут еще праздник надо готовить! – Она с недоумением посмотрела на друзей, но те, не замечая ее растерянности, с упоением продолжали: – Ты же знаешь, конечно, что в апреле у мэтра юбилей? Столько дел, с ног уже сбились. Мы же любимые ученики, сама понимаешь, на нас вся организация. А тут еще и ты как сквозь землю провалилась! Мы хотели тебя в организационный комитет запрячь, может, подключишься? Кроме нас, все его выпускники и нынешние студенты готовят в честь учителя коллективную выставку, а он в ответ – свою, персональную. Ну, как, идешь в долю?

Она растерялась. Ни в каком комитете она участвовать не могла. Да и картин готовых у нее не было. Но до апреля время еще есть, можно попытаться что-нибудь сделать.

– Я позвоню завтра, ладно?

Они согласно закивали головами и, взглянув на часы, заторопились.

– Ладно, звони, наши телефоны ты знаешь! А нам пора, у нас встреча важная!

И побежали дальше, вскидывая длинными ногами, как жеребята. Она задумчиво посмотрела им вслед и неторопливо зашагала дальше.

Придя домой, позвонила Насте. Та первым делом спросила:

– Таня, очень странно, почему тебе нельзя звонить? Ты звонишь, а тебе нельзя. Где же ты есть?

– Уже можно, я дома!

Сестра задумчиво произнесла, тяжело дыша в телефон:

– Это хорошо, потому что нам опять звонил Владимир. Ты пожалела бы его, что ли! Он уже на ладан дышит! Он в эти выходные приезжал к нам, так мне просто страшно стало – он черный весь. Что у вас такое произошло?

Татьяна утомленно вздохнула. Так не хотелось тревожить незажившие раны.

– Да ничего особенного. Просто он наговорил мне непростительные вещи.

– Таня, да он уже давно раскаялся и всё понял! Может, позвонишь ему, поговоришь?

Татьяна кожей поняла, что сестра думает о ней, как о недоброй капризнице. Но что может изменить пустой разговор? Она поневоле вспомнила несправедливые оскорбления Владимира и свои бедные картины, беззащитно валяющиеся на сырой глине. Снова стало холодно и одиноко, как в глухом лесу.

Отчаянно запротестовала, как будто ее силой тащили к месту незаслуженной казни:

– Нет, не хочу! И ты не смей!

Настя удивленно спросила, не понимая, что же могло развести так явно влюбленных друг в друга людей:

– Да что же случилось?

Татьяна сжала телефонную трубку так, что побелели косточки на пальцах. С болью призналась:

– Настя, я не могу сейчас об этом говорить. Да и не телефонный это разговор. Душа будто выгорела. Как-нибудь потом.

Сестра нехотя согласилась, и, гадая, что же могло произойти, попрощалась и положила трубку.

В среду Татьяна пришла на прием к Евдокии Михайловне. Внимательно осмотрев пациентку, врач посоветовала ей купить путевку в санаторий.

– Далеко уезжать ни к чему, у нас в области свои прекрасные санатории. С лечением тоже проблем нет, есть специальный курс наблюдения за будущими мамочками. Поезжай-ка, если есть возможность!

Возможность была, и через неделю Татьяна уже жила в новом корпусе санатория с многообещающим названием «Европейский». Родным наврала, что едет на модный южный курорт. Сестре не доверяла, боялась, что после убеждений и просьб Владимира та сдастся и скажет, где она. А на мамины ласковые упреки о том, что не появляется дома уже полгода, с вздохом ответила, что чувствует себя не лучшим образом, поэтому и едет подлечиться. Понимая, что дочь переживает жестокое разочарование, та настаивать не стала.

Номер санатория оказался весьма приятным и удобным. Высокие потолки, евроотделка, стеклопакеты. Чистота и порядок. Кормили в этом же здании, в респектабельном ресторане, вкусно, но, на взгляд Татьяны, чересчур уж обильно.

Санаторий стоял в настоящем сосновом бору с огромными старыми деревьями, несколько мрачными и надменными, но очень выразительными. Она усердно зарисовывала в блокнот понравившиеся мотивы, потом переносила их на холст. Работа шла неплохо, уезжать не хотелось, и, когда время истекло, продлила путевку сначала на пару недель, потом еще на пару. И уехала лишь в середине апреля, когда до юбилея профессора оставалась всего неделя.

Позвонила организаторам в Союз художников, договорилась о встрече. Привезла для юбилейной выставки несколько пейзажей маслом и пару неброских акварельных рисунков.

В день торжества надела симпатичное платье ясного голубого цвета с шелковой темно-синей вышивкой, удобное и широкое, не оставляющее сомнений в ее беременности. Вызвала такси и поехала к Дому художника, где проводилось очень важное для интеллектуальной богемы города мероприятие.

Там уже было полно самой разношерстной публики. Юбиляр, в безупречно сидевшем на нем фраке и белоснежной рубашке с бабочкой, завидев ее, замер от неожиданности, но быстро пришел в себя и устремился вместе с женой ей навстречу.

– Какой сюрприз! Я-то всё гадал, почему ты скрываешься! Вот и разрешилась загадка! Ну, за это я тебя прощаю, хоть и обижен был изрядно твоим исчезновением! И когда произойдет сие знаменательное событие?

Татьяна осторожно положила руку на выпирающий живот.

– Через пару-тройку недель, где-то в середине мая.

Обхватив за плечи, Юрий Георгиевич повел ее в глубь зала.

– Замечательно! Ну, тогда мы тебе ничего алкогольного предлагать не будем, а нальем апельсинового соку, чтобы поддержать компанию!

Вера Ивановна проворно подала ей высокий запотевший стакан с охлажденным соком. Хотела что-то сказать, но тут на них налетели другие гости, и увлекли Татьяну за собой.

Илья, не веря своим глазам, пялился на ее большой живот.

– Вот это фокус! Мы же тебя в феврале видели, ничего такого не было!

– Да вы и не смотрели. – Она засмеялась, глядя на его забавно обескураженную физиономию. – Не до того было!

– Я хочу быть крестным отцом! – Виктор уже был навеселе и благодушие хлестало из него неудержимым фонтаном. – У меня получится! Я не уроню ребенка, когда буду идти вокруг купели, потому что мне можно доверять!

– Да сам-то ты крещеный? – Ольга, его давняя пассия, скептически посмотрела на его раскрасневшееся от вина лицо.

Он озадачился, свирепо нахмурив угольные брови.

– А вот этого я не помню. Наверно, слишком маленький был тогда был.

Ольга насмешливо остудила его горячий порыв:

– Ну, когда вспомнишь, тогда и предлагай свою кандидатуру. Но, я думаю, желающих и без тебя будет предостаточно.

К компании бесшумно присоединился еще один человек. Все замолчали и с тайной угрозой посмотрели в его сторону. Татьяна тоже обернулась и брезгливо поморщилась. Это был Анатолий. Всё такой же красивый, ухоженный, в дорогом темно-сером смокинге, он резко выделялся среди небрежно одетой творческой богемы. Художники, хорошо знакомые между собой и прекрасно знающие, кто чего стоит, с брезгливыми гримасами отвернулись от его высокомерной физиономии.

Поздоровавшись и не дождавшись ни от кого ответа, он осторожно взял под руку бывшую жену, вывел из толпы сердито наблюдающих за ним однокашников. Она кивнула головой кинувшимся за ней Сергею с Ильей – мол, сама справлюсь! Они отстали, но из виду персону нон грата не выпускали.

Делая вид, что не замечает откровенно недоброжелательного к себе отношения, Анатолий подвел Татьяну к диванчику у стены и заботливо усадил. Сел рядом, нежно сжав ее руки в своих ладонях. Она равнодушно отобрала их и сложила на коленях, как школьница.

Он вызывающе кивнул, указав подбородком на ее живот.

– Счастлива?

Она с вызовом подтвердила:

– Да!

Толик разочарованно посмотрел вдаль.

– А я – нет… Знаешь, когда ты ушла…

Она хотела уточнить, что ушла она не по своей воле, но спохватилась и промолчала. К чему теперь ненужные слова?

– Я думал, что смогу всё забыть, начать новую жизнь, но с каждым разом получалось только хуже. Я во всех своих женщинах искал твои черты. Понимаю, что всё разрушил сам. Но, честно говоря, – он открыто посмотрел прямо в ее недоверчиво прищуренные глаза, – жил подспудной надеждой – вот встречу тебя, и всё у нас начнется сначала. Но тогда уж я буду умней и не допущу, чтобы между нами снова возникли обман или обида. Помнишь – за одного битого двух небитых дают…

Она припомнила гораздо более подходящие пословицы типа «свинья грязи найдет» и «горбатого могила исправит», но спорить не стала. Пусть думает, что она абсолютно к нему равнодушна, что, впрочем, так и есть. А его проникновенные слова пропустила мимо ушей. Они ей показались такими же насквозь фальшивыми, как он сам. Как она могла когда-то любить такого фата? Да еще и страдать из-за него?

Толик угрюмо смотрел на нее, понимая, что она ему не верит. Чтобы не видеть его мученические глаза, отвернулась и стала мелкими глотками пить сок из бокала. Допила и поискала глазами, куда бы пристроить пустую посуду. Он проворно вскочил, желая угодить.

– Принести еще?

Она отрицательно покачала головой. Не хотелось принимать от него даже малейшей услуги. Поставила бокал на стоявший рядом маленький сервировочный столик, тяжело поднялась и решила уходить. Ее поймут и не осудят.

Но Толик, считая, что разговор не закончен, беззастенчиво увязался следом. Парни, не отрывающие от нее глаз, хотели подойти и разобраться, но она, боясь глупыми ссорами испортить профессору праздник, молча кивнула им – «всё нормально», и они остались стоять, укоризненно качая головами ей вслед.

Анатолий немедля этим воспользовался. Неотступный, как хвост, по-лакейски забежал вперед и открыл перед ней двери. Не глядя на него, будто рядом никого нет, Татьяна пошла на трамвайную остановку, старательно обходя весенние лужицы. Он покорно шлепал рядом, не боясь замочить дорогих ботинок.

– Давай начнем всё сначала, милая! – его тон напомнил ей скулеж провинившегося щенка. – Я же вижу, что ты несчастлива, как и я. Поверь, я выращу твоего малыша, как своего!

Она резко прервала, насмешливо спросив:

– Что, тебе лавры многодетного отца покоя не дают?

Не посмев обидеться, он тяжело вздохнул.

– У меня всего один ребенок. Потом я стал осторожнее.

Она фыркнула.

– Правильно. Со мной ты тоже был осторожен.

У него хватило совести слегка покраснеть.

– Я тебя любил!

С нетерпением высматривая трамвай, Татьяна поправила:

– Возможно, свою любовь ко мне? Ты ведь так красиво любил. Все однокурсницы завидовали.

Он твердо уточнил, отметая незаслуженные, на его взгляд, обвинения:

– Я и теперь тебя люблю!

Подошел трамвай, она облегченно распрощалась с ним, но он и не думал уходить. Сел рядом с ней на свободное место и вполголоса продолжил:

– Ты замужем?

Она возмутилась очередным вмешательством в ее личную жизнь.

– Тебя это совершенно не касается!

Толик довольно откинулся на спинку твердого сиденья.

– Значит, нет!

Она с возмущением посмотрела на него и отвернулась, прекратив поддерживать неприятный разговор.

Ее молчание его вовсе не смутило. Он продолжал нудно бубнить о своей вечной любви, о том, как он несчастен без нее, о готовности вставать по ночам, чтобы нянчить малыша, и тому подобную ересь.

Подойдя к дому, Татьяна решительно заявила Толику, что в квартиру его не впустит, но он не поверил и упорно поплелся следом, напоминая бульдога, вцепившегося в лакомую косточку. Войдя в подъезд, она обратилась за помощью к охране:

– Извините, но этот тип докучал мне всю дорогу. Не могли бы вы ему сказать, что в моем доме ему делать нечего?

Крепкие охранники невозмутимо посмотрели на хорошо одетого господина и молча пересекли ему дорогу. Тот, растерянно пробормотав:

– Зачем ты так, Таня! – правильно оценил расстановку сил, уныло развернулся и вышел.

Она с благодарностью посмотрела на ухмылявшихся мужчин.

– Спасибо! Очень прошу вас ко мне никого без моего разрешения не пускать!

Здоровенные парни согласно покивали головами, соглашаясь с ее несложным требованием, к тому же записанными в правилах содержания дома. Она подошла к стоявшему на этаже лифту, вошла в него и уехала на свой седьмой этаж, досадуя, что Анатолий испортил такой многообещающий вечер.

Глава девятая

Владимир выехал на дорогу, вертя головой по сторонам, высматривая Татьяну и недоумевая, куда она делась. Дорога здесь одна. Забилась в кусты, как раненый зверек? Грудь всё еще раздирала горячечная злоба, но в душе уже вовсю шевелились неприятные ростки сомнения и стыд за столь несвойственную ему грубость. Как ни доставала его Светлана, с ней он был всегда сдержан и корректен. Но Светлана-то была ему абсолютно безразлична.

Снова озабоченно посмотрел кругом, но тут же свирепо одернул себя. Зачем он это делает? Не стоит верить ни одному ее слову. Уж слишком неправдоподобны ее глупые объяснения. Хоть бы не врала! Возможно, тогда он и простил бы ее…

Начал насвистывать залихватскую песенку, стараясь заглушить растущее беспокойство. Не может быть, чтобы он был не прав! Хотя с мастерской получилось паршиво. Когда она не появилась ни первого ноября, ни второго, ни третьего, его обуяло такое разочарование, такая ожесточение рвало на куски, что нужно было что-то сотворить, чтобы не взорваться самому. Поскольку Татьяны под рукой не было, отыгрался на самом ей дорогом. Просто не выдержал. Вспомнил, как срывал со стен полотна, и стало так нехорошо, будто он побил беззащитного ребенка.

Разлад в душе всё усиливался, принеся еще неясные сожаления. Может, повернуть назад и помириться? Сказать, что всё забудет, всё простит, пусть только и она забудет те жестокие и грубые слова, что он выплеснул на нее в злом запале? Он бросил взгляд на часы. Нет. Не получится. В конторе собралось уже всё правление. Но он поговорит с ними полчаса, не больше, а потом рванет домой. До рейсового автобуса еще есть время.

Голову обожгла испуганная мысль: а вдруг она вздумает уехать на попутке? Но дом у них от шоссе далеко, с сумками ей не дотащиться, а просить кого-нибудь подвезти бесполезно – без его разрешения ее никто не повезет. Есть и свои преимущества у управляющего – никто не решится увезти его жену без спроса. Из города за ней если кто и приедет, то тоже часа через три, не раньше. Он снова успокаивающе повторил: у него еще есть время. Он успеет.

Через пару минут затормозил у большого светлого здания конторы. Пересчитал: вокруг стояло пятнадцать машин. Все в сборе. Можно начинать.

Ровно в восемь вошел в комнату для заседаний и кивнул головой. Энергично повел разговор, не давая выступающим уклоняться от темы и по привычке разводить тягомотину. Но заседание всё равно затянулось дольше, чем он рассчитывал. Владимир начал нервничать, постоянно посматривая на часы. Хотел уже прекратить неторопливые обсуждения и отправить всех по рабочим местам, но тут главный агроном, дотошный Петр Глебович, мимоходом сердито заметил:

– У вас как там с телефонами? Свистопляска какая-то. То с рабочим телефоном, то с домашним! – Владимир застыл на стуле и наклонился ближе, чтобы не пропустить ни слова. – То работают, то нет! Причем весьма оригинально – ты звонить можешь, а до тебя – бесполезно. Мне на неделе должны были позвонить родственники, ждал весь вечер – напрасно! На следующий день позвонил им сам – говорят, дозвониться невозможно! Короткие гудки, как будто линия занята! Стал звонить на станцию, отвечают, что у них, видите ли, оборудование меняют, идет отладка и кто-то вишь, случайно поставил запрет на входящие звонки. И, насколько я знаю, не у меня одного. Так что вы свои телефончики-то проверьте. Неизвестно, сколько времени эта хренотень продолжается!

Владимир помертвел. Боже мой! Ему действительно нужно было проверить телефон, как и говорила Татьяна! Охрипшим голосом распустил свое вече и вышел в приемную. Отправил неспешно перебирающего бумажки в приемной главного инженера в его кабинет и с замиранием спросил у секретарши, уже предчувствуя ответ:

– Фаина Генриховна, вам моя жена звонила пару недель назад?

Та спокойно покивала головой.

– Да, конечно. Мне еще очень понравилось, что она тоже себя назвала вашей женой. – Он сглотнул тугой комок в горле. – Жена, говорит, звонит, Татьяна, до дому дозвониться не может. Передайте моему мужу, что я должна задержаться на неделю. Здесь еще Катерина Ильинична была, она сказала, что вечером вас увидит и обязательно передаст, чтобы вы зря не волновались. Я тоже хотела вам это сказать, но в тот день вас больше в конторе не было, а потом я на недельку захворала. Но ведь Катерина Ильинична вам всё передала, правда? – женщина смущено посмотрела на посеревшее вдруг лицо начальника.

Он с трудом ответил сквозь судорожно сжатые зубы:

– Да, да, конечно! Я скоро!

Выскочил во двор, бросился к УАЗику, не замечая удивленно уставившихся на него управленцев, и погнал к дому, выжимая скорость далеко за сто километров.

Вспомнив, с какой радостью Таня кинулась вчера ему на грудь, скрипнул зубами. А он оттолкнул ее, дурак! А надо-то было просто прижать ее посильнее и радоваться, что она здесь, с ним! Пусть он был уверен, что она увлеклась новыми возможностями, новыми знакомствами, но ведь она вернулась! Вернулась к нему!

А он поддался дурацкому чувству ревности, помноженному на обиду и гордость, и устроил идиотскую разборку! Зачем? Ну, потерпел бы денек, и всё бы выяснилось! Таня извелась от неизвестности так же, как и он, а вместо утешения получила еще горшие обвинения в том, чего никогда не делала. И, как венец всему, приказание убираться из дома, это же надо было такое ляпнуть! Что она теперь о нем думает? Ничего хорошего, это точно. Единственная надежда, что она поймет его и просит. Если надо, он на колени встанет, черт с ней, с этой дурацкой гордостью!

Через десять минут подлетел к крыльцу. Толкнул дверь – закрыта. Куда же она пошла? На всякий случай открыл дверь своим ключом, стремительно заскочил внутрь.

– Таня, Танечка!

Тихо. Не снимая грязных ботинок, побежал в комнату и рванул на себя дверцу шифоньера. Пусто. Схватился за сердце и поспешил во двор, чтобы перехватить ее на автобусной остановке. Он не даст ей уехать. Далеко с такой поклажей она всё равно уйти не смогла. От понимания того, что история повторяется, ему стало так плохо, что он на секунду остановился в дверях, не в силах вынести презрение к самому себе.

Как он мог допустить, чтобы его нежная, хрупкая любимая таскалась по селу с такими тяжеленными сумками? Да еще односельчане, для которых это будет очередной бесплатный спектакль! Он будто наяву услышал громкие насмешливые слова:

– Смотрите, и эта туда же, вслед за первой женой! Городские все одним миром мазаны!

Выскочил во двор, оставив дверь нараспашку, копаться с замками было некогда. Прыгнул в машину, опустил взгляд вниз, собираясь развернуться и гнать в село, и вдруг заметил глубокую колею от довольно большой машины, ведущую к сараю. Почувствовав, что волосы на голове становятся дыбом, выпрыгнул из машины и прошел по колее на негнущихся ногах к приоткрытым воротам.

Заглянул внутрь, и, не сдерживаясь, застонал от животного ужаса. Пусто. Ни картин, ни мольберта. Горло сжал спазм такой силы, что он несколько минут стоял, ни в силах двинуться, с сипением загоняя в себя ставший вдруг колючим воздух. Теперь ее ничто не связывает с его домом. И виноват в этом исключительно он сам…

Присев на корточки, рассмотрел четкие следы. Протекторы новые, импортные, в их селе таких нет, он знал все машины наперечет. Рядом небольшие отпечатки женских сапожек, протоптавшие небольшую дорожку к сараю. Больше следов рядом не было. Представив, как она, такая хрупкая и утомленная после тяжелой поездки, таскает тяжеленные вещи, рванул на себе ворот. Две верхние пуговицы, оторвавшись, исчезли в небольшом сугробе.

Значит, она приехала на машине. И видимо, вела ее сама. Он вспомнил, какая вчера была погода: гололед, снег, темнота, и ему стало страшно. Как же она рисковала! Ясно, что поехала прямо сюда, без отдыха, не дожидаясь утра, к нему, в его «нежные» объятья. Он вспомнил ее отчаянно измученный вид, и сердце остановилось. Спешила, до безумия устала, и всё для того, чтобы пораньше узнать, какая же он бесчувственная свинья!

Он поднял голову к небу и протяжно застонал. На глазах закипели безнадежные слезы. Медленно, проклиная себя последними словами, добрел до дома и прошел в большую комнату. Поднял взгляд повыше и поразился, – картина с домом по-прежнему висела на стене. Он замер, не понимая. Забыла? Или не смогла снять?

Он смотрел на картину, чувствуя, как сердце истекает кровью от боли и вины, упал на колени, уткнулся лбом в краешек дивана, и из глаз потекли незнакомые прежде жгучие слезы.

И вдруг от картины будто пронесся нежный ветерок, успокаивая измученное сердце. Что это он? Как будто всё потеряно! Но ведь ничего непоправимого не случилось! Они оба живы и здоровы! Он приедет к ней, вымолит прощение.

Провел рукой по влажному лбу, убеждая себя – она обязательно, обязательно его простит! Ведь они любят друг друга! Жаль, что она сказала ему об этом только сгоряча, перед расставанием. Если бы он знал, что она любит его, наверняка не стал бы так психовать. Или, наоборот, было бы еще больнее? Кто знает? Он себя совершенно не понимал.

Владимир обессилено присел на диван и твердо пообещал кому-то в пространство: он сделает всё, чтобы Татьяна забыла несправедливые и обидные слова, которые он сгоряча выплеснул на нее! И впредь он никогда не будет сомневаться в своей милой, очаровательной и такой желанной любимой!

Через некоторое время заставил себя встать, и, хотя душа просилась мчаться вслед за Татьяной, заставил себя вспомнить о работе. Умылся холодной водой и поехал в контору. Фаина Генриховна, увидев его сероватую физиономию, испуганно ахнула.

– Да что такое с вами, Владимир Михайлович? Вы заболели?

Он поморщился.

– Нет, здоров! – Сурово попросил, предвкушая безжалостное, но справедливое возмездие: – Вызовите мне Катерину Ильиничну, будьте добры.

Через полчаса в кабинет впорхнула подчеркнуто беззаботная агрономша в красивом розовом свитере, подчеркивающем свежий цвет лица, и черных, в обтяжку, джинсах.

Она мило улыбалась, но в карих глазах застыло опасение.

– Звали, Владимир Матвеевич? – она кокетливо поправила чуть уклонившийся от середины груди золотой кулончик.

Он оторвался от созерцания белого плафона стоявшей на письменном столе настольной лампы, тяжело встал, и, процедив сквозь зубы:

– Звал, как не звать? – плотно закрыл двери, щелкнув внутренней защелкой.

У нее расширились глаза.

– Что это вы делаете, Владимир Матвеевич?

Он подошел к ней, крепко сцепил руки за спиной, и угрожающе объявил:

– А это чтобы нам с вами никто не помешал выяснять наши весьма странные отношения.

Сжавшись от его гневно-презрительного тона, она нервно облизала кораллово-розовые, в тон свитеру, губы.

Он подошел еще ближе, так, что она рассмотрела морщинки вокруг глаз, и сурово отчеканил:

– Почему вы лезете в мою личную жизнь? Кто дал вам такое право? Я прекрасно знаю, что вы сделали уйму пакостей, чтобы развести меня с женой!

Она по-боевому распрямила узкие плечи и бесшабашно переспросила:

– С которой?

Он понимающе протянул:

– Ага, к Светлане вы тоже свои грязный лапки приложили. Но ее я вам прощаю, а вот Татьяну – не прощу! Почему вы не передали мне ее просьбу?

Она неуклюже переспросила, слегка заикаясь, стараясь протянуть время, чтобы собраться с мыслями.

– К-какую просьбу?

Владимир понимающе кивнул.

– Ну да, их ведь было две, – сначала она просила проверить телефон, который не работал, а потом передать, что задерживается.

Катерина решительно отбросила притворство и решила идти ва-банк. Выпятила пышную грудь и откровенно объявила:

– Да, я не передала ничего, что просила эта ваша очередная нахлебница! Почему? Да очень просто – я давно вас люблю, только вы не хотели это замечать! Посмотрите на меня внимательно! Я гораздо лучше всех этих иждивенок, которых вы неизвестно где подбираете!

Владимир понял, что ей хотелось употребить гораздо более крепкие эпитеты, но не хотелось шокировать своего потенциального возлюбленного. Он сжал кулаки и с нескрываемой угрозой спросил:

– Телеграмма и телефон тоже ваших рук дело?

Агрономша довольно повела плечами, ничуть не раскаиваясь, наоборот, гордясь своей предприимчивостью.

– Ну, при желании ничего невозможного нет. На телефонной станции работает моя хорошая подруга. Это было нетрудно, тем более, что там меняют оборудование.

Молитвенно подняла к нему напряженное лицо, положила руки на грудь и успокоительно проворковала:

– Милый, я понимаю, что сейчас тебе больно! Но поверь, пройдет совсем немного времени, и ты поймешь, что все это – к лучшему! Мы с тобой – идеальная пара, у нас общие интересы, общие устремления. Я ведь замечаю, как ты смотришь на мою грудь!

Она прижалась к нему, пытаясь добраться до его губ.

Владимир брезгливо отбросил ее на диван, стоявший у стены. Пружины жалобно взвизгнули. Катерина в изумлении смотрела на него, не в силах поверить, что ее так открыто отвергли. Владимир завопил, уже не сдерживая жестокое негодование и возмущение:

– Да что же это такое! Я что, по-вашему, сексуальный маньяк, прыгать по чужим постелям? Вы слышали, чтоб я изменял Светлане, хотя откровенно признаю, что не любил ее? Почему вы считаете, что я оставлю ради вас по-настоящему дорогую мне женщину? Зачем вы нахально лезете в мою жизнь? Вы здоровы ли, Катерина Ильинична? Мне кажется, у вас явные нелады с психикой!

Она категорично заявила:

– Я тебя люблю!

Он взвился, не выдержав пафоса в ее голосе и тоже перейдя на «ты», хотя с подчиненными принципиально на «ты» не изъяснялся:

– Любовь! Да ты в принципе не знаешь, что это значит! Неужели ты думаешь, что эгоистичное чувство, которое понуждает тебя делать гадости моей жене и мучить меня, есть любовь? Ты что, думаешь, я не замечал твоих масляных улыбочек и зазывных взглядов? Не догадывался, что к чему? Не такой уж я слепец! И не наивный мальчик! Мне не двадцать лет и даже не тридцать! И если бы я тебя хотел, то давным-давно уложил бы в свою постель! Но ты мне элементарно не нужна!

Не в состоянии остановиться, стал метаться по кабинету, с неукротимой злобой расшвыривая стоящие на дороге стулья. Они разлетались по углам как детские мячики, с зловещим хрустом врезаясь в стены.

Когда под руки попалась стопка подготовленных на подпись документов, не задумываясь, швырнул их в ее сторону, и пораженная агрономша оказалась сидящей среди белой бумаги, будто в сугробе. Изумленно смотрела на него, как незаслуженно обиженная маленькая девочка, сжавшись на диване в жалкий комочек.

Ей вдруг стало страшно. Не так она представляла себе в своих сладких видениях их воссоединение. Ей всегда казалось, что достаточно убрать с дороги незначительные помехи в виде его глупых женщин, и счастье у нее в кармане. Но при виде разъяренного, обезумевшего от боли и досады мужчины впервые подумала, что совсем его не знает. Таким она его никогда не видела. Всегда считала, что он спокойный и покладистый и приручить его не составит никакого труда.

Перешвыряв все стулья, остановился напротив, тяжело дыша и засунув кулаки от греха подальше глубоко в карманы. Громко произнес, предельно четко артикулируя каждую букву:

– Я тебя не люблю! Раньше я был к тебе равнодушен, а теперь ты мне противна! Понимаешь, про-тив-на! Ты так испоганила мою жизнь, что я готов придушить тебя собственными руками! Никогда не бил женщин, но, клянусь, ты будешь первой, если я тебя еще раз увижу! Советую тебе немедля написать заявление об уходе и убраться из села к родителям, женихам или к черту на кулички! Предлог для заявления можешь выдумать любой! Ты в этом деле – лгать и интриговать, – большая мастерица!

Она подняла на него упрямые глаза.

– А если я не соглашусь?

Он коварно усмехнулся.

– Тогда я приглашу для твоего освидетельствования психиатра. Уверен, диагноз: навязчивая мания, опасная для окружающих, тебе обеспечен! И расскажу обо всем Фаине Генриховне, причем с подробностями. А это значит, что в селе о тебе будет знать каждая собака! И спокойной жизни тогда больше не жди! Прекрасно знаешь, что о тебе будут говорить деревенские кумушки!

Она гордо встала, одернула задравшийся свитер, и вышла из кабинета, с трудом повернув на двери скользкую полированную защелку.

Владимир еще не перевел дух, стараясь взять себя в руки и сообразить, что же ему теперь предпринять, когда в кабинет с непривычной для себя опаской заглянула секретарша. Увидев фантастическое зрелище настоящего разгрома, выпучила глаза и нерешительно застыла у входа.

Заикаясь, робко произнесла:

– Э… Тут Катерина Ильинична заявление об уходе оставила.

Ему захотелось захлопать в ладоши.

– Замечательно! Причину назвала?

Фаина Генриховна помялась, не решаясь пересказать всё, что услышала от обычно довольно благонравной агрономши.

– Ну, она сказала, что ноги ее здесь больше не будет, потому что вы к ней приставали.

Он закачался на широко расставленных ногах и внезапно зло захохотал, запрокинув голову.

– Это я к ней приставал? Ну и стерва! А вы что, поверили?

Фаина Генриховна приняла свой обычный капральский вид и с достоинством отказалась:

– Нет, конечно, не настолько я наивна! Давно и всем было видно, что эта дамочка без соли вас проглотить мечтала. Да и делала для этого немало.

Владимир решил не выспрашивать, что конкретно она для этого делала, чтобы не убить Катерину, если та случайно встретится ему на пути. В милиции явно не поймут, что это был всего лишь справедливый акт возмездия.

– Ей бы во времена амазонок жить. Перекинула бы меня поперек седла и умыкнула в свой сераль, или что там у них было.

Секретарша, неодобрительно выпятив нижнюю губу, стала проворно собирать валявшиеся всюду бумаги и поднимать раскиданные по всему кабинету стулья. Недовольно заметила:

– Не след мебель-то громить! Свое беречь надо! – И, аккуратно поставив на место стулья и собрав бумаги, гордо выплыла из комнаты.

Он покаянно повторил, сумрачно глядя в пол:

– Да, свое беречь надо. А я вот не сберег!

Посмотрел на часы. Таня еще не успела добраться до города. Или успела? Он набрал номер ее городского телефона и мрачно гипнотизировал аппарат, внушая ему: ответь же мне, ответь! К телефону никто не подошел. Решил подождать до вечера и позвонить еще раз. Ровно в восемь снова набрал ее телефон и с трепетом стал ждать ответа. Трубку никто не брал.

Возмездие! Наверняка всё это время Таня так же напрасно ждала у телефона. А он сидел здесь и ждал ее звонка, терзаясь и мучаясь. И всё из-за одной якобы безумно влюбленной подлянки!

Вечером после очередной безрезультатной попытки дозвониться до Татьяны позвонил ее сестре. Анастасия ничего не поняла и настойчиво выпытывала, что у них произошло.

– Разве она не приехала? Приехала и уехала? Как странно. Нам еще не звонила, нет. Позвонит, конечно. Передать, чтобы перезвонила тебе?

Выслушала его сбивчивую просьбу, настороженно пообещала, что всё передаст Татьяне, и, больше ничего не спрашивая, закончила разговор.

На следующий день, в пятницу, собрав очередную планерку, с нетерпением ждал ее конца. По идее, всё должно было пройти очень быстро, и, как положено, оперативно, но мужчинам, собравшимся в уютном конференц-зале, так не хотелось выбираться из теплого местечка и отправляться на дождь и холод, что они умудрились затянуть совещание почти на два часа. В конце концов он решительно прекратил играть в демократию и отправил всех на свои участки. Под его свирепым взглядом они быстро очистили зал.

Предупредив Фаину Генриховну, что уезжает по делам и сегодня его больше не будет, сел за руль УАЗика и домчал до областного центра за рекордное для старенькой машины время. Но тут возникло очередное препятствие, в квартиру Татьяны его не впустила охрана, хотя он упорно тряс перед их носом оставшейся у него связкой ключей и махал паспортом, напрасно заверяя, что он не грабитель и не взломщик.

Охранник, суровый плотный парень в пятнистой форме, не стал выслушивать его объяснения. Хозяйки дома нет, без нее не пустим, пусть у вас будет хоть дюжина ключей. Распоряжений она никаких насчет него не оставила. А вот никого не пускать – говорила.

– Если она вам не сообщила, где находится, чего вы от нас-то хотите? Мы на службе! И в квартиру проникнуть даже не пытайтесь!

Пришлось выйти, сесть в машину и подождать. Два часа ожидания ни к чему ни привели. Тогда он решил проведать дочь, а потом вернуться сюда снова.

Ехал с некоторой опаской – четвертый час дня, время рабочее, вдруг бывшей жены нет дома?

Но дверь открыли сразу, едва он позвонил. И с криком: папа приехал! – к нему на шею бросилась подросшая дочь. Он бережно прижал ее к себе, несколько удивляясь такому необычному отношению. Поздоровавшись, спросил, как жизнь.

Дочка начала оживленно щебетать, забыв о своих прежних надменных замашках, и Владимир вспомнил, почему так долго терпел выходки Светланы – вот из-за этих недолгих минут беспечной детской болтовни.

Из кухни выглянула удивленная шумом хозяйка и замерла, не веря своим глазам. Забыв отряхнуть руки, быстро подошла и гостеприимно пригласила:

– Раздевайся! Проходи в комнату! Как хорошо, что ты приехал!

Он хотел сказать Светлане, что заехал на минутку навестить дочь, но, посмотрев на ее оживленное, осветившееся радостной улыбкой лицо, промолчал. Скинул куртку, ботинки и устроился в мягком глубоком кресле в большой комнате. Светлана села на диван напротив, тиская припачканными мукой руками край зеленого фартука. Люба прыгнула к отцу на колени, прижалась к его груди и начала без перерыва болтать о своих подружках в новой школе, о том, что Галя ей нравится больше Ани, а Аня больше Тамары. Он внимательно слушал, мягко улыбаясь стрекоту девочки.

Светлана сидела тихо, любуясь его умиротворенным лицом, не решаясь прервать разговор, лишь нервно подергивая носком пушистого тапка. Такое поведение для нее было в новинку. Владимир, понимая, что это явно неспроста, насторожился, и, решив, что лучше сразу выяснить, с чего так изменилась бывшая жена, или, вернее, что она от него хочет, ласково остановил дочку на полуслове:

– Подожди, Любашка! Потом мне всё расскажешь. А сейчас беги, сделай на завтра уроки, и мы сходим с тобой в магазин, купим подарок на твой грядущий день рождения. Согласна?

Дочка радостно завизжала и убежала к себе. Владимир перевел взгляд на женщину, и скованно спросил:

– Ты что-то хочешь мне сказать? Я слушаю.

У нее из глаз вдруг закапали слезы, напомнив ему о прошлой жизни. Там эти слезы лились потоками, давая понять, что она с ним отчаянно несчастна. Но, к его изумлению, прозвучали совсем другие слова:

– Знаешь, Володя, я за прошедший год поняла, какой была глупой. Как хорошо мне с тобой жилось. А сейчас неприятности на работе, неприятности дома. Я не осознавала, какой ты добрый и надежный человек. Все могло бы быть так славно, но я сама всё испортила…

Владимир сдержано вздохнул. Ему было слишком плохо, чтобы утешать еще и бывшую жену. Она жалобно продолжила, некрасиво хлюпая носом:

– Я понимаю, что уже поздно, и во многом виновата сама. – И горячо пообещала, заранее убежденная в его согласии: – Но я могу измениться! Вернуться обратно, стать тебе настоящей любящей женой, помощником. – Заметив, что никакой радости от ее обещания он не испытывает, просительно добавила: – Ведь у нас ребенок…

Он устало сказал, стараясь не обидеть расстроенную женщину:

– Света, если бы ты раньше была такой, какая сейчас, то, безусловно, у нас всё было бы нормально. Но ты постоянно твердила, что я тебе не нужен, что ты меня в любой момент можешь заменить на другого, лучше и перспективнее. Так что же случилось теперь? Ты ведь нашла мне достойную замену?

Она низко склонила голову, разглядывая овальные узоры на светло-кофейном китайском ковре.

– Он такой… – она помялась, подыскивая нужное слово, – требовательный, и недобрый. Не то, что ты.

Владимир иронично усмехнулся, услышав о своей мягкотелости. Похоже, что у этого мужика твердая рука. Именно такого ей и надо. Чтобы не шел по пути наименьшего сопротивления, а добивался своего. Но на всякий случай спросил:

– Он что, обижает тебя или Любу?

– Нет, нет, что ты! – она замахала руками и трагически уточнила: – Просто он требует. Постоянно требует, чтобы в доме был порядок, чтобы еда была приготовлена, чтобы уютно было. А когда мне? Я ведь работаю, пусть на полставки, но очень устаю! Там такое напряжение! И за Любой присматривать надо.

Он чуть не засмеялся и глухо закашлялся, чтобы скрыть невольный смешок. Новый муж заставляет несчастную жену делать то, что другие жены считают своей обязанностью, чуть ли не священным долгом. Конечно, это ей не нравится, она-то привыкла к совсем другой, вольной, жизни. Но о чем думала, когда сходилась с новым мужем: что очередного домработника приобретает, что ли? Не все же такие дураки, как он, Владимир.

Чтобы не было напрасных ожиданий, прямо объяснил:

– Света, я встретил и полюбил другую женщину. Теперь я с ней. Надеюсь, что мы скоро поженимся. – И с огорчением добавил про себя: если смогу ее найти, и если она меня простит.

Светлана ахнула и прижала руки к горящим щекам.

– Правду говорила мама, что ты подал на развод потому, что встретил другую! А я не верила!

Владимир кисло усмехнулся. Теща была права и не права.

– Когда мы разводились, я еще не знал, что встречу ее. – И мысленно поправил себя: – Снова встречу.

Тут в комнату влетела уже одетая Любашка и запрыгала вокруг него, прервав тягостный разговор.

– Я сделала все уроки! Нам на завтра мало задали! Потому что суббота! Три урока только! Можно идти?

Владимир встал и наклонился к потерянно сидевшей на диване женщине.

– Счастливо, Светлана! Надеюсь, у тебя все наладится и ты поймешь, что для любимого человека любая работа не наказание, а радость.

Она непонимающе посмотрела на него, а он взял дочь за руку и они отправились в большой детский магазин неподалеку.

Вернулись в семь часов, с целой грудой разных свертков. Доведя Любашку до квартиры, позвонил и дождался, когда их впустят. Дверь открыл представительный, с кругленьким брюшком, строгого вида мужчина. Увидев, кто пришел, торжественно, Владимиру даже показалось, что несколько помпезно, представился:

– Геннадий Александрович!

Владимир назвал себя и пожал протянутую руку. Хозяин дома с неодобрением прислушался к радостным взвизгам, доносящимся из комнаты, и осуждающе заметил:

– Детей баловать нельзя! А вы накупили ей множество наверняка ненужных вещей.

Гость сардонически заметил:

– А дети у вас есть? Свои?

Геннадий Александрович амбициозно заметил, совершенно уверенный, что уж он-то знает, как правильно воспитывать детей:

– Пока нет, но…

Владимир жестко прервал его на полуслове:

– Значит, и проблем пока нет. Поймете, что это такое, когда свои появятся! До свидания! – И, не заходя в квартиру, кивнул несколько озадаченному хозяину и легко сбежал вниз по лестнице.

Снова подъехал к дому Татьяны. Под недоверчивыми взглядами охраны подышал в безответный домофон, напрасно вызывая нужную квартиру. До одиннадцати часов просидел на ледяном ветру у подъезда на деревянной скамейке, разглядываемый всеми, кто проходил мимо.

В Охлопково приехал в третьем часу ночи. Но это ерунда, ему не привыкать. Завтра суббота, отоспится. Если сможет заснуть, конечно.

Включил телевизор, чтобы отвлечься, и на экране возникла чья-то помятая машина, и официальный женский голос произнес:

– За прошедшие сутки в крае зарегистрировано сто двадцать шесть дорожно-транспортных происшествий, в которых пострадало…

Рывком выключил телевизор, и в голове снова закрутились черные мысли – «Почему ее нет дома? А если авария?» Постарался остановить возникающую в душе панику, строго сказав себе – «Ничего плохого с ней не случилось, иначе мне давно сообщили бы об этом. Я буду истово верить, что Таня вернется ко мне, и она вернется».

Жизнь без любимой стала тянуться тягостно и замедленно. Порой ему казалось, что время вообще остановилось. Он с завидной регулярностью пытался дозвониться до Татьяны, занимаясь этим каждую свободную минуту. Через пару дней снова позвонил Насте. Очень внимательно выбирая выражения, как будто говорила с безнадежно больным, та сообщила нерадостные вести:

– Таня звонила, у нее всё в порядке. Вам ничего не передавала. И позвонить не обещала. Знаете, мне показалось, что вы ее очень обидели, даже унизили, а она ведь очень гордый человек. Это с виду из нее веревки можно вить, этакая безгласная овечка, но внутри она как кремень. Где она сейчас? Не знаю. Сказала, что поедет отдохнет по турпутевке, но куда – не сообщила. Может, и уехала уже.

Владимир понял, что Татьяна упорно его избегает. Что ж, он хорошо ее понимал. Еще неизвестно, что он сам бы сделал на ее месте. И самое обидное – она сказала ему наконец о своей любви, но только в ответ на его гнусные подозрения. А он?! Нет, чтобы обрадоваться, успокоить ее и угомониться самому! Нет ведь! Надо было сорвать на ней всё свое чертово ожесточение!

Он вспомнил откровенную реакцию своего тела, когда она после приезда бросилась в его объятия, и снова был готов избить себя. Надо было слушаться своих инстинктов, а не забитую вздором гордыню!

Теперь единственной, тонкой и очень ненадежной ниточкой, связывающей его с любимой, стали телефонные разговоры с ее сестрой. Но та тоже знала немного. Таня приняла все возможные меры предосторожности, чтобы он не смог до нее добраться. Никогда толком не говорила, где находится, только – что всё хорошо, она здорова.

Чтобы понять, не скрывает ли чего Анастасия, несколько раз был у них, смотрел в ее укоризненные глаза и понимал, что, хотя она и осуждает его, но не обманывает. Татьянины родители и вовсе ничего не понимали. Он, естественно, объяснять им ничего не стал. Сказал лишь, что виноват, что его ввели в заблуждение, но он всё исправит, если у него появится хоть малейший шанс.

Но шанса не было, и с каждым днем надежда на его появление таяла. Похоже, что Татьяна никогда его не простит. Он готов был слетать на край света, только чтобы увидеть ее живой и здоровой, но она упорно не давала о себе знать. В марте, стараясь совладать с охватившим его тяжелым бессилием, в очередной раз приехал в город проверить, не появлялась ли там Татьяна.

Ее не было, и он наугад заехал в Союз художников с призрачной надеждой выяснить о ней хоть что-нибудь. Секретарша, равнодушная малооплачиваемая девица, явно не поступившая в ВУЗ, не дослушав, отрезала:

– Я никаких Нестеровых не знаю! Это в мои должностные обязанности не входит!

Невдалеке по длинному обшарпанному вестибюлю расхлябанно шатался какой-то высокий бритоголовый парень в грубой, разрисованной разноцветными масляными красками хламиде, видимо долженствующей означать степень его раскрепощенности. Краем уха услыхав разговор посетителя с секретаршей, развязно вмешался:

– А, Танька Нестерова! Мы с ней почти в одно время альма-матер посещали! Она, правда, на последнем курсе, а я на первом. Знаменитость наша! Да, давненько ее не было на наших посиделках! Но двадцать второго апреля юбилей у нашего общего пахана, Юрия Георгиевича! Там все его ученики будут в обязательном порядке, как на параде. Она тоже будет, естественно! Он же считает ее своей лучшей ученицей.

Обнадеженный Владимир так горячо поблагодарил парня, что заслужил недоуменный и подозрительный взгляд. Выскочил на улицу и впервые в этом году заметил, что началась весна. Солнце приветливо светило, по дорогам текли мутные веселые ручьи и вовсю чирикали воробьи, прыгая по темным веткам уставших за зиму деревьев. На душе у него стало немного полегче. Он снова стал надеяться, что увидит Татьяну, всё ей объяснит, попросит прощения, и она его обязательно поймет.

Двадцать второго, наряженный в строгий черный костюм, приехал в Дом художника на своем УАЗике и поставил его подальше от входа, спрятав среди окружавших здание разномастных автомобилей. Дождавшись своей очереди, вручил юбиляру цветы и почетную грамоту от Агропрома. Юрий Георгиевич, принимая корзину с цветами, неожиданно лукаво ему подмигнул и гораздо сильнее, чем положено, сжал руку. Не желая, чтобы его узнал еще кто-нибудь из знакомых и предупредил Татьяну, Владимир пробрался в укромный уголок и затих, пристально наблюдая за входом.

Через полчаса в зал плавно вошла Татьяна в широком синем платье, колышущемся от каждого шага. Он порадовался, что сидит, иначе точно рухнул бы на пол. Она была беременна. Практически на сносях! Он уставился на свои судорожно сжавшиеся пальцы. Значит, когда он полгода назад зверем накинулся на нее, она уже была беременна! И наверняка спешила сообщить об этом ему, а он, не став слушать, выгнал из дому! Он почувствовал, как вся кровь прилила к сердцу, и в ушах зашумело. Он готов был провалиться сквозь землю. И всё это время она пряталась от него, не желая простить и сообщить о ребенке! И помогали ей чужие люди, хотя заботиться о ней его святая обязанность…

Проходившая мимо благородного вида седая женщина с сочувствием посмотрела на багровые пятна у него на скулах и побледневшее лицо. Участливо поинтересовалась:

– Вам нехорошо?

Он поднял на нее помутневший от душевной боли взгляд. С трудом понял повторенный вопрос.

– Нет, нет, всё в порядке! – и снова устремил глаза на Татьяну.

Она стояла в окружении многочисленных друзей и беззаботно смеялась. Двух парней рядом с ней он узнал – то были Виктор и Сергей, с которыми она уезжала в Европу. Остальные были не знакомы. Но вот к веселой компании подошел еще один мужчина, и внезапно все враждебно замолчали, демонстративно повернувшись к нему спинами.

Хотя Татьяна и мало рассказывала ему о своей прошлой жизни, Владимир нутром почувствовал, что это ее бывший муж. Подошедший был подчеркнуто красив, с отработанными перед зеркалом изящными движениями и неприятно самоуверенными манерами, чем сильно отличался от остальной непритязательной толпы. К тому же бывшие студенты одеты были кто во что горазд, а на нем был дорогой смокинг, впрочем, не очень хорошо на нем сидевший, из чего Владимир сделал вывод, что одежка взята напрокат.

Несмотря на неодобрительные взгляды однокашников, вошедший утащил Татьяну в сторонку, усадил на узенький диванчик и начал ей что-то горячо внушать. Она смотрела на него бесстрастно и отстранено, как на надоедливого незнакомца. По-видимому, это заводило того еще больше, потому что он схватил ее руки и начал целовать. Владимир привстал, чтобы вмешаться, но тут же сел обратно. Не хватало еще устроить разборку на юбилее ее учителя! Но сидеть и молча терпеть это безобразие не было сил.

У него взмокли ладони, и он вытер их о брюки, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не украсить синяками сусальную физиономию соперника, назидательно напоминая себе старую присказку – терпение мать всех добродетелей. Хорошо, что Татьяна сама выдернула руку из Толиковой ладони, не то точно бы расквасил красавчику точеный нос. Что-то надменно сказав, она встала и пошла к выходу, не оглядываясь на надоевшего собеседника. Пижон мелко засеменил рядом, норовя попасть в такт ее шагам.

Владимир двинулся следом, стараясь не попадаться им на глаза. Когда подошел трамвай и неотвязный Толик запрыгнул вслед за Татьяной, Владимир легкой рысцой вернулся назад, сел в верный УАЗик и через десять минут, опередив их, был у ее подъезда. Понимая, что Таня его не пустит, а, возможно, не захочет и разговаривать, напряженно посмотрел на охраняемую дверь подъезда.

Судя по тому, как она обращалась с Толиком, шансов у того нет. А у него, Владимира? А что, если и на него она будет смотреть таким же пустым и неприязненным взглядом? И решительно откажется с ним говорить? Просто повернется и уйдет за эту дверь, куда ему хода не будет, хоть умри у порога? Душа упала куда-то вниз, на острые камни, но он, приказав себе не помирать раньше времени, запер машину и подошел поближе. С досадой посмотрел на металлические двери подъезда. Как же ему попасть внутрь? Эта твердыня охраняется не хуже, чем дворец какого-нибудь восточного владыки.

Но правду говорят, что Бог помогает дуракам и влюбленным. Пока он соображал, как поступить, из подъезда вышел мужчина в камуфляжной форме и быстро зашагал в сторону ближайшего киоска. Стремительно, пока тот не увидел, Владимир мощным рывком оказался в подъезде.

Второго охранника за стойкой не оказалось, и он беспрепятственно взлетел по лестнице на седьмой этаж. Замерев перед дверью ее квартиры, взмолился, чтобы она не поменяла замки. Чуть дрожащей рукой вытащил из кармана ключи, вставил в замок, и дверь распахнулась всего от одного поворота! Он покачал головой, с одной стороны радуясь за себя, а с другой огорчаясь ее легкомыслию. Ей следует быть поосторожнее! Ведь пробраться таким же образом в подъезд, а потом и в квартиру может и злоумышленник.

Не раздеваясь, на цыпочках прокрался в комнату и сел на диван. Чуть слышно пахло ее духами. На стуле, доставая подолом до пола, было небрежно брошено домашнее платье. Он осторожно взял его и прижался к нему лицом. Мягкий материал так напомнил ему ее легкие объятия, что он, не выдержав, болезненно застонал, и тут услышал звук поворачиваемого в замке ключа.

Сначала она прошла в ванную, где довольно долго шумела вода. Заслышав, что дверь в ванную открылась, встал с дивана и молча ждал, когда она войдет в комнату.

Татьяна зажгла свет в комнате и заморгала, не понимая, в чем дело. Поняв, что перед ней мужчина, схватилась за горло и пошатнулась, не в силах сказать ни слова.

– Это я, милая! Не волнуйся! – Владимир подскочил к ней и помог сесть на тот самый диван, с которого поднялся пару минут назад.

Встал перед ней на колени и стал растирать ее ледяные руки. Наконец она немного успокоилась и ожесточенно спросила, рассматривая его молящее лицо, как недоброжелательный зритель:

– Как ты здесь оказался?

Он прижал к груди ее ладони и сказал осипшим голосом:

– У меня остались твои ключи. И я давно ищу тебя, чтобы попросить прощения. Я ужасно, чертовски виноват, но, клянусь, я так мучился и мучаюсь сейчас. Не знаю, как жить без тебя.

Она безжалостно выдернула свои руки. Горько сказала:

– Что это за день такой! Все виноваты, и все мучаются. Одна я довольна и счастлива. Ты ведь сам выгнал меня, разве не помнишь? Обозвал шалавой, обвинил в каком-то непотребстве. И за что? За собственный неисправный телефон? За то, что тебе что-то там показалось? И это ты называешь любовью? Уж извини, но люби этой своей любовью кого-нибудь другого. А я больше страдать не хочу! Оставь меня в покое!

Он хрипло застонал, не зная, как растопить эту корку льда, окружившую его ласковую и милую возлюбленную.

– Я вел себя по-свински, признаю. Просто не пойму, что со мной случилось, никогда я таким не был. Я уже ночью решил забыть обиды, но утром, увидев твое чудное лицо, такое прекрасное, спокойное, будто ничего не случилось, опять сорвался. Ну, прости, прости! Дай мне один только шанс, и ты никогда об этом не пожалеешь! Давай начнем всё сначала!

Татьяна холодно удивилась.

– Сначала? И как ты это себе представляешь? Сначала начать – это надо память потерять. И простить просто, а вот забыть – невозможно.

Он стиснул ее колени, не желая отпускать.

– Таня, у нас ведь будет ребенок! Как ты будешь растить его одна?

Она саркастично рассмеялась:

– У нас? Да с чего ты это взял?! У шалав разве только один любовник? Они ведь порой и не знают, от кого у них дети!

Он с горестным укором посмотрел ей в глаза. Она ответила холодным презрительным взглядом. В ее душе до сих пор не улеглись нанесенные им боль и обида. Слишком любила и верила, потому до сих пор не смогла оправиться от сокрушительной горечи, разъедающей душу.

Упрямо заметила, указав на дверь:

– Все вы одинаковые – стоит появиться на горизонте смехотворному маленькому испытанию, не важно, другая женщина это или отсутствие вестей, вы готовы втоптать любящих вас людей в грязь, а потом еще и обвинить их, что это они довели вас, несчастных, до такого состояния! Уходи! Я больше тебя видеть не хочу!

Он покраснел, поняв, что она поставила его на одну доску с бывшим мужем. Горячо зашептал, ловя губами ее руки:

– Ты и не будешь больше страдать!

Она холодно подтвердила:

– Конечно, нет! Потому что больше никогда тебя не увижу! Уходи, мне нельзя волноваться! – И резко встала, решительно разорвав кольцо его рук. – Выметывайся или я вызову охрану!

Владимир медленно поднялся с колен, потеряно глядя на ее непреклонное лицо. Она подошла к диктофону, подняла руку, положила палец на черную кнопку и угрожающе потребовала, указывая на дверь:

– Немедленно! – Он нехотя пошел к выходу, с мольбой глядя ей в глаза. – Если через минуту не уберешься, нажимаю кнопку!

Он почувствовал, как сердце сводит в тугой комок от яростного бессилия, а в глазах болезненно закипают слезы.

– Ну, зачем ты так!

Вспомнив, что точно такую же фразу несколько минут назад сказал бывший муж, Татьяна ожесточенно фыркнула. Все они одинаковы, и мысли у них одни, и слова! Решительно распахнула двери и повелительно взмахнула рукой. Он переступил порог, отчаянно глядя на нее, как будто пытаясь запомнить на всю жизнь.

– Но мы еще встретимся? Поговорим? Дай мне хоть помочь тебе!

Она гордо выпрямилась, отрицательно дернув головой, желая сказать, что никакой помощи от него не желает и прекрасно со всем справится сама, но вдруг охнула и схватилась за поясницу. Он испуганно протянул к ней руки.

– Что с тобой? Тебе больно?

Она простонала: нет! – но тут же снова выгнулась от приступа острой боли. Он опустил глаза вниз и увидел лужу, растекавшуюся у нее под ногами. Сообразил: отошли воды! Она рожает! Не обращая внимания на ее неубедительные возражения, поднял на руки и отнес в комнату, бережно положил на диван, подложив под голову подушку, а под спину – валик из пледа.

Немедленно набрал номер скорой помощи. Она простонала, стараясь дышать так, как учили на курсах будущих мам – неглубоко, сильно выдыхая.

– Еще рано, до срока еще две недели!

Он погладил ее повлажневшую от пота щеку.

– Ты рожаешь, любовь моя! Но не волнуйся, – врачи сейчас будут!

Она посмотрела на него сузившимися от боли глазами и с ненавистью выпалила:

– Это из-за тебя! Если бы ты не заявился без приглашения, всё было бы хорошо! Я и так провалялась в больнице три месяца после той милой разборочки, которую ты устроил мне в ноябре! Хорошо, что всё обошлось! И вот теперь опять!

Он замер, судорожно пытаясь вздохнуть. Три месяца в больнице! А он ни о чем не догадывался! Верил байкам о ее хорошем самочувствии. Ему и в голову не пришло обзвонить больницы! Какой же он дурак!

Татьяна откинула голову назад, и не сдержавшись, протяжно застонала от накатившей болезненной схватки. Его пронзило острое чувство жалости, сочувствия и тоскливого бессилия. Как это ужасно – видеть, как мучается любимая женщина. С каким удовольствием он бы взял на себя ее боль, если бы мог! От сочувствия у него заныло где-то в солнечном сплетении, и он напрягся, как будто рожал вместе с Татьяной.

В дверь требовательно позвонили. Он бросился открывать, надеясь, что это врачи. В дверях стояли охранник и две женщины в зеленых форменных костюмах с надписью «скорая помощь». Владимир поспешно сказал, отодвигаясь в сторону:

– Проходите! Скорее!

Охранник, совершенно не понимая, откуда мог взяться здесь этот хорошо знакомый ему настырный тип, с подозрением посмотрел на Владимира, но ничего не сказал, понимая, что для выяснений сейчас не время.

Врачи быстро осмотрели пациентку, определили положение плода и хотели идти за носилками. Владимир предложил:

– Не надо, я отнесу ее сам, она легкая.

Симпатичная невысокая девушка, видимо, врач, вопросительно посмотрела на мощную напарницу. Та оценивающе взглянула на роженицу и согласно кивнула.

– Вам пять минут на сборы. Ждем в машине. Не задерживайтесь.

Они ушли, а Владимир заметался по квартире, лихорадочно пытаясь вспомнить, где что лежит. Татьяна остановила его:

– Сумка в шкафу. Всё приготовлено заранее.

Он вытащил длинную синюю сумку с вещами, поставил ее у порога. Надел на Татьяну ботинки, закутал в длинный ворсистый плащ, поднял на руки, исхитрившись прихватить и сумку. Захлопнул за собой дверь и спустился вниз на лифте.

Машина скорой стояла у самого подъезда. Он аккуратно положил Татьяну на узкую кушетку в салоне, и она тут же свернулась калачиком на правом боку, рефлекторно стараясь утишить боль. Машина понеслась в роддом, не включая ни сирену, ни мигалку. Она вспомнила такую же поездку в больницу полгода назад, проходившую под сопровождение сирены, и несвязно пошутила: ну, значит, всё в порядке! Жить буду! Ничего не понявший Владимир с опаской посмотрел на нее. Бредит, что ли? Она заметила его недоуменное лицо, но объяснять свои слова не сочла нужным.

В роддоме после быстрого осмотра ее сразу увезли в дородовую палату. Владимира же усадили в коридоре неподалеку, где он слышал стоны и даже вопли рожениц, от которых холодело сердце. Периодически из приемного покоя выходила медсестра и сообщала ожидающим родственникам, кто у кого родился.

Прошло уже пять часов, а ему ничего не говорили. Взволнованный и измученный ожиданием, он постучал в дверь. Недовольная его вторжением санитарка смилостивилась, увидя его воспаленные глаза, и сходила в палату. Вернулась и донесла последние новости:

– Вашей жене поставили снотворное внутривенно, чтобы передохнула. Уж больно она устала. А вы можете ехать домой – до утра ничего не произойдет.

Но он лишь поудобнее устроился на скользком деревянном стуле, сложив руки на груди, и упрямо приготовился ждать хоть несколько дней. Через полтора часа в коридоре возникла небольшая суматоха. Врача, пришедшего в приемный покой на осмотр вновь привезенной роженицы, срочно вызвали в родовую, и Владимир, невесть чего испугавшийся, вскочил и начал в беспокойстве мерять шагами комнату.

Через десять минут всё та же удивленная санитарка вышла и объяснила потрясенному папаше:

– У вас сын. Стремительные роды. Жена отдохнула, набралась силенок и шустренько так родила. С малышом всё в порядке, а о ней вам потом доктор расскажет.

Санитарка ушла, а Владимир, сам не свой от невозможной тревоги, завладевшей всем его существом, стал вызванивать лечащего врача. Но постовая медсестра объяснила, что врач зашивает родильницу, у той сильные разрывы. Узнав, что звонит муж этой родильницы, немного помялась, но сказал ту же сакраментальную фразу: вам всё объяснит врач. Ничего не оставалось, как снова ждать.

Через полчаса вышла патронажная сестра. Видимо, чтобы хоть немного успокоить напряженного, как тетива, папашу, позвала его с собой. Нарядившись в халат, бахилы, и нацепив на лицо повязку, Владимир прошел за ней в детское отделение. Она гордо вынесла запеленатого в стерильные пеленки причмокивающего красного с желтоватым оттенком младенца.

– Это ваш сын. Богатырь! Почти четыре кило!

Владимир ужаснулся, и, видимо, эти чувства отразились на его лице. Такой страшненький! Медсестра всё поняла и захихикала.

– У вас первый ребенок?

Нет, у меня есть дочь.

– А когда вы ее увидели в первый раз?

– При выписке, через неделю. Очень хорошенькая была девочка.

– Ну, через неделю и он станет маленьким ангелочком, не волнуйтесь. А что сейчас красненький такой, так ведь он работал, чтобы на белый свет появиться! Старался!

Она унесла ребенка, а из родовой показался уставший врач в зеленом облачении. Стянул с лица марлевую повязку и утомленно посмотрел на посетителя.

– Вы муж Нестеровой? – Владимир кивнул, насторожившись и подобравшись. – Я Олег Викторович. Ну, что сказать? С ребенком всё в порядке, а вот с мамочкой не очень.

Владимир расширенными от ужаса глазами уставился на губы врача, как будто хотел запечатать их навсегда. Олег Викторович с опасением глядел на заливающую лицо собеседника бледность. Не хлопнулся бы в обморок! На всякий случай обеспокоено пригласил присесть. Владимир, не чуя под собой ног, плюхнулся на стоявшую недалеко в коридоре длинную кожаную кушетку.

Олег Викторович присел рядом, массируя длинные сильные пальцы.

– Мамочка, к сожалению, порвалась сильно, помочь мы не успели. Слишком быстро всё произошло. Мускулатура сильная, а матка полностью не раскрылась. Стремительные роды, это бывает. Зашить-то зашили, но крови она потеряла много. У вас какая группа?

– Первая, резус положительный.

Врач с уважением покачал головой, как будто Владимир приложил массу собственных усилий, чтобы добиться такого потрясающего результата.

– Элита! У нее, кстати, тоже. Прекрасно! Жену специально подбирали по группе крови? Мы сейчас тут у вас суперэкспрессно возьмем кровь на анализ, а потом сделаем прямое переливание. Кубиков триста, не больше. Не против?

Владимир сразу оживился, почувствовав себя гораздо лучше. Действовать – это по нему.

– Куда идти?

Через два часа Татьяна тихо спала в одноместной палате, изнемогшая, но счастливая. У стены на узкой кушетке лежал Владимир, впервые с октября прошлого года провалившийся в глубокий спокойный сон.

Глава десятая

Владимир внимательно слушал указания лечащего врача, вдумчиво кивая в нужных местах. Олег Викторович, не доверяя дырявой памяти бледного от волнения папаши, во второй раз повторял перечисленные в выписке рекомендации:

– Первое и самое главное – не сидеть, пока не разрешит врач! Кормить лежа! Не напрягаться! Ничего не поднимать, даже ребенка! Не охлаждаться! Не простужаться! Ни снизу, ни сверху! Одеваться тепло, но не кутаться! – Сурово посмотрев на мужчину, подчеркнуто строго добавил, явно не доверяя его выдержке: – Никакой половой жизни до разрешения врача! – Владимир раскаянно потупился, будто уже был виноват в подобной несдержанности. – Обязательно высыпаться, а то не будет молока! – Дальше Олег Викторович несколько призадумался. – Да, патронажная сестра ходить, конечно, будет, но вот к гинекологу вам придется…

Владимир властно перебил:

– Не придется! Сама придет! Не так уж далеко мы живем от поликлиники.

Олег Викторович скептически прищурил бровь.

– А вы кем работаете?

– Управляющим.

Врач понимающе протянул:

– Комментарии излишни…

Собеседник подтвердил:

– Вот именно! Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме.

– Это хорошо. Значит, за пациентку можно не беспокоиться. Заберете завтра?

Владимир нетерпеливо пообещал:

– Конечно. И так пролежали три недели.

Олег Викторович задумчиво прокомментировал:

– Ну, что вы хотите, роды были и не сказать, чтобы тяжелые, но вот последствия не очень удачные. А повезете как?

– Возьму машину жены, Пежо, внедорожник, машинка комфортабельная. Опущу заднее сиденье, получится неплохая постель. Довезу нормально, не беспокойтесь!

На следующий день ему вручили голубой сверток с недовольным малышом, сморщившим от яркого света уже нормального цвета носик, выдали слабенькую и бледненькую Татьяну. Патронажная сестра, которой он вручил большую коробку шоколадных конфет и торт, поднесла к машине сынишку, а он, не доверяя Таниным слабым силам, осторожно вывел ее на улицу, крепко придерживая за талию. Уже то, что она не протестовала, сказало ему, как она измучена.

Она остановилась у машины, пьянея от свежего воздуха и солнца и не веря своим глазам. На улице вовсю бушевала весна, на больничной клумбе цвели и дурманяще благоухали белые цветы медовой травки, асфальт был сухим и чистым. Вдохнула сладковатый запах и слегка пошатнулась от внезапного головокружения. Владимир поддержал спутницу, сноровисто открыл заднюю дверь и осторожно помог ей забраться на уже разложенное сиденье. Устроил сынишку рядом и поблагодарил медсестру за помощь.

Татьяна прилегла на широкое сиденье, положила руку на сверточек рядом с собой и в изнеможении прикрыла глаза. Мучила слабость. Отчаянно хотелось спать. В полудреме ей несвязно подумалось, что одной ей все равно не справиться и придется звать на помощь маму. Но удастся ли той взять отпуск? У нее такой строгий начальник.

Машина мягко покачивалась, как колыбель, и она невольно задремала. Открыла глаза, когда за окнами мелькал уже знакомый пейзаж Охлопково. Спорить не было сил, но она всё же упрямо сказала:

– Зачем ты везешь меня к себе?

Он покосился на нее и ласково, но с оттенком вины ответил:

– Тебе со мной будет гораздо лучше. И поправишься быстрей – свежий воздух, натуральные продукты. И мне гораздо сподручней будет и за тобой ухаживать, и за делами в хозяйстве приглядывать. Я хоть и взял отпуск на три месяца, но дела все равно не бросишь. Есть вещи, которые могу решить только я.

Она не поверила.

– А кто же тебя так надолго отпустил?

Он пренебрежительно объяснил:

– Да я сам себя отпустил. Управленцы пытались, правда, возражать, но я им напомнил, что девяносто пять процентов акций нашего акционерного общества у меня. Так что, по сути, я его владелец. И пора им отрабатывать свой, весьма увесистый, кусок хлеба. Основные вопросы буду решать я, а вот за свои направления отвечать они. А иначе зачем их держать? Они раньше не очень понимали, что фактический хозяин здесь – я, и работают они на меня. И уволить я их могу в любой момент. Зато сейчас хорошо это прочувствовали.

Он снова представил вытянутые лица мужиков, когда он после долгих препирательств о незаконной продолжительности его отпуска растолковал им разницу между хозяином и наемными работниками. Сразу все замолчали.

Татьяна хотела запротестовать, гордо заявив, что ей не нужна нянька, даже немного приподнялась на локте, чтобы слова звучали внушительнее, но тут низ живота опять резануло, как ножом, и она, закусив губу, осторожно легла обратно. Не время отстаивать мнимую свободу. Вот окрепнет немного и вернется с малышом к себе, в городскую квартиру.

Подъехали к дому. Владимир помог ей выбраться из машины. Сделал он это на редкость просто: сгреб в охапку и достал из салона, как ребенка. Не отпуская на землю, занес в дом, помог снять плащ и вернулся за сыном. Пронес его в спальню и уложил в кроватку. Убаюканный долгой дорогой, тот даже не проснулся.

Татьяна плавно и медленно, как сомнамбула, стараясь не делать резких движений, прошла следом. Он с сочувствием посмотрел на ее бледное лицо с капельками пота на лбу. Заметил, как на висках проступили голубые вены, как задрожали руки. Она боком, боясь нового приступа боли, легла на кровать.

Владимир осторожно распеленал малыша. Тот недовольно почмокал, но глазки не открыл. Папашка прошел на кухню и негромко зазвенел посудой. Через двадцать минут принес поднос, уставленный тарелками.

Татьяна одним глазом с неудовольствием посмотрела на еду. Куриный бульон с клецками и яйцом. Творожная запеканка. Стакан какао. Тонкие ломтики белого подсушенного хлеба. Она поморщилась. Есть не хотелось совершенно.

Он посмотрел на ее кислую физиономию и взял в руки ложку. Подложил ей под голову подушку и стал кормить, поднося ко рту ложку и насмешливо предлагая: ну, за сына, за папу, за маму, за сестру.

Она кривилась, но, боясь разлить еду по кровати, покорно глотала. Наконец тарелки опустели, она обессилено откинулась на подушку, устав и от дороги, и от сытной еды, но тут раздался такой вопль, что они оба подпрыгнули.

Отец быстро взял буяна на руки.

– Проснулся, голубчик! Тебя-то уговаривать поесть не придется. Ты у нас настоящий мужчина – есть захотел, и сразу требуешь свою долю! Ну что ж, мамочку мы накормили, теперь твоя очередь!

Он положил малыша рядом с матерью. Татьяна искоса поглядела на Владимира, надеясь, что тот проявит деликатность и выйдет из комнаты. Но тот встал посредине комнаты, широко расставив ноги и всем своим видом показывая, что уходить не намерен. Она напомнила себе, что он многократно видел ее всю и стесняться поздно, неохотно освободила грудь, вложив сосок в мгновенно замолчавший ротик. Тут же раздалось жадное чмоканье.

Владимир довольно хохотнул:

– Вот жадина! – и с тайным напряжением посмотрел на ее бело-розовую, набухшую от молока, с нежными голубоватыми прожилками грудь.

Немного полюбовавшись идиллической картиной, забрал поднос с грязными тарелками и ушел мыть на кухню. Зазвонил телефон и Татьяна слышала, как он с кем-то кратко поговорил.

Малыш поел, выпустил сосок, почмокал маленьким ротиком и довольно задремал. Отец переложил его в кроватку, огорченно заметив:

– Да, а переодеть-то тебя надо было до кормления. Но от таких воплей кто хочешь растеряется. Ну да ладно, памперсы на тебе хорошие, до следующего кормления, надеюсь, дотерпишь.

Около дома раздались негромкие шаги. Хозяин вышел в коридор и впустил гостей. Татьяна услышала оживленные слова поздравлений, потом зашумела вода в ванной и в комнату друг за другом вошли две улыбающиеся женщины. Владимир представил их друг другу:

– Таня, это наши медики: педиатр и патронажная сестра. Но вы, я думаю, уже знакомы.

Женщины, вполголоса засмеявшись, признали:

– Ну, знакомство несколько одностороннее: мы жену управляющего, естественно, знали, а вот она нас – нет.

Поздравили с рождением сынишки, заверив, что все неприятности быстро забудутся. Бережно осмотрели спящего ребенка, умудрившись его не разбудить. Хотя довольного и сытого маленького человечка разбудить было сложновато. Дали несколько советов по уходу за младенцем и ушли, отказавшись от предложенного Владимиром чая.

После их ухода он еще повозился на кухне, кипятя воду для купания, и хмуро поглядывая на часы. Зашел к ней в комнату и нетерпеливо подошел к окну, выглянул на дорогу. Татьяна недоуменно проследила за его беспокойными передвижениями. Он еще кого-то ждет? Тут под окном снова послышались торопливые шаги и появились новые гости.

На этот раз в комнату вошли гинеколог с акушеркой. Так же сердечно поздравили и повернулись к мужчине.

– Владимир Михайлович, вы всё подготовили, как мы просили?

Он заверил, что всё готово и отвел их в соседнюю комнату. Не успела Татьяна удивиться, что же такое там приготовлено, как он вернулся, подхватил ее на руки и унес туда же. Она увидела врачей уже в халатах, масках и перчатках. Посредине комнаты стоял длинный узкий стол, застланный одеялом, клеенками и простыней. Рядом стоял эмалированный тазик. У нее похолодело на сердце и она судорожно вздохнула. Опять боль!

Владимир ласково уложил ее на стол, подложил под голову подушку и хотел раздеть, но тут, к величайшему облегчению пациентки, вмешались врачи:

– Ну что вы, Владимир Михайлович, дальше мы справимся и сами!

Он пожал плечами, но без спора вышел.

Ее осмотрели и обработали. К удивлению Татьяна, боли практически не было. Или у Дарьи Ивановны были такие чуткие руки, или ее раны начали подживать. Гинеколог всё восхищалась ювелирной работой врача, наложившего такие аккуратные швы:

– Всё заживет так, что даже следов не останется! И еще с десяток малышей нарожаете, если захотите! – При этих словах Татьяна невольно поморщилась, и гинеколог сочла своим долгом ее успокоить: – Боль забудется, через месяц-другой и не вспомните! – И с уверенностью заявила: – Бьюсь об заклад, что швы накладывал мужчина!

Татьяна заинтриговано подтвердила:

– Ну да, а как вы узнали?

Мужчины жалостливее женщин. Наверное, он вам очень сочувствовал. Роды были тяжелыми? Из выписки многого не вытянешь.

Татьяна пожала плечами.

– Не знаю, не с чем сравнивать. Сами роды-то ничего, но вот эти жуткие разрывы…

Врачи посочувствовали ей, заверили, что за Владимира Матвеевича и нее радуется всё село, закончили свои дела, сложили в приготовленный круглый металлический бокс использованные инструменты и ушли, пообещав зайти завтра.

Она приготовилась встать, но Владимир, быстро проводив гостей, подбежал, когда она уже приподнималась, обхватил за плечи одной рукой, другой подхватил под ноги и перенес обратно в спальню. Ушел в ванную и что-то начал готовить там.

В шесть вечера к дому потянулись мужики из правления. Раздраженный Владимир разговаривал с ними в комнате напротив входа, не давая проходить дальше. Часов в восемь, выпроводив всех, зашел к Татьяне.

– Завтра придется заскочить в правление с утра на пару часов. Ты не хочешь позвонить домой, сообщить радостную весть?

Она отрицательно мотнула головой.

– Нет, родные сразу примчатся, и мама дико расстроится, увидев меня в таком состоянии. А у нее и так нелады с сердцем. Окрепну, тогда и скажу.

С любовью посмотрела на сына, перепеленутого и снова крепко спящего в своей кроватке.

– Как мы его назовем?

У Владимира гулко бухнуло сердце. Она сказала «мы»! Оговорилась или нет? Радостно спросил:

– А как хочешь?

Она немного задумалась.

– Надо бы выбрать имя по святцам.

Он достал календарь и прочитал нараспев, как дьяк в церкви:

– Африкан, Максим, Федор, Александр…

Она прервала его на Александре:

– Хорошее имя. Пусть будет Саша.

На следующее утро Владимир ушел в контору к восьми часам, уложив малыша рядом с мамой. Поставил на журнальный столик, стоящий около кровати, стакан клюквенного морса для Татьяны и бутылочку с водой для сына.

Сашка безмятежно спал, мамочка рядом с ним, отдыхая и набираясь сил. Проснулась лишь через несколько часов от вопля голодного парня. Владимир был уже дома, заботливо заглянул к ней, переложил после кормления сынишку в кроватку.

Через несколько дней она почувствовала себя гораздо лучше. Захотелось выйти на улицу, вдохнуть сладкий весенний воздух. Владимир выкатил на улицу коляску с ребенком, оставил под окном, а сам вернулся за ней. Но она, не желая его помощи, уже сама выходила из дверей. Видя ее упрямство, он укоризненно покачал головой, обвил рукой талию, не давая увернуться, и медленно повел по дорожке вдоль дома.

Татьяна хотела отстраниться, но, почувствовав легкое головокружение, послушно пошла рядом. По дороге огляделась вокруг. Какая теплынь! Почти лето! И всё так же, как в прошлом году. Старые качели, яблони и клены вперемешку. Она с горечью вспомнила безмятежность прошлого лета. Вслед за сожалением об утраченном вновь нахлынули разочарование и досада. Как же она была тогда наивна, верила в любовь и счастье…

Владимир, почувствовав смену ее настроения, тревожно заглянул в глаза и огорченно нахмурился.

Они не спеша, в напряженном молчании шли по гравийной дорожке. Владимир толкал перед собой коляску, а Таня держалась за ее ручку. Шагов через сто поняла, что утомилась, но упрямо продолжала шагать вперед. Но он заметил ее прерывистое дыхание и молча повернул обратно.

Вокруг пели птички, цвели яблони, испуская нежный аромат, и она с удовольствием решила, что сегодня же попытается набросать эскиз хотя бы акварелью. Подняла глаза повыше и замерла, глядя на дом. Перед ней была точная копия картины с домом ее мечты. Не считая старых качелей, которых на картине не было, всё остальное было так же: цвет, отделка. Она посмотрела на мужчину. Он стоял рядом, сжав губы так, что они побелели, и не мог взглянуть на нее.

Татьяна изумленно протянула:

– И когда же ты это сделал? Ведь перекрасить такой дом – это не шутка!

– Еще в апреле, как только солнышко начало пригревать достаточно, чтобы нормально высохла краска. – И тихо добавил, уставившись в землю: – Я и картины повесил обратно, привез из твоей городской квартиры. Будешь покрепче, поднимемся в мастерскую.

Про картины говорить было слишком больно, и она, отвернувшись и закусив губу, побрела к дому, ничего не ответив. Он с понурой головой шел следом.

Через месяц, когда ей разрешили сидеть, позвонила родителям и сообщила о прибавлении в семействе. Родители и сестра с мужем, забрав племянников, примчались на следующий же день. Попеняв на ее скрытность, полюбовались на крепенького малыша.

Перед отъездом женщины сидели на кухне, с удовольствием потягивая заваренный Владимиром крепкий чай, закусывая сдобным печеньем его же приготовления. Настя, с восхищением оглядывавшая заново отделанную кухню, и смаковавшая очередную печенюшку с изюмом, заявила:

– Знаешь, Таня, тебе крупно повезло. Далеко не каждый муж будет так нянчиться с женой, как Владимир – с тобой! Обычно всё бывает наоборот. Жена хоть сдохни, но обед приготовь! И не важно, что у нее температура под сорок и ей в кровати лежать нужно, причем одной! А твой муж по одному твоему сморщенному носику знает, чего тебе хочется! А как вкусно готовит! Уж извини, но у тебя так никогда не получится!

Мать поддержала:

– Да, Владимир очень внимательный. И умелый. Отец у нас неплохой, но, чтобы заставить его что-нибудь испечь – Боже сохрани! Не царское это дело!

Татьяна скептически хмыкнула, не желая поддерживать царившую в их умах эйфорию.

– Просто он очень домовитый. Осталась сметана с молоком, вот и испек, чтобы не пропали продукты. – Стараясь быть объективной, кисло добавила: – Хотя он всё делает хорошо.

Мать с сестрой не оценили ее недюжинные усилия оставаться бесстрастной, понимающе переглянулись и замолчали.

Уехали гости вечером в воскресенье, досадуя, что на следующий день всем на работу.

Дни покатились обыденной рутиной. Уход за малышом, картины… Таня всё ждала, когда же Владимир сообщит своим родителям о рождении внука, но он молчал. Она не выдержала, и, как-то вечером, уложив малыша спать, осторожно поинтересовалась у готовившего ужин Владимира:

– Ты ничего не собираешься говорить своим родителям? Ведь сыну скоро пять месяцев. Нехорошо как-то…

Он нервно брякнул крышкой кастрюли.

– Скажу, но попозже.

Татьяна недоумевающе переспросила, не в силах понять, почему нужно скрывать рождение сына. Конечно, она тоже не сразу сказала родным об этом замечательном событии, но у нее на это были уважительные причины. Если бы она чувствовала себя хорошо, позвонила бы еще из роддома.

– Почему? И когда это попозже?

Он помялся. У Татьяны дружная любящая семья, и ей странно, когда единственный сын так далек от родителей. Смущенно объяснил:

– Понимаешь, у меня с ними сложные отношения. Отец инженер, мать бывшая учительница. Бывшая, потому что давно уже обитает в разных выборных органах. Сейчас в городской думе, депутатствует. Активная она очень. Командирша от природы, одним словом. Ни с кем не считается, только с собой. Что она решила, то и должно быть. Не хочу, чтобы она и тебя доставала.

Татьяна призадумалась. С такой свекровью действительно лишний раз встречаться не хотелось. Ей даже понравилось его стремление защитить ее, пусть даже таким нелепым образом – скрывая от родителей рождение единственного внука.

Но вскоре они нагрянули сами, без лишних предупреждений.

Утром в субботу Татьяна, покормив сына, снова задремала и проснулась от безапелляционного, хорошо разработанного громкого голоса.

– А чего это она спит среди бела дня?

И сдержанный ответ Владимира:

– Ну, девять утра еще не белый день, к тому же роды были тяжелыми, она долго болела, теперь восстанавливает силы. Пусть поспит, не кричи!

Таня соскользнула с постели, оделась, привела себя в порядок и вышла. Без всяких объяснений и представлений было ясно, что приехали его родители.

В большой комнате по-хозяйски оглядывалась статная, еще красивая, очень уверенная в себе хорошо одетая дама. На диване сидел спокойного вида крупный мужчина с нарочито безмятежным выражением лица, похожий на Владимира. Увидев Татьяну, мать смерила ее пренебрежительным взглядом.

– А, вот и спящая красавица! Всё спишь?

Татьяне стало смешно. Уж очень женщина была похожа на сказочную мачеху в исполнении Раневской. Любезно подтвердила недовольно глядящей на нее гостье:

– Ага. Люблю я это дело, знаете.

Та осеклась и поспешила представиться, уверенная, что после этого ее сразу начнут уважать:

– Я Мария Николаевна! Мать вашего, – тут она запнулась, не желая называть сына ни мужем, ни сожителем этой девицы, – мать Владимира! – Чтобы обескуражить невежливую особу, свой высокий статус обозначила сразу: – Я депутат! – Широко разведя руками, указала на недостатки: – Что за грязь тут у тебя? Ты когда последний раз пыль на шкафах протирала? А под диваном?

Татьяна откровенно рассмеялась, уже не сдерживая своего насмешливого отношения к незваной визитерше.

– Да никогда я на шкафах ничего не протирала, под диванами, впрочем, тоже. Не женское это дело! Но, если вам так хочется, можете этим заняться! Одобряю!

Гостья растерялась. Она не привыкла к насмешливой непочтительности.

– Я – мать владельца этого дома! Тут, можно сказать, всё мое!

Татьяна любезно осведомилась, всё так же мило улыбаясь:

– И что из этого следует? Что мне с ребенком пора выметаться вон? Теперь вы здесь жить будете?

Вошедший Владимир пораженно помотал головой. Он не подозревал, что его слабенькая, нежная возлюбленная сможет дать такой жесткий отпор его сверхвластной матери. Громко провозгласил, не дав покрасневшей от возмущения матери вступить в горячий спор:

– Давайте пить чай!

Все молча потянулись на кухню, где уже был накрыт стол.

После недружелюбного чаепития Матвей Васильевич, всё это время с нескрываемым восторгом наблюдая за сопротивлением невестки властной жене, на что сам был категорически не способен, позвал сына покурить, и Владимир, хотя и не курил, вынужден был пойти с ним, кинув извиняющийся и обеспокоенный взгляд в сторону Татьяны. Не успела за ними закрыться дверь, как Мария Николаевна зло прошипела:

– Что, думаешь, нашла себе богатенького дурочка, да еще за прислугу его держишь? Так же, как та, первая гусыня?

Татьяна ехидно возразила, по-королевски сложив руки на груди:

– Да нет, это он нашел себе богатенькую! Вот прогорит его хозяйство, в которое он все свои деньги вбухал, и что тогда? По миру пойдет? Вы видели Пежо во дворе?

– Ну да, хорошую Владимир себе машинку купил…

Татьяна холодно отрезала:

– Владимир здесь ни при чем! Это моя машина! У Владимира драненький УАЗик. И то не его, а ООО. – И с миной презрительного превосходства, в точности копирующей физиономию самой Марии Николаевны, гордо провозгласила: – Вы в курсе, что я всемирно известная художница? Газеты-то читаете, телевизор смотрите?

Та опасливо протянула, изменившись в лице:

– Нет, Владимир ничего об этом не говорил. Мы о том, что у него новая жена и ребенок, узнали от его односельчан, случайно встретив в нашем городе на улице. Неудобно получилось. Он звонил постоянно, но про вас помалкивал!

Татьяна иронично подумала: и почему бы это? А вслух категорично бросила, имитируя интонации вконец растерявшейся гостьи:

– Ну, кому же хочется жить серой мышкой при талантливой жене? А сказать вам, сколько денег на моем счете, чтобы у вас больше никогда не возникало сомнений, кто богат, а кто нет?

Свекровь, уже не в силах ничего сказать, только кивнула. Татьяна припомнила последнюю виденную в банкомате сумму на своей карточке и огласила ее вслух. Мария Николаевна восхищенно выдохнула:

– Не может быть!

Татьяна оскорблено выпрямилась:

– Вы мне не верите?

Мать замахала руками:

– Верю, конечно, верю! – Ее отношение к невестке враз изменилось. Объяснила уже как равной: – Я только тех уважаю, кто сам чего-то добился в жизни! Неважно кто ты – художница или портниха – главное, чтобы не зависела от этих глупых мужиков, пусть даже и от моего сыночка! Эта квашня, Светка, только и умела, что ныть, да за его спиной от жизни прятаться, и при этом еще считала, что великое одолжение ему делает! А ты молодец! Никогда не надо зависеть от мужа, уважать больше будет!

Татьяна с интересом посмотрела на женщину. Такой поворот ее несколько удивил. Она не подозревала, что за осуждением бывшей невестки скрывается гипертрофированная страсть к независимости. Мария Николаевна замерла, как бронзовый памятник и с гордостью доложила, явно гордясь собой:

– Я тоже всего достигла сама. Никто не помогал! Депутат городской Думы – это тоже кое-что значит! Приезжай как-нибудь к нам, я всё тебе покажу! У нас есть такие красивые уголки – закачаешься! Обязательно картину напишешь, и не одну!

Татьяна сардонически поинтересовалась, забавляясь про себя неуместно величественной позе Марии Николаевны:

– А как быть с тем, что я сплю не вовремя?

Свекровь небрежно отмахнулась, чуть повернув голову:

– Да спи сколько хочешь, в этом, что ли, дело? Я просто испугалась, что Володька вторую такую недотепу нашел, как Светлана. Не нравилось ей здесь, так и не жила бы, курица! А то сколько лет жизнь Володьке портила!

Вечером родители распрощались, причем мать расцеловала невестку в обе щеки, ущипнула за пухлую щечку внука, отчего тот широко распахнул голубые глазки и сморщился, собираясь заплакать, по-мужски хлопнула по плечу сына.

– Молодец, Владимир! Славную нашел девушку! Не упусти, смотри!

Отец, с уважением улыбаясь, молча пожал руку невестке. Так же, как мать, хлопнул сына по плечу, бросил ласковый взгляд на внука. Родители уселись в свою Волгу и запылили по ровной дороге.

Владимир перевел озадаченный взгляд на стоявшую рядом молодую женщину.

– О чем это вы говорили, что она тебя так полюбила?

Татьяна подошла к кустику поспевающей белой смородины и сорвала кисточку. Ей очень нравился ее нежный кисловато-сладкий вкус.

– Да просто не дала себя в обиду. Она из тех, кто считается только с сильными людьми.

О той глупости, что при этом городила, говорить не собиралась. На войне, конечно, все средства хороши, но рассказывать о них вовсе не обязательно.

Лето подходило к концу. Все ягоды в саду были собраны, варенье сварено, овощи законсервированы. В теплицах вовсю зрели твердые мясистые помидоры и хрустящие огурчики. Днем еще припекало солнце, но прохладные ночи были уже губительны для нежных растений, а по утрам падала холодная роса.

Татьяна каждый день ходила рисовать в рощицу недалеко от дома, беря с собой сынишку в летней легкой коляске. Он рос спокойным увальнем, не требующим особого внимания. Единственное, чем он бывал недоволен – задержкой, пусть даже минутной, его провианта. И тогда он уже свое недовольство докладывал окружающим зычно и недвусмысленно.

У нее накопилось несколько неплохих полотен. Она ждала звонка от Юрия Георгиевича с известием об очередной выставке, но его всё не было. Не выдержав, позвонила сама. Профессор был озабочен и даже, как ей показалось, огорчен.

– Понимаешь, дорогуша, до сих пор ничего не известно. Похоже, наш мсье Дюваль чем-то здорово недоволен. Все наши предложения и вопросы как в песок уходят – ждите решения, ждите решения! И ждем, а что нам еще остается?

Татьяна осторожно предположила:

– А что, других путей нет?

Профессор фыркнул в трубку.

– Да есть, наверное, но ведь их разведывать надо! А здесь всё выяснено, утрясено, да и привычно уже. Да и где гарантия, что новые пути достаточно надежны? Ты и сама, наверное, знаешь, как легко попасться в лапы мошенников.

Опечаленная Татьяна долго размышляла, что же могло произойти? Шарль решил, что она обманула его надежды, поэтому вычеркнул ее из списка знакомых, а за компанию с ней и всех остальных? Он такой злопамятный или просто не хочет травить душу, встречаясь с ними?

В принципе, ей выставка не особенно нужна, но друзья так надеялись на новый вояж. Переживая за всю их дружную команду, решилась позвонить Шарлю. Но сделать это было непросто.

Визитка с телефоном Дюваля осталась в сумочке, а сумочка – в городской квартире. В середине сентября попросила Владимира свозить ее в город, проверить квартиру. Дождалась, когда он уедет навестить дочь, достала визитку и непослушными пальцами набрала напечатанный золотой вязью номер. Уже слушая длинные гудки в трубке, испугалась: как же они будут говорить? Она не понимает по-французски, а Шарль – по-русски. И электронный переводчик им понять друг друга на сей раз не поможет.

Решила положить трубку, но тут раздался знакомый голос:

– Charles Duval est à l’appareil.

Татьяна несколько растерялась. Она ожидала услышать секретаршу или дворецкого, который всегда подходил на телефонные звонки сам. С трудом сообразив, что Дюваль дал ей свой личный телефон, застенчиво проговорила, медленно проговаривая слова, стараясь, что бы он понял:

– Здравствуйте, мсье Дюваль! Это Татьяна Нестерова.

Голос стал тверже:

– Attendez, Tanya, je vous telephonerai![2] – и в трубке раздались короткие гудки отбоя.

Она разочаровано положила трубку, ничего не поняв из его быстрой скороговорки. Что ж, ее предположения оказались верны. Именно с ней он не хочет общаться. Пригорюнившись, села за письменный стол, и печально подперла голову руками. Особенно горевать, конечно, не о чем, но неудобно перед друзьями, ведь это именно из-за нее сорвались их наполеоновские планы покорения Европы.

Минут через двадцать зазвонил телефон. Удивляясь, кто бы это мог быть, ведь никто не знает, что она здесь, Таня быстро схватила трубку, боясь, как бы от шума не проснулся сынишка.

– Алло, это Татьяна Нестерова?

Она сконфуженно подтвердила, нервозно пытаясь припомнить владельца голоса:

– Да, но кто вы?

Голос в трубке мягко пояснил:

– А мы с вами не знакомы. Я Глеб, сотрудник одного из торговых представительств в Дувре. Меня пригласил господин Дюваль и попросил перевести вашу беседу.

Тут же раздался глубокий голос Шарля. Тане показалось, что он несколько взволнован. Глеб синхронно переводил, видимо, слушая по параллельному аппарату:

– Таня, я очень рад вашему звонку. У вас всё в порядке?

– Да. Правда, есть новость – у меня родился сын.

Ответ прозвучал печально.

– Знаю. Я интересовался вашей судьбой. Сожалею, что это не мой сын, но рад за вас.

Запинаясь от смущения, Татьяна неловко попросила:

– Я понимаю, вам это неприятно, но состоится ли в этом году наша выставка? Если вы не хотите, я не буду в ней участвовать, но другие так на нее рассчитывали.

Дюваль разочарованно проговорил:

– Вы звоните поэтому? – Ей послышался тяжелый вздох. Глеб хмыкнул, но вздох озвучивать не стал. Перевел дальше: – Я не знаю, что там с выставками, им занимается одна из моих фирм, там свой патрон, то бишь руководитель. Но, насколько я знаю, их никто не отменял. Я никогда не путаю личные отношения с бизнесом. Выясню, но с условием – ваше участие в них обязательно! Я понимаю, что в этом году вы не сможете приехать, но в следующем, я думаю, это будет не так уж сложно.

Помолчал, ожидая от нее каких-то слов, но она смогла лишь выдавить из себя:

– Благодарю вас!

В голосе прозвучала легкая ирония:

– До скорой встречи, Таня! Помните, что всё, что я вам говорил, остается в силе!

Она жалко пробормотала, отчаянно покраснев и радуясь, что говорит с ним по телефону и ее стыдливый румянец ему не виден.

– До свидания!

Положила трубку и долго сидела, тупо глядя на телефон, не в состоянии прийти в себя от напряжения.

В комнату зашел вернувшийся Владимир. Кинул быстрый взгляд на ее возбужденное лицо.

– Кто тебя так расстроил? Ты с кем-то говорила?

Она необдуманно ответила:

– Да, с мсье Дювалем.

Владимир сразу потемнел и уточнил:

– Это тот, кто подарил тебе машину?

Она посмотрела на него с удивлением.

– Да, а ты откуда знаешь?

– Да пока сидел за пальмочкой на юбилее Юрий Георгиевича, много чего о вашем вояже услышал. Вы ведь жили у него в поместье?

– Да… – и она снова покраснела, как будто ее застали на месте преступления…

– И он тебе что-то предлагал?

Она разозлилась.

– Не что-то, а руку и сердце. Но я сказала, что замужем.

Он ядовито поинтересовался:

– И после твоего отказа он подарил тебе Пежо? В знак вечной дружбы?

Она вскочила и гневно посмотрела ему в лицо.

– Что ты хочешь этим сказать?

Он мгновенно опомнился, подошел и взял ее ладони, крепко сжал и поднес к губам. Она с недоверием смотрела на него, ожидая очередной пакости. Он с раскаянием наклонил голову.

– Ничего плохого. Ревность – дурацкая штука. Но я хорошо запомнил твои слова о доверии. Поверь, урок не прошел даром. Я тебе верю. Если мои слова прозвучали грубо – прости! Просто я так люблю тебя, что одна мысль о другом мужчине делает из меня неврастеника. Но больше я не буду, клянусь!

Она выдернула свои руки, повернулась и ушла на кухню.

Владимир сел на ее место, горестно опустив лицо и уронив ладони на колени. Опять сорвался! Почему он не в состоянии придержать свой темперамент и просто промолчать? Ведь знает, что она ничего плохого не делала, так почему? В голову полезли скверные мысли – если бы она согласилась и вышла замуж за этого Дюваля, ей никогда больше не пришлось бы жить в маленьких стандартных квартирках и заниматься бездарным домашним трудом.

Вечером вернулись в Охлопково. Ехали в напряженном молчании, и даже обычно спокойный Сашка, чувствуя напряжение, удушливым туманов стоявшее в салоне, прохныкал всю дорогу.

Зайдя в дом, Владимир растопил камин в гостиной, зная, как Татьяна любит смотреть на живые языки пламени и надеясь, что она посидит с ним перед сном. Но она подхватила сына и, отказавшись от ужина, ушла к себе. Ночь он провел, глядя воспаленными глазами в потолок и сумрачно размышляя, что будет делать, если она соберется и уедет с сыном в город. Жить здесь без нее он однозначно не сможет.

Значит, придется всё бросить и перебираться за ней, чтобы хотя бы изредка видеться с ней, и с сыном, конечно. Эх, если бы он ничего не ляпнул сегодня! Ему в последнее время казалось, что она несколько отошла от обиды, и порой снова смеялась и шутила с ним так же непринужденно, как прежде. Но он опять всё испортил.

На следующий день позвонил профессор и довольным тоном объявил:

– Танюша! Традиционный вояж художников состоится! Давай картины! Задержка была, по всей видимости, из-за того, что управляющий нашей фирмы почему-то решил, что нужно пригласить другую группу! Но, похоже, ему кто-то из вышестоящего начальства вправил мозги, подозреваю, что сам мсье Дюваль, и снова едем мы! Конкуренты, правда, едут тоже, но позже и по другому маршруту. А от тебя на этот раз только картины, но, на следующий год, я думаю, ты уже сможешь поехать с нами.

К октябрю она приготовила десять картин. Владимир накануне отъезда доставил их Юрию Георгиевичу.

В конце октября в программе «Время» показали небольшой сюжет о передвижной выставке современных художников, прошедшей в столицах скандинавских стран и имевшей большой успех. На экране на мгновенье мелькнуло улыбающееся лицо мэтра, пожимающему кому-то руку, довольные собой и жизнью своей Илья и Виктор, и вся их разношерстная братия.

В конце сюжета возникло красивое, с суровыми чертами, лицо мсье Дюваля, напряженно глядящего на картину Татьяны Нестеровой. Ведущая с большим пиететом представила его, как известного мецената.

Владимир, взглянув на задумчивое лицо Татьяны, насупился и молча вышел из комнаты.

Она проводила его внимательным взглядом. От нее не ускользнула его болезненная реакция на появление Шарля. Наверняка решил, что с ним она была бы более счастлива. Но ведь это не так. Ей стало стыдно. Зачем она мучает его столько времени?

Всё это время он старался к ней не прикасаться. Не брал за руки, не целовал, нервно отскакивал, если случайно задевал хотя бы рукавом. Сначала это ее обижало, и она корила себя за непоследовательность: сама сказала, что не хочет с ним жить, а теперь сердится, что он свято выполняет ее же требование, ведь понятно, что он просто боится сорваться и обнять ее против ее воли.

Порой, надеясь, что он, не выдержав, поцелует ее, а дальше у них закружатся головы и ей не придется ничего предпринимать, чтоб наладить их супружескую жизнь, прибегала к маленьким провокациям – то пройдет слишком близко, или нагнется вместе с ним над кроваткой сына, как бы невзначай коснувшись его не стянутой лифчиком грудью. Но он стойко выдерживал все испытания, лишь на скулах появлялись багровые пятна и под ледяным душем стоял дольше, чем обычно.

Подумав об его обнаженном теле, Татьяна почувствовала, как где-то в глубинах ее женского естества рождается желание. Она глухо вздохнула. Ну вот, опять! Пока она болела и интимных отношений не разрешали врачи, было легче. Теперь запреты сняты, и стало гораздо тяжелее. Тяга друг к другу была так велика, что, очнувшись ночью от тяжкого чувственного сна, порой она не могла понять, где сон, а где явь.

Лежала до утра без сна и знала, что Владимиру так же тяжело. Слышно было, как он несколько раз за ночь принимал в ванной душ, и, как она подозревала, ледяной. Порой среди бела дня она ловила взгляд его полузакрытых глаз, смотрящих на нее с таким голодным выражением, что ее тело само невольно отзывалось на тайный мужской призыв.

Но делать сама первый шаг не хотела. Тяжелая, хотя и прошедшая, обида превозмогала все добрые чувства. Но сегодня, увидев его помрачневшее виноватое лицо, решилась. Нельзя допустить, чтобы он и дальше считал, будто испортил ей жизнь, это просто жестоко.

Вечером, накормив сынишку, едва дождалась, когда Владимир уляжется спать у себя в кабинете. Приняла душ, обильно полившись тонизирующим гелем, набросила самую соблазнительную свою ночную рубашку, купленную в прошлом году в Стокгольме как раз для этих целей. Одним из главных ее достоинств была соблазнительная голубоватая прозрачность и шелковистость. Стоило задеть, и рубашка падала к ногам. Распустила заплетенную на ночь косу, нерешительно посмотрела на себя в зеркало и, боязливо закусив губу, босиком пробралась в его комнату.

Он лежал, обхватив руками подушку и уткнувшись в нее лицом. Заколебалась, жалея будить его после тяжелого рабочего дня, но тут он горько, со всхлипом, вздохнул, и она решилась.

Неслышно присела на край кровати и мягко провела теплой ладонью по его голой спине. Он вскочил и уставился на нее, не веря своим глазам. Опомнился, крепко схватил обеими руками и уложил рядом. Не было ни поцелуев, ни ласковых слов – одно изголодавшее тело мужчины. Она не успела подумать, что напрасно надела роскошную ночнушку, как он уже бился в бешеных конвульсиях и с трудом сдерживал рвущиеся из горла стоны.

Замер, уткнувшись ей в шею. Она почувствовала на груди горячую влагу и успокаивающе провела рукой по его голове. Он прерывисто сказал:

– Знаешь, мне всю жизнь внушали, что мужчины не плачут. Мне и не приходилось это делать до встречи с тобой.

Она мягко заметила:

– Значит, сейчас ты живешь полной жизнью. Не каждый может так глубоко чувствовать.

Он глубоко вздохнул и поднял голову.

– Да, но лучше бы прошедшего года не было! Хотя сейчас не знаю, на каком я свете. Как говорят, умер и попал в рай…

Прильнул к ее губам, томительно поцеловал. Провел руками по хрупким плечам, спустив с них тонкие шелковые бретельки.

– Не совсем хорошо получилось в первый раз. Но сдержаться, я думаю, на моем месте не смог бы никто. Но теперь я всё сделаю правильно!

Татьяна хотела ему сказать, что всё хорошо, но он прильнул к ней в требовательном поцелуе и слова вылетели из головы. Она изнемогала от его настойчивых ласк, от горячих трепетных рук, от нежных слов, что он без устали шептал ей. Провела рукой по его щеке и удивилась – она была гладкой, щетины не было. С изумлением спросила:

– Ты что, брился на ночь?

Он счастливо засмеялся:

– Милая, я всегда бреюсь на ночь, чтобы не колоть твою нежную кожу. Последнее время это имело не практический смысл, а превратилось в некий магический ритуал – если буду упорно бриться каждый вечер, то рано или поздно, но ты придешь ко мне.

– А почему ты сам не приходил?

Он горестно вздохнул.

– Как я мог? Ты же сказала, что не хочешь больше меня видеть. А умолять я не хотел. Ты бы по доброте душевной пожалела, а я бы потом всю жизнь думал, что ты живешь со мной из жалости.

Понимая, что творится в его душе, Татьяна молча поцеловала его в уголок скорбно сжатого рта, и он тут же перехватил инициативу. Только она успокаивалась и начинала засыпать, как он снова и снова будил ее поцелуями и нежными ласками.

Наконец, не выдержав, она поймала его жадные руки и спросила:

– Ты хочешь не спать до утра? Но ведь тебе завтра на работу. Я-то и днем смогу поспать, а ты?

Он обвел кончиком языка контур ее губ и признался:

– Не могу насытиться. Я так долго этого ждал. Откровенно, говоря, отчаялся. Ты была так далека и холодна. Я испугался, что ты жалеешь, что осталась со мной – я ведь так многого тебя лишил.

Она запротестовала, шутя сдерживая его ищущие руки, легшие ей на грудь:

– Ты мне дал очень, очень много! Ты дал мне любовь! А все остальное мне не нужно – я ведь простая женщина.

Он пылко воскликнул:

– Ты необыкновенная женщина! И я отчаянно тебя люблю.

Она тихо засмеялась и отпустила его руки…

Утром на работе он чувствовал себя так, будто в него влили божественные силы. Усталости после бессонной ночи не было совершенно. У него так блестели глаза, что сметливая Фаина Генриховна вечером мечтательно сказала мужу:

– Знаешь, Вася, не смейся, но Владимир Матвеевич сегодня просто сиял от счастья.

Василий Иванович подозрительно посмотрел на жену.

– Да с чего ему сиять-то?

– Ну, ты сам посуди: ходил-ходил хмурый, унылый, а тут довольный такой, я бы сказала, сытый, как кот. Только что не урчит.

Муж с неодобрением посмотрел на фантазерку.

– Ну и что с ним, по-твоему, случилось?

Фаина Генриховна упрямо сказала, стоя на своем:

– Я думаю, он с женой помирился!

Муж сердито махнул рукой, думая про пришедшие наконец сегодня запчасти для своего трактора. Завтра после месяца простоя можно будет приступить к ремонту. Это волновало его куда больше глупых выдумок жены.

– Да ну тебя! Чего им мириться, они и не ссорились. Я их пару дней назад видел – шли себе рядышком, как два голубка, коляску с дитем катили. Не выдумывай ты, чего нет!

Но жена осталась при своем мнении.

Вечером Владимир привычно искупал сына, промокнул крепенькое тельце махровым полотенцем и подложил к мамочкиной груди. Татьяна счастливо засмеялась.

– Владимир! Ты смотришь на меня еще жаднее, чем он схватил грудь! Ты не устал за прошлую ночь? Неужели хочешь ее повторить?

Он широко развернул плечи и выпятил грудь, как на генеральском параде.

– Да с чего же мне уставать?

– Ты же весь день работал, да еще в обед не ел.

Он послушно согласился:

– Не ел, это точно. Некогда, поважнее дела были. – И посмотрел на нее таким откровенно плотоядным взглядом, что она вспомнила его бесстыдные ласки, которыми он занимался вместо обеда, и зарумянилась.

– Конечно, некогда. Если так дело пойдет и дальше, от тебя останется один скелет.

Он хрипловато рассмеялся, но успокоил:

– Да я поел в городе в кафе, когда после обеда гоняли в сельхозтехнику.

Нетерпеливо посмотрел на жадно чмокающего сына.

– Ну давай, давай скорей! Теперь папочкина очередь!

Сын оторвался от груди, но только затем, чтобы с укором посмотреть на конкурента, и снова старательно зачмокал, придерживая грудь маленькими цепкими ручонками.

Родители посмотрели друг на друга и дружно засмеялись. Наконец малыш перестал сосать, сладко зевнул и закрыл глазки. Владимир быстро уложил его в кроватку и обнял Татьяну. Но не стал целовать, как она ожидала, а тихо спросил:

– Таня, ты выйдешь за меня замуж?

Она нерешительно сказала, положив руку ему на ладонь:

– Конечно, но не сейчас. Лучше летом, когда Сашка бросит грудь. Не хочу быть коровой, у которой молоко с вымени капает.

Он завладел ее рукой, провел тыльной стороной ладони по щеке, коротко вздохнул от переполнявшего его чувства любви, и попытался уговорить:

– А если тихо зарегистрироваться?

Она согласилась, воззвав к его практической сметке:

– А по-другому и не получится. Что за свадьба с таким приданым? – она кивнула на кроватку со спящим наследником. – Но вечер делать придется всё равно. Даже если звать только близких родственников и друзей, наберется человек пятьдесят. Вот ты что, никого из правления не позовешь?

Он горько вздохнул, признавая её правоту.

– Ты права, всех позову. Но хотелось бы побыстрей.

Она удивилась.

– А какая разница? Ведь всё равно мы живем вместе.

Владимир смущенно признался:

– Да со штампом в паспорте как-то спокойнее. Надежнее как-то. – И стал нежно ее целовать, всё сильнее прижимая к себе.

Регистрировались они даже не летом, а в сентябре следующего года. В конце лета Сашке дали попробовать коровьего молока, и оно так ему понравилось, что он незамедлительно бросил грудь.

Расписались в своей поселковой администрации.

Гостей на вечере в честь бракосочетания было гораздо больше сотни – пришлось приглашать гораздо больше народу, чем планировалось поначалу. Был и Юрий Георгиевич с женой и остальными членами их старой команды. Пытался уговорить ученицу уехать с ним в октябре в турне, тем более, что мсье Дюваль прислал ей личное приглашение, но она не согласилась. Что за турне в медовый месяц? Профессор был недоволен, но, добившись от нее торжественного обещания непременно участвовать в выставке следующего года, смирился.

На следующий день после свадьбы молодые уезжали на недельку в санаторий. Как сказал Владимир, «мини – медовый месяц». Саша остался с родителями Татьяны, взявшими ради этого случая отпуск.

Молодые приехали в санаторий, расположенном в чудном месте – густом сосновом бору, на берегу большой красивой реки, туда, где Татьяна скрывалась пару месяцев до родов.

Номер-люкс, который они заказали, был вполне на уровне европейских стандартов – две комнаты, евроотделка, телевизор, холодильник. В первый же вечер, когда они безмятежно гуляли по набережной, навстречу им попался высокий, хорошо одетый мужчина. Заметив Татьяну, подошел к ней и низко поклонился.

– Здравствуйте, Танечка! Если помните, мы когда-то встречались с вами у Юрия Георгиевича.

Она припомнила, и они довольно долго болтали, вспоминая знакомых. Владимир терпеливо стоял рядом, ожидая конца разговора. Наконец знакомый ушел, на прощанье поцеловав ее руку, и молодожены пошли дальше. Татьяна ожидала от мужа неприязненных замечаний, но он молчал, улыбаясь несколько рассеянной улыбкой. Заметив ее вопросительные взгляды, повинился:

– Никогда больше я не буду делать глупости. Научился на своих ошибках. Понял, что очень важно доверять любимому человеку. Хотя самое главное в жизни, конечно, любовь.

И посмотрел в глаза жене таким нежным взглядом, что она невольно ответила таким же откровенным признанием.

Примечания

1

Да, да! Мы с удовольствием принимаем Ваше приглашение! Для нас это большая честь!

2

Подождите, Таня, я вам перезвоню!

Content

Татьяна Герцик
Самое ценное в жизни

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Примечания