Марина Свешникова

M7

Посвящаю моему дедушке Александру Владимировичу Никанорову. Вечная память.

Особая благодарность человеку, помогавшему мне писать эту книгу, ― Александру Самоделову, моему личному помощнику Виктору Тарханову, и самое нежное спасибо лучшему другу Александру Борисову и трем моим племянницам: Вике, Алене и Оле, с которыми я провела лето 2010 г. на М7.

Произведение является художественным, все персонажи вымышлены. Любые совпадения случайны.

Когда мыльный пузырь социализма лопнул, родились мы ― те русские, которые познали и нищету, и гопоту, и перестройку, ― те дети, которые меняли фантики от жвачки на первые сигареты и продавали туристам школьные портреты Ленина. И как бы мы ни старались хорохориться и вести европейский образ жизни, в душе мы все еще пьем «Балтику № 9» в подъезде высотки на Котельнической, слушаем Guns N’Roses и ездим без билетов в электричках. И как бы мы ни пытались забыть ту страну, откуда мы родом, никто и никогда не вычеркнет из нас перестройку.

ДД[1]

Сабина сильнее всего боялась трех вещей: стать шлюхой в маленьком уездном городе N, вроде захолустного Гороховца, напиться дешевого вермута и, потеряв разум от сивухи, искупаться в сточном канале, и... вот еще ― отобедать в хинкальной у Красных ворот. А из самого заветного, что приходило ей в голову в мечтах, ― родиться в семье священника в позапрошлом веке, испробовать гуся с яблоками в Петербурге и не упасть в обморок на балу от сжатого на груди корсета. Все сложилось иначе: Сабина родилась на задворках коммунистического рая, что, впрочем, не помешало ей фантазировать о прошлом.

Однажды будучи еще ребенком, привезенным году в 1989 из Львова «на побывку» к родителям в Москву, Сабина отправилась в первый открывшийся «Макдоналдс» на Пушкинской площади.

Люди занимали очередь с самого утра, чтобы пообедать, в ожидании лакомились сушками, запрятанными в целлофановом пакете в карман парки, вдыхали в себя сочный химический аромат кипящего масла из фритюрницы, потирали озябшие ладони. Кормили детей обещаниями и в перспективе гамбургерами, тырили расфасованный сахар, который оставался на столах, и забирали с собой пластиковые стаканы, отмыв их дочиста в туалетах.

В длинной очереди, которая походила на изогнутого дождевого червя, стояла Сабина. Она держала отца за руку и просилась домой. Она и знать не знала про «Макдоналдс», и причину, по которой ее сюда привели! Ей бы вермишели и молочных сосисок хватило.

Клоун с размазанными красными губами веселил народ ― народ стоял злой, голодный, холодный и вместо зрелищ требовал хлеба. Радовались исключительно дети, выпрашивая у клоуна наполненный гелием белый воздушный шарик с аппетитной буковкой «М». Шариков на всех не хватало.

В руках клоуна оставалось от силы штук семь. Сабине достался последний ― уж слишком несчастный и жалобный у нее был вид. «Стоять на улице с полдня, чтобы съесть бутерброд, завернутый в бумагу. Какая дикость», ― казалось Сабине.

«Катя! Екатерина! Будь добра, вернись на место!» ― послышалось из очереди. Женщина в поношенном грязно-лиловом драповом пальто выказывала дочери свое раздражение. Ну сколько можно было вылезать на газон и забираться на подступ? Да еще и в новой джинсовой куртке с белой подкладкой из искусственного меха. Ох уже эта манера ― заглядывать в окна и прилипать носом к стеклу. Грязному, между прочим.

Женщина устала. Женщина устала экономить и растить дочь. Иногда она сгоряча произносила: «Да пропади оно пропадом!», но потом мысленно била себя по губам и кротко читала «Отче наш». Молитву переписала ей сослуживица еще во время беременности, и с тех пор женщина прятала листок в чехле от старого театрального бинокля. Все равно не до театра.

Ребенок продолжал заглядывать в окна, игнорируя материнский указ. Откуда ей знать, что вчера отец передал с гонцом-аспирантом последнее письмо из Кельна, в котором развел типичную прощальную лабуду. Мол, надо подумать, взвесить, видимо, любовь прошла, только про завядшие помидоры не упомянул. Наверное, забыл.

К письму приложил две сотни немецких марок. Откатил и сгинул. Он давно уже встретил в Бонне двадцатилетнюю студентку из Польши по имени Иванка. Иванка носила полупрозрачные легинсы с длинными мужскими свитерами, пИсала с открытой дверью и распевала «Like a virgin» Мадонны по утрам. В ней не было ничего красного, серпастого или рублевого. То, что доктор прописал. Для потенции и нервной системы.

Иванка появилась давно. А женщина в старом пальто, орущая на дочь в очереди у «Макдоналдса», еще несколько недель назад верила и мечтала, как они с мужем-ученым заживут в ФРГ, именующейся PhD, тихой европейской жизнью в малоквартирном кирпичном домике на Нилер-штрассе, с увитыми плющом балконами, а летом будут высаживать за окна азалии в подвесных кашпо и купят старенькую «Ауди». Заведут собаку ― непременно дворнягу по имени Барт. Там подберут. Хотя... Тут она задумалась, а есть ли в Кельне бездомные собаки? Там же тротуары и те мылом моют.

«Я сейчас покажу тебе, шалопайка! ― женщина вышла из очереди и, схватив дочь за ярко-сиреневый капюшон, стащила с выступа на землю. ― Никуда не пойдешь. Все, домой!» Катя расплакалась и начала стучать маленькими кулачками по животу матери, та была вынуждена снова взять ее за капюшон и тащить прочь практически по земле. «Не-е-е-е-е-е-т! Прости меня, я не хочу домой!» Сначала Катя пыталась упираться ногами, но, через полминуты осознав, что мама сильнее и все равно утащит, расслабила тело и просто развлекалась, представляя себя хозяйственной сумкой на колесиках. Катя обернулась к толпе в надежде на овации. Среди равнодушной длинной очереди за ней наблюдала только девочка на пару лет постарше с двумя большими белыми бантами. Кто ее так не к месту вырядил?

Сабина с интересом смотрела на то, как Катю оттягивают от окна, и улыбалась. Она бы на такое никогда не решилась. А, может, зря? В увлеченном состоянии Сабина даже разжала тонкие пальчики и выпустила шарик прочь ― тот полетел куда-то в сторону Бронной, пересек Садовое кольцо и лопнул уже над улицей Фучика, упав на покатую крышу бывшего доходного дома Быкова. Забыв про шарик и чизбургеры, девочки уставились друг на друга и расхохотались. Катя театрально помахала Сабине рукой, не зная, в какой гордиев узел завязаны их судьбы. И не догадываясь, кому из них суждено стать палачом и разрубить его.

Это был первый раз, когда Сабина и Катя встретились взглядами. Они еще столкнутся десятью годами позже в подъезде высотки на Котельнической. Будет моросить дождь, тонкими струйками ― как из сломанного душа. Сабина будет подниматься к учительнице фортепиано, в лифте ее облапает хромой дядька с сальными волосами, зачесанными на левую сторону. От него будет разить борщом, салом и дешевым мылом. Он будет носить цепь, но без креста.

Сабина выбежит из лифта прочь, забыв про урок музыки, спустится на несколько пролетов вниз, отдышится, достанет толстый маркер из потайного отделения лоскутного кожаного рюкзака и напишет почти на всю стену заветное слово «ненавижу». И лениво пошагает по лестнице прочь. Где-то возле пятого этажа она услышит гитару, как распевают: «Мусорный ветер, дым из трубы, плач природы, смех сатаны, а все оттого, что мы любили ловить ветра и разбрасывать камни... Песочный город, построенный мной, давным-давно смыт волной. Мой взгляд похож на твой. В нем нет ничего, кроме снов и забытого счастья».

Сабина несколько минут послушает, а потом пройдет мимо, не поднимая глаз, аккуратно переступая лаковыми лодочками с одной ступеньки на другую.

В одной из квартир высотки будут отмечать день рождения. На него пригласят почти весь класс, за исключением двоечника Овсенова, но с ним никто не ругался и бойкотов не объявлял. Простое подозрение на ветрянку ― ничего личного. Спустя три миски оливье все распределятся по интересам ― треть отправится играть в приставку «Денди», а оставшиеся поделят местность ― кислотники останутся в комнате слушать рейв, а на лестнице начнут распевать «Крематорий» под гитару.

* * *

Не то чтобы Катя любила «Крематорий», но она точно на дух не переносила рейв и транс, а кислоту любила исключительно аскорбиновую. Носила джинсы и майки с надписями, красила ногти в черный и синий цвета, а по праздникам заплетала много-много косичек. «Интеллигентка хренова», ― мелькнуло у Кати в голове, когда девушка в сером безликом плаще, затянутом на талии, с толстой пачкой нот подмышкой прошмыгнула мимо поющих вниз. «Компанейская шлюха», ― подумала Сабина, поймав затылком внимание Кати.

Катя до сих пор грезила чизбургером и хотела разучиться мечтать. А боялась редко ― разве что контролера Жернова П.К., тот однажды отвесил ей подзатыльник за безбилетную езду, и учительницу химии, Анну Ивановну. Та почти сразу за контролером задалась целью вытянуть бунтарку с черными ногтями на золотую медаль, приносила ацетон, просила одуматься. Катя слушала Ника Кейва, ненавидела гриндерсы, читала Кена Кизи и Чарльза Буковски, иногда Довлатова, а когда никто не видит ― Цвейга и Бунина.

Сабина, поймав на себе взгляд пенсионерки, заходящей в подъезд после прогулки, впервые почувствовала себя той самой шлюхой в маленьком уездном городке. Когда мужик в лифте запустил свою потную ручонку ей под блузку с широким кружевным воротником, ей вдруг сразу подумалось: «Все об этом узнают, меня засмеют, а потом накажут». Сабину смущал не сам факт, а возможность его огласки. «Ненавижу!» ― прошипела она, открывая тяжелые деревянные двери высотки. Как вдруг что-то сладкое брызнуло на нее с асфальта.

В нескольких шагах, возле серебрящейся лужи, заляпанной инеем словно краской, лежал огрызок яблока с целым, не поранившимся при падении, черенком.

Огрызок выбросила сквозь форточку Катя ― уж слишком липкими становились руки, а репертуар песен все больше соответствовал ее вкусу: все пели с хрипотцой, в горле саднило, струны натягивались и дрожали, не в такой же момент идти до мусоропровода.

Сабина подняла глаза и в окне лестничного пролета заметила «компанейскую шлюху» в черной майке. Она махала рукой и знаками извинялась за огрызок. «Прости меня...» ― послышалось с четвертого этажа. Сабина послушно кивнула, но лица девушки так и не запомнила. Больше они с Катей уже не встретятся взглядом, не перекинутся и словом, никогда не вспомнят об этих столкновениях на перекрестке судеб, однако сломают друг другу жизнь. Палач как жертва. И жертва как палач.

Иногда трагедия не требует фашистских изуверов, достаточно просто женщины, неразделенной любви к своему отцу и поисков его в случайных встречных.

* * *

Палача выберут через десять лет. Жребием судьбы.

Из-за серого панельного дома в промышленной части города выползет, аккуратно расправив лучи, как горделивый гриф, солнце и прошепчет миру: «Да будет свет! И будет хорошо!» Только вот гарантий не оставит в письменной форме, что в этом «хорошо» останется кто-то из них.

И день придет, расположится уверенно на дороге жизни и осветит маслянистыми лучами засмоленный город. День не делит людей на хороших и плохих, не берет взяток и дарит солнце и свет миру целиком без частностей и условностей: кухарке, которая в теории могла бы управлять страной, физруку, на практике имеющему возможность возглавить партию, и самым обычным людям, которые отображаются на карте мира маленькими, сумбурно передвигающимися точками, исчезновение которых не меняет ничего в скромном и автономном явлении «жизнь».

Одна из тех, о ком шла речь в начале, с остывшим сердцем и оледеневшей душой, как бродячая псина, оторвавшаяся от стаи, заскулит под дверью, за которой ее никто никогда не ждал. Это место будет именоваться домом.

Ее будет пронзать ненависть к матери, одиночество, страх темноты и серебряных ложек с незнакомыми инициалами далеких предков, будет передергивать от широких гардин, шумно качающихся под натиском ветра, протирающих полами паркет. Она учует запах хлорки, доносящийся с лестничной площадки, перед глазами сразу нарисуется Люся из школьной столовой, которая заставляла окунать дряхлые ошметки тряпок с расползающимися волокнами в пахнущий хлоркой таз, отжимать, стряхивая что-то похожее на блевоту, и протирать этим столы после завтрака. Тошнота подступит к горлу, она прыгнет в машину и решит первый раз в жизни сказать «Я тебя люблю» в надежде на спасение и новую жизнь.

Она возложит все свои чувства, мечты и страхи, как несчастную жертву, приглянувшуюся эгоистичному жрецу, на алтарь ― к ногам мужчины. А он, скупой на эмоции, разумный и, по собственному мнению, человечный, босыми ногами раздавит все, как виноградную жижу, сочащуюся сквозь пальцы в гранитном лагаре.

Мужчина не заметит. Он просто ничего не заметит и не ощутит, когда, сидя на застекленной лоджии серого панельного дома, откроет вечернюю банку пива с хлопком и алюминиевым скрежетом, со смаком закурит, иногда поглядывая на далекую, но все равно родную женщину, смиренно листающую книгу на старой софе. Он не почувствует, что видит эту немую семейную сцену в последний раз, что больше их дыхания не будут бродить по одной квартире, иногда согревая замерзшие кисти. И зачем-то возьмет трубку, когда ледяным дыханием его разбудит телефон.

Холодная душой попросит один разговор. Он придумает нелепое оправдание для жены, соберет с консоли из карельской березы мелочь на сигареты, демонстративно не возьмет ничего, кроме телефона, и спустится в закат. Сядет в машину, раздастся вопль. Она будет кричать «Я тебя люблю» и жать на педаль газа, а он, сколько станет возможным, будет отмалчиваться. В какой-то момент останется лишь скольжение по торговому пути от Москвы до Китая, а указатель «М7» тревожно отразится в зеркалах, напоминая, как далеко они зашли.

Трасса давно накропала имена тех, кто свернет с пути.

* * *

Небольшая темно-серая машина, которая, если бы не горящие, как глаза филина, фары, сливалась бы с асфальтом в единое серое месиво, сохранит в себе мысли. Женщина будет перебирать в голове скороговорки ― те, что родом из детства. Вспомнит Сашу, поедающую сушки на шоссе, колпаки, что сшиты не по-колпаковски, покосится на колокола храма Преображения Господня, выглядывающие на М7 с Леоновского шоссе, и снова начнет шевелить губами, сожалея об украденных кораллах и кларнете. Как просто выговорить Карла и Клару, как трудно сказать «Я тебя люблю».

Вот-вот машина пробьет ограждение и с воем разодранного железа и пластика рухнет в кювет. Все произойдет за секунду, женщина решит проститься с холодом и стать свободной, улыбнется и выкрутит руль на восток. Жаль, что у воспоминаний нет замедленной съемки ― только обрывки, вспышки, голоса.

Понимание случившегося придет с запозданием. Следующим рейсом.

Но холодная душа согреется, а женщина на миг станет свободной и счастливой.

...Видит Бог, она слишком долго хотела любви...

* * *

Мужчина очнется, раскинув руки на грязном снегу, ему вдруг захочется найти глазами Большую Медведицу, созвездие Ориона и Полярную звезду. В своих поисках он начнет перебирать и пересчитывать звезды с севера на юг. Надумает закурить, но что-то ему помешает ― то ли природная лень, то ли сломанная ключица.

Женщина отстегнет ремень безопасности, вытолкнет ногами покореженную дверь и размеренными движениями выберется из разбитой машины на снег... Она несколько раз попытается поднять правую руку, чтобы стряхнуть с себя осколки и поправить растрепанные волосы, но рука не двинется и обмякнет, как флаг в дни траурные и мрачные. Она несколько раз окликнет мужчину по имени. Он попросит немногого ― сигарету и огня. Женщина вытащит из растерзанной машины поблескивающую черную сумку и станет вываливать все содержимое наземь. Вскоре она найдет смятую пачку, левой рукой, той, что останется целой, чиркнет зажигалкой и прикурит, опустится на колени и даст мужчине затянуться из своих рук.

― Ты простишь меня? Я же просто хотела быть рядом... Пусть даже так... ― шепнет она, глотая слезы и промакивая рукавом их ручьи на бледных щеках.

Она будет повторять слово «прости» как скороговорку, как католические литании, как алфавит в первом классе, пока нижняя губа не задрожит от холода и ужаса. Мужчина улыбнется и, взяв за ледяную ладонь, притянет девушку к себе. Она еще раз прошепчет «прости», а потом ляжет в длинной шубе из шиншиллы в грязное дорожное месиво из снега и соли, коснется его прохладных губ с привкусом крови, далекого кофе и сигарет.

И они будут целоваться до приезда скорой. В голове будут крутиться слова из фильма «Богиня»: «Любовь ― это не мясо, но что-то кровавое». Мужчина поясницей растопит снег, а заодно и сердце одной из двух девочек, встретившихся взглядом в высотке на Котельнической набережной.

Другая же... будет лежать на горчичного цвета софе с потертыми оборками и шатающейся спинкой, листать раритетное издание «Христос и Антихрист» Мережковского. Но где окажется Сабина, а где Катя, определит жребий... Им судьбой заложены увесистые камни и преграды на извилистой тропе под названием М7, и на потрескавшемся асфальте детским почерком выгравировано: «Палач и жертва. Жертва и палач».

М1. Мечты

Мечты наших родителей: несбывшиеся

1985–1991

В том тоталитарно-наивном мире правила партия, цензура и джинсы Levi’s. Еще не играл «Ласковый май». И постоянно рождались дети, а сам демографический бум начала восьмидесятых походил на бравый марш молодых матерей под Ricchi e Poveri. В восьмидесятые Екатерины не называли себя «Кейт» и «Кати», а имя Емельян звучало гордо, да и сама жизнь еще не укладывалась в пластмассовую коробочку с экраном и встроенным модемом.

Катя Григорьева родилась в хорошей добропорядочной семье с корнями, фамильным достоянием, дедом-академиком по отцовской линии. Сейчас ее даже по паспорту зовут Кати Григ, а о семье и происхождении она никому не рассказывает. Говорит, что одна у мамы. И мама у нее одна. Как они вдвоем смогли за четверть века растерять семью? Ведь все так хорошо начиналось. Приветливый кумачовый флаг с серпом и молотом и халявные поездки в санаторий «Морская жемчужина» в Юрмале, сосны, окаймленные янтарем, журнал «Иностранная литература» и маленький ребенок. Мать Кати была счастлива. Они с мужем мечтали поменять свою комнату в коммуналке на Таганке, где ютились с бабушкой Кати, на полученную от государства небольшую квартиру в Балашихе или Люберцах. Отдать ребенка в только построенный из бело-голубых панельных блоков детский сад ― такой же, как сотни и сотни тысяч соседних. Потом в школу ― панельную пятиэтажку, как и во всех дворах. И дать все то важное и обязательное, о чем печатали в газете «Советская культура». Виной тому пропаганда теории равенства и единства.

Мечта любого родителя СССР ― скопить пухлую пачку рублей, нанять усатых репетиторов с проседью, подготовить ребенка к поступлению, если повезет, то в МГУ (тут родителям Кати можно было не беспокоиться), обязательно на естественнонаучный факультет, и тем самым интегрировать чадо в любое общество.

И все шло по накатанной. Квартиру дали. В детский сад устроили. Только вот перестройка грянула и смела все мечты одним ударом шара для боулинга и сигаретами Marlboro ― пришли бренды, тренды и террор. Отец Кати, профессор Института органической химии, уехал тогда на заработки за бугор. Еще в конце 1990 года пару раз прислал денег в иностранной валюте и пропал, оставив после себя прощальное письмо и двести марок. Кати не успела расплакаться в прихожей, стоя коленками на ворсистом коврике с криками «Папа! Не уходи», вцепиться в засаленные чемоданные ручки и перегородить проход или просто подарить рисунок гуашью с тремя человечками, дружно держащимися за руки. Отец исчез так, как будто его никогда и не существовало. Прочерк в свидетельстве о рождении и бесхозные тапки в передней.

Он оставил только одно воспоминание ― конфеты «Мишка на севере», и каждый раз, когда Кати оказывалась в кондитерском отделе возле прилавка, у нее противно сосало под ложечкой. Но с возрастом она научилась списывать это гнетущее чувство на голод.

* * *

Вскоре после того, как Кати с матерью, на тот момент домохозяйкой, остались одни, с едой стало трудно ― мало того, что бесконечные очереди за макаронами и сахаром, так и на свежие овощи денег не хватало. Только заглянуть на Рогожский рынок, напробоваться квашеной капусты из пластиковых тазов, купить скромный кулек той, что с клюквой, и если оставалась «копеечка» в кошельке ― пару мандаринов для дочери. Неделями ужинали черным хлебом с сайрой или шпротами, по одной консервной банке на вечер, а на обед по выходным баловали себя варениками с картошкой, иногда со сметаной, а иногда просто с луком, жаренным в масле. Варили компот из замороженной смородины, дачной, родной, и вместо сливочного масла покупали маргарин.

Боролись гордыня и голод. Просить? Унижаться? Лучше сидеть у старой кухонной плиты и ждать лучшей доли. Надеяться, что Кати не запомнит этих скудных времен и не осознает бедности, а завтра случится чудо. Ну или послезавтра.

Ближе к новому году мать Кати взяли учителем физики в частную школу. Они продали квартиру в Балашихе и выкупили комнату в коммунальной квартире, где жила бабушка Кати, мужа которой забрали в Кащенко с прогрессирующей болезнью Альцгеймера. Так три поколения женщин оказались в двухкомнатной квартире.

Поменялись они с доплатой в свою пользу ― ее хватило на то, чтобы купить стиральную машину, обои и поставить только появившиеся в России пластиковые окна в одной из комнат, выходящей на Котельническую набережную.

Обои клеили сами. Плакали все трое втихаря. Каждая по своим причинам. Мать Кати из страха, что не справится и не сумеет одна вырастить дочь, бабушка по былому коммунизму и чувству защищенности, Кати по конфетам, куклам и просто тому, что слышала, как плакали все вокруг за закрытыми дверьми. И ждала лета, когда станет возможным спрятаться в дачном доме в поселке Никольское на М7. Забраться по хромым и дряхлым перекладинам на крышу сарая в дальнем углу участка и, греясь на теплом от полуденного пекла рубероиде, предаваться наивным мечтам о чуде материального характера. Так, наверное, зарождался ее цинизм. Единственное, где она позволяла себе быть романтиком ― в уединенных мечтах о деньгах и лучшей доле. Странный и дикий парадокс.

* * *

Когда нужно было устраивать Кати в школу, мать решилась, наплевала на гордость и позвонила свекру-академику, тот сказал, что Кати он внучкой не считает, уповал на то, сколько воды утекло, и пожелал удачи. Текст был настолько лжив и омерзительно гладко продуман, что вкрадывалась мысль ― его произносили не в первый раз, и где-то на дне ящика старинного письменного стола, обитого зеленым сукном, лежала записанная речь для отказа бывшим родственникам.

В семье отца Кати было много скелетов в шкафу и свидетельств о разводах. Однако это не мешало ее членам на мероприятиях и научных пиршествах, не поведя усом, не дрогнув и не разлив бокал, доверху наполненный хванчкарой, заявлять: «Семья Григорьевых славится тем, что в ней не было ни одного развода». Да и Кати в этой семье не было. Иванка новую родит.

Сколько холода и безразличия было в этой минутной телефонной беседе. Нет, мать Кати не надеялась на сочувствие, сострадание или чувство вины, но на человечность... Им же звания давали... Заслуженных, верных.

Прикрываясь заслуженными и верными героями труда, Григорьевы служили самим себе. Не детям. Те пусть сами.

Григорьевы умели аккуратно и уместно кичиться связями и знакомствами, тут им пропуска в Малый театр выписали, там на балет в Большой пригласили как членов АН CCCР. Если нужно было нарядиться ― они доставали из секретера в спальне музыкальную шкатулку с танцующими испанками, в движении похожими на крутящихся дервишей, и поднимали со дна чеки Внешпосылторга, клали в кармашек и под покровом вечера шли в «Березку» на Пятницкой.

Кати поступила в английскую спецшколу. Сама. Без взяток, протекции и валюты. По уму.

И ее взяли. Прописана была в соседнем доме, собеседование прошла, по-английски изъяснялась ― причин для отказов найти не удалось. С этого и началось ее сумбурное и несуразное отрочество. Слезы, отчаяние, обида... Снова сарай с его рубероидом, мечты о деньгах, красивой одежде, пахнущей Западом... Снова слезы, страх... И знание, что однажды она отомстит целому миру в лице безвольных и малодушных папиных дочек. Отомстит за то, чего у нее никогда не было и что, как ей чудилось, у нее беспричинно отняли. Она избрала целью своей жизни ― забрать положенное Богом счастье. Возможно, даже украсть.

Годы летели подобно кадрам киноленты, с жужжанием, вспышками и черными провалами, никто и не заметил, как Кати вдруг стукнуло восемнадцать...

Мечты ДД: приземленные

2003

На Вишняковском шоссе, ответвлении М7, на карте напоминающей вену, часто бывало мрачно и безлюдно. Это мрачное безлюдство началось за много веков до появления на свет Кати ― долгие годы каторжане, гремя кандалами, брели по Владимирскому тракту в далекое далеко, много тут было пролито горьких слез.

Всю свою жизнь Кати мечтала выбраться с М7. Как Левитан. Он тоже провел свои самые сложные годы по соседству. Ходила молва, что его видели, голодного, жалкого, сидящего на краю платформы «Никольское», свесившего босые ноги и жадно глазеющего, как девушки в кружевных митенках обсуждали «Парижские моды для русских читателей». Они прохаживались по платформе в прогулочных платьях, отделанных рюшем и шелковыми бейками, обмахивались веерами с изображением ирисов и маков. Молодые люди с тросточками, в наутюженных чесучовых костюмах и лаковых ботинках раскланивались с соседями по дачам ― вся Салтыковка приходила встречать приезжающих последним девятичасовым поездом гостей. Везли торты, новости и чтиво.

Левитан разглядывал довольных везунчиков и мечтал быть не беднее их, равным им или даже превзойти их всех вовсе. За горькими мечтами он забывал съесть свой кусок хлеба и нелепо натягивал тонкими пальцами рукава рубахи, больше похожие на лохмотья, чтобы прикрыть тощие запястья. Потом, написав свою великую «Владимирку», ушел на запад. В Москву. Прошел через унижения, стыд и дорогу каторжан.

Спустя век в местах, прилегающих к М7, по улицам и закоулкам бродили те же мысли ― да, в жизни, при всем апофеозе внешних изменений, остаются «вечные» ценности, и все хотят одного и того же ― достатка, счастья и временами любви. Боятся быть бедными или нелюбимыми, стыдятся заплаток на одеждах и берегут сервизы из мейсоновского фарфора до лучших времен, а сами пьют из грубых чашек с глубокими трещинами и янтарными разводами на дне.

Кати училась на втором курсе института, название которого походило на все остальные названия таких же шарашкиных контор, где якобы обучали финансам, экономике и бухучету за деньги. Денег у Кати не было. Особенно своих. Мать что-то давала ― когда получалось найти ученика для частных занятий, но так было не всегда ― физика давно уже вышла из моды.

Нет, на метро и салат из перемороженных крабовых палочек в столовой всегда находилось сто бумажных, а вот на нечто большее приходилось копить. Не есть, когда все вокруг аппетитно чавкают, идти пешком, вместо того чтобы доехать на маршрутке, не покупать конфет и глянцевых журналов, закутанных в целлофан, а вместо этого читать Ремарка по второму кругу, уворачиваться от вкусных запахов в магазине, а лучше и вовсе обходить их стороной. И все это, весь этот ад, после английской спецшколы.

В начале июня все в том же Никольском Кати познакомилась с двумя девушками, студентками последнего курса Академии физической культуры. Они снимали комнату в пятиэтажной кирпичной развалюхе возле дивизии Дзержинского. На большее денег не хватало. Ночами подрабатывали в казино на подтанцовках и давно мечтали преподавать. Но, ясное дело, их, молодых и зеленых танцовщиц, никуда не брали.

Однажды, разгуливая по поселку, Кати и ее новые подруги добрели практически до М7, иначе именующейся Горьковским шоссе. За бутылкой пива и девичьими мечтами время летело незаметно, и километры проходились за одно воспоминание о школьной далекой любви. Их самым любимым выражением в те времена было «Парни не плачут» ― они действительно, как бы кто их ни обидел, не позволяли друг другу плакать, мотивируя это банальными словами «А смысл? Что изменится-то от слез?», и в шутку называли себя «стальными телками» и «мужиками в юбках».

Немного утомившись, девушки присели на ступеньки здания старого спортивного комплекса «Сатурн». Он располагался рядом с детским санаторием «Колокольчик» и в восьмидесятые вмещал в себя до пятисот молодых и борзых орущих голов. Потом наступила эра приватизации, и на месте санатория построился коттеджный поселок с одноименным названием «Колокольчик». Глупо, правда?

Спортивный же комплекс, находившийся в заброшенном состоянии, теперь принадлежал автосервису.

Сервисом заведовал Ахмед. Он родился в Турции, но всю жизнь прожил с родителями недалеко от Баку ― в Хырдалане. И в конце восьмидесятых переехал в Москву, а правильнее сказать в Балашиху, которая находилась за первым крупным перекрестком М7 после МКАДа.

«Сатурн» существовал в странном запустении ― в той части, где когда-то располагался теннисный корт, хранились старые машины, в бассейне складировались запчасти, а душевые покрылись плесенью и использовались в промышленных целях. Там поставили фильтры, и порой люди Ахмеда грешили тем, что делали самопальную «минеральную» воду без газа. Этикетки и бутылки заказывали у «братьев» в Косино, а потом сдавали в местные магазины. С тех пор Кати напрочь перестала пить минеральную воду «природного происхождения».

Пару дней посовещавшись и оценив масштабы бедствия, девушки, нагло ворвавшись в автосервис, познакомились с Ахмедом и без всякого фарисейства уговорили отдать часть помещения под спортклуб. Бассейн и корт оставались за Ахмедом, а пара залов отходила им в аренду, за что они обязались сделать косметический ремонт холла и отмыть старые раздевалки. Правда, они никак не могли придумать, как быть с душем. Но первое время можно же и без него. В дачно-деревенской части Балашихи обыватели привыкли к уличным душам, тазикам и ковшикам. Основными клиентами, думали подруги, станут девушки из военного «городка», с которых они собирались взимать по сто рублей за занятие. Два раза в неделю. А там будет видно.

Ахмед сказал, что будет брать за аренду триста долларов в месяц. В те времена это были приличные деньги. Тем более за старое дряхлое помещение. Но игра стоила свеч. В первый квартал они планировали выйти в ноль, а дальше потихоньку набирать обороты, организовать детские группы и выйти в открытый космос от счастья. Море было по колено, а Вишняковский пруд по щиколотку ― им казалось, что для хорошей танцовщицы нет ничего сложного в преподавании всех классов ― аэробики, шейпинга, в те времена только появляющихся пилатеса и йоги, хоть под куполом по канату без страховки ― лишь бы платили. И стриптиз. По индивидуальной программе и особому прайс-листу.

Оставалось найти деньги на первый месяц аренды и косметический ремонт холла.

И Кати вспомнила про «Бьюик».

* * *

В пяти километрах от кольцевой дороги, в старом дачном поселке вот уже несколько веков подряд обитали члены семьи Кати. В июле того лета их осталось всего двое. Она да мать. Бабушка после смерти супруга уехала в родной Нижний Новгород коротать старость, тем самым освободив полноценную комнату для Кати в небольшой квартире в Москве.

Когда дедушка Кати скончался, в гараже остался старый «Бьюик». Никому не нужный. На нем и дедуля-то проехал от силы километров сто. Но продавать отказывался. После того как слег с болезнью Альцгеймера, бабушка попросила его коллег из НИИ отвезти машину на дачу, чтобы не украли. Хотя кому она уже была нужна в те времена?! Внешне «Бьюик» неплохо сохранился, где-то проржавел, ездил с трудом, но все же передвигался в пространстве и времени, если подтолкнуть, поднажать и попотеть. Кати знала, что есть странные люди, которые коллекционируют диковинные машины, или киношники, которым вечно нужен причудливый реквизит.

Дачный сезон заканчивался. Для прогулок и безумств оставалось несколько дней сомнительного лета, ночами изо рта уже струился пар, нещадно мерзли кисти рук, дачники жгли последние костры уходящего лета, и по соседству, изрядно перебрав накануне ночью, кто-то горланил «Группу крови на рукаве».

Продать старый дедушкин «Бьюик» требовалось до наступления сентября. Пока Кати не отправили в город, пока не развезло дорогу и пока кто-то еще заезжает в Никольское.

Сначала она думала повесить объявление в Интернете. Но своего компьютера у Кати не было, тем более на даче. Девушка вообще обходилась без компьютера, а если нужно было написать реферат или спросить что-то у «Яндекса», она приезжала к матери на работу, после обеда, когда ученики уже расходились по домам или подворотням. А в августе школа была закрыта на ремонт. Белили стены, сливали деньги в никуда.

Мать давала ей ключи от класса информатики. И Кати садилась за учительский стол. Вводила пароль. И под жужжание ламп и вентиляторов системного блока колесила по просторам Интернета. О чем-то мечтала. Но чаще просто искала объявления о работе. Куда бы ее, восемнадцатилетнюю студентку, взяли. С неполным рабочим днем и гибким и неясным графиком. Предлагали лишь вакансии официантки и иногда курьера. Можно было бы и секретарем попытаться, но с ее скоростью печати это было за гранью добра и зла. Даже для самых самонадеянных мечтаний. И когда Кати поняла, что работу ей не найти, она решила сама создать себе рабочее место ― без интима и подносов.

Чтобы напечатать объявления, девушки были вынуждены зайти в компьютерный клуб в военной части Никольского ― подобные заведения тогда уже открывались даже в небольшом «городке» (несколько домов, построенных в семидесятые годы для военных, местные жители называли «городком»). И за пятнадцать рублей получить тридцать объявлений ― по два на странице.

* * *

Девушки шли навстречу ветру, облизывали пальцы, измазанные клеем, и резали листы на два ровных одинаковых объявления: «Продам „Бьюик“. В хорошем состоянии», внизу номер телефона. Кати.

Начало осени пахло сырым валежником, терпковатой грибной плесенью, жженым картоном и водкой, пыльный ветер гасил спички и костры. Дождь предательски спешил нагрянуть, а в качестве прелюдии уговаривал опавшую листву выйти на первый танец. Кружила пыль, верная подруга сентября, едкая грязь с дороги то и дело норовила попасть в глаза.

Девушки пятились ― прямо по обочине, балансируя, чтобы от порыва ветра не угодить в кювет с пустыми пивными бутылками, огрызками, ошметками, подошвами и сухими ветками ― грязную канаву с тем шлаком, который девяностые принесли на смену картонным коробкам, оберточной бумаге и гвоздикам по рублю, когда мусор вдруг стал разноцветным.

― Еще пару объяв расклеим ― и домой, потерпите! ― кричала Кати своей подруге, натянув водолазку поверх носа и ладонью прикрывая глаза.

― Ты посмотри, как небо затянуло. Сейчас ка-а-а-ак ли-и-и-и-ванет. ― Аня пыталась приклеить уже смятое осенними порывами объявление к столбу против воли властного ветра.

* * *

Чайки возле Вишняковского пруда перекрикивались, сообщая о приближающемся дожде. Говорят, что чайка ― это символ материнского плача по детям... Но в семье Кати все давно перестали плакать и пытались во что бы то ни стало заработать денег. А любовь уж потом... Если вдруг захочется или на нее найдется время...

И пришло то самое время первой любви. В. купил «Бьюик». И понеслась душа Кати по дворам и закоулкам... М7... И она, вопреки всей предыдущей своей жизни, полюбила... Рано и невзначай. И стерла измазанным будто сажей ластиком заповедь Моисееву: «Не сотвори себе кумира».

Мечты сбываются

Все вспоминают первую любовь. А мы вспоминали первые деньги. Неважно как, но заработанные. Ведь они возвышали нас над нашими родителями, которые наивно надеялись на государство.

ДД

Утром 31 августа 2003 года потенциальный покупатель «Бьюика» все же позвонил. Полюбопытствовал, сколько Кати хочет получить за машину, а услышав сумму в две тысячи долларов, испустил умиленный хохоток и попросил подвезти машину к ресторану «Русь» ближе к обеду. Его голос вытекал из телефонной трубки мягко, ровно и настолько спокойно, что Кати показалось, что по ту сторону трубки сидит смиренный и властный лев с пушистой гривой. Она представляла этого незнакомого мужчину-льва, расположившегося у камина с едкой и пряной сигарой, созерцающего мир свысока и сознательно не принимающего никакого участия в земном переделе собственности и мнений, а предпочитающего просто потешаться над сущим у открытого огня, погружаясь еще больше в благоденствующее спокойствие под треск амарантовых поленьев.

Утром того дня стало действительно холодно. Температура воздуха, как ни пыталась дотянуться, так и не добралась до скромной отметки в десять градусов.

В дело были вовлечены трое: Кати и две танцовщицы ― Аня и Саша.

Дверцы гаража сарайного типа, где хранился «Бьюик», давно не открывали, а подход к ним плотно разросся снытью и другой сырой колющейся зеленью. Кати с подругами приходилось перешагивать, но, несмотря на то, что там, где невозможно было обойти или перепрыгнуть, они шли, аккуратно приминая траву к земле, на джинсах образовывались влажные цветастые полосы ― будто в лес ходили по грибы.

Со скрипом и натугой девушки раздвинули уже давно застывшие без движения створки. Открыли дверцы «Бьюика» и забрались внутрь.

Кати принесла из дома канистру и вставила воронку в бензобак, пытаясь не разлить топливо ― но как всегда испачкалась по уши.

Кати смеялась в голос:

― Только, чур, возле меня не курить и не искриться! ― подметила она аспект этого курьезного происшествия.

― А пахнет-то как от тебя! Духи АИ-92. ― Сашка принюхалась к аромату, пытаясь не чихнуть и не раскашляться.

― Ну что! Теперь попробуем завестись. Недаром же я сама на права с третьего раза сдала, что, я эту колымагу не осилю? ― Если Кати действительно чего-то хотела, а это случалось редко, но все же случалось, она добивалась своего, как бы больно, сложно, тяжело, мокро или холодно это не давалось. В схватке с самой собой она не умела проигрывать. Из Кати получился бы неплохой боец за справедливость, если бы она знала, что такое справедливость и от кого ее надо защищать.

― Думаешь, наша железная птичка поедет? ― задалась вопросом Сашка, завернувшись в капюшон и согревая дыханием пальцы. Она все пыталась совладать с окном ― ручка прокручивалась, а стекло отказывалось опускаться.

― Полетит! ― уверенно отрезала Кати, прогоняя сомнения прочь.

― Мне кажется, скорее у меня на спине вырастет коробка передач, чем эта колымага заведется, ― крикнула Аня, так и не решившись расположиться в салоне. Хотя вряд ли внутренности этой колымаги вообще можно называть салоном. Особенно по современным меркам.

― А у нас выбора нет ― она должна поехать. Я Ахмеду сказала, что деньги привезу в пятницу ― значит, в четверг они должны быть, понимаешь? Я асфальт буду рвать руками и вилами готова пытать этого покупателя, только бы он «Бьюик» взял. ― Уже не скрывала бешенства Кати.

― А зачем она ему понадобилась? ― прочавкала Сашка. Она подобрала с травы яблоко сорта «золотой налив», обтерла о джинсы до блеска и принялась с аппетитом жевать.

― Говорит, что любит в старье покопаться. Или что собирает. Да пусть он хоть на памятник Карлсону ее переплавит ― главное, чтобы деньги были. У нас другая проблема, мы ее просто так через эти заросли не вытянем ― надо толкать. Сходи через дом, там Пашка, парнишка молодой, тот, что вечно сизый ходит, их еще там два брата-акробата... Дай им рублей тридцать на пиво. У тебя есть? ― командовала Кати.

― Последние... ― понеслись оправдания Саши.

― Да ладно тебе. Жадность фраера сгубила, ― сурово выплеснула Кати.

* * *

«Акробаты» из соседнего дома докуривали сигарету ― одну на троих (у них по обыкновению ночевал кто-то из соседской шпаны), сопровождая это старой, всем известной басней «Пальцы обожгу, но другу покурить оставлю». Смеялись над чем-то никому, кроме них, не понятным, но машину вытолкнули. И «Бьюик» начал свой путь.

― А далеко ехать? ― Аню, которая в итоге все же решилась забраться в машину, смущал ремень безопасности. Она его то пристегивала, то отстегивала ― видимо, решая, в каком случае будет больше шансов выжить: совершив экстренный выброс тела через дверь на обочину или ударившись головой о бардачок. Надо заметить, что эти мысли заставили ее улыбнуться. Довольно искренне. Так или иначе, все происходящее ― забавные приключения, которые потом, в новой, прекрасной и богатой жизни, они будут вспоминать, сопровождая придуманными деталями и откровенным хохотом.

― Да нет, тут рядом ― в Салтыковке, ― фыркнула Кати.

Девушки покрутили радиоприемник, достигший пенсионного возраста, но тот отказался воспроизводить музыку, подав лишь на нескольких кочках и лежачих полицейских пару обнадеживающих урчаний.

Со смехом и попутным ветром они выехали на Вишняковское шоссе: налево, шептал указатель, следовала М7. Они свернули в противоположную сторону. Надо же хоть иногда изменять привычному направлению движения.

* * *

«Русь» располагалась в Балашихинском районе, в десяти минутах езды от поселка Никольское.

Именовались места возле «Руси» Салтыковкой: в XVIII веке местные земли перешли от Долгоруковых, чьему роду пришлось туго после несостоявшейся женитьбы Петра II на дочери князя Долгорукова, к Салтыковым.

Салтыковка делилась на две части ― по разные стороны от Носовихинского шоссе, которое струилось параллельно М7. Левая часть шоссе была построена по линейному типу Никольского ― шесть соток на нос, с домом, разделенным на две семьи, канавы по периметру участков и поле под новую коттеджную застройку по центру поселка.

Другая же часть Салтыковки располагалась возле двух прудов ― Серебряного и Тарелочки. Места, уже который век нежно облюбованные старожилами, были иными ― участки по полгектара с соснами, витиеватые улочки с полными и сытыми дубами, качели, пролески. А названия улицы носили романтичные ― Тенистая аллея, Елочная, Серебряная, ведущая к пруду. Эта часть Салтыковки располагалась дальше всего от центра Балашихи ― за Носовихинским шоссе, которое старый «Бьюик» перелетел ввиду полного отсутствия машин за один взмах и двинулся в глубь улочек с романтичными названиями.

Ресторан «Русь», некогда принадлежавший «Интуристу», выкупили и облагородили ― выстроили несколько залов на пару сотен персон, пристань, уличную площадку и парковку на несметное количество машин. Ресторан по будним дням пустовал ― лишь владельцы или их приближенные обедали здесь за разговорами. По выходным же салюты, крики «горько» ― так отмечала праздники вся знатная округа, бывший «пролетариат», который в девяностые вдруг стал уважаем не хуже дворянских титулов.

У ресторана был свой небольшой причал на берегу озера, и со временем там можно было заметить и «дачников», щебечущих за чашкой кофе.

Встреча с потенциальным покупателем состоялась во вторник, но несмотря на холод, посетителей было достаточно ― они передавали друг другу фотографии с закрытия дачного сезона, дарили домашний лимонный мармелад, варенье из облепихи и снисходительно смотрели вглубь наступающей осени, прямо в глаза сентябрю. Обедал в тот день и владелец фирмы «Черноголовка», расположенной в восточной части Московской области, и рядом с ним кто-то не менее сильный мира сего.

Девушки припарковались, неумело втиснув свой «Бьюик» между двух черных внедорожников, которые гроздьями засыпали парковку, и выпорхнули на воздух. Кати попросила подруг подождать снаружи, а сама, набравшись детской и оттого чистой смелости (хотя в тот момент она пыталась казаться взрослее и прожженнее), зашла и начала сверлить трапезничающую плутократию взглядом в поисках мужчины-льва. Не найдя никого, хоть толикой походившего на придуманный образ, Кати расположилась за дальним столиком и, чтобы ничего не заказывать, закурила.

В. сразу распознал Кати и моментально оказался напротив нее. Атлетического телосложения мужчина неопределенного возраста, ведущий аскетичный образ жизни, с паутинкой морщинок близ переносицы и возле глубоко посаженных глаз цвета мутного сердолика. Спустя пять минут разговора выяснилось, что В. коллекционировал самшитовые трубки для курения, умело напевал дифирамбы женщинам и когда заказывал вино, вместо бутылки просил принести чарочку. В детстве обожал карандаши с мягким грифелем, со временем расплывающимся сажей на рисунках, где изображал трясогузок. В молодости обожал сидеть на крыльце в дедовской тужурке и курить, небрежно отрывая фильтр от сигареты.

― Так если серьезно, сколько ты хочешь за «Бьюик»? ― поинтересовался В. с пиететом, не желая оскорбить слишком маленькой суммой молодую девчонку с взъерошенными бровями.

― А сколько предлагаете? ― Кати была напугана настолько, что готова была на любую сумму.

― Пять тысяч тебя устроит?

― Долларов? ― чуть не взвизгнула Кати.

― Ну не рублей же, ― разулыбался В.

― Но вы даже не посмотрели машину.

― Почему же, перед тем как зайти, я оценил ее со всех сторон ― а что внутри, меня мало интересует. Все равно реставрировать, ― он долил вина себе в бокал и полюбопытствовал: ― Почему Кати? Просто Катей нельзя называть?

― Просто Катей нельзя.

― Откуда у тебя этот «Бьюик»? Признавайся, угнала у соседей? ― он рассмеялся, чем несколько задел Кати. Она почувствовала себя все той же голодранкой, которой ощущала в английской спецшколе. Неужели она выглядит настолько бедной и жалкой, что не может иметь в собственности даже доисторический «Бьюик»?

― От деда досталась. Стояла в гараже никому не нужная. ― Кати предпочла честно ответить на поставленный вопрос.

― А зачем продаешь?

― Деньги срочно нужны.

― А почему деньги нужны? ― В. проявлял участливый интерес.

«Что за допрос? Да какая разница, ― думала Кати, ― на наркотики, аборт и тротиловые шашки, тебе-то что до моих бед?»

― А зачем людям бывают нужны деньги, по вашему мнению? ― вопросом на вопрос, уколом на укол ― в этом была вся Кати, или не самая смиренная ее часть.

― Чтобы покупать платья и кататься по миру? ― В. поправил дорогие часы с платиновым корпусом на правой руке.

― Чтобы деньги делали деньги ― уже неправильный ответ? ― Кати было пакостно от его шуток, она не знала, в какую категорию их переводить ― жесткий подкол или просто невинная ирония.

― И что ты со сделанными деньгами делать будешь? Построишь дом на берегу моря и станешь мизантропом? ― В. давно уже скучал по молодым и дерзким человеческим проявлениям.

― Встречу прекрасного принца с ужасным характером. Влюблюсь в молодого, буду независима и всегда неправа.

― А ты смешная.

Снова укол. Снова Кати передернуло. Снова это чувство неловкости. «Какая одиозная личность», ― пронеслось у нее в голове, но пронеслось настолько быстро и мимо, что уже спустя мгновение она растворилась в этой беседе, почувствовав, как ее ледяная маска дает трещинки и как ручьями стекает страх быть непонятой под натиском самых едких комментариев.

― Можно маленькую ремарку? ― решила с улыбкой подлить масла в огонь Кати и, не дождавшись его согласия, выпалила: ― Вы абсолютно не умеете делать комплименты.

― Права. Ладно, давай так ― вот половина, ― В. открыл кошелек и отсчитал двадцать пять стодолларовых купюр (в момент этого отсчета у Кати потемнело в глазах от чувства сбывающейся мечты), ― машину можешь оставить здесь или привезти вечером, съездим к нотариусу, все оформим... Ты с учета ее сняла?

Кати отрицательно покачала головой.

― Я готова выписать генеральную доверенность с правом перепродажи. Как снимать с учета ― я не знаю.

― Ладно, тогда вместе к нотариусу сгоняем. И... если хочешь ― можешь исчезнуть с деньгами. Я ничего плохого тебе не сделаю. Номер мой у тебя есть. Позвони мне в шесть, если не исчезнешь, и скажи, откуда тебя забрать. А сейчас я побегу, ― одним движением руки он подозвал официанта с алебастровой кожей и родинкой на правом веке и передал ему свернутую купюру. ― Ты пока позови подруг и пообедайте. Все оплачено. Мне тоже когда-то было восемнадцать. И у меня не было денег даже на сигареты.

Кати даже не думала пропадать и обедать с подругами не стала ― ей было стыдно проедать чужие деньги, и это чувство стыда за отсутствие собственных она еще долго не могла в себе побороть. Иногда ухажеры водили ее в кино, оплачивая билеты, на Восьмое марта дарили чайные розы или белые лилии, но никто и никогда не врывался вот так в ее жизнь и не давал ей возможности шиковать или даже просто наслаждаться обедом за чужой счет. Она тогда и подумать не могла, что можно довериться, принять помощь от мужчины ― и он не потребует ничего взамен, а просто будет угождать из чувства заботы и сострадания. Нет, не из жалости, а из искреннего, пусть местами эгоистического и тщеславного желания облегчить чью-то долю, замолить былые грехи. В. не был озлоблен на жизнь. И всеми своими действиями показывал, что не боится доверять первым встречным. Или хорошо разбирается в людях. Он же знал, что Кати никуда не исчезнет. Откуда?

Она исчезнет потом. Но и об этом В., наверное, уже тогда догадывался, однако эти догадки не помешали ему совершать поступки, вдохновляющие Кати и заставляющие ее мечтать. И может, именно тогда в ее голову туманными и прохладными закоулками прокралась скромная, худенькая, практически анорексичная теория, что можно быть просто женщиной. Просто слабой. И просто быть.

И она молча протянула ему ключи.

― Даже если вы исчезнете, я не перестану верить в людей. И не объявлю машину в угон. ― Кати достала из старой тряпичной сумки свидетельство о регистрации и паспорт транспортного средства. ― Можете забрать меня с пятой линии. Дом 17. Тогда, когда вам будет удобно.

― Я заберу, но ключи и документы оставь у себя.

* * *

Кати ждала приезда В. как пришествия мессии. Считала минуты. Сыпала сахарный песок мимо чашки на льняную скатерть. Чуть вошла в дом ― сразу приготовила парадный файдешиновый плащ и тихо спряталась на террасе возле окна.

Небо мрачнело: из розовато-селадонового оно насупилось, рассерелось, и, прикрываясь осенней сепией, слезилось и таяло густыми, будто ртутными каплями дождя. По крыше, выстланной кровельным железом, прохаживались нахохлившиеся вороны и своим топотом, который эхом отдавался в водосточной трубе, несколько раз не на шутку испугали Кати.

С самого обеда Кати находилась в умоисступлении. Уж настолько она не рассчитывала встретить располагающего к доверию человека, да и просто кого-то, кто мог бы соответствовать ее наивным представлениям о мужчине-спасителе. Она вспомнила, как лежала на прелом рубероиде старого сарая и смотрела на закатное солнце, не щурясь, через боль и подергивание глаз пыталась впустить в себя как можно больше света.

В. почувствовал свет, излучаемый Кати не нарочно, свет давно уже спрятанный и забытый за повседневными проблемами и заботами. Ему, в отличие от остервенелого юнца, уже не претила простота и дерзость, подростковая дикость, самобытность и при этом зрелый и глубокий, как будто вечно уставший, взгляд. В. приехал без звонка. Покурил, разглядывая чахлый дом, покосившийся и сгорбленный забор из штакетника, запущенный сад со старыми яблонями, грушами, разросшимся орешником и жухлым ольховником. В. проникся тоской и состраданием к молчаливому саду, как проникаются нежностью к обветшавшим усадьбам, пришедшим в запустение из-за разорения хозяев.

Преисполненный немого сострадания, он усадил Кати в машину, пахнущую телячьей кожей и полиролью, и увез сначала к нотариусу, потом ужинать, а в завершении вечера они просто катались по М7, болтая о жизни, рассказывая забавные и постыдные случаи собственных фиаско, смеялись над провалами и со скрупулезной тщательностью запоминали детали услышанного. На первом же анекдоте перешли на «ты» и начали дотрагиваться друг до друга в разговоре. Кати не могла отделаться от желания прижаться к нему, В. часто хотелось ее обнять, но оба держали дистанцию.

― Ты так и не рассказала, зачем тебе так срочно нужны деньги? ― В. пытался пробраться в глубину ее замыслов.

― Неужели тебя это правда так волнует? Но я расскажу тебе, зачем мне понадобилось продавать «Бьюик» только после того, как ты поделишься со мной, откуда у тебя деньги. Экспроприировал чужую собственность в девяностые, как и все? ― Кати улыбнулась, она тоже смешала в последнем предложении иронию и любопытство.

― Ты считаешь меня каким-то мелким бандюганом, что ли? Я, например, не понимаю, кто они такие ― те, кто по рынкам носились и выручку по палаткам собирали, это они ― экспроприаторы? Нет, я не бегал. По крайней мере, сам.

― Но тем не менее...

― Да, в девяностые у меня были ЧОПы. А у кого их не было?

― ЧОП ― это частное охранное предприятие?

― Так точно.

― А сейчас?

― Да так, ерунда всякая. Маленький винный заводик, пара магазинов. И небольшая компания по оптовым поставкам алкоголя.

― Спаиваешь народ?

― А еще кормлю. И обманываю. ― В. улыбнулся. Да, он никогда не расскажет Кати всех подробностей своих махинаций, которых было достаточно. ― Я же вернулся из армии в 1986 году, когда ты еще, наверное, пешком под стол ходила или только в проекции была?

― Под стол пешком и спотыкаясь.

― Так вот, я вернулся из армии, поступил в энергетический институт ― тогда только появился факультет энергомашиностроения. Отучился три курса ― и все, понеслась душа в рай. Начали проворачивать разные темы и зарабатывать тогда еще рубли, а не доллары.

― Ты так и не доучился потом?

― Да нет, в конце девяностых закончил Академию народного хозяйства ― как второе высшее. Тогда все эти вопросы проще решались. Ну что? Я тебе поведал причину возникновения купюр в своем кошельке, теперь колись ты ― зачем тебе деньги нужны?

― Сверни сейчас на Разина, и поехали до «Сатурна» прокатимся!

― Ну поехали.

И Кати поведала В. свой грандиозный, как ей казалось, план. Несмотря на то что Кати брала пока не самую высокую планку, В. оценил идею спортивного заведения в оживающей после начала перестройки, потом кризиса девяносто восьмого года Балашихе. Они подъехали к мрачному зданию на улице Разина, проникли в не менее мрачное помещение. В. познакомился с Ахмедом и даже, усадив Кати в машину, чтобы та не мерзла, вернулся к нему ― поговорить. А когда сел в машину, помолчал пару минут, с какой-то практически отцовской улыбкой посмотрел на Кати, а потом сделал предложение:

― Возьмешь меня в долю?

― А что мне за это будет?

― Ничего плохого. Как минимум.

* * *

Спустя считанные недели Кати и В. зарегистрировали ЗАО. За Ахмедом, которому принадлежало помещение, закреплялось сорок пять процентов, за В. столько же, и десять законных за идею отошли Кати.

В. нанял человека на пост генерального директора, который регулировал все санитарно-правовые нормы; бухгалтера, тучную пожилую даму за сорок, увлекающуюся макраме. Дама проживала в военном «городке» и предыдущие пять лет считала сметы в дивизии Дзержинского. А Кати, которой с минуты на минуту должно было стукнуть девятнадцать, отправили набираться опыта в уже действующий спортклуб недалеко от ее московской квартиры на Таганке. Она работала на ресепшене и честно вникала в процесс. Перевелась на заочное отделение, потому что не успевала не то что учиться, а даже обедать. И была по этому поводу в глубокой размолвке с матерью, которая отказывалась понимать ― почему Кати бросила учебу и решила так быстро повзрослеть, и неужели эта игра во взрослую жизнь стоила свеч и заброшенного образования.

Ремонт в «Сатурне» закончили за четыре месяца ― к Новому году, а к Рождеству завезли оборудование. Кати переманила из того места, где набиралась ума-разума, кадры ― коллегу с ресепшена и двух преподавателей дзюдо. Теперь занималась приятными мелочами вроде заказа полотенец с эмблемой спортклуба и обедала с В. все в той же «Руси», уже не боясь заказывать блюда без сверки с прейскурантом.

В. постоянно нервничал, что Кати каждое утро приходится мотаться с Таганки в Балашиху наземным транспортом, и действительно переживал, что не каждый вечер может отвезти ее домой сам. А та садилась в последнюю маршрутку с шаткими сиденьями, часто засыпала от усталости в метро, пропуская свою станцию и наворачивала круги по кольцевой.

За В. числилось несколько квартир в новостройке в самом конце шоссе Энтузиастов (городская часть М7), одну из которых он решил сдать Кати за символическую плату в виде воскресных завтраков. Просто так въезжать в квартиру она ни в какую не соглашалась, мотивируя свой отказ тем, что она ему не любовница, не лучший друг, а вообще непонятно кто, и остерегалась пересудов на работе. Кати была уже давно в него влюблена, но все еще боялась и В., и собственных чувств.

Когда однажды ее обворовали в метро (она проснулась без сумки, телефона, документов, даже шелковый платок и тот с шеи сняли), В. закатил ей скандал, кричал, что она эгоистка и рискует собой, даже не задумываясь, как это сказывается на других. Собственноручно покидал ее вещи по коробкам и тюкам, купил все необходимое, вроде домашней утвари, сатинового постельного белья и мохнатых пушистых полотенец. В итоге Кати ничего не оставалось, кроме как покорно переехать в его квартиру.

В. несколько раз предлагал купить Кати машину, однако сошлись они лишь на тех условиях, что она возьмет у него долгосрочный кредит под минимальный процент. И честно возвращала каждый месяц с зарплаты, которая внезапно выросла на сумму кредита. Не нужно только думать, что В. занимался чистого рода благотворительностью и не получал ничего взамен. Нет, Кати действительно хорошо работала, отдаваясь делу целиком, поддерживала порядок в квартире и душевном состоянии В.

Иногда В., как последний забулдыга, уморившийся от ночных вакханалий в тогда еще не сгоревшем клубе «Слава» в Москве, заявлялся к Кати посреди ночи. Та не выносила, если он хмельным садился за руль, и неделями бойкотировала его звонки в случае подобной оказии. Со временем он привык по выходным спать на диване, который Кати специально раскладывала с вечера, ожидая пьяного гостя. Она укрывала его шерстяным пледом бургундского цвета в крупную клетку, ставила на журнальный столик стакан кипяченой воды и клала растворимые таблетки витамина С рядом. А с утра, еще похожего на сонного бражника, кормила В. омлетом с помидором и сыром, поила зеленым чаем из низких пиал. Так они могли провести все выходные кряду ― под одним пледом возле телевизора, смотреть научно-популярные фильмы о затерянных мирах и мифических цивилизациях, есть из одной тарелки и поочередно гонять друг друга заваривать чай.

А потом Кати отвозила В. на тенистую улицу старого дачного, а ныне коттеджного поселка и наступал понедельник.

* * *

Кати постоянно задавалась вопросом, почему же у них никогда ничего не было c В. Уже случилось столько объятий, столько неслучайных прикосновений. Он частенько держал ее за руку, наворачивая круги по МКАДу, бесцельно странствуя по замкнутому кругу, делился сокровенным и смешным. Они могли пить пиво из мутных бутылок, сидя на кованой лавочке у дома и во всеуслышание, пугая соседских собак, распевать Цоя. Но дальше ничего не шло. Он не звал ее на свидания ― а просто вез обедать или гулять, он не делал ей подарков и не дарил цветов ― а молча обеспечил работой, жильем и машиной. Он был рядом, но не с ней.

Кати же боялась делать первый шаг из страха все испортить. А вдруг не заладится? Что тогда? Ей придется уходить с работы? Бросать все и начинать с нуля? Когда же у нее налаживалась личная жизнь где-то и с кем-то, В. начинал с позиции старшего товарища объяснять Кати, что кандидат выбран неверно, расставлять акценты на недостатках и все чаще появляться в нерабочее время возле Кати.

Так продолжалось практически два с половиной года.

Мечты о любви: несбыточные

2006 год

В разные годы мы пели разные гимны, раскрашивали разные флаги. Но что любви до флагов и слов... Ведь мы любили сквозь секс и масштабную порнографию, потому что нам дико хотелось любить...

ДД

Когда Кати отворяла легкие и податливые двери «Сатурна», порой сама не верила, что приложила руку к тому, что стало с безликим заброшенным зданием. Ведь в бассейне, где еще вчера хранились оптовые партии резины для «Жигулей», теперь крикливо и радостно бултыхались дети, учились плавать, фыркали и шмыгали от попадающей в нос хлорки. Дамы постарше заходили посмотреть на молодняк, играющий в одинаковых облегающих плавках в водное поло, повспоминать себя в двадцать, завидовать молодым дочерям, натянуть потуже резиновую шапочку и плыть. От бортика до бортика. От дня рождения к пенсии.

Кати царственно восседала на одном из лежаков, расставленных по периметру бассейна, и составляла расписание инструкторов на праздничные дни ― согласно нововведениям в середине июня страна отдыхала пять дней подряд. И снова нужно было менять планы, ставить замены и выкручиваться... У Кати же не существовало праздников и выходных.

Как давно она развязно танцевала под игривую латиноамериканскую музыку или спала до обеда, отправив телефоны в корзину с грязным бельем? Когда в последний раз гуляла с друзьями по Лефортово, добредая до Басурманских склепов? А раньше она так любила усадебно-дворцовую Москву, легенды о Франце Лефорте и тишину Введенского кладбища. Кати разглядывала все происходящее в «Сатурне», как будто делала это в последний раз, и это странное ощущение вызвало тахикардию и испуг. Опять эти бабские предчувствия беды ― они охватывают изнутри, зажимая нити чувств клешнями, как будто неясная сущность забирается на плечи, и легкость, которая была еще несколько минут назад, вдруг сменяется смятением, предвестиями и страхом. Страхом неизвестного.

Кати пыталась отбросить прочь эти мысли и снова погрузилась в работу, лишь иногда вздрагивая и пытаясь стряхнуть с плеч тяжесть нашептанных неведомой Пифией прорицаний.

Спустя пару минут, в которые Кати показалось, будто липкий вязкий воздух наполнил помещение, в «Сатурн» подтянулась Сашка, та, с которой три года назад они исхаживали все Никольское вдоль и поперек до самой М7 и мечтали именно об этом моменте работы и свободы, который сейчас уже воспринимался как обыденность. Время утекло сквозь пальцы, туда же просочилась отрада от сбывшейся и сотворенной своими руками мечты. Они стали реже созваниваться по личным вопросам, оставляя все больше места работе ― как-никак теперь Кати решала, что и кому из них вести, а это всегда давит на больное самолюбие былых подруг.

Так случилось и с этим разговором. Какие-то споры и капля воспоминаний.

― Да не могу я поставить детскую группу раньше, чем на два часа. Тем более что она от семи до двенадцати. Кто из детей в летние каникулы встает раньше одиннадцати? ― Кати пыталась объяснить свою позицию. ― Пока позавтракают, доедут.

― Но ты же знаешь, что у меня еще занятия в «Планете Фитнес»! А по пробкам мне ехать-собираться-парковаться как минимум минут двадцать.

― Сань, я тебе давно говорила ― на двух стульях одной жопой не усидишь, тем более твоей. Или толстей ― или выбирай.

― А нельзя тогда на четверг перенести детскую группу?

― И что мне из-за тебя все расписание менять? ― недоумевала Кати.

― Можешь еще звезду почета и орден дать. Ладно, давай на час ― позже никак.

― И все два часа без того, чтобы отпускать пораньше? ― Кати требовалась четкость.

― И даже без опозданий, ― разбрасывалась обещаниями Сашка, пока не отвлеклась на В.

* * *

В. сегодня не работал в городе и потому, проплыв несколько километров в бассейне, облачился в пушистый махровый халат с ярко-желтой эмблемой «Сатурн» и теперь вальяжно семенил в сторону сауны. Кати навсегда запомнила, как привезли полотенца, халаты и тапочки их спортклуба ― именно тогда она почувствовала, что все случившееся ― реальность, а не просто разработанный в голове бизнес-план. Проходя мимо Кати, В. как-то наполовину по-отечески, наполовину по-мужски поцеловал ее в темечко, улыбнулся и, не проронив ни слова, ушел.

― Слушай, давно хотела спросить, у вас роман-то есть? ― не могла сдержать своего любопытства Сашка.

― Нет.

― А почему? ― Ее действительно ввел в ступор ответ Кати.

― Сама не знаю.

― Не нравится, что ли? Или женат?

― Не женат. И нравится. Просто я его боюсь ― а он меня близко не подпускает. Так и живем на расстоянии вытянутой руки.

― Странно. Он же тебе и машину купил, и вон ― посмотри вокруг: тебе двадцать один ― а ты директор спортивного клуба. Благодаря его участию, кстати.

― Во-первых, не директор, а управляющая, а во-вторых, ты только не строй из него добродетеля ― он все-таки имеет свои сорок пять процентов клуба и прибыли. И машину я взяла у него в кредит.

― Да, но мог бы иметь все сто и заниматься этим без тебя.

― Да, мог бы, но со мной же веселее?

Или нет? А правда? Почему В. не мог заниматься «Сатурном» без Кати? Тем более что этот доход ― капля в море в финансовой истории В.

В тот вечер Кати не могла уснуть, ворочалась с боку на бок и спустя час перебралась с одного конца кровати на другой. А терзали ее вопросы вроде «Почему у них с В. никогда не было даже банального секса?» Он же мужчина в самом расцвете сил, она молодая, приятная девушка. Да, несколько раз были ситуации, когда, казалось, вот-вот он ее поцелует ― или это сейчас так вспоминалось. Когда около двух ночи вопросы стали размножаться в геометрической прогрессии, Кати накинула на себя первое попавшееся платье и прыгнула в машину. Несколько раз она думала позвонить В. и предупредить о своем приезде. Сказать, что ей всего-то нужно пять минут, чтобы поговорить и все выяснить. Но она и сама не заметила, как, держа в руке телефон, оказалась у ворот его дома в Салтыковке.

* * *

Далекий лай собак разрезал позднюю ночь на обрывки чужих снов. От шума мотора проснулся спящий в теплое время года во дворе алабай В. по имени Грант. Он лаял грозно, как будто отправлял Кати по всем нецензурным направлениям, но та не сдавалась: начала мигать дальним светом ― прекрасно зная, что окна спальни В. выходят на уличную сторону.

Не подействовало.

Тогда Кати, взъерошенная, в длинном трикотажном платье, напоминающем халат, вышла из машины и начала нетерпеливо теребить звонок на высокой чугунной калитке.

Грант стих, а возле крыльца загорелся свет, калитка с щелчком открылась, и Кати направилась в сторону дома ― В. стоял в дверях в пижамных штанах на голое тело.

― Что-то случилось? ― сонно спросил он, пытаясь сообразить, который час.

― Да. Случилось. Прошло три года. Я так больше не могу. Я думала, любовь живет три года ― но моя слишком живучая. И я сейчас лежала в кровати и думала, почему у нас не было романа. Почему у нас с тобой до сих пор не было ничего, даже секса? А потом поняла, что у нас с тобой никогда и не будет романа. И в этот момент мне стало так обидно, что я лежала, переживала, била кулаком подушки...

― И ты решила меня разбудить? Чтобы не одной обидно было? ― В. жестом показал, что с подобными речами лучше пройти в дом или на террасу в глубине двора.

― Я с тобой серьезно. А ты все время шутишь.

― Да не шучу я. Просто я такой, ― В. подошел к бару, налил бокал вина, потом кинул взгляд на Кати, перелил содержимое в большой резной стакан из бледно-лилового стекла и, заполнив его доверху, протянул ей для успокоения.

― И такой ты мне нужен. ― Кати покорно взяла стакан и подняла взгляд на В. Он присел на корточки и ладонями обхватил руку Кати.

― Мне сорок, тебе ― двадцать один... И пусть почти двадцать два ― все равно между нами практически двадцать лет разницы. Зачем я тебе нужен? Мы с тобой находимся по разные стороны от молодости ― я уже давно перешагнул на сторону заката, в то время как ты гуляешь по предрассветному туману. Найди себе молодого и будь всегда неправа. В чем проблема-то? Кто мне рассказывал, что ищет прекрасного принца с ужасным характером? Я уже слишком стар, чтобы быть принцем. Ты молодая ― у тебя еще вся жизнь впереди.

― В чем проблема?! ― Кати перешла на крик. ― Проблема в тебе. Что стоит мне кого-то найти, ты сразу натягиваешь свой поводок. Начинаешь звонить, шутить свои шутки про то, какие у нас красивые будут дети. Заявляться ко мне в три часа ночи с бутылкой вина, сидеть молча или рассказывать про свою молодость, а потом в четыре часа, нелепо обняв, сбегать спать в гостиную на диван! Это ты ведешь себя, как будто тебе двадцать один. А мне сорок. Вот скажи мне прямо сейчас ― ТЫ МНЕ НЕ НРАВИШЬСЯ! Произнеси это вслух. Озвучь ― может, тогда мне полегчает.

― Ты мне нравишься, и ты это знаешь.

― Тогда уже я спрошу, в чем проблема? Почему у нас никогда ничего не было?

― Проблем у нас не было именно потому, что у нас ничего не было. Ну что, мне надо было обязательно спать с тобой? ― В. поднялся и перебрался в кресло.

― Ну хотя бы ― да! ― возмущенно выпалила Кати.

― И зачем? Секс в нашем с тобой случае ведет к отношениям.

― И-и-и-и-и-и-и-и...

― А я в отношениях ценю простоту и удобство, комфорт. Ты пойми, чувства, эмоции ― это все здорово, классно... Но это иногда не для жизни... Да, ты вызываешь во мне массу переживаний и чувств. С тобой весело, интересно, здорово ― но я уже прекрасно в силу возраста понимаю, что мы не сможем комфортно для нас обоих сосуществовать, если будем вместе... Что ты сама же сбежишь через две недели, потому что яркие краски ― да, но в остальном я человек взрослый и бездушный, я не готов размениваться и переживать по мелочам. Я хочу свободы. А ты пока вряд ли меня поймешь ― люди не принадлежат друг другу, и все, что можно получить от человека ― это ровно то, что он готов тебе дать. А ты не готова мне дать молчаливый комфорт и уют. Ты не готова быть той, кто просто молчит и не задает вопросов. Да, я эгоист. И я не хочу, чтобы ты сейчас окунулась во всю пучину разочарований, пусть еще попрыгают перед тобой те, кто верит, что миром правит любовь, будут готовы к сценам, скандалам, всем этим краскам... Ты на самом деле не готова быть со мной. С тем, кто я есть на самом деле. Вот с этим, ― В. показал на себя, ― человеком, которому, как это ни мерзко звучит, уже практически все в этой жизни параллельно. Я не романтик. И мне уже не двадцать один. Повторюсь, тебе это не надо.

― Откуда ты знаешь? Ты что, меня настолько хорошо выучил, что можешь с уверенностью сказать, что я чувствую и что мне надо по жизни? ― Кати практически залпом осушила стакан и, приподняв его, показала, что не откажется от повторения.

― Ты мне сейчас не поверишь ― но именно так!

Внутри Кати все смешалось: злость, недоумение, слезы.

― У тебя есть сейчас женщина? ― как будто всеведующая Пифия, расположившаяся на плече, снова шепнула Кати тайну, а та ее вмиг озвучила.

― Ну, есть ― и что это меняет? Если тебя это утешит ― я ее не люблю, по крайней мере, в твоем понимании любви. ― В. присел к Кати и скользнул взглядом по ее лицу.

Он оказался совсем близко с ней и попытался обнять, но Кати неоднозначно и нервно увернулась.

― Ты пойми, я вообще не уверен, что мне это все надо ― чтобы кто-то маячил у меня перед глазами каждый день. Это сначала тебе кажется, что ты готов вытерпеть все ― только потому, что ты любишь. Но потом ты понимаешь, что любовь со временем уходит вместе с терпением. И начинаются измены, ругань ― но зачем мне все это тебе рассказывать. Ты ж потом замуж не пойдешь? ― В. смеялся, и теперь Кати становилась ясна природа его шуток, а то, что с каждым последующим словом его голос становился все более убаюкивающим, начинало ее злить.

― Если ты все знаешь, поведай, что со мной будет дальше?

― Ты выйдешь замуж за молодого и будешь всегда неправа.

― Твои слова ― да Богу в уши. Вот ты мне тогда скажи, на фига было проводить со мной столько времени? Видеться через день, звонить через час, помогать мне во всем, быть рядом, держать за руку... Ты мне ответь, когда ты тогда приехал ко мне в три часа ночи с бутылкой вина ― это был дружеский визит?

― Мы оба знаем, что не существует дружбы между мужчиной и женщиной.

― Ты мне так и не ответил, зачем? ― Кати в силу возраста встала в позу и пыталась изо всех сил прижать В. к стенке, раздвигая ненужные границы откровенности. Она знала, что за этими границами лежит боль. Боль, способная ее излечить и уберечь от бездушной, немой и неразделенной любви.

― А разве у всего на свете есть причины? Разве не бывает так, что люди просто хотят и делают? Только не надо мне сейчас петь про ответственность, что я должен был понимать, что ты можешь влюбиться. Я же не говорю, что я холодная глыба без чувств. Кстати, будь я именно таким ― я бы поимел тебя еще в первый день. ― В. взял пример с Кати, подошел к бару и налил себе бокал рома со льдом.

― Тогда я уже ничего не понимаю. ― Кати вышла на задний двор и присела на ступеньки крыльца. ― Но ты же меня ревнуешь.

― Ревную, и это неправильно. Но я же ― мужчина. ― В. последовал за ней и присел рядом. Он обнял Кати и еще несколько раз поцеловал в висок.

― Вот! Ты опять это делаешь! ― Кати встрепенулась. И как будто взвизгнула, выпустив эмоции на волю.

― Да что именно я делаю?

― Ты допускаешь нежность. Притягиваешь к себе. А потом разворачиваешься и уходишь! Вот так каждый раз.

― Но я не разворачиваюсь и не ухожу. Я сижу тут рядом.

― Посмотрим, на сколько тебя хватит. ― Кати готова была расплакаться, но глотала слезы с обидой залпом. А в мыслях крутилось только одно: «Он меня не любит. Когда мужчина любит женщину ― он сделает все, чтобы быть с ней рядом. Но он же рядом... Как просто человек... Но не как мужчина...»

― Ну зачем ты решила сейчас все это поднимать со дна и выяснять? Ты выдернула нас из спокойного добродушного мира без сложностей и упреков. Мы наслаждались тем, что было, и не требовали ничего взамен. ― В. хотелось вернуть события во вчерашнее русло ― до этого разговора, когда все казалось ясным, четким, как ровная геометрическая фигура на экзаменационном чертеже. Да... Ясным... Но ясным лишь для него.

― А не ты ли меня учил, что, когда оторвал мухе одно крыло, гуманнее ее добить. Помнишь, мы с тобой возвращались в Москву ― и уже здесь, на Вишняковском шоссе, машина перед нами сбила пса, такого черного и мохнатого... с висящими ушками... ― В кризисных ситуациях в голове Кати всплывали все незалеченные раны от впечатлений юности. Вся жестокость жизни наполняла ее до верха и яростным порывом вырывалась на окружающих.

― Ты даже запомнила, какие у него были уши... Зачем? ― В. терпеть не мог жалостливых разговоров о несправедливости мира.

― Так вот, помнишь, когда его сбили и я кричала: «Давай остановимся и отвезем в больницу», он же еще визжал тогда... Что ты сказал? Ты сказал, что гуманнее его добить и что он все равно умрет по дороге у меня на руках.

― Ты же понимаешь, что я просто не хотел, чтобы потом ты две недели ревела и винила себя. ― В. начинал раздражать тот факт, что Кати в силу возраста не понимала банальных жизненных истин.

― Но я и так винила, что мы не остановились. И вот сейчас я следую твоему совету. Я пытаюсь добить свои сбитые чувства, лежащие и визжащие на обочине. Расставить точки, стереть вопросы и дать возможность себе найти счастье. Если рядом с тобой его для меня нет.

― Но я тебя не держу.

― Нет, ты держишь! ― Кати настаивала на своем и отказывалась прислушаться к В. ― жажда противоречий и затухающая надежда на любовь давали о себе знать.

― Ты просто сама до этого момента не искала поводов уйти.

Кати встала с крыльца и направилась в дальнюю часть дома, где было темно и не проявлялись, как на негативе, слезы. Она заметила, насколько опрятно и чисто было прибрано в доме, как будто черти вылизывали. Часы били полночь. И больно били.

― Ты куда? ― спросил В., с одной стороны, понимающий этот спонтанный молчаливый уход, он же сам его спровоцировал, с другой ― не ожидавший, что это произойдет именно в эту минуту. Он не хотел ее отпускать, но еще больше не хотел давать поводов остаться.

― В старый бабушкин дом, в Никольское, зализывать раны.

― Но ты уже выпила. Не надо за руль, случится что ― оба будем жалеть. Собаку черную не заметишь... ― Потом всю жизнь винить себя будешь, что уехала.

― Ты снова играешь реквием. По самым больным точкам и нотам.

― Давай закажем такси, ― настаивал В.

― Нет! ― Кати отпиралась как могла. ― Они до утра будут ехать.

― Давай ты ляжешь у меня в комнате, я на диване или в гостевой, а завтра спокойно поедешь домой, когда проспишься.

― Спать с тобой в одном доме?

― Тебе не привыкать. Пойдем я тебя уложу.

― Что за абсурд! ― изрекла Кати, но согласилась.

* * *

Кати не плакала, когда ее бросил отец. Мать все удивлялась, куда она спрятала эти слезы и переживания, в какой ларь или сундук заперла, какой кружевной шалью прикрыла. Кати нашла свой концентрат горечи и слез, когда забралась в одной из футболок В. под плотное тяжелое одеяло. Открыв настежь окна, она вглядывалась, как глаз бередят первые бордовые всполохи рассвета, и ждала, что кровавые нити начнут прошивать небо как лоскутное одеяло. На место синего вдруг придут желтовато-розоватые пятна, которые потом отвоюют у ночи всю сферу над головой, наступит утро и станет легче.

Комары, павлиноглазки, летучие мыши, о которых судачили соседи, стрекотание и цокот с заднего двора не вызывали в Кати никаких переживаний и рефлексий ― она вообще уже ничего не боялась, крепко вцепилась во взбитую накрахмаленную подушку и училась беззвучно рыдать, не шмыгая носом.

Подушка пахла В. ― мужчиной, которого Кати будет искать в появляющихся в ее жизни случайных и незначительных, его будет пытаться сделать из всех, кто по молодости и неопытности влюбится в нее, запах этой подушки она будет искать в лифте и поездах, его голос будет выслушивать в каждой толпе и, засыпая, представлять, как В., похрапывая, мог бы лежать рядом. Она поместила его как фантасмагорию в цитадель памяти, положила образ в коробку от обуви, прикрыв фамильным кружевным платком, повесила в мыслях на распятие, назвала звезды и города в его часть, во снах решила бродить по запустелым переулкам и высматривать на табличках знакомые имена. Почему бы ей в ее же выдуманном мире не назвать в честь своего кумира пару улиц и не накропать каллиграфическим почерком на гранитном камне: «Здесь жил В.». Придумала, домыслила, сохранила образ любимого в сердце, увесила камнем, пошла ко дну, а все потому, что, увы, спасение себя от этого образа Кати оставила на потом...

Ну почему она не могла родиться на десять лет раньше и встретить его молодого и бедного?! Она бы полюбила его любого ― драного, пьяного, голодного, в армейской форме или спортивном костюме, стреляющим деньги по салтыковским ларькам.

В. лежал в плотно зашторенной гостевой комнате и в мыслях перебирал старые фотографии, перелистывал одну за другой, вспоминал свою семью. В. был из тех людей, кого сразу именовали циничным и малодушным: если пробивал чей-то судный час и тот покидал бренный мир, В. удалял телефонный номер, вычеркивал из ежедневника день рождения и начисто закрывал этого человека в мыслях. Как считал сам, давал умершим покой.

Когда-то В. был женат на стенографистке Оленьке, она работала в Басманном суде, ездила на электричке, любила играть в «Эрудит» и часто замирала возле часов Якова Брюса на Старой Басманной, в перерыве звонила домой, спрашивала, как сын Никита, как уроки сделал, сердилась, хмуря лоб, потом сразу потирала его и улыбалась своему страху морщин. В. часто просил Оленьку уволиться и родить дочь, та отнекивалась, отбрыкивалась: «С меня хватило одного декрета. Давай лучше на море!» О загранице речи тогда не шло, да и Оленька была условно выездная, сошлись на Батуми. В. выкупил им целое купе, посадил в поезд, расположил чемоданы на верхних полках, заставил проверить деньги, аптечку, поцеловать только Оленьку забыл. Проводник ходил и ругался, выгонял провожающих чуть ли не ссаными тряпками, а В. был уверен, что подъедет спустя неделю и все наверстает, а пока поработает вдали от детских криков, выпьет коньяка с братвой, в сауну наведается, Милене с Первого Просека позвонит, давно же не виделись. И поезд сошел с рельс... Жены и сына не стало.

В. пил почти год. Не водку, не пиво ― а просто все, что попадалось на глаза, захаживала Милена, приносила горячую еду, завернутую в детское одеяло, чтобы не остыла, рыдала, молилась, била кулаками по стене, просила одуматься. Когда в белой горячке В. начал выкидывать фотографии жены и сына, спрятала несколько под пальто и в нагрудный карман, вынесла тайком и зареклась отдать будущим детям В. Чтобы помнили.

Спустя год В. взял себя в руки и начал жить. Свыкся с одиночеством и не был готов брать за кого-то ответственность. Да, В. до сих пор винил себя, что не поехал с Оленькой и что в тайне мечтал отдохнуть от семьи, а еще неистово хотел свободы и в сауну. Ему же никакие Пифии не докладывали, что отдыхать от семьи придется всю дальнейшую жизнь, а та сауна сгорит через полгода.

* * *

Когда в жизни В. нарисовалась Кати, в нем вспыхнул отцовский инстинкт, замешанный с влечением ― странная и пугающая смесь. Просто тела, которыми В. баловал себя, позволяя похоти вырываться наружу, не шли в сравнение с Кати. Он захотел сохранить ее в своей жизни, может, до лучших времен, а может, для кого-то более стоящего.

Молодая, добрая, человечная, в меру простая и не по возрасту зрелая, такой он видел Кати, стараясь не заглядывать вглубь ее моментной меркантильности и жестокости.

Но, когда В. понял, что Кати исчезает из его жизни, как песок ускользает сквозь пальцы, и что, вместо того чтобы схватить ее и удержать, он спокойно смотрит ей вслед, отцовский инстинкт вдруг угас, и мужская жажда обладания взяла верх.

В. поднялся с кровати и зашел в гостевую комнату, Кати крепко спала, сжимая в руках подушку, и никак не отреагировала на его присутствие. В. осторожно присел на край кровати, провел пальцами по ее плечу с тонкой кожей, рассматривал, как венки проступают маленькой сеточкой, скинул с лица русые волосы, которые Кати разбросала по всем подушкам, потрогал чуть прохладные руки, лег рядом, приобнял ее, поцеловал в нос. Кати поморщилась, но так и не проснулась. В. пролежал рядом до семи часов утра, дождавшись, пока кровавые всполохи полностью прорисуют утреннее небо. И уснул рядом.

* * *

В. не слышал утренних распевов петухов и взятых ими бодрых октав, не разбудил его и грозный лай Гранта, пугавший всех без исключения проходящих мимо ограды соседей. А когда открыл глаза где-то возле полудня, Кати уже не было. Она исчезла. Съехала с его квартиры, оставив ключи консьержке, выключила телефон. Переоформила свою долю «Сатурна» на Ахмеда. И пропала.

В. искал ее год или даже больше, искал в Интернете, приезжал к ее старому дачному домику в поисках знакомого голоса. Обзванивал всех ее подруг, но те разводили руками и говорили, что сами давно ничего о Кати не слышали.

Спустя еще одну зиму он наткнулся в Интернете на ее страничку ― Кати была замужем. За молодым. Вечно неправа. И, как надеялся В., счастлива. Иногда он подглядывал за ней в Интернете, но что такое Интернет ― картинки, образы, все за стеклом, за туманом сплетен и тайн.

Кати осталась для него тайной. Хотя до той ночи, когда Кати исчезла, В. был уверен, что знает ее как свои пять пальцев.

М2. Маршруты

В России есть две беды: дураки и дороги.

Жизнь

Маршрут: в Никуда и Нижний Новгород

Когда наутро Кати исчезла, она оставила позади все: мечты, чувства, «Сатурн», В., мать, а главное, она оставила свои скомканные и противоречивые воспоминания о детстве и девяностых.

Говорят, это было время, когда люди издевались над людьми. Чего только стоило слезное письмо отчаявшейся бабульки в редакцию «Московского комсомольца»: она писала, что боится умереть, так и не узнав, чем закончится «Санта-Барбара». Но никто в редакции не был осведомлен, что станет с героями. Кажется, съемки просто прекратили. Или все замерло. И ответить было нечего. Забавно, мы жили в эпоху «Санта-Барбары», но так и не узнали, чем она закончилась.

Передав ключи от квартиры В. консьержу и запихнув все свое прошлое в несколько спортивных сумок и полиэтиленовых пакетов, Кати прыгнула в машину и совершила свой роковой побег. Решила бежать на восток по М7 ― к родине солнца, истоку лучей, глубинке России... Кати рассматривала в зеркале заднего вида дымное очертание Балашихи, и ей казалось, что кроме дороги ничего больше не существовало ― ни прошлого, ни настоящего. Лишь движение.

М7 была трассой ее судьбы ― Кати родилась у ее основания на Таганке, училась в английской школе в 5-м Котельническом переулке, пила «Балтику № 9» в подъезде высотного дома. А если двинуться от Котельнической набережной по указателям «М7», проехав километров пятнадцать, можно оказаться в Балашихе ― там, уже за пределами города Кати проводила лето и каникулы, на одном из ответвлений трассы заклеила столбы теми злосчастными объявлениями о продаже «Бьюика», встретила В... И вот сейчас она катилась в никуда и вспомнила, что в этом «никуда» живет ее бабушка. Дочь военного, она хранила и берегла ту квартиру на проспекте Ильича в Автозаводском районе, где прожила все годы Великой Отечественной войны.

Однажды во время бомбардировок снаряд попал в соседний подъезд, и, выбравшись наутро из бомбоубежища, бабушка собирала уцелевшие соседские вещи, которые раскидало по всему двору: детские панталончики, чуть покоцанный патефон, пластинки Анастасии Вяльцевой и даже тяжелый чугунный утюг. Вещи собрали, дом перестроили, воспоминания и квартира остались.

Кати задумалась о судьбе дорог, о Левитане с его «Владимиркой», в какой-то момент сквозь нее проходили, гремя кандалами, сотни и тысячи каторжан, где-то в районе Гороховца ей даже померещился кровожадный Кудеяр со своей собственноручно сколоченной ватагой, будто снова вышел грабить обозы, а завидев икарусы и фуры, метнулся прочь. Кати по этой трассе гнала жизнь... И редко давала возможность свернуть. По ее щекам струились слезы, с уст срывались слова не высказанных кем-то молитв. Возможно, много лет назад жена декабриста недомолилась, и вот сейчас эти прошения так и вставали добрым призраком внутри Кати. Снова возвращаясь в мыслях к Кудеяру, Кати начала читать молитву Животворящему кресту, слов которой, как была уверена, не знала, а тут они сами одиноко выносились из глубин ее души, наполняя салон чуть видимым светом, или то просто была дымка, просочившаяся сквозь щелочку в окне. Кати ощутила конечность всего происходящего, ведь пройдет день или два, а может, пара веков, и построят новую дорогу ― скоростную, платную, объездную, а может, просто переименуют М7 в имена новой России, а может, уже и не России, и кто-то властный и алчный погубит людей. И М7 нигде не останется, кроме картины Левитана и пары книг, которые, наверное, когда-то напишут фанатичные историки. И лишь Кудеяр будет иногда показываться на обочине трассы в поисках Беловодья, былых обозов и дороги в рытвинах, ныне покрытой асфальтовой гущей.

Да, еще М7 останется на паре разодранных в клочья старых карт, которыми кто-то холодный, голодный и бездомный укроется, а потом, чтобы согреться, попросту сожжет. Потому что будет холодно. А в России холодно будет всегда. Или почти всегда ― но это покажет лишь время.

* * *

Пока Кати душила и губила себя грустными мыслями, шум гладкой дороги давно превратился в грохот, а дымка автострад в прохладный туман. Сотрудники ГИБДД перевели взгляд с черной копоти от выхлопных труб массивных грузовиков на толстые или даже худощавые кошельки легковушек ― высматривая московские номера для наживы. Кати все время гнала, обгоняла: она же сбегает, спешит прочь от своей любви. И, не скупясь, платила за скорость отдаления от Москвы и Балашихи.

В детстве Кати часто задавалась вопросом «Где ночуют грузовики?» Тогда ей было невдомек, что тот маленький, плохо освещенный съезд с дороги под буквой «Р» и есть таинственная спальня для фур. Она остановилась на одной из них, чтобы пару часов вздремнуть. Днем, спрятавшись от солнца за упитанным туловищем грузовика. Не было ни беспросветных туч, о которых она мечтала, ни ливня, смывающего следы людей и их бегства, не выдалось едкого дождя, прибивающего пыль к земле, не было слышно ни сумрачных раскатов грома на задворках неба, ни тонкого голоса надежды на свежее послевкусие грозы, где вместе с пылью и жаром остынет ее обида на... на погоду? На дорогу? На В.? На всех вокруг, включая родителей и воспитательницу детского сада, отругавшую ее за первую в жизни нецензурную брань? Или обиду на себя, что позволила поверить, понадеяться и обмануться? Кати была обижена на жизнь. И даже вопроса «За что?» она не задавала. Знала, что ответа не будет. И это чувство безутешной обреченности мешало ей уснуть. Более того, именно оно мешало ей двигаться дальше. Куда-то пропало желание скорости и поспешного бегства. Багаж прошлого она увезла с собой в воспоминаниях.

На тот момент у Кати с жизнью были взаимно безответные отношения. Полоска черная, полоска белая, пунктир, сплошная.

К вечеру Кати въехала в Нижний и спустя несколько минут, поражаясь отсутствию пробок, пересекла Оку и очутилась в районе «Автозавод». Всего за пять часов слезного бегства она добралась до бабушки, позвонила в старую, потертую, обитую черной кожей, деревянную дверь. Своим появлением Кати чуть не довела бабушку до инфаркта ― та в последнюю очередь ожидала увидеть в дверной глазок внучку, сонную, уставшую, с красными заплаканными глазами. В квартире удушливо пахло старостью и хозяйственным мылом.

Чай, сушки с маком, вафельный торт ― бабушка выгребла на стол все содержимое серванта. Она последние годы жила очень скромно, не бедно, но около того, уехала из Москвы, потому что чувствовала себя лишней: ей казалось, что она мешает дочери с внучкой тем, что занимает целую комнату в небольшой двухкомнатной квартире. Она подгадывала время, чтобы быстро разогреть еду (никак не могла справиться с микроволновой печью) и уйти в свою комнату, ведь на кухне работала мать Кати. И когда она вернулась в свою старую квартиру в Нижнем Новгороде, то с облегчением выдохнула: здесь она сможет спокойно повспоминать прожитые годы, разбирать накопленные за жизнь фотографии по альбомам для правнуков, которые, верила, скоро появятся, и однажды спокойно умереть, не доставляя этим неудобств родным и любимым. Она вела в старых зеленых тетрадях по две копейки, оставшихся с далеких времен, учет расходов. Не более ста рублей в день. Когда Кати увидела прожиточный минимум бабушки ― неистово расплакалась, переживания о В. показались настолько малодушными и ничтожными, что вместо разъяренного чувства обиды пришло родное чувство вины. Почему эти три года, что Кати трудилась и зарабатывала, ей в голову не пришло помочь бабушке? Матери она помогать пыталась, но та все время отказывалась, говорила, что у нее все есть, и пыталась из последних средств одарить на день рождения Кати чем-то нужным и полезным.

Маршрут: направо, в брак

Мы ходили налево. Мы совершали ошибки, и иногда наши ошибки были самыми верными решениями.

ДД

В свое первое утро в Нижнем Кати проснулась ровно в девять с ощущением, будто это была ее самая первая минута жизни ― первый вздох, первый свет, пробивающийся сквозь плотно затянутые и как будто завязанные узлом тюлевые шторы. Первая чашка растворимого кофе ― его капли обжигали, как будто она никогда раньше не касалась губами кипятка. Первые птицы горланили так звонко, что Кати чудилось, что всю предыдущую жизнь она провела в берушах, а выглянув на улицу сквозь старое, скрипящее, трудно открывающееся окно, удостоверилась ― она не только научилась заново слышать мир, но и прозрела.

Все в первый раз. И до этого дня ничего не существовало. Какие-то прошлые жизни, Кати их забыла при новом рождении ― она реинкарнировала. Новая Кати перестала завязывать волосы в хвост, выписывать цитаты из книг в серый блокнот и волевым решением завязала с чтением трагической поэзии Симонова.

Позавтракав с бабушкой ― оладушки с яблоками и вишневым вареньем, растворимый кофе с молоком, сахар кубиками, мысли домиком ― Кати отправилась в кино. Одна. На самый утренний сеанс. В незнакомый кинотеатр ― заметив его по дороге на мойку и решив, что там переждет, пока автомобиль вычистят от напоминаний о В., вроде волос, упавших с его головы и сигаретных окурков, пепел с которых падал и разлетался по всему салону.

― Григорьева, ты?

Кати обернулась к мужчине, садящемуся в черный блестящий автомобиль возле входа на мойку ― и зачем его мыть? Кати редко разделяла мужской педантизм.

― Вообще-то я уже пару лет как просто Григ, но когда-то была Григорьева. Коль, ты? Обалдеть! Глазам не верю! Ты как?

Коля, теперь, правда, уже Николай, а для близких Николя, учился в одной школе с Кати на два класса старше, в той самой английской спецшколе в 5-м Котельническом переулке на Таганке. Учился он класса до десятого, потом родители забрали его в частную школу «Сотрудничество» двумя километрами ближе к промзоне за внешней стороной Садового кольца. Почти десять лет назад их захлестнул подростковый роман. Кати была его первой любовью ― он ее первым парнем. Вещи, как оказалось, разные.

― Ты что тут делаешь? ― полюбопытствовала Кати.

― Да я по работе приехал, у меня тут отец думает купить завод по производству полиэтиленовых пакетов ― даже не спрашивай... Та еще муть... А ты что забыла в этих краях?

― А я к бабушке сбежала. Устала от Москвы.

Николай несколько минут молча изучал Кати ― ту, что когда-то бродила в кедах по жизни, не пыжилась и не выдавливала из себя искусственную женственность. И только сейчас Николай начинал понимать, что женщина живет во взгляде, а не во внешних атрибутах. Кати была из тех, кто пах телом, а не синтетикой даже на большом расстоянии, избегала тяжелых духов, загара и лжи.

― Поехали позавтракаем где-нибудь! ― Николя мигом вспомнил их прогулки по Котельнической набережной, бордовые закаты, редкие зеленовато-лимонные рассветы, когда Кати сбегала из дома, убедившись, что мама и бабушка крепко спят. А если было совсем туманно и холодно, они покупали бутылку «Арбатского» и два пластиковых стаканчика, проникали в один из подъездов высотного дома ― в те годы коды от домофона можно было вычислить по стертым кнопкам ― забирались на верхний этаж, садились на широкие подоконники, смотрели на вечно праздный и хаотично движущийся город и слушали в кассетном плеере Guns N`Roses «Knocking On Heaven`s Door», разделяя наушники поровну. Тогда казалось, что рай был как никогда близок ― нужно было просто выбрать одну из дверей и постучать.

Однако они прошли мимо во взрослую жизнь.

― Поехали. Можно взять еду с собой и сесть на Стрелке, где Волга сливается с Окой ― оттуда вид открывается на город. Ты же знаешь, я урбанистка, ― предложила Кати.

― Забавное слово.

― Ага.

«Нельзя же так быстро из одной любви в другую, но, говорят, клин клином вышибают. И В. надо вышибать», ― думала Кати. И вышибала. Встречами с Николаем, разговорами, спустя пару недель цветами, ужинами ― глупостью, бутафорией, всем тем, что она раньше считала лживым зазыванием в постель, ― и теперь это отвлекало ее от мыслей, делало необходимой и желанной. Не важно ради чего ― секса, любви, отношений, дружбы, ― какая разница, если потом в одночасье все это сплетется воедино или просто исчезнет. Зачем искать название тому, что происходит, ― оно уже происходит. «Живи. Не соотноси это с привычными нормами, не классифицируй», ― уговаривала себя Кати.

Здесь, в Нижнем, Кати поняла, что все города устроены по единому принципу: где-то в камни, ограды и заводы заколочены огромные бюджеты, где-то архитектурных изысков больше обычного ― в любом городе есть проспект Ленина и памятник ему на центральной площади. Везде есть мэры, нелегальных дел мастера, кормящие эти города, везде есть бедные, уставшие и славные, пьяные, весельчаки и трезвенники ― везде есть люди.

Кати с легкостью могла бы найти счастье в маленьком городке, если бы кто-то, искренне заботящийся о ней, предложил ей спокойную жизнь вдали от трасс и столицы ― она бы, не думая, согласилась жить даже на отшибе или в крохотном доме довоенной постройки, без лифта ― какая разница где. В Москве лишь чаще стирать шторы и смахивать слезы. А люди, любовь ― все такое одинаковое...

* * *

Николай был молодым. Не принцем, но молодым. Молодость, отсутствие багажа трагедий, возможность все начать с чистого листа завораживали Кати. Сложно поверить, но у них за три недели в Нижнем, проведенные бок о бок, не случилось ни поцелуев, ни секса ― просто разговоры, встречи, имена, воспоминания, надежды. Кати даже привела его на ужин к бабушке, и та еще долго говорила много лестных слов о воспитании и манерах Николая и уговаривала Кати не разбрасываться ухажерами и поскорее выходить замуж. В свои годы прекрасно понимающая, что у ее внучки будет далеко не один брак. С таким характером, как у Кати, с первого раза точно не сложится, но надо начинать и надо пробовать. Однако в ее бабушке тлела надежда, что чем раньше Кати выйдет замуж, чем меньше успеет попробовать и изведать, чем меньше сравнений допустит, тем больше вероятность, что случится «раз и навсегда», пусть даже не с первой попытки.

«Раз и навсегда» чаще получается, когда не допускаешь сравнений и сослагательного наклонения, не знаешь, как могло бы быть иначе. С другим. Или как кошка, гулять по крышам сама по себе.

Женщинам нельзя привыкать к одиночеству. Одиночество ― это диагноз. И лечит его лишь чудо или любовь. Ведь любовь и есть чудо, и если вам довелось любить ― это навсегда, настоящая любовь не проходит со временем, не остывает и не угасает ― она проникает в каждую клетку тела, минуту жизни и существует внутри нас. Все остальное ― любовь придуманная, безопасная, с аварийными выходами, посадками и штампами в паспорте. Женщины предпочитают выходить замуж за тех, кого любят здоровой и отстраненной любовью, без слияния и поглощения, а тех, кого любили страстно и самозабвенно, пытаются забыть в никчемной безопасной любви.

Николай был чуточку полноват ― отъелся после перестройки. Первое время Кати нравилось щипать и хватать его за небольших размеров пузо ― а вроде всего-то двадцать пять лет. Немного пухлый, уютный, домашний, Николай быстро становился родным для женщин ― он редко говорил правду и старался на словах оправдывать людей, в душе гнобил и винил, но виду не подавал.

Да Кати и сама не была настроена заглядывать к нему глубоко в душу. С нее за последние годы хватило погружений. Ей хотелось легкости. И воздуха. В последнюю их ночь в Нижнем, гуляя по закрывающимся один за другим ресторанам, Николай с грустью сказал, что на следующей неделе уезжает в Цюрих к друзьям. Что будет скучать. Они брели мимо нижегородского Кремля. Кати семенила в сандалиях, постоянно слетающих с ног, приходилось останавливаться, и в одну из этих остановок она нашла ригельный ключ, напоминавший тонкую алюминиевую пластинку с зазорами. Кати подняла его с брусчатки, отряхнула и протянула Николаю:

― Я их собираю. Я вообще собираю ключи ― самые разные, я их нахожу или покупаю, а этот пусть останется у тебя. На память. Как код к воспоминаниям об этом вечере.

Николай покорно взял. Потерял, правда, дня через два... Но об этом Кати никогда не узнала, так что не велика потеря.

― Когда я вернусь, давай куда-нибудь улетим вместе. Можем с отдельными номерами. Просто скроемся, м? ― предложил Николай.

Наутро он возвращался в город грехов и соблазнов по М7. Кати же оставалась в Нижнем еще на неделю, а когда упаковывала свои вещи, вынула со дна сумки половину скопленных за время работы в «Сатурне» денег и аккуратно спрятала в бабушкину тетрадку с ведением расходов. В записке попросила не откладывать на потом, а тратить. И уехала. С чувством безумного стыда, что не сделала этого раньше.

А дальше жизнь Кати понеслась по туристическому путеводителю: в июле она первый раз за жизнь пересекла океан и очутилась в Мексике вместе с Николаем, ближе к августу попробовала омерзительно кислый вкус молодого вина в Абруццо, гуляла по закатному Риму, застывая перед Базиликой Сан-Онофрио на холме Яникуле, бегала босиком по горячему песку Арубы, спускала его деньги в дубайских торговых центрах в районе Шарья, скучала во время пересадок в Дохе и даже приобрела подушку для сна в самолете в мадридском аэропорту. Некоторые последние путешествия с Николаем Кати вызывалась оплатить и тратила бездумно накопленные деньги, догадываясь, что он, показывая ей страны и горизонты, уже давно влез в долги ― чего только стоила их поездка на Санторини. Ближе к весне во время прогулки по Брюгге Николай сделал Кати предложение. В бурю и грозу.

* * *

Кати, как и все женщины, хотела замуж. Не сказать, что поддалась всеобщей пандемии или подцепила заразный вирус белых платьев, который заставляет клетки мозга синтезировать глупые мысли, ― нет, Кати хотела замуж, как и все, из страха. Из страха смерти и бесцельности собственной жизни, из страха болезней, одиночества, сумасшествия ― она хотела заботиться о ком-то, быть нужной кому-то и любить в ответ из благодарности за спасение самой себя от себя же самой. Ей хотелось быть такой же, как все: готовить, стирать, ругаться, даже ненавидеть ― но убежать, скрыться из поля зрения одиночества, в темноте которого таилось столько опасностей. Тогда она еще не понимала, что быть рядом с мужчиной не значит не быть одинокой. А зачастую, то самое одиночество приходит именно в браке, и сбежать от него намного сложнее...

Николай взял Кати в жены из страха потерять. «Пока горят глаза, надо брать в охапку и нести в берлогу», ― вспоминал он слова своего деда. Не то чтобы ему сильно хотелось тащить Кати к себе в берлогу или лишать себя холостяцких удовольствий, свободных ночей, приходить раньше, вставать по будильнику, отдавать половину бюджета на тряпки и одинаковые баночки в ванной комнате в количестве ста штук, но его пугало, что кто-то другой предложит все это Кати, и она уйдет, вильнув хвостом.

А так всегда будут обязательства ― Кати всю ее сознательную жизнь губили последовательность действий и действенность слов. Если она сказала, что выйдет замуж, ― значит, выйдет.

В день свадьбы у Кати сосало под ложечкой, не сказать что она передумала или искала момент, чтобы улизнуть и спрятаться в темноте спальни одного из сиюминутных любовников, одинокого владельца музыкального салона, к которому так ревновал ее Николай, она просто знала, что лучше там, замужем, не будет. Что отношения не станут идеальными под действием волшебных колец. И Николай не изменится, и она ― она тоже не изменится! Это же фарс! «Ты не веришь тому, что происходит, но делаешь это! Абсурд!» ― думала Кати, но продолжала ломать комедию своей жизни.

И ей было смешно. Кати улыбалась всему происходящему, сдерживалась, чтобы не засмеяться в голос. «И об этом мы мечтаем с самого детства, ради этого живем. Сколько девушек идут набираться ума-разума и получать профессию не для того, чтобы этим пользоваться или с интересом учиться, а для того, чтобы понравиться потенциальному мужу. Они расфуфыриваются, аляповато одеваются, говорят мягким струящимся голоском ― только чтобы в конечном итоге выйти замуж, не ради себя ― а из страха проиграть жизненную гонку и остаться вроде как не у семейных дел! А где же характер, где же изъяны, где же, в конце концов, индивидуальность ― хоть какие-то следы эволюции и развития?!» ― кричала Кати в голос самой себе. Кричала и не слышала.

Кати искренне и тщетно хотела и старалась любить Николая. Но, как бы ни было прискорбно это осознавать, она его не любила...

Маршрут: взлеты и падения

2008 год

Николай довольно быстро запретил Кати работать, несмотря на все ее порывы и поползновения. Зная историю с В., кусками, отрывками и скомканными образами, он не мог позволить ей вернуться в «Сатурн». А кроме как управлять провинциальным спортивным учреждением, Кати ничего не умела, институт она бросила давно, не завершив и трех курсов на заочном, так что все, на что могла рассчитывать новоиспеченная жена Николая, ― девушка на ресепшене или хостес.

Разрешить Кати стоять за стойкой у входа и кому-то прислуживать Николай не считал возможным. Из чувства больного самолюбия. Его родители, друзья ― никто бы не понял, он зависел от мнения окружающих и часто искал стороннего уважения, а еще лучше ― зависти. И он настоял, чтобы Кати пошла учиться. Девушка, цепляясь за воспоминания о В. и пытаясь повторить его тернистый и извилистый путь, чтобы хоть душой, хоть образом жизни пусть не сравняться, но приблизиться к нему хотя бы в мыслях, поступила в Академию народного хозяйства на специальность «Национальная экономика». А также из никчемного патриотизма, от безделья и чтобы хоть куда-то выходить из дома, иметь цель или причины просыпаться. К слову, о доме...

Спустя год после свадьбы Николай сильно разругался с отцом на почве совместного ведения дел и остался практически без денег. У Николая очередной бюджет на развитие компании утекал сквозь пальцы ― непонятно зачем, он снял трехсотметровый офис на Гончарной улице, еще не набрав всех сотрудников, и несколько месяцев помещение пустовало, арендная плата шла, все ссорились, спорили, обвиняли Николая в неразумности и безответственности.

Кати внутри была согласна с ругающими Николая, но в его дела не лезла.

Лень было.

Им пришлось выехать из квартиры его родителей в высотке на Котельнической и перебраться в съемную однушку на Рабочей улице недалеко от железнодорожной платформы «Серп и молот».

И тут Николай спохватился, денег не было, а за квартиру, пусть скромную ― на двенадцатом этаже прямо под крышей, приходилось выкидывать тридцать тысяч рублей, ровно те деньги, которые он выделял Кати на бензин, встречи с подругами, телефон и иногда сапоги.

Начались ссоры.

Николай мог забыть оставить Кати с утра деньги. Спешил, опаздывал, в общем, не до того было. Увидев, что из еды лишь гречка и банка йогурта (колбасу и остатки вчерашнего ужина Николай привычно уминал на завтрак, пока Кати спала, как-то не задумываясь, что будет есть она), она звонила ему, иногда кричала ― Николай отвечал, что, если ей так нужны деньги и она так хочет есть, пусть приезжает к нему в офис сама. На метро. Бак-то пустой, и, чтобы заправить машину, снова нужны были все те же хрустящие бумажки с водяными знаками.

Кати наскребала мелочь на проезд, ехала наземным или подземным транспортом, забирала деньги, возвращалась, заправляла машину и ненавидела всем сердцем избалованного, не привыкшего ни о ком заботиться Николая. Его же, правда, потом, ближе к ночи, по наитию прощала. А с утра все повторялось. Она списывала его оплошности на возраст, отсутствие опыта и иногда даже на погоду.

Так отношения забрели в тупик.

* * *

Кати и Николай практически не виделись. Да и не особо стремились. Николай появлялся в их мрачной квартиренке ближе к полуночи и падал спать, часто даже отказываясь ужинать, а Кати старалась, готовила, ждала. Каждый божий день она надеялась, что он просто появится дома вовремя, как обещал. Она звонила ему ровно в восемь, Николай говорил, что уже выезжает, в девять писал сообщение, что стоит в пробке, в десять переставал отвечать на ее звонки. И, рисуясь в полночь на пороге, искренне удивлялся, почему Кати не встречает его с улыбкой, а в руках театрально держит сковородку. Уже вымытую и пустую. А она не понимала, в чем проблема честно сказать, что много дел и он вернется поздно. Или не дел. Просто соврать про отчеты или переговоры и не давать липовых обещаний.

Кати старалась поменьше пересекаться с ним, уходила на кухню, когда Николай ложился спать, и в комнату, когда он направлялся к холодильнику. Она стирала ему носки, белые от черных отдельно, с вечера выглаживала рубашки и успокаивала себя мыслью, что когда-нибудь Николай это оценит ― ее молчаливую заботу. Сколько женщин проживают свою молодость в ожидании благодарности. Сколько мужей ежедневно ждут одной-единственной улыбки на пороге дома, в который они, порой того не желая, возвращаются.

― Привет!

― Привет! Есть будешь? ― в один из дней прошептала Кати, стоя с улыбкой на пороге (все же пересилила себя).

― Нет, я в городе поел.

― Скажи, а тебя вообще не интересует, как я живу? Что я чувствую? Счастлива ли я? Ты месяц не спрашивал, как мои дела.

― Думаю, если бы что-то случилось ― ты бы уже сообщила, нет? ― Николай устало почапал в ванную смыть с себя тяжелый день.

― Тебе не кажется, что мы с тобой живем, как незнакомые люди? Соседи, снимающие одну квартиру на двоих и покупающие продукты вскладчину.

― Ты же сама все знаешь. В стране кризис. Меня сократили. Я начал свое дело, как ты сама меня уговаривала. Пойми, мне правда сейчас очень сложно. И нет у меня сил копаться в твоих душевных терзаниях.

― Давай я пойду работать. Да хоть хостес в ресторан. ― Кати была готова к сотрудничеству и содружеству.

― Закончи хотя бы три курса. Хватит с тебя одного заброшенного образования. ― Он захлопнул за собой дверь в ванную.

К ночи у Кати разболелся зуб мудрости. Поднялась температура. Она пила одну таблетку обезболивающего за другой. Не помогало.

― Мне нужно к зубному. Дай мне денег! ― уныло сказала Кати, заходя к Николаю на кухню. Он сидел, уткнувшись в ноутбук, и что-то разглядывал на экране ― вряд ли читал, иначе бы так не улыбался.

― Кати, ну нет у меня сейчас денег. И до пятницы не будет. Ты не можешь дотерпеть до утра и пойти в районную поликлинику? Ты же прописана на Таганке, а в центре вроде с этим проблем нет.

― А ты давно был в районной поликлинике?

― Ну был когда-то.

― Ага. В детстве. Только уже много лет лечишься в МИДовской блатной шараге на Мосфильмовской. Да и страховки покруче тебе родители подкидывают ― ты же у нас блатной. А я обычная баба из народа... Должна лечиться в районной. Так получается?

― А я что могу сейчас сделать? Я же не виноват, что у тебя разболелся зуб, ― декларировал Николай.

― Ты что можешь сделать??? Ты же мой муж!!! Ты обещал обо мне заботиться! Ты понимаешь, что у меня температура под тридцать восемь? Займи у кого-нибудь денег!

― Ну у кого я тебе сейчас займу? Тем более посреди ночи.

― Позвони отцу.

― Я с ним не разговариваю. Да он и не даст.

― Что значит не даст? Он не одолжит нам денег на лечение зуба? ― Кати подобные заявления приводили в состояние хаоса и раздрая.

― Я сказал, что отцу звонить не буду. Точка. ― Он захлопнул крышку ноутбука и закурил прямо на кухне, хотя Кати просила этого не делать ― особенно зимой.

― Ах, эта твоя долбаная гордость. Ты скорее доведешь меня до больницы, чем позвонишь отцу.

― Если у тебя так болит зуб ― езжай в ночную бесплатную поликлинику. ― Он затушил бычок в фарфоровом блюдце, но тот тлел и дымил, еще больше провоцируя Кати на поножовщину.

― Но даже там анестезия за деньги! ― практически кричала Кати.

― Я дам тебе пятьсот рублей.

― Ты же говорил, что у тебя есть тысяча.

― Но мне же надо завтра на что-то обедать.

Тут Кати не выдержала и залепила Николаю едкую пощечину, одну, вторую... Рука-то тяжелая, она же каждое лето детства и отрочества провела в Балашихе и знает, что такое драться. Он схватил Кати за руки, пытаясь предотвратить очередной удар, и кинул ее разгневанное тело на кухонный диван. Кати головой ударилась о стену, глаза налились злостью и яростью. Она хватала со стола посуду и кидала в него тарелки, стаканы, когда дело дошло до ножей, она опомнилась. Пришла в себя и перешла к оскорблениям. Бычок продолжал тлеть на полу.

― Чтоб ты сдох! ― крикнула Кати, взяла куртку и скрылась в ночном городе, перед уходом растоптав почти погасший от увиденной жестокости сигаретный окурок.

Кати приехала к матери поздно ночью, заплаканная, с раздутой щекой. Ей было стыдно. Ведь это она должна помогать ей, а не наоборот. Мать Кати открыла потертый кошелек, выгребла все, что было, оставив лишь пятьдесят рублей на маршрутку и булочку. Кати уже готова была ехать в бесплатную городскую поликлинику и драть злосчастную мудрость без анестезии. Но мать настаивала, чтобы Кати отправилась в хорошую ночную платную стоматологическую клинику, даже повысила голос несколько раз.

― Так странно, мам! Вот у тебя почти нет денег, ты еле сводишь концы с концами ― но случись что, ты первая помогаешь людям. Не только мне. А эти жлобы, Колины родители, сами из Мухосранска приехали, татарскую нефть гоняли, загоняли, приватизировали, обманывали всех подряд. И вот теперь у них денег хоть жопой жуй, а ведь никому не помогут.

― Так дело ведь не в том, сколько у тебя денег, а в том, что ты с этими деньгами делаешь. Вот сделаешь что-то хорошее ― и тебе легче на душе становится, а зажал ты их, живешь с ними в обнимку ― и свет в тебя не проникнет.

― А этим зачем свет? Им и так хорошо. А ты ведь не счастлива.

― С чего ты взяла? Разве люди бывают счастливы, только если у них денег много? Нет, и без этого можно быть счастливым. Есть столько вещей, которые ни за какие деньги не купишь.

― И еще есть очень много вещей, которые ты хочешь купить, а не можешь, ― показала свой цинизм Кати. Она же не хотела становиться такой. Видит Бог, она была другой. Верила во многое, невзирая ни на логику, ни на опыт, ― но у всего, даже у веры есть свои пределы.

― Ну купишь ты их. Пару дней счастья, а потом что? Пустота.

― А с любовью не так? Это же тоже несколько месяцев эйфории, а потом пустота.

― А это просто не любовь. Ладно, давай езжай, пока у тебя из щеки вторая голова не выросла, ― сурово приказала мать, а смиренная дочь послушалась. Ее так воспитали.

Кати поклялась к утру привезти все, что останется, а в пятницу вернуть общую сумму долга.

* * *

Оказалось, зуб рос вне зубной дуги, случилось воспаление надкостницы, и мудрость подлежала немедленному уничтожению. Кати наложили три шва, у зуба были корни больше трех сантиметров.

Она вернулась домой к матери под утро. С оставшимися деньгами. Все бережно уложила матери в кошелек в порядке убывания купюр. И легла в своей детской комнате, скукожившись, не разбирая дивана.

Шумела набережная, стучали соседи и кто-то кричал: «Сукины дети, опять зассали весь подъезд» на лестничной клетке. Кати ничего не чувствовала. Даже зубной боли.

Вечером следующего дня девушка вернулась в съемную квартиру и принялась убирать кухню после семейных боев, резала пальцы осколками, слизывала кровь, сплевывала слезы. Это и есть брак.

Но теперь Кати понимала, что не всегда брак есть любовь. Посреди ночи Николай вернулся в квартиру, прошел в спальню прямо в обуви. И бросил на кровать скомканные десять тысяч рублей.

Он посмотрел на мусорный мешок, наполненный разбитыми чашками и надеждами, в прихожей.

― А ведь могла попросить по-хорошему. Ты посмотри, что вчера устроила.

Он был напряжен и безучастен.

― Мне не нужны твои деньги ― оставь себе. Я справлюсь. ― Кати подняла глаза с книги на него, потом опустила взгляд на его грязные ботинки и добавила: ― Ты можешь спать с кем попало, встречаться с кем хочешь, только, пожалуйста, снимай ботинки, не ступая на паркет.

― И тебе совсем не больно такое говорить?

― Мне больно, когда ты оставляешь грязь и соль с улицы на паркете ― вот это мне как ножом по сердцу. ― Кати теперь стояла двумя ногами на земле, оставив мечты и сказки где-то вчера. Или чуть раньше, просто еще не успела предоставить себе отчет о случившемся.

― И тебе не жаль? ― До Николая вдруг дошло, что Кати уже не та, что была несколько лет назад. Другие глаза, другой голос ― она зачерствела и закалилась... Больше не было той девчонки с открытыми глазами, которая вызывала умиление одним только взглядом. Перед ним сидела удрученная, жестокая, холодная женщина с внешностью все той же Кати. Но с чужими ― уже не родными глазами.

― Мне жаль, что я уже не могу на тебя обидеться и разозлиться. Мне жаль, что нам не о чем говорить, но еще больше мне жаль, что мне уже совсем не жаль. ― Кати была как никогда честна. И не пыталась сглаживать острые углы. Их брак ― сплошной многоугольник.

― Ты любила меня когда-нибудь? ― Николай присел на край кровати.

― Наверное, да. Но сейчас уже и не вспомню, когда это было. Пару лет назад, когда мы хотели детей и были уверены друг в друге.

― Признайся, скажи, что никогда меня не любила, что тебе просто нравилось, как ты могла мной управлять, давить и продавливать. И я соглашался. И делал все так, как ты этого хотела. Ты хоть раз задавалась вопросом, счастлив ли я?

― И тут мы с тобой оказались солидарны. Впервые у нас одинаковые претензии друг к другу.

Они оба были заперты в безысходности брака, в безымянных обидах, в безденежье, в безобразном стечении обстоятельств.

― А зачем все это нужно, если мы не счастливы? ― резюмировал Николай.

― Давай разведемся, ― подвела черту Кати.

Николай стоял на пороге и не знал, стоит ли заходить в квартиру или, может... уехать... прочь. Подальше. Дать Кати время остыть... Хотя какое время ― она и так уже ко всему остыла. А главное, к нему ― собственному мужу. И Николай ретировался.

* * *

Время давно перевалило за полночь, и Николай прекрасно понимал, что не сможет в одиночку вынести на своем горбу хмурую и безлунную ночь. В памяти сразу всплыл образ его одноклассницы из частной школы «Сотрудничество», он вспомнил, как незадолго до свадьбы ездил к ней погостить в Швейцарию и потом жестоко оборвал общение, воспылав самыми трепетными чувствами к Кати. И на секунду задумался, что та школьная знакомая терпела все его выходки и особенно отсутствие особого интереса и симпатий. И Николаю стало стыдно за то, как два года назад он назначил ей встречу и приказал больше не звонить, открыл карты, что женится и ему неприятны ее ночные звонки и сообщения, пусть даже невинного содержания вроде «Наши выиграли. 2:0. Пошли выпьем за Аршавина». И более того, был вынужден высказать все эти претензии в присутствии ее подруги. Как же сейчас ему было стыдно, как мог он быть таким бесчувственным. Он же оскорбил и обидел одноклассницу ради Кати, и любая жестокость, любое злодеяние были оправданы ― ведь они совершались во имя любви, а она, тварь такая, не оценила. Однако злодеяния все равно остаются черным пятном... На совести, воспоминаниях, и это чувство безвозмездного стыда ― как же ровно сейчас оно распласталось у него на нервах.

Да, Николаю сейчас было искренне жаль Сабину ― ведь теперь он понимал, как страшно и больно дается бесчувствие и равнодушие любимого человека, теперь, когда кому-то любимому вдруг стало его не жаль. Позвонил ли он Сабине из мести Кати или из жалости и стыда ― сейчас уже никто не сможет разобрать. И все равно не постигнет истинных намерений.

Одним резким движением откинул крышку телефона и набрал номер Сабины. Она поднялась с кровати и, выслушав короткие извинения, кротко назначила ему встречу через час. Николаю пришлось доехать до приятеля и одолжить денег на извинительный букет цветов и ужин ― те десять уже занятых тысяч рублей так и остались валяться где-то возле кровати, на которой сейчас спокойно засыпала Кати с холодным, ровно бьющимся сердцем.

Почему-то вчера ему было стыдно занимать денег на зуб... А тут, объяснив, что поругался с Кати и вышел из дома, ничего не прихватив, даже кошелька, ― все звучало не так неловко.

* * *

Он забрал Сабину с Николоямской улицы во втором часу ночи. Она жила в старом, постройки 1920 годов, доме, который в самом конце девяностых превратили в «новостройку», вылизанную, чистую, подвергнув детальной реконструкции ― оставили только каркас и местоположение. Отец Сабины теперь видный банкир, а когда-то снимал с женой комнату в Реутове, отправив шестимесячную дочь, сразу как закончилось молоко и перешли на искусственное вскармливание, к своей матери во Львов. Тогда он считал это правильным. Обратно в Москву он перевез дочь лишь в четырнадцать ― и определил в частную школу «Сотрудничество», где Николай учился последние два класса. А остальные школьные годы Николай отучился в старой английской спецшколе вместе с Кати. Такая запутанная история.

Николай был влюблен в Кати еще в школе ― но та, повстречавшись с ним две недели, перестала выказывать должную симпатию и снова занялась тем, что считала наиболее важным ― учебой и собой.

Николай до первой их встречи после окончания школы Сабину почти не помнил, несмотря на тот факт, что она была тайно влюблена в него те недолгие школьные годы. Она писала ровными печатными буквами валентинки ― приходила за полчаса до начала уроков и, пока никто не видит, опускала аккуратно и с трепетом запечатанный конверт в ящик с сердечками. Они встретились спустя пять или шесть лет после окончания школы на встрече выпускников ― отправились частью класса в ресторан, сидели рядом на низком кожаном диване ― но по правую руку от него сидела уже не та полноватая клуша из средней школы, а похорошевшая девушка с прекрасными манерами. Последние курсы она училась в Freie Universität Berlin, так называемом Свободном Университете в Берлине, летом проходила практику в одной из немецких компаний, занимающейся налогами, а спустя пару месяцев после встречи с одноклассниками должна была отправиться в Цюрих на стажировку в юридическую контору с мировым именем. Без зарплаты. За папины деньги. Но в обществе выпускников частной школы данный факт никого не смущал, а наоборот, чуть добавлял очков. А часы за полсотни тысяч долларов, взятые тайком из маминого сейфа, и папин темно-серый спортивный «Порше» делали из нее завидную невесту.

Так они с Николаем начали общаться. И все могло бы произойти ― и роман мог бы завязаться, и даже почти случился (ах, как счастливы были бы их родители, живущие по заповеди «капитал к капиталу»), но Николай в одну из командировок встретил Кати...

И вот Николай курил в машине возле дома Сабины, слушал шебуршание дворника, переводя взгляд с одного окна на другое, заметил, как серая фигура металась из одной комнаты в другую, примеряла шарф, расчесывала волосы... И впервые засомневался в правильности своего выбора: ему же всегда хотелось, чтобы кто-то смотрел на него восхищенным взглядом, уважал не за какие-то конкретные поступки (которые всегда требовались Кати), а просто... За то, что он ― это он.

Сабина спустилась легкая и воздушная, с лучистым взглядом и мохнатыми пушистыми ресницами. Встреть ее на улице, подумаешь, что девушка вышла из сказки прогуляться по Москве, и за ней уже вылетел добрый волшебник на голубом вертолете. Но Николай прекрасно знал историю ее далеко не радужного детства, не раз видел ее равнодушную мать Лету, жал руку вечно командировочному отцу Ильдару, слышал, как часто Сабина писала бабушке во Львов бумажные письма, некоторые слова в которых расплывались по листку, окропленные слезами. Когда учился в школе, Николай, правда, не задумывался о ее тяжелой адаптации в Москве, подтрунивал и язвил на уроках на пару с физруком, который пародировал ее манеру бега и ласково называл «мягкотелой курочкой-капушей». И пусть теперь все казалось таким далеким, прошлое отпечаталось грубым готическим шрифтом в ее памяти. Да и шрамы от лезвий на руке, следы липосакций и иглы для похудения в ушах о многом не давали забыть.

Татарка по крови, Сабина прекрасно говорила по-русски, со старомосковским произношением ― спасибо интеллигентной бабушке.

Бабушка, Евгения Викторовна ― корифей педагогики, выросла в Москве ― в переулках Якиманки ― и лишь в тридцать лет в одной из командировок, где она вела семинары для молодых преподавателей, познакомилась с татарином и уехала жить в Казань. Там родила и вырастила сына, отца Сабины, и дочь. Сын еще в школе начал встречаться с коренной татаркой с легкой примесью цыганской крови из советской атеистической семьи и, как только поступил в институт, перевез ее в Москву. Дочь же, выйдя замуж за офицера, отправилась жить во Львов и перевезла туда Евгению Викторовну помогать по хозяйству и с детьми...

Снимать квартиру в самом центре Львова стоило сущие копейки, и Ильдар поселил свою мать и Сабину в трехэтажном «австрийском доме» постройки начала века с аккуратным фасадом, щедро украшенным лепниной, на углу Галицкой и Староеврейской улиц. Со временем квартиру перестали арендовать и выкупили. Евгения Викторовна любила до блеска отмывать окна, выходящие на пешеходную улицу, красить поручни длинного балкона прямо над магазином «Подарки» и без одышки бегом поднималась на второй этаж, выше жить в доме без лифта она побаивалась.

Сабина в свои полгода оказалась без родителей во Львове под опекунством бабушки и приезжающей по выходным с окраины города тетки. Помимо русского, ей пришлось говорить на мове ― в девяностые Западная Украина активно пыталась отделаться от русского языка, а последующая жизнь в Москве обязала Сабину знать английский и немецкий. Со второго курса она не сомневалась, что поедет в магистратуру в Германию и потому штудировала немецкий.

Да, Сабина была крайне образованной. Начитанна. Ненавидела Россию, а в особенности Москву, слезно мечтала переехать в Западную Европу. Что скрывать, одними знаниями в жизни не пробьешься, а девушка была уж слишком мягкотелой и безынициативной. И не хватало ей сексуального магнетизма, который бы цеплял мужчин мертвой животной хваткой. Да, она была полной противоположностью Кати. И порой эти противоположности хотели поменяться друг с другом местами...

Николай выскочил из машины первым, открыл дверь и помог Сабине разместиться на пассажирском сиденье, поддерживая ее холодную и потную от волнения руку ― от нее пахло чем-то дорогим и едким. Вкусно и терпко. Она молчала почти весь вечер и слушала рассказ Николая. Как складывался его брак, как он разваливался. Порой она вставляла небольшие утешающие ремарки вроде «Все наладится» и «Это просто сложный период», «Не надо рубить сплеча»... В душе Сабина думала иначе и давала все эти советы, чтобы показаться честной и сочувствующей. Не быть ― просто казаться.

Николай был падок на сопереживания, ему нравилось участие других в его жизненных перипетиях, как любой избалованный в детстве ребенок, он был уверен, что мир крутится вокруг него ― и весь этот мир должен, дружно взявшись за руки, его жалеть. Но, помимо участия в его сложностях, еще больше его вдохновляло, что этой встречей он мстит Кати за ее холодные слова «Не жаль».

Зайдя в ресторан, Сабина сразу попросила поставить цветы в вазу ― она берегла их как зеницу ока. Так уж сложилась ее жизнь.

― А Кати бы кинула букет на заднее сиденье машины и даже не вспомнила бы о нем, ― не выдержал Николай.

― Я уверена, что она не настолько жестокая. Ты не мог полюбить плохую девушку, потому что ты замечательный! ― Сабина улыбнулась и дотронулась до руки Николая. Он по привычке женатого положения отдернул ладонь.

― Извини, я просто как-то странно сегодня на все реагирую. Ничего личного, ― начал оправдываться Николай.

― Я все понимаю! ― Сабина убрала руки на колени, коря себя за вольности и нежности. Хотя внутри ликовала: она верила, что рано или поздно Николай одумается и оценит ее ― интеллигентную, участливую, молчаливую, понимающую.

Так встречи с Сабиной начали носить периодический характер. Однако Николай не влюблялся и не очаровывался, она была для него другом с восхищенным взглядом и щенячьей готовностью видеться в любое время. Слушать и не перебивать. И это остужало его разъяренное, разгневанное и обиженное на жизнь эго.

* * *

Когда в ту ночь Николай ушел, Кати сначала испугалась, что останется одна. До этого дня ее бесцельное существование хоть что-то оправдывало. Пусть плохо, пусть могла лучше ― но она заботилась о Николае. Кати ждала его пустыми вечерами с повисшими в воздухе безмолвными каплями дождя, в туманном будущем даже хотела от него детей и интуитивно знала, что он будет рядом, ― и, когда ей будет совсем невмоготу (пусть даже из-за него, пусть даже она себе придумает эти несказанные страдания, чтобы лживо увериться, что не разучилась чувствовать ― не до конца еще черства и остервенела), она сможет прийти к нему ― и Николай выслушает Кати, не поймет, но даже не будет перебивать, и ей станет легче в этом условном и пресловутом карцере... Она расскажет ему все, что наболело, накипело, проплачется, просмеется, но с ее придуманной души упадет не камень, но крупный его осколок.

Под утро Николай вернулся, залеченный чужим восхищением, с пониманием того, что он любит Кати. Он бы и рад отделаться от этой любви ― но не придумали еще лекарства. Как ни прискорбно это сознавать, любовь травами не лечится. И даже другая женщина ― так, может ослабить симптомы, но никак не избавит от прожигающих насквозь, как утюги капрон, чувств.

Кати была домашней и тусклой. В то время как Сабина вся светилась ― свежая и полная сил. А этот усталый и потухший взгляд Кати... и все равно любимый.

― Не могу тебя отпустить ― люблю я тебя! И видишь, ботинки даже снимаю, стоя на половике! ― крикнул из прихожей Николай.

― Начал спать налево и направо, что ли, а теперь карму чистишь? ― отшутилась Кати. Ей на мгновение полегчало от его возвращения.

Николай присел на край кровати и поцеловал каждую из лодыжек Кати...

― Был бы тут песок ― целовал бы каждую песчинку, по которой ты ступала!

― Точно налево сходил.

― Нет. Просто катался всю ночь и думал, что, может, я правда уделял тебе мало внимания и не старался понять, все так закрутилось... Мы все время куда-то бежим, торопимся все успеть и все заработать... И при всей этой спешке мы так опаздываем жить. Прости меня.

Николай прекрасно понимал, что Кати его простит ― на день или даже меньше, но она его простит за все, что он сделал и сделает, или хотя бы попытается. И на эту выдуманную минуту несуществующей близости исчезнут все их глупые трения, и Кати прижмется к нему крепко-крепко. И с ощущением неведомого, как ей почудится, единства, даже уснет.

Более того, Кати даже расплакалась посреди ночи, как ей показалось, от счастья и от того, что она, спящая и глупая красавица, наконец очнулась, поняла, как сильно ей в жизни повезло. Это сменилось чувством вины ― вдруг появилось на задымленном порохом и шорохами пороге это гнетущее чувство собственной причастности ко всему алчному и несовершенному. А эта вина... Это злосчастное, учтиво проникающее вглубь души чувство вины ― как же она плохо заботилась о своем мужчине, как не ценила и не оберегала дарованное ей судьбой (пусть иногда казалось, что проклятие), какая глупость, какое бесчинство так разбрасываться даром божьим. Какая глупость в наше время разбрасываться любящими мужчинами...

Кати посмотрела на него слезным и трепетным взглядом нашкодившего щенка и еще крепче прижалась, а потом молилась, не зная молитв и сочиняя несуразные клятвы Богу, в которого еще вчера не верила. И так сильно раскаивалась в содеянном ― просила еще одного шанса полюбить того самого мужчину, которого еще сутками ранее хотела забыть и похоронить рядом с обломками прошлого, где-то под растерзанной ветрами и временем, в щепки расколотой палубой совместного корабля под названием «Брак». А меж тем Николай, любящий и всепрощающий, который год лежал рядом с ней, не всегда сытый, не часто довольный, но любящий, и Кати стала отчаянно просить еще любви, еще шанса все исправить. Истошно вопила и верила, что именно сейчас все невозможное могло стать возможным, и ощутила дозволенную Богом (у которого она так восторженно и неистово просила любви в кредит под минимальный процент) уверенность, что с завтрашнего дня они начнут новую прекрасную жизнь. Кати принюхалась к запаху его кожи, какой он был сладкий и родной, как благодатно он пах домом, чистотой и немного мылом, она поцеловала каждую родинку у Николая на груди, а в особенности ту, что находилась около левого соска ближе к подмышечной впадине. И уснула, проплакавшись, улыбаясь, после молитв и покаяний, уверенная в завтрашнем дне.

И спустя еще несколько молитв и диковинных снов Кати открыла опухшие и заплаканные глаза. Николая уже не было рядом, от чего Кати испытала невиданное облегчение, нечаянно обронив очередной груз с немого сердца. Да, Николай уехал на работу без завтрака.

И снова пришли оправдания.

Она же рыдала и молилась полночи ― естественно, что все проспала, как же тут не проспать. И Кати ступила на прохладный пол ― кафельный, плитками, мозаиками ― как будто растерзанными и разбросанными платками уложенный. Босиком, как она делала это обычно, сонно и бренно побрела до туалета, потом до ванной, до кухни. Не торопясь, вяло и бездушно, и вдруг, уже налив чая, Кати осознала, что нет в ней уже вчерашней любви и раскаяния, нет той вопиющей смеси надежды и проникновенности, что еще вчера давала ей туманную, смутную, сомнительную, но все же надежду. И снова вернулось, ночью помахавшее платком, содранным с узора кафельной плитки, одиночество, лживо простившееся с ней накануне.

И Кати снова осталась одна, но прошлый страх этого «одна» так и не вернулся. Ведь чего еще можно бояться? Все уже случилось, Кати уже была одинока в браке ― с кем-то, но так неминуемо одна. И это одиночество было провозглашено Богом и дьяволом, это одиночество было задекларировано всеми воинствующими и иногда (каков был случай Кати) содружественными структурами. Ментальности и чувств. Такого было ее дарование, вместо проклятий и уступок, ― такова была ее судьба ― быть одинокой сердцем.

А этот на минуту родной муж ― чужой, местами никчемный и уже (или никогда) для Кати ничего не значащий, ― встав пораньше, слив из кофейника содержимое в термос, просто уехал, не заметив, как много за эту для мира обычную ― с растущей луной седьмого дня ― ночь произошло. И уехав, этот чужой муж дал Кати возможность дышать. И если он не вернется вечером, Кати снова перестанет чувствовать вину и стыд, или все вместе за не к месту вырвавшиеся молитвы.

Ведь Кати просто хотелось дышать: не чувствовать себя виноватой за каждый вдох и не стыдиться каждого выдоха. Это ее одиночество просило дышать, и распустив пороки на волю, Кати наконец набрала воздуха в грудь, пустую, одинокую. И собрала вещи. Потому что об этом просило дыхание. И потому что ей наскучило умирать при жизни.

* * *

Сначала Кати думала уйти, не попрощавшись. Просто уехать. Спрятаться. Сменить номер телефона. Но потом она осознала, что, если не брать в расчет малодушие и эгоизм, Николай сделал для нее достаточно хорошего и заслужил хотя бы финальный разговор. Открыть тайну, что ищет в нем В., пытается вырастить в нем другого мужчину? Нет, лучше назвать причины. Пусть выдуманные. Или сказанные наобум. Но прояснить ситуацию следовало ― а иначе все совсем по-волчьи... А с волками жить... По-волчьи выть ― это что-то из девяностых...

Так она выжидала несколько дней, а может, даже недель. И вот, однажды вечером, она решилась. Решилась сказать все, что накипело. И вернуться к себе самой ― к свободе. И, что скрывать, быть может, даже к В.

Тем вечером Николай стоял, переминаясь с ноги на ногу на обитом вагонкой балконе и курил. Взял из упаковки алюминиевую банку пива и со скрежетом открыл, пена струилась из отверстия, стекала на пальцы и чуть не затушила сигарету. Как вдруг его телефон разорвал тишину в клочья, и он ответил. Кати мало волновало, кто ему звонил. Она уже была готова встать с горчичного цвета софы с пошатывающейся спинкой, отложить в сторону книгу Мережковского и направиться в сторону балкона, когда Николай вышел ей навстречу, поцеловал в лоб и сказал, что ему нужно на пять минут «отъехать за сигаретами».

Эти пять минут Кати планировала потратить на формулировку своих слов и претензий. И уйти так, чтобы не оставить ни себе, ни Николаю поводов для новых начал с последующими концами. Разрубить знак бесконечности, перевести его в прямую и бежать на восток.

В ту ночь Николай так и не вернулся. Он сбросил несколько звонков Кати. И та спокойно отложила разговор на утро. Странно, она не ревновала и не переживала, а была рада, что он где-то... С кем-то... Подальше от нее...

* * *

Николай стучал пальцами по запотевшему стеклу. Нелепо вздыхал. Ему, в прошлом судебному приставу, претили разговоры на повышенных тонах. И по жизни он предпочитал отмалчиваться и выжидать, пока утихнет буря.

«Я тебе кохаю, невже ти не розумієш, безчуттєвий ідіот! Бовдур! Телепень!» ― вопила Сабина на мове. Она устала соблюдать декорум, быть вежливой и учтивой, ей претила любовь инкогнито.

Николая не пугало и не настораживало, что, смахнув слезы с румяных щек, Сабина начала улыбаться и расслабилась, нежными движениями пальцев совершая все более опасные повороты из одной полосы в другую, она перестала включать поворотники и спрашивать у кого-то позволения, она в секунду перестала считаться с чьим-то мнением, но оставалась элегантна и томна. Именно такой ей хотелось в тот момент казаться.

Сначала слова «Я тебя не люблю» казались ей оскорбительными, потом ― откровенной ложью, а сейчас она не сомневалась ― Николай в нее влюбится.

Все началось двадцать три минуты назад. В городе.

Она попросила Николая спуститься поговорить. На пять минут. Высказаться и отпустить. По крайней мере, именно так она объяснила причину своего приезда по телефону, умолчав, что уже который вечер просиживает в машине под его окнами. Николай выслушал ее просьбу, надел зимнюю куртку и спустился «на пять минут», не взяв с собой ничего, кроме телефона и мелочи с консоли.

И все вышло как будто ненароком.

Они оказались за пределами города спустя считанные минуты. На М7.

Николай считал минуты, километры и сбрасывал входящие звонки.

Сабина ненавидела время. Несколько километров назад она просила его одуматься и уйти от жены. Говорила, как сильно его любит, как хорошо им будет вместе, обещала заботиться и оберегать каждую минуту его жизни от превратностей быта и плохого настроения. Николай несколько раз повторил ей, что остается с женой не из жалости, а потому что действительно любит Кати. Сабина отказывалась принимать эти слова за правду.

Николай вообще находился в полнейшем недоумении от ситуации. Ловеласом он никогда не был и, как ему казалось, не сделал ничего такого, что давало бы повод подумать, что он готов уйти от жены. Он продолжал высматривать столбы, отображающие степень удаления от города. Семнадцатый километр кряду.

И все бы ничего, но уж больно долго он «ходит за сигаретами».

― Еще не поздно нажать на тормоза. ― Николай говорил спокойным и ровным голосом, наивно полагая, что этим поможет Сабине пережить эту обидную для нее и казусную для него ситуацию.

― Еще слишком рано, чтобы о чем-то сожалеть!

Сабина улыбнулась, посмотрела на Николая с явным чувством сострадания. И как-то доброжелательно. Чуть сбросила обороты. А потом с чувством выполненного долга нажала на газ, выкрутив руль до упора на восток. Не было ни визга тормозов, ни сигнальных гудков проезжавших мимо машин, автомобиль не переворачивался на крышу, а просто соскользнул в кювет и, пробив ограждение и смяв весь перед как алюминиевую банку, тихо и мирно скатился с дороги в низину, где покосился на бок. Стекло сначала походило на мелкую паутинку, а потом рассыпалось, оставив на память лишь рваную пленку от тонировки. Ничего не взрывалось, не пыхтело, топливо не разливалось. И никто даже не остановился, чтобы им помочь.

Начнем с того, что инцидент вообще не был никем замечен.

Николай почуял вкус крови у себя во рту, солоноватый привкус растекся и по уголкам губ. Он не испытывал ни боли, ни страха, ни сожаления. Покорно лежал на снегу, раскинув руки, искал глазами Большую медведицу и Кассиопею, думал закурить, но что-то ему помешало ― то ли природная лень, то ли сломанная ключица.

Когда Сабина выкручивала руль, она была счастлива. Детский восторг, эйфория от того, что она пересилила себя, нарушила запреты и позволила недозволенное. В душе ее играл «Сплин». «Скоро рассвет. Выхода нет. Ключ поверни, и полетели. Нужно писать в чью-то тетрадь... Кровью, как в Метрополитене... Выхода нет...» Когда они летели, скользили по индевелой трассе, душа Сабины пела. Секунда, ее доля, миг ― она была счастлива. Да, именно этого она так хотела. Свободы!

И, может, она бы написала чьей-то «кровью, как в Метрополитене». Но под рукой не было кисти.

В подобные моменты никто не задается вопросом, зачем он это делает. Делает и точка. Порыв. Видит Бог, она слишком долго хотела любви... и то, что она сейчас сделала, было наивысшей ее формой. Она не думала о родителях. Об отце, которого боготворила. О матери, которую не выносила, она даже ей не хотела сейчас причинять боль. Она просто ни о чем не думала. Поддалась порыву, страсти, настроению.

Сабина лежала головой на руле и улыбалась. Она потрогала приемник ― тот даже поприветствовал ее шебуршанием радиоволн.

Ее подташнивало. Сабина знала, что они с Николаем не умрут, просто жаждала еще немного побыть с ним рядом. Наедине. Без посторонних взглядов и мнений.

* * *

Когда Сабина, разобрав еле слышную просьбу о сигаретах, потянулась за сумкой, она была уверена, что просто угостит его сигаретой ― но снова порыв ― Николай ее притянул, взяв за ледяную ладошку, подобно католическим литаниям, она произносила «прости» без пауз и выдохов, как вдруг замолчала и поцеловала Николая. «Я тебе кохаю» ― вынудил Сабину повторить сказанное очередной порыв откровений. Быть может, Николай думал, что, целуя кого-то, не так больно умирать, он же не знал причину солоноватого привкуса крови во рту, да и какая разница ― из-за пористой тучи выглянула Луна, осветив пунцовый румянец Сабины на фоне лавандово-синего неба. Она касалась его губ очень нежно и неловко ― как будто пользуясь безвыходным положением ― и, лишь почувствовав, что его язык медленно скользит по уголку ее губ, расслабилась. И даже перестала чувствовать боль. Теперь же все будет иначе. Теперь он в любом случае уйдет от Кати.

Так они целовались до того момента, когда случайная, залетная скорая из поселка Зеленый не остановилась возле них... И оба немного расстроились. Им бы еще хоть несколько минут... Момента и порыва. А не вездесущего разума, врачей и объяснений.

* * *

Утро освещало мрачным заревом серые дома возле метро «Площадь Ильича», но ярче всего тот дом на Рабочей улице, где снимали квартиру Кати и Николай, ― он был выше соседних, по нему лучи скользили безвозвратно, оставаясь в глубине его квартир и человеческой жизни. Откуда-то издалека доносился перезвон колоколов Замоскворечья ― с той далекой стороны Садового кольца, слышались нервные гудки машин с вечно стоящего в пробках шоссе Энтузиастов и дребезжание блендера в соседней квартире ― как сложно в этой эклектической симфонии услышать собственное дыхание.

Каждый по-своему начинал это утро. Многие строили планы, одержимые мечтами о власти и покровительстве, проводили пальцами по открытым документам на рабочих столах, пытаясь оттереть капли кофе с монитора, и нервно щелкали шариковыми ручками в ожидании переговоров за ланчем, некоторые предавались сну. Еще реже любви.

Кати проснулась уже давно (хотя правильным будет заметить, что она не засыпала вовсе), часов в шесть утра, может, даже в пять. Она ловила каждый звук и всячески пыталась заклеймить его в воспоминаниях. Сегодня тот день, когда все станет иначе.

В голове крутился логический ряд из несвязных слов. Взаперти. Кандалы. Оказия. Замужем. Как окружающим казалось, вполне удачно. Он был ее мужем, она была его женой, и делали вид, что всецело принадлежали друг другу, но душа не палец, что можно заковать в обручальное кольцо ― она просочится и выберется сквозь все формальности и потребует свободы во имя любви. Кати знала, что больше так существовать нельзя, то, как складывалась ее жизнь, вряд ли было можно назвать жизнью. Просто день. Один, другой. Рутина. Какой-то кромешный ад. Без чувств. И без единой возможности их испытать.

В этой принадлежности кому-то, кто этого никогда не оценит, Кати потерялась. Те вещи, что казались для нее важными, сразу отошли на второй план. Зачем? Зачем, спрашивается, чего-то добиваться ― если она уже вытащила свой не слишком счастливый, но билет ― она любима. Разве этого мало?

У Кати была стабильность и условная защищенность. А лезть на амбразуру, кому-то что-то доказывать и добиваться куска хлеба с икрой ― это было в прошлом, и воспоминания о том, что было добыто и сделано, давно покрылись налетом новой повседневности, а оттого и вовсе потускнели. Кати знала себя. И знала себе цену. Собиралась бросить курить, родить двух белокурых девчонок и парня для продолжения фамилии и ближе к тридцати перебраться на север Франции чтобы вдали от шума автострад и вечной смены курсов валют предаваться женскому счастью. По крайней мере, она думала, что хотела именно этого. Пока не поняла, что все это не ее желания и мечты ― а просто то, чего она хочет хотеть в угоду фарисейскому обществу.

Тем роковым утром Кати ничуть не изменила себе. В тишине мыслей она осмотрела кухню и потянулась к широкой стальной ручке холодильника. На улице было так мрачно, что свет от холодильника осветил кухню, вплоть до штор. Кати достала пакет с молоком, открыла его ― понюхала (она делала это всегда, знала, что молоко свежее и купила она его вчера ― но все равно нюхала), налила в пиалу, достала с полки овсянку и высыпала добрую горсть в молоко, заварила зеленый чай, несколько минут выбирая, какой именно сорт она хочет. Включила новости, увидев нелицеприятное кровавое месиво из криминальных хроник, переключила на канал «Культура» и, пролив несколько ложек овсянки с молоком на себя, принялась смотреть документальный фильм про Шаляпина.

Когда раздалась телефонная трель, она не стала брать трубку, а просто пошла в душ. Она не любила отвечать на вызовы тех, чье имя не было доподлинно известно. А на домашнем у них с Николаем не было определителя. О том, что мобильный разряжен и выключен, она не помнила.

Громко шумела вода. Чуть тише прозвенел домашний телефон. В третий раз. Мокрыми руками она взяла трубку, испытывая головную боль от докучливых звонков.

― Здравствуйте, инспектор ДПС. Мы увидели пропущенные звонки на телефоне. Кем вы приходитесь Николаю Владимировичу Р.?

― Женой. Кажется. ― Кати сама не знала, почему добавила эти слова.

― Тогда, как нам кажется, вам следует приехать в больницу. Его направили... Ко-о-оль, а куда его направили?.. В центральную балашихинскую. Телефон его в машине остался, поэтому и звоним по последним набранным номерам.

― Мне кажется, это какое-то недоразумение, ― спокойно ответила Кати. ― Его машину я вижу из окон.

― Он не в своей машине оставил телефон. Но обстоятельства аварии, мы думаем, он сам расскажет.

― Где он попал в аварию?

― Двадцать третий километр. М7. Трасса «Москва–Волга». Недалеко от торгового центра, где клуб «МSeven» находится. В ста метрах оттуда слетели в кювет. «Скорая» забрала их в центральную больницу.

― Кого их?

― Его и женщину, которая была за рулем. Сабина Нигматулина. Оба живы, а машина под списание.

Николай был с женщиной. Кати вспомнила имя. Ситуацию. Причины. Она вспомнила, как один раз, пьяный, он признался, что виделся с этой Сабиной в Швейцарии, когда они с Кати только начинали встречаться ― а он якобы уехал по работе к друзьям, к каким-то Мартину и Густаву. Еще какие-то глупые ситуации. На которые тогда, уверенная в честности Николая, Кати не обратила внимания.

Кати не хотелось ехать по трассе М7 к Николаю. В этот момент она хотела, чтобы он умер. Это бы многое упростило.

Кати повесила трубку. Села завтракать. Да, она продолжила есть. И даже аппетит никуда не сбежал и не ушел. Ложку за ложкой ела свою любимую овсянку. Придумывая в голове самые мучительные формы этой аварии. Чтобы Николаю было нестерпимо больно. Чтобы ей вдруг стало нестерпимо жаль.

Оказывается, он ее предавал ― ее надежный мужчина, ее гранитная плита с ножками, ― ее обманывал. Он же заслуживает этой смерти. Это она, Кати, наивная дура, долго собиралась, решалась, пыталась не ранить его, закрывала себя от всех чувств и воспоминаний о В. А Николай себе ни в чем не отказывал...

Спустя несколько часов Кати охватила паника. Как он может умереть рядом с другой? Как он может закончить жизнь с кем-то другим, но не с ней, верной и преданной, даже несмотря на четкое желание уйти? Она была с ним рядом, она пережила с ним все финансовые и моральные трудности, она же столько всего вытерпела...

До этого дня каждое субботнее утро Кати уезжала в центр города, смога и денег ― ходила на выставки, устраивала бранч с матерью и иногда ходила на дневной сеанс в кино с институтскими друзьями. Ее муж по субботам работал и освобождался ближе к вечеру. Сначала она переживала, ныла, скулила, потом свыклась. И перестала замечать, что проводит в одиночестве на одно утро больше положенного. И привыкла. И вот сейчас что-то выбивающееся из обыденности нарушило это утро. Николай. Другая женщина. И трасса ее судьбы. Все воедино.

* * *

Кати было странно оказаться в Балашихе из-за Николая. До этого дня Кати казалось, что это место ― крепость ее прошлого. Что Балашиха окружена не только дивизиями и взводами, но и нерушимыми стенами ее души ― и быть может, даже В. Как мог Николай причинить ей боль в пределах этой крепости?

Видит Бог, когда-то и Кати хотела любви. Просто не с теми и не так, как предлагали. С В. И не важно, какой именно любви, пусть даже не взаимной.

Когда Кати приехала в больницу, Николая уже готовили к выписке. Кроме сотрясения мозга и разрыва мелких сосудов пищевода ничего более диагностировано не было, но его оставили до утра ― понаблюдать. Недавно город был признан самым благоустроенным в Московской области, и все учреждения, особенно медицинские, работали по строгим указаниям руководства. И, точно не удостоверившись, что состояние удовлетворительное, из больниц никого не выписывали.

Кати не могла зайти в палату, ком в горле и желание залепить пощечину не давали ей возможности пересечь порог. Лежачего не бьют ― так гласили провинциальные законы улиц.

Кати поймала медсестру у дверей.

― Покажите мне ту девушку, с которой он был в машине. Она же здесь. Я чувствую, что она здесь. ― Кати протянула медсестре помятую стодолларовую купюру.

― Неужели вы правда хотите это знать? Не проще ли забыть?

― Нет, не проще. Бери деньги и показывай.

Да, Кати выучила гадкий жизненный урок, что, заплатив, ты можешь командовать. У всего есть своя цена. Порой ей даже казалось, что и у любви.

― Ну тогда пошли за мной.

Они направились вдоль по коридору к одиночной палате «для избранных» с кондиционером, телевизором и кушеткой для посетителей. Возле соседней палаты для «сильных мира сего» сидел молодой человек лет двадцати пяти. Такой опрятный, холеный, но явно не богатый. Он сжимал в руках нелепый букет цветов ― видимо, самый недорогой из тех, что смог найти. Но явно переживал. Кати вдруг стало его по-человечески жалко. Чего он, интересно, здесь ловит? Еще одну избалованную девку на папином «Порше»?

В просторной ухоженной палате Сабины, нежно склонившись над дочерью, сидел отец, внешне даже излишне спокойный, мудрый, человечный и вечно виноватый перед дочерью, чем и был вызван вязкий и тягучий взор. Ильдар взглядом умел фотографировать человеческую боль и смятение. Седоватый, растрепанный, он теребил отросшую челку и смотрел серыми дымчатыми глазами в пустоту. Устало ждал, когда же перестанет ждать. Погоды у моря, весны за окном, благополучия дочери. Он давно уже считал любовь между мужчиной и женщиной верхом человеческой иллюзорности, а сквозь зашоренное человеческое сознание в нем пробивалась лишь отцовская любовь ― немая и безграничная. О других чувствах, кроме голода, он старался не думать. Лучше выпить. Меньше вреда организму и психике.

Кати мельком увидела шатенку, в ней было что-то цыганское, татарское, восточное ― но налетом, как будто сгусток случайной крови проник в ее генетику. Невысокого роста, плотная, мягкая, но как будто не живая ― так в ней было все вылизано ― волосок к волоску, идеально выглаженная рубашка, пиджак, даже джинсы и те как будто издавали аромат крахмала. Католический (хотя кто может знать точно) с доброй сотней бриллиантов крест. Она не была красивой. Это бы Кати заметила сразу. Она вспомнила ее семь лет назад ― с короткой стрижкой, невзрачно одетую, такую незаметную, сливающуюся со стенами, однообразную девушку. Ту, которую ей показывал Николай на старых фотографиях. К моменту их односторонней встречи Сабина уже была одета и готова выезжать. Но отец настоял на дополнительной капельнице. На руке Сабины красовался гипс, и потому в другой она сжимала вечно взятые взаймы мамины часы Van Cleef & Arpels.

Отец гладил Сабину по волосам, та продолжала нелепо извиняться. Кати снова взгрустнулось, что у нее никогда не было отца, дорогих часов, и никто к ней жалости не испытывал.

В какой-то момент Кати с отцом Сабины встретились глазами. Вроде как ненароком. Он посмотрел на нее так, как будто они знали друг друга давно.

Николая решили оставить в больнице до вечера ― сказали, что надо понаблюдать, не возникнет ли гематома головного мозга... Кати пообещала вернуться за ним. Ей требовалось время подумать и разобрать собранные в квартире вещи.

Потому что Кати вдруг снова стало страшно, а еще больше стыдно от него уходить. Так странно, казалось бы, Николай ее предал ― и ей хотелось неправды и остаться, или правды и убежать. Еще вчера все казалось таким простым и доступным ― еще вчера свобода была так близко.

Еще вчера Кати разрешила себе мечтать о В. И вот теперь снова мысли под запретом ― из-за чувства вины и обстоятельств непреодолимой силы.

А еще спустя час, когда Кати ехала домой разбирать или хотя бы спрятать собранные вещи под диван, поступил входящий звонок с незнакомого номера:

― Доброго дня! Меня зовут Ильдар ― я отец Сабины. Хотя вряд ли для вас он добрый. Я буду краток. Сколько вы хотите за то, чтобы уйти от мужа? Для меня счастье дочери, той, что была в машине с вашим мужем ― самое важное в жизни, скупиться не стану. Я понимаю, что вы, возможно, сейчас не одна ― просто сформулируйте цену, подумайте и вечером наберите мне по этому номеру, когда будете без посторонних ушей. А я знаю ― вы позвоните.

― Хорошо, я подумаю. Я сейчас одна в машине, Николая, в отличие от вашей дочери, еще не выписали. И у меня есть несколько свободных часов, только заеду домой, сделаю дела ― и можем с вами встретиться. По телефону я ничего обсуждать не намерена, ― выпалила как будто заготовленный ответ Кати. ― Кстати, деньги мне не нужны.

М3. Манипуляции

Ощущение, что кто-то новый пишет новую историю. Медиа-дети в медиа-мире. А на наших губах химический привкус «Юппи», за спиной несбыточные и несбывшиеся мечты наших родителей, впереди туман, обман и одиночество. Но мы счастливы даже в этом. Нам бы просто плеер в уши и попутный ветер под балахон. Перемен. Мы к ним слишком привыкли. И пусть Nirvana играет в такт.

ДД

Манипуляции: сознательные

Спустя несколько поворотов на мигающий желтый Кати и Ильдар сидели в лобио крохотного бутик-отеля на Дмитровке.

― Спасибо большое, что приехали! ― Ильдар поднялся с низкого дивана и по-партнерски пожал руку Кати.

Девушка подсела к нему ближе и держалась на коротком расстоянии. Динамично поправляла волосы. Мечтала о свободе и чае с молоком.

― Вы думаете, я настолько продажная, что приехала обговорить сумму и продать собственный брак? Сразу говорю ― я приехала из любопытства. Хотя, что я сейчас оправдываюсь! Налейте мне выпить! ― Кати вдруг поняла, что не хочет чая.

Ильдар улыбнулся. И взял Кати за прохладную ладонь.

― Давай на «ты». И я прекрасно знаю, что ты не продажная. Я просто вижу, что ты тоже не счастлива. Посмотри на себя, ты сама готова заплатить, чтобы только выбраться из этого брака.

― А зачем тебе все это нужно? ― Кати сама не поняла, почему так быстро согласилась перейти на «ты».

― У меня есть свои личные глубокие причины. Я хочу помочь дочери стать счастливой.

Ильдар закурил трубку, терпко и мрачно зазвучал ванильный аромат табака.

― Как я сразу не догадалась. Ты чувствуешь себя виноватым перед дочерью ― и пытаешься в очередной раз купить ей счастье. Машины и квартиры больше не радуют? ― Кати наклонилась к сумке и достала из нее пачку сигарет.

― Почему ты так резко реагируешь? Ты же не знаешь, в чем дело... Ты даже понятия не имеешь о том, что произошло с моей дочерью, и не понимаешь, как сильно ей сейчас требуется моя помощь.

― Да, я считаю ее избалованной дурой, которой приспичило получить чужого мужика, ― и она решила, что папа и за это заплатит. Я же без образования, я же выросла в Балашихе, а не под хрустальным колпаком, без богатого или любящего отца. Я же возьму деньги. Так получается?

― Она не в курсе нашей встречи. И я тебя попрошу сделать так, чтобы Сабина никогда не узнала. И Николай. ― Ильдар изначально был уверен, что Кати ничего не расскажет. Природное чутье.

― И ты готов заплатить за мое молчание? Господи, какой сумасшедший мир. Какая чокнутая Москва.

― Ты все равно не любишь мужа. Посмотри на себя ― ты хочешь жизни, хочешь свободы, хочешь начать все сначала, я же вижу, что ты больше всего на свете мечтаешь встать на ноги. И я готов тебе в этом помочь.

― Интересно, как ты понял, что я не люблю мужа? Тем более за пять минут разговора. ― Кати устало потерла виски и зевнула.

― По твоим глазам в больнице. Тебе было все равно, жив он или нет, ― ты приехала из чувства долга. Посмотри на себя ― ты живешь по инерции. А я предлагаю тебе шанс начать все с нуля. Новую жизнь. Хочешь ― пропутешествуй полгода, хочешь ― сниму тебе на несколько лет прекрасную квартиру. Только скажи, чего ты хочешь. Или скажи мне, что ты любишь своего мужа. И никогда от него не уйдешь. Только так, чтобы я поверил.

― Не могу. Не могу я сказать, что люблю его. Я плохая? ― Кати вдруг начала всхлипывать, сглатывая слезы. От усталости и абсурда.

― Нет, с чего ты взяла? ― Ильдар уже собаку съел на женских истериках и восклицаниях. И к своим пятидесяти наконец понял, что самое важное ― это слушать женщину. И желательно слышать.

― Потому что я не люблю его. Я хочу его любить. И я правда пытаюсь. И иногда мне кажется, что у меня начинает получаться... А иногда мне хочется, чтобы он исчез... Пропал... Растворился... Ушел к другой... И пусть я не знаю, как и на что мне тогда жить... Я готова и к этому. А потом я начинаю по нему скучать. Как вот сейчас ― когда я подумала, что сейчас соберу вещи, уйду и оставлю его одного после аварии... Мне вдруг захотелось остаться. Чтобы потом не жалеть.

― Я прошу тебя ― подумай... Неделю, можешь дней десять... Я все равно сейчас увезу Сабину в Швейцарию, чтобы она отвлеклась.

― Почему ты это делаешь? Почему мой муж?

― Потому что мне нужно уберечь свою дочь. И потому что я перед ней очень сильно виноват, ― признался Ильдар. ― Я не сплю уже почти год. Каждую ночь думаю, как мне изменить то, что я наворотил с Сабиной.

― Что ты ей такого сделал? Я хочу, чтобы ты рассказал мне правду, что произошло в ее идеальном кукольном мире, может, тогда я перестану завидовать и сожалеть. Почему ты не можешь спокойно спать? От чего ты пытаешься ее спасти?

― От самого себя. ― Услышав эти слова от Ильдара, в голове Кати пронеслось самое страшное...

― Дай мне сутки. И если я решусь ― тебе придется рассказать мне всю правду. И если пойму, что своим уходом спасу твою дочь, я уйду от мужа. И никакие деньги мне не нужны. Я уйду просто так. Чтобы никогда не винить себя за то, что продала и предала свой брак. И... чтобы у моих злодеяний было хоть какое-то оправдание. И иногда мне жаль, что у меня не было такого отца, как ты... Мой отец меня никогда не спасал. Даже от самого себя.

― Ты не плохая. Поверь. Я бы даже сказал больше ― ты хорошая, просто ты запуталась... И мне очень жаль, что ты выросла без отца. Это неправильно, что мужчины оставляют своих детей.

― А разве оставлять мужей лучше?

Отцы и дочери. Вечный конфликт. Некоторые отцы просто покидают своих детей и даже не задумываются, как сложилась их жизнь, им неинтересно, какие отметки они получали в школе, у них нет потребности вытирать детские слезы и обнимать в моменты страха и обиды. Таким был отец Кати.

Но отец Сабины... Сабине было двадцать шесть, а она все еще ютилась под отцовским крылом, не работала, жила в свое удовольствие. Кати никогда не видела более близких отношений отца и дочери. Пока она просто не видела, что именно за этим скрывалось.

* * *

Кати обещала забрать Николая из больницы около девяти вечера. Так назначил врач. Когда между встречей с Ильдаром и второй за день поездкой Москва–Балашиха Кати заехала домой, то сразу начала убирать квартиру: вытирать пыль с карнизов, натирать до блеска кафельную плитку в туалете, гладить каждую из рубашек Николая с особой тщательностью, стелить чистую постель, менять полотенца, а те, что она посчитала все еще грязными, моментально перестирывать. К восьми вечера она приготовила несколько вариантов обеда ― на все случаи из его диет и даже накрыла на стол, постелив белую скатерть, которая досталась ей от прабабушки и давно уже пылилась в ящиках с кухонными полотенцами. И все из проклятого чувства вины, из-за того, что она решила от него уйти. Кати представила себе, как кто-то другой до сегодняшнего утра не знакомый ей будет улыбаться его манере есть, которую Кати прежде ненавидела всем сердцем, считая ее женской и жеманной ― особенно то, сколько мяса он из брезгливости всегда оставлял на кости.

Кати спрятала свои собранные вещи, вымылась, расчесала волосы, накрасила ресницы, надела привычное дождливо-серое платье в пол и посмотрела на себя в зеркало в надежде, как любая нормальная женщина, полюбоваться несколько минут собственным отражением. А увидела только унылость и промозглость своего взгляда, и не было в этом отражении главного ― волнения за собственного мужа. Она была безликой, грустной, утомленной, изможденной, не имевшей больше сил надеяться, но еще страшнее ― не родной, чужой для самой себя ― холодной уставшей незнакомкой, показывающей Кати, до чего она докатилась. Наглядно. Она была женщиной, еще несколько часов назад желавшей, чтобы ее муж погиб в самых страшных муках, а сейчас не испытывавшей ничего, кроме равнодушия и всеприятия.

Ровно в девять Кати и Николай снова увиделись. Он спустился к ней в машину. Потому что она не нашла в себе сил отворить двери его палаты, так и не сумев пересилить свой страх вновь оказаться в том кошмарном состоянии всепрощающей жены, какой почувствовала себя утром. Кати слушала тишину и старалась скрыть от глаз Николая эту аморфную тоску. Но зачем притворяться? Зачем делать вид, что ты счастлив и спокоен, когда ты готов вены вскрыть от безысходности? Зачем улыбаться тогда, когда хочется рыдать во всю глотку, истошно и животно выть, кричать и молить о помощи? Потому что так надо? Потому что так воспитали? Или потому что, улыбаясь нелюбимым, со временем можно поверить, что ты действительно счастлив и скрыть тот факт, что глубоко ненавидишь человека, с которым живешь? И смиренно и самозабвенно жить в этом страшном (хотя почему страшном) самообмане? Люди во все времена строили семьи из кирпичей обмана на осколках несостоявшейся любви.

Николай знал, что виноват. Но не считал себя виноватым. Он не хотел поднимать никаких тем ― просто сделать так, чтобы все забылось. Чтобы все было, как раньше ― привычно и спокойно.

― Привет! ― Николай обнял Кати, чуть сдавив плечи, и крепко поцеловал в одну из скул холодными губами.

― Привет! ― Кати привычно взяла правой ладонью его озябшие пальцы и принялась вести машину одной рукой. Они ехали молча, обсуждая забавные проблемы общих друзей, новости, рабочие моменты ― что купить, что продать, кому дать в долг, у кого взять. Все ни о чем ― но зато привычно. Правда, отчего-то совсем не спокойно.

На светофорах она рассматривала его, как матери рассматривают сыновей, когда те возвращаются после многолетней разлуки и армии, тюрьмы или войны. Как они просто смотрят и привыкают к новому образу родного человека. Кати вдруг заметила, что Николай за эту ночь постарел. Как будто. И постарел он не столько внешне ― дело не в морщинах, а в сухости взгляда. Это же хладнокровие заметил в Кати Николай.

― У тебя усталый вид, как будто ты в больнице лежала, а не я, ― подметил он, ощутив на себе серость ее взгляда. Взгляда, скользившего по сторонам, ничего не подмечая, а просто охватывая общий силуэт повседневности.

― Просто не выспалась. Тебе есть-то все можно?

― У меня же сотрясение мозга, ушиб легкого и разрыв мелких сосудов пищевода, а не удаление желудка.

― А как же твоя аллергия? Не обострится? ― пыталась показать условную заботу Кати, понимая, что сегодня уходить от Николая бесчеловечно. Но разве не менее человечно оставаться во лжи?

― Да черт бы с ней, ― привычно фыркнул Николай и закурил.

― Ты не меняешься. Все так же халатно относишься к своему здоровью.

― А ты все такая же брюзга.

― Я же о тебе забочусь, ― сухо отрезала Кати.

― Я знаю.

И тут Кати посмотрела на Николая и отчего-то начала формулировать сумму ― за сколько она согласится от него уйти. Она была готова и за бесплатно. Она была готова и сама заплатить, чтобы выбраться из этого кошмара. Но тут возникла «сумма». И она вдруг простилась со всей своей скрытой человечностью и начала подсчитывать... Ей же тоже надо как-то выживать... И Кати вдруг захотелось вернуться в Балашиху, открыть танцевальную студию или небольшой спортклуб... Вернуться к той мечтающей молодой девчонке, которой она была когда-то... И увидеть В. Она же все эти годы пыталась сделать из Николая В. Именно В., и каким бы иногда любящим и заботливым Николай ни был ― это был не В. Вот где крылась причина ее поломанной жизни. Точнее, вот в ком.

― Хотя иногда я не понимаю, зачем ежедневно все это повторяю ― ты же все равно меня не слушаешь! Ведь тебе плевать на свое здоровье! ― продолжала Кати параллельный мыслям диалог.

― Прости меня! ― Николай вдруг начал целовать ее руку, каждый палец, а особенно тот, на котором должно быть обручальное кольцо. Но кольца не было ― в первые несколько минут раскаяния он этого не замечал ― рук-то две, а где левая, где правая ― эта задача с детского сада была для него непосильна. Кати вдруг почувствовала, что его губы мокрые, она увидела, как он вытирает слезы о ее руки, как боится посмотреть в ее сторону и просто плачет. Сначала она хотела выдернуть руку ― Кати всегда страшили мужские слезы, хотя за годы брака и к этому начинала привыкать. Все мы люди, в конце концов, а не японская техника с пультом управления.

― Ты же не за халатное отношение к аллергии просишь прощения.

Николай отвернулся к окну, закурил очередную сигарету и отрицательно покачал головой.

― Я все знаю. ― Кати выпалила коронную женскую фразу. Женщины ждут, что, произнеся подобное, мужчина испугается и вмиг поведает ей всю сюжетную подноготную. Зачем женщинам нужна эта правда? Из мазохизма и любопытства они ворошат боль на дне израненного сердца, тискают ее в нездоровых объятиях и жалеют себя. Здравого смысла там нет. Но в Кати он иногда проявлялся, именно потому она добавила, увидев испуганный и бледный вид Николая. ― Я знаю, что ты был не один. Что с тобой в машине была женщина. Больше я ничего не хочу знать. И я тебя прошу впредь никогда не поднимать этой темы. Мне очень больно ее обсуждать.

― Клянусь тебе, я с ней не спал! У нас с Сабиной ничего не было. Клянусь всем, что у меня осталось!

― Мы же только что договорились не поднимать этой темы. И заканчивай курить ― холодно, ― спокойно попросила Кати.

* * *

Любой диалог о любви ― это два монолога не понимающих друг друга людей. Иначе бы они не говорили, иначе бы они просто друг друга любили.

― Поцелуй меня! Только так, как целовал, когда мы только познакомились. Немножко нелепо, помнишь, как ты все поджидал момент, чтобы это сделать! ― озвучила еще одну просьбу Кати, когда они с Николаем вошли в квартиру.

― Я поцелую, когда ты ответишь мне на вопрос, где твое кольцо...

― Я его потеряла. В бассейне, когда плавала.

Он знал, что Кати обманывает, но в силу своей трагической оплошности решил не обострять.

― Поцелуешь меня? ― повторила свой вопрос Кати.

Николай стоял в ступоре и просто смотрел на жену. Он понимал, что она просила поцеловать в последний раз.

― Ты от меня уходишь? Навсегда? ― с улыбкой произнес Николай, снимая на половике ботинки и шагая в сторону кухни.

― Я не знаю. Скорее всего, я вернусь. Просто не сегодня. И не завтра. Может, через месяц... Может, через полгода... Думаю, я вернусь.

Когда Кати кричала, что уходит навсегда, то возвращалась спустя день или два. И если теперь в разговоре мягким голосом она говорит или даже поет заунывную песню об отдаленных возможностях, значит, уже все решила. Значит, не будет вендетты и других поводов к возвращению.

И ничего у них с Николаем не будет. Будет она. В мыслях. Глубоко в воспоминаниях, иногда всплывая на поверхность брюхом неудавшейся любви. И будут даже звонки, расспросы о здравии и делах насущных, но той Кати, которая просыпалась с ним рядом по утрам, уже не будет никогда.

Еще утром Николаю казалось, что это он пересек недозволенные сплошные полосы. На М7 с Сабиной... Которую там, лежа в снегу, он вдруг не захотел отпускать. Это должны были быть его две сплошные. Но их пересекла Кати. Пересекла без возможности развернуться ― только отбойники, баррикады и убегающее по разделительной время. Его не догнать, не вернуть... Время всегда в пути.

В мыслях Кати и Николай еще долго искали виноватых в том, что их любовь так быстро закончилась.

* * *

Кати схватила сумку, документы, ключи от старой дачи и вышла из дома без вещей, наконец вдохнув студеный воздух полной грудью.

― Я ушла от мужа. Но, чтобы я к нему никогда не вернулась, ты расскажешь мне всю правду о своей дочери. Таков был наш с тобой договор.

― Приезжай! Я все равно один дома ― Сабина с моей женой уехали в какой-то подмосковный отель с процедурами. И я тебе обо всем поведаю.

Когда Кати подъехала к дому Сабины ― то осознала, как сильно мечтала жить в доме с огороженной территорией, без коммунальных квартир и мусоропроводов, без бедных и обездоленных, без старых лифтов с прижженными сигаретой пластмассовыми кнопками, с чистой детской площадкой, которая использовалась бы по назначению, а не для распития спиртных напитков... А главное, как сильно все детство ее обуревало желание обрести отца. Кати на секунду, а лучше на день захотелось стать Сабиной. Проснуться в ее теле, в ее кровати с балдахином, в ее выглаженном мире белых воротничков.

Ильдар отворил высокие двери из светлого дерева, и Кати очутилась в просторном помещении с колоннами, декоративными барельефами, мягкими белоснежными диванами, гардинами от потолка до пола ― все здесь было ухоженным, казалось, даже фикус в этом доме получает больше внимания и заботы, чем получала в детстве Кати. Она не смела винить свою мать, но считала причиной многих своих бед уход отца.

Ильдар пригласил девушку в кабинет и вынул из ящика антикварного резного стола, который запирался на ключ, стопку писем.

― Вот что я ей сделал.

― Что это?

― Это письма, которые моя дочь писала одному человеку по имени Георгий. Я сейчас все объясню. Но для начала мне нужно рассказать тебе о том, кто такая Сабина.

Кати не знала, что именно ей интересно ― женщина, к которой она толкает Николая и с которой он, возможно, был бы счастлив, Ильдар как собирательный образ любящего отца, не ее, чужого, или узнать, какой дочерью нужно быть, чтобы тебя так сильно любили... Или она просто хотела найти оправдание своему уходу от мужа и обратить свой поступок в добродетель.

Манипуляции: бессознательные

Сабина: холодное детство.

Сабина всегда хотела, чтобы ею гордились. Чтобы ставили в пример. Или, на худой конец, просто замечали. Она столько лет простояла на обочине ситуаций, смотрела, как другие дети резво играли в резиночку и волейбол в то время, как она корпела над нотами, стуча коротко обрезанными ноготками по клавишам фортепиано «Аккорд». Она смиренно засыпала под стихотворения Ахматовой и лиловый закат за окном, пока соседские подростки лазили по паутинке во дворе или бодро и шумно играли в салки, с визгом и хохотом.

Однажды одноклассницы пригласили Сабину на день рождения, собирали на праздник всем соседством, тетя даже сшила по этому поводу парадную шелковую юбку с красочным кантом ― ведь Сабина со своей скромностью редко пользовалась успехом, и по большей части ни на какие мероприятия ее не звали. И тут раз и такой фурор! Однако счастье длилось недолго ― бабушка пришла забрать ее в половине восьмого и утащила домой первую из всех приглашенных, еще до именинного торта и английского распева Happy Birthday. Чувство стыда нахлынуло волной, Сабина зарделась, насупилась, но заплакать так и не смогла ― уж слишком жгло на сердце. Бабушка как всегда расчесала ей волосы на балконе, уложила на раскладной диван и села читать стихи вслух. Листала своими морщинистыми жилистыми руками Фета. А через много-много лет Сабина наткнулась на это стихотворение и узнала, как оно называлось ― «Ничтожество».

Тебя не знаю я. Болезненные крики

На рубеже твоем рождала грудь моя.

И были для меня мучительны и дики

Условья первые земного бытия.

Если говорить о Боге, Сабина старалась о нем не задумываться. Если его нет, то грехи уйдут вместе с ней в винтажной тройке Коко Шанель под землю. А если Бог есть, то папа отправится на тот свет раньше и к ее приходу все уладит. Она не понимала ни молитв, ни постов, церкви воспринимала как здания с особым эстетическим изыском. В своем безверии она была благочестива. К понятиям веры и правды Сабина относилась предвзято лет с четырех. Родители оставили ее с бабушкой. Приезжали редко. Иногда, не каждый год, летом на два месяца увозили на море, где она обращалась к ним на «вы» по инерции, как и ко всем других взрослым, за исключением бабушки.

Когда в четырнадцать лет Сабину забрали в Москву, она долго не могла понять, где просыпается. Все казалось ей чужим, но привлекательным, возвышенным и необыкновенным. Но главное, она никак не могла поверить, что родители теперь рядом. Подходя к отцу, она долго принюхивалась. Это был самый сладкий запах. Она ценила каждое домашнее утро, когда, проснувшись раньше всех, можно было, лежа в кровати, прислушиваться к каждому шороху и стуку ― как папа брал в руки золотые часы, вглядывался, как стрелки колесят циферблат, пытался сфокусироваться, а потом громко клал их обратно на лакированную блестящую тумбочку возле кровати. Сабина слышала, как сонно и устало он кряхтел, потягиваясь, упираясь ногами и руками в спинки кровати, да так свирепо, что раздавался треск. Все ждали, что спинка отвалится ― но она почему-то держалась... От треска просыпалась мать, переворачивалась на другой бок, с закрытыми глазами брала с зеркальной тумбы по другую сторону кровати свои наручные часы, усыпанные бриллиантами, и, не глядя на время, шлепала их обратно в фарфоровую плошку для украшений, снятых на ночь, по квартире разносился металлический звон. Сабина представляла, как отец надевал бордового цвета халат и, не застегнувшись, брел в ванную, почесывая низ живота. Иногда он на минуту замирал в коридоре и шел в туалет. Слышалось, как он поднимает сиденье, мочится и с грохотом опускает сиденье обратно. Лишь потом спускает воду. Временами после этого он не выходил, а еще какое-то время шелестел журналом или газетой (а иногда попросту покряхтывая мастурбировал). После него всегда пахло сигаретами. Сабина часто замечала, что бычки остаются на поверхности воды и даже множество раз нажимая на кнопку спуска, маленькой глупой девочке не удавалось потопить их. Они размокали, разбухали, но не тонули. Сабина любила прятаться в туалете, пока отец принимал душ. Просто сидела на прикрытом крышкой унитазе, рассматривала картинки в маминых журналах на иностранных языках и ждала, когда перестанет литься вода, отец снимет с крючка полотенце, насухо вытрется, наденет халат и в этот момент можно зайти и обнять его.

От папы будет пахнуть зубной пастой, одеколоном и чистотой. Так пахло ее московское утро. Сабина могла часами утыкаться во влажную шею Ильдара. Ей хотелось плакать. От того, что подобное утро временно. Да, она будет плакать и выдумывать причины, по которым плачет. Она научится выдумывать сотни причин, потому что за эти причины обнимают и дарят игрушки. Из чувства вины. Ах, это благородное чувство вины ― каких только манипуляций не изобретет это создание, одаренное властью над чужими ошибками. Свою же вину она научилась не испытывать. Зачем? Жертвы не испытывают этого чувства. А она отныне и навсегда будет жертвой. Потому что так выгодно и удобно.

О том, что она станет жертвой самой себя и себя же уничтожит, Сабина пока не знает. Но разве есть смысл или позволение Бога ей об этом сообщать? В конечном счете, все мы жертвы собственных ошибок и заблуждений.

Сабина к своим шестнадцати научилась хорошо манипулировать своей аллергией... И когда ей хотелось заботы, любви, подарков и внимания, когда ей хотелось, чтобы ее заметили, ― она начинала есть запрещенные продукты. А дальше уколы, иногда кареты «скорой». Раскаяние родителей. Их чувство вины. И ее заиндевелые слезы.

Однажды Ильдар застал ее на полу в ванной комнате... Прямо накануне ее шестнадцатилетия.

― Я некрасивая. Только не надо говорить, что это не так, ты же родитель ― ты должен сказать мне то, что утешит, ― кричала она, когда в очередной раз убедилась в отсутствии к ней чувств у Николая. ― Дело в том, что я страшная! Папа, как мне жить дальше? Я не хочу больше жить. Я никому кроме тебя не нужна. Почему ты молчишь?

Сабина хотела совета, быть может, новой одежды и чуда из отцовских рук. Папа же всегда может помочь.

― Я не собираюсь ничего говорить ― я просто послушаю... Ты красивая, ты просто потерпи ― годы все расставят по своим местам, тебя обязательно полюбят. Погоди, это что? ― Ильдар вдруг заметил пластиковые упаковки с едой и столовую ложку на полу. ― Это же салат мимоза, там же рыба... А это что? Ты хочешь сказать, что съела четыре пакета фисташек и арахиса?

― Да, ― абсолютно спокойным голосом ответила Сабина. Ее совершенно не заботило, что минут через пять ее ждет сильнейший приступ астмы. Что отец получит уйму седых волос и лишится доброй половины нервных клеток. Что будет «скорая», промывание желудка, антигистаминные препараты, капельница. Она же просто хотела мужского внимания. Почувствовать себя той, ради которой сердце танцует фокстрот и бьется в темпе allegro. Раз соратники по школьной скамье ее не любят ― пускай тогда отец любит за всех остальных. Пусть он совершает подвиги и боится ее потерять. Пусть не ей одной будет больно.

Сабина и капор, которого у нее не было

Сабина хватко цеплялась за любое проявление внимания к своей персоне. Умела ценить его, уважать, оберегать. Как верный стражник она охраняла тех, кто по нелепости ситуации или хорошему настроению одарил ее взглядом, словом. Слова она берегла в особенности. Никогда не удаляла писем, сообщений, открыток. Обычно одинокими вечерами она перечитывала их, предавалась уже отредактированным воспоминаниям и наивным, как будто дошкольного возраста, мечтам. С легким эротическим подтекстом.

Друзей у Сабины, как ей казалось, было достаточно. Особенно мужчин. Увидеться за обедом, сходить на выставку в Музей современного искусства воскресным утром, несколько раз списаться во всемирной сети и позвонить в праздники ― это для нее значило «хороший друг», а если дружба сопровождалось еще и чашками кофе, пусть редкими, но вечерами, то «хороший друг» превращался в «близкого мужчину».

Сабине всегда хотелось сражать и поражать, оставлять раны или хотя бы занозы в сердце ― чтобы ее запомнили, оставили в памяти и своей жизни, вспоминали, пусть плохо, пусть обвиняя во всех смертных грехах, ― но только бы не быть той самой девочкой-невидимкой, которой она была в школе.

Желание доказать окружающим, что она успешный человек, а не просто незаметная субстанция, проявлялось во всем ― ей хотелось, чтобы все заметили деньги отца, картины Менегетти в гостиной, ее ровные зубы после отбеливания ― на фотографиях она улыбалась так широко, что были видны практически все тридцать два зуба ― вплоть до зубов мудрости, светить на фотографиях мамиными сумками с огромными логотипами, коллекционировать антиквариат, купленный за бесценок во Львове.

Все началось именно там. С обычного бабушкиного оренбургского платка. Сердце Сабины в ту зиму совсем продрогло в отсутствие визитов отца, озябшие пальчики от обиды сжимались в испуганное стадо. Зимы во Львове, в отличие от Москвы, были достаточно теплыми, компактными, учтивыми, но морозы тем не менее случались. Чаще в январе, после школьных каникул. Но в тот год морозы грянули настоящие, скрипучие, покалывающие. Винниковское озеро, которое до 1990-х называлось Комсомольским, покрылось толстой коркой льда, и жители Львова, тепло укутавшись, отправлялись строить из себя великих конькобежцев и фигуристов, падая и спотыкаясь. Сабина с утра до ночи просила бабушку купить ей коньки ― та отправляла в Москву телеграммы с просьбой поскорее прислать денег, но ответа не получала.

Обычно бабушка заставляла Сабину надеть только легкий шелковый платок и шерстяной берет, который подарили родители еще до небывалых морозов. А тут нужно было утепляться. У всех в музыкальном интернате имени Крушельницкой были капоры ― шапки, сочетающие в себе шарф и головной убор, ― мягкие, из ангорки, броских кислотных цветов. Капоры продавались на рынках и считались привилегией школьников и молодежи, яркие ― в тон куртке и настроению. Все ходили в капорах. Сабине же повязывали перед выходом оренбургский платок, она снимала его и шла по морозу, неловко уворачиваясь от ветра за спинами шедших впереди, и даже озябшие красные уши не могли заставить ее надеть белесую пряжу, которую она прятала на дне школьного рюкзака. Ей так хотелось показать всем, что у нее есть капор. А лучше украсть денег, побежать на рынок и купить капоры всех цветов радуги ― и каждый день появляться в новом. Чтобы все видели! Чтобы все видели ― она не хуже. У нее есть капор. Бабушке мечты о капоре казались бессмыслицей.

Непонимание. Мелочи. Сейчас можно было бы пойти на компромисс или просто смириться, но тогда ― только страдать.

Жизнь подарила ей многое в итоге ― любящего отца, социальный статус, красивую одежду ― она могла позволить себе то, о чем сверстники лишь мечтали. Кати в юности душу дьяволу бы продала за шанс хоть неделю пожить в ее шкуре, Сабина ― за то, чтобы стать женщиной.

Стать женщиной по любви. А не просто с итальянцем во время отдыха на Сицилии, как это случилось, когда ей было уже двадцать два. Первая попытка потерять девственность не увенчалась успехом и оставила глубокую занозу в и без того исполосованном сердечке.

Манипуляции: ошибочные

Студенческой компанией Сабина любила ездить в дом отдыха «Колонтаево». Старая усадьба без архитектурных изысков, в советские времена больница, потом санаторий, в девяностые, при новых владельцах, обзавелась несколькими пристроенными корпусами, и вот он ― рай для грибников и рыбаков среднего класса.

Институтские друзья Сабины в основном брали самые простые номера ― за тысячу рублей с носа можно было на сутки получить трехразовое питание (не самое поганое, надо заметить), кровать с несильно выпирающими пружинами, правда, одноместную. Мышино-серое ковровое покрытие, светлые совковые обои с почти невидимым человеческому пьяному взору узором, старый телевизор «Хитачи» и вид на столовую.

В начале апреля отдыхающих практически не было, и удавалось провести третьего в двухместный номер. Конечно, приходилось потесниться ― но в тесноте, да не в обиде.

Они уезжали в пятницу сразу после учебы и возвращались под вечер воскресного дня ― по самым пробкам на М7.

Все делились перед выездом на группки по три-четыре человека, некоторые отправлялись с Курского вокзала на электричке до станции «Электроугли». Девушек периодически отвозил водитель Сабининого отца, а ребята грузились в старый зеленый «Фольксваген» Димки ― ему папа отдал машину на совершеннолетие. По тем временам рулить в восемнадцать лет считалось «круто и почетно» и сильно прибавляло Димке козырных карт в глазах общества. Он с затуманенным от взрослости взглядом давил педаль в пол и гнал в ритме попутного ветра. Пятница обещала стать жаркой и веселой, одногруппники скинулись по пятьсот рублей на выпивку, ребята заехали в дешевый гипермаркет и закупились водкой, пивом, отечественным вином в пластиковых пакетах. Девушки отдельно сбросились себе на мартини. А Сабина и вовсе стащила из домашнего бара сливочный ликер и бутылку вина, обычно никто не замечал подобной пропажи.

Сабине порой становилось стыдно за свой откровенный выпендреж, ведь она всегда снимала самый дорогой номер в подмосковных пансионатах, ведь иными она брезговала.

Да и просторный номер с телевизором, диваном и полноценной ванной комнатой давал определенную гарантию, что после полуночи «избранные» переберутся к ней, а некоторые даже уснут ― рядом.

Ленка иногда делила с Сабиной затраты ― она тоже предпочитала спать на широкой удобной кровати, и если у нее не было планов ночевать с кем-то мужского пола в темную пьяную ночь, то с радостью и удовольствием составляла Сабине компанию ― перед сном они вместе чистили зубы, засекая на часах три минуты, как советовал стоматолог, делали девчачьи записи в красочных записных книжках и зачитывали друг другу вслух гороскоп из толстого глянцевого журнала. Разглядывали «идеальный мир» на его страницах: перелистывали одну мечту за другой, фантазировали, помещали себя в придуманные интерьеры и обстоятельства, принюхивались к прохладным глянцевым листам, вырезали фотографии холеных гомосексуалистов с измазанным маслом прессом и вклеивали себе в дневники.

Сабине последнее время нравился Димка, она даже ездила к бабке под Владимир, заговаривала сандаловое масло, мазала запястья, подсыпала приворотный порошок ему в стакан с колой. Но вопреки всем старанием, Димка встречался третий год с одной и той же девушкой ― Викой, она училась на дизайнера интерьеров в какой-то шараге, но все выходные кряду проводила именно с компанией Димки. А когда, имея свои планы и виды, она оставляла его наедине с институтскими соблазнами, он вроде как не изменял.

Этой апрельской ночью все было иначе. Сабинины щеки горели румянцем в тон бело-красной клетчатой рубашке, а улыбка не сходила с лица ― Димка был один, без своей извечной пассии. Сначала все толпой ушли в лес. Взяв напрокат мангал, жарили сосиски, пили водку и играли в «семерочку». Все по кругу должны были говорить «один», «два», «три», «четыре», когда дело доходило до «семи» и чисел, содержащих семерку или кратных ей, круг разворачивался в обратную сторону, и тот, кто неправильно называл число или не замечал, что очередь двигалась в другом направлении, выпивал стопку. И игра начиналась с самого начала ― «раз», «два», «три», «четыре»...

Ошибившись, Сабина выпивала стопку мартини (которую в темноте выдавала за водку), однако не часто ― следила за игрой, боясь оказаться самой пьяной и полночи блевать на опушке. А бравая Ленка, чтобы сохранить трезвость, аккуратно выливала половину стопки беленькой под стол.

Сегодня «семерка» играла против Димы и на руку Сабине.

Он был пьян вдребезги и, распевая Григория Лепса «То-о-о-олько рюмка водки на столе...» и облокотившись на Сабину всем своим весом, в этих полуобъятиях шаркал в сторону корпуса. Те, кто хотел спать после учебного дня, отвалились, а Сабина, Ленка, Димка и еще пара ребят и девчонок из параллельной группы отправились в большой и просторный номер, прихватив оставшееся бухло.

Они сели на пол и начали играть в «правду или действие». Вопросы становились все более каверзными, и добрая часть круга предпочитала брать действие ― снять носок, станцевать шуточный стриптиз в одежде, сорвать майку и устроить зажигательное танго. Полуголые, веселые, хмельные, они смеялись.

А Сабина строила коварный план соблазнения. Она уже осталась в одном кружевном топе и чуть приспущенных джинсах ― пуговицу пришлось расстегнуть, чтобы полноватые бока не свисали с тугого пояса. Несколько раз Димка клал голову ей на плечо, иногда, вроде как невзначай, гладил горячими влажными пальцами по ключице, касался рукой коленки, улыбался и смотрел довольными пьяными раскосыми глазами. И все было так гладко и так сладко.

И каково было ее удивление, когда, выйдя в туалет промокнуть салфеткой потные подмышки, Сабина обнаружила его, целующегося с Ленкой взасос. Она сидела на широком подоконнике, расставив ноги, а он, поглаживая икры и задирая спортивные штаны, вылизывал ей ухо.

Вот она ― женская дружба. Конечно, Ленка не сделала ничего плохого, хотя бы потому, что понятия не имела о симпатии Сабины и, слышав все ее истории про придуманного молодого человека Николая, с которым они встречаются уже который год, и подумать не могла, как больно ей сейчас на все это смотреть. «Просто он учится в Америке, когда приезжает ― у нас полная идиллия, а в остальное время ― телефон и электронная почта не дают нам сойти с ума от разлуки», ― это была любимая фраза Сабины, когда кто-то интересовался подробностями ее личной жизни.

Действие около окна ударило как обухом по голове ― внутри Сабины горела ярким пламенем горечь обиды и предательства. Она злилась на себя, что размечталась, как они проведут вместе эту ночь и случится секс. Наконец-то. Она бы промолчала, что у нее это в первый раз, а кровь на простыне ― просто месячные, и мужественно стерпела бы боль, хотя наивно полагала, что женщины с широким тазом боли от первого полового акта не испытывают.

Ленка смеялась ― для нее это всего лишь небольшое развлечение. Сабина же пыталась скрыть слезы и смущение. Главное, чтобы никто ничего не понял. Главное, чтобы никто ничего не заметил.

Ей было удушливо жарко, хотелось залпом глотнуть свежего воздуха, но выбежать в такой момент ― значит, признать поражение, признать, что она без боя и даже его возможности сдалась. (А был ли у нее выбор?) Духота заставляла голову кружиться до тошноты. Но как открыть окно? Как набраться смелости подойти к этому окну?

Ленка меж тем своей ножкой тридцать пятого размера водила между Димкиных ног ― то вверх, то вниз, то застывала посередине.

В номере восторжествовал полумрак, старый пыльный ночник над кроватью в их с Леной номере работал на «ура», отложив верхний свет до лучших и более приличных времен. Те, кто не участвовал в неумелом петтинге на окне, сидели на полу, играли в «бур-козла», собираясь идти спать, и пили «по последней» уже третий раз подряд.

А куда идти спать Сабине? Оставаться тут с ними? Это как-то против правил. Но с какой стати она должна была отправляться в неясную темную ночь одна? Куда идти, в какую подушку зарыться и проплакаться, Сабина не знала.

И почему это произошло именно сегодня? Когда она строила столько планов.

Нет, Димка и раньше, когда напивался, начинал приставать к Лене, но та ловко выкручивалась из этой ситуации и даже забывала наутро все полученные непристойные предложения. Он должен был, получив отказ, прийти к ней ― Сабине. Но что-то пошло иначе.

Спустя несколько минут ситуация разрешилась сама собой ― Дима с Леной, пожелав «спокойной ночи», оба поцеловали Сабину в щеки с разных сторон и, улыбаясь, потеребили волосы и удалились в свою запретно-эротическую ночь.

Сабина надела шелковую пижаму кофейного цвета, забралась под одеяло и попыталась отвлечься на «Доживем до понедельника» по Первому каналу. Ей бы тоже ― протянуть до понедельника. Или хотя бы до утра и на первой электричке убежать в Москву.

В комнате стоял алкогольный смрад, и сейчас он как никогда раньше вызывал у Сабины отвращение. Казалось, липкий воздух, пронизанный спиртом вдоль и поперек каждой молекулы кислорода, конденсировался у нее на коже ― ей хотелось в душ, смыть бездарную попытку лишиться девственности, но с двух ночи до шести утра отключали горячую воду. Тогда Сабина вскипятила воду в электрическом чайнике и, стоя босиком на студеном днище душевой, выливала на себя едва теплую воду из стакана, где разбавляла кипяток. Изведя все содержимое чайника, Сабина вытерлась и, озябшая, уже трезвая и немая от обиды, забралась обратно в кровать. Поиграла в змейку на телефоне, перечитала все когда-либо полученные невинные дружеские сообщения от Димы ― Сабина хранила их в запароленных папках на телефоне и где-то в сердце. Теперь уже в дальнем, поросшем тростником и обидой, углу. Она уже было хотела их удалить ― но в сердце снова затеплилась надежда, что будет следующий раз. Будет еще много возможностей.

Начитавшись и наревевшись, Сабина так и не смогла заснуть: откуда-то издалека доносились пьяные крики, из соседней комнаты сквозь вентиляционную шахту прорывался смех, и все это было нестерпимо для нее ― чужие яркие, запоминающиеся приколами и развратом события. А она одна-одинешенька просто лежала и разглядывала потолок. Ни единого зазора или трещинки.

Через полчаса хохот в соседней комнате утих и послышались шаги.

Ленка тихо проворачивала ключ в замочной скважине, уверенная, что Сабина по привычке заперлась.

― Давай, проходи. Она уже спит... ― Ленка сунула свой раскрасневшийся нос в щелку двери.

― Слушай, а это точно нормально, что я тут с вами останусь? ― Димка хоть и был бравым дебоширом, но какие-то правила приличия все же пытался соблюдать ― им же еще учиться вместе целых три года.

― Ну, я же не виновата, что Пашка запер твой номер. Можем, конечно, еще по улице погулять... Или снять отдельный.

― Блин, снял бы, денег уже нет, ― оправдывался он шипящим шепотом.

― Тогда бери и проходи. Хватит выпендриваться.

― Она точно спит? ― Димка пальцем показал на Сабину, которая закрыла глаза так неестественно, что, будь они потрезвее, обязательно заметили бы, что она неловко зажмурилась, а вовсе не спит.

Ленка пыталась найти в своих вещах пижаму, с шумом и грохотом все перерывала, светила телефоном ― но от него света, как от козла молока. Под Димин практически вырвавшийся на полную громкость смех она даже уронила сумку на пол ― он прикрывал ладонью рот, а она, задыхаясь от хохота, грозила ему кулаком.

Ленка поманила его пальцем, и они отправились в ванную комнату, где еще полчаса назад Сабина смывала с себя ночь и обиду. Было слышно, как расстегивается ремень, как джинсы падают на пол... Поцелуи, потом одиночные почмокивания Ленки, потом полилась вода ― холодная, Димка взвизгнул, и они снова засмеялись.

Ленка появилась в комнате уже в ночном наряде, а Димка в ядовито-зеленых с каким-то желтым узором боксерах ― остальные вещи так и остались валяться на мокром кафельном полу в ожидании утра.

Новоиспеченные любовники забрались под соседнее одеяло.

Сабина лежала головой к окну, Ленка повернулась к ней спиной, и в порыве своих объятий Димка иногда касался рукой спины, шеи и волос Сабины. Она не могла уснуть. Боялась пошевелиться. Но еще пугал тот факт, что она может сейчас заплакать. В голос. И они бросятся утешать ― и снова придется выдумывать повод.

Сначала было тихо. Казалось, Димка с Леной уснули. Но потом Сабина почувствовала движения. Он начал руками водить по Лениному телу, пробирался под полупрозрачную майку для сна и занятий подростковым сексом, целовал ее слюняво и нежно ― Ленка проснулась.

― Ты с ума сошел? ― прошептала она.

― Да ладно тебе, Сабинка вон как крепко спит ― иначе бы уже проснулась.

― Нет, я так не могу, ― пыталась вывернуться из его объятий Ленка.

― Да ладно? «Нет» мне сейчас скажешь? Ну посмотрим! Будем испытывать тебя на прочность и стойкость! ― Это была чистой воды провокация, Димка начал опускаться губами по ее телу, сначала скользил по ключице и шейной впадинке, целовал грудь, задрав майку, руками проводил по полоске от трусов, каждым движением стягивая их все ниже, кончиком языка касался пупка... Потом снял трусы (надо заметить, Лена не сопротивлялась и сама приподняла пятки, чтобы остаться без белья) и спрятался с головой под одеяло. Ленка, с одной стороны, боялась, что Сабина проснется, а с другой ― чувствовала необычайный азарт и адреналин, все добавляло остроты. Было, правда, одно «но» ― Ленка не кончала. Но не из страха или стыда, а потому что не кончала вовсе ― однако это не отнимало приятных ощущений и крайней степени возбуждения. Так продолжалось несколько минут. Казалось, вот-вот ― но все как-то мимо.

Сабина слышала все Димины действия ― четко представляла, где именно и в каком темпе он проводит языком, и нестерпимая душевная боль сменилась невыносимо терпким возбуждением. Всем своим телом она ощущала себя на Ленином месте и, учитывая, что те двое вряд ли заметили бы и землетрясение, она кротко и тихо опустила свою руку в пижамные штаны. И начала гладить себя. По щекам скользили талые слезы, внизу был эрогенный потоп ― все было в высшей степени влажно и дико. Сабина мастурбировала тихо и медленно, пытаясь не вырываться из ритма «соседей». Она испытывала полную гамму ощущений, как будто занимается сейчас с Димой сексом ― слушала его дыхание, иногда он случайно дотрагивался руками до Сабины ― и это касание обжигало и будоражило.

Через несколько минут Дима уже основательно устроился на Ленке и вошел в нее, они старались сливаться воедино тихо и медленно, чтобы не разбудить «соседку», а Сабина все ждала, когда же он ускорится, когда же она услышит яростные порывы страсти. И это случилось.

Они с Димой кончили одновременно. А Ленка просто сделала вид.

Где-то вдалеке восходило заспанное солнце. Доносился угрюмый лай собак. Ветер ненароком залетал в окно вместе с запахом табака ― полуголый Димка вяло расположился на подоконнике и курил. Сабине тоже хотелось взять сейчас одну из маминых тонких сигарет и закурить, лежа в ванной. Она готова была курить и мужские толстые горькие сигареты, она даже была готова поднять с асфальта бычок, но она же по законам этикета (да, именно об этикете она думала в подобные минуты, и это не раз выручало ее в неловкие моменты) не могла встать с кровати и присоединиться к Диме на подоконнике. Да и мокрое пятно на пижамных штанах не хотелось выставлять напоказ.

И вот Сабина в обе ноздри с силой и натугой вдыхала пары чужой сигареты, задерживала их внутри, а потом неслышно выпускала в кулачок, сжатый возле рта.

С этого утра она начнет курить и мастурбировать систематически, и это уже не будет вызывать слез или обид ― а только злорадную улыбку. Ленка забрала у нее секс, но не оргазм ― конечный выигрыш в этом странном немом поединке.

Спустя еще несколько Диминых сигарет и Сабининых вдохов и выдохов все трое сладко заснули. Ленка ― от усталости и алкоголя, Димка ― потный и отстрелявшийся, а Сабина ― победителем, чтобы наутро с улыбками, кто надменной, кто искренней, а кто случайной, отправиться завтракать. И сделать вид, что ничего не произошло. А что, собственно говоря, случилось?

Сабина просто хотела любить, а получалось лишь дрочить и плакать. И это был далеко не самый плохой вариант. Как она потом поймет. Но пролитых слез все равно не вернуть, и не обратить их в снежинки, и не сдуть со щеки ветром.

М4. Мужчины

Мы дети перестройки. Мы поколение ноль. Generation Next. Рабы Интернета и Counter Strike. Но кто сказал, что это мешает нам любить и верить?

ДД

Незнакомец и его цветы

«Кот, никогда не раскаивайся в любви и хороших делах», ― прошептал незнакомец своей рыжеволосой спутнице, выходя на станции «Таганская кольцевая», девушка осталась и присела на освободившееся теплое и промятое чужим весом место. Сабина держалась за поручень где-то в сторонке от общих масс и движений. Но ухо держала востро. Как не подслушать чужих бесед? Не помечтать, как было бы здорово на денек оказаться на месте той пухлогубой рыжей девушки с веснушками на веках? Девушка читала чьи-то сообщения, которые приходили на станциях в зоне доступа, улыбалась глазами, губами и озаряла этой радостью всех сидящих рядом. Сабине становилось больно от этих улыбающихся глаз, ее насквозь пронзало чужое, несбыточное для нее счастье. Ах, если бы можно было отдать свою жизнь за чужие объятия и тайну чужих разговоров. Она бы улыбалась собственному счастью, она бы улыбалась тем, кого бы ранил ее счастливый взгляд, она бы мстила всем своей принадлежностью к отряду «счастливых».

Сабина верила, что у незнакомцев своя, особенная и прекрасная жизнь. Она старалась учуять запах духов у довольных снегом и слякотью незнакомцев, уловить интонации, тембр голосов, скопировать ― загрузить в плеер музыку, доносящуюся из чужих наушников. Стать кем-то. Но только не собой.

Вагон раскачивало из стороны в сторону. Сабину шатало. Как будто она была пьяна. И весь вагон был пьян. И в этом пьяном кураже все касались плечами друг друга. И было в этом вагоне какое-то странное единство ― все посмеивались, лишний раз чуть не свалив соседа. Как на концертах рок-звезд. Но боль оставалась болью ― боль, что кто-то в этом вагоне счастлив, а она, как, впрочем, и всегда, одна.

«Откуда эта тетрадь у меня в сумке? Я что, ее вытащила? Просто взяла и залезла в сумку этой веснушчатой девушки и взяла чужую красочную тетрадь в плотной обложке? Там тайны. Не мои. Я прочту их от корки до корки? Конечно, прочту. Зачем же иначе я украла чужой дневник, мысли, чувства? Прочитала, почувствовала, поверила? Всего несколько страниц, не страшно». Пересев в другой вагон, Сабина улыбалась, пытаясь скопировать почерк из украденного дневника. Ведь можно стать кем-то другим? Ведь где-то же есть счастье?

Тогда Сабине было двадцать. Всю дорогу от метро она на ходу дочитывала чужие строки: лекции по теории права, расписание сеансов в кино, молитвы, имена любимых мужчин. Шла себе по купеческой Москве и читала. Девушка, которой принадлежала полная таинственных страстей тетрадь, молилась в письменной форме странным богам со смешными именами. Она сама себе их выдумывала. И верила в них на клетчатых страницах и рисунками разбавляла лекции в тетради со сменными блоками. Девушка просила сапоги. Терпения. Пятерок. И, естественно, вечной любви и гормонального выброса.

Верить, молиться. Нет, Сабина не умела молиться. Просить, клянчить, даже требовать в аллергической агонии ― но молиться никогда.

Но тут вдруг Сабина изменила самой себе. Она возжелала любви, уже не просто влюбиться, а любви. Пусть невзаимной. Но чтобы молиться всем богам. И сердце в тартарары. Но чувствовать и улыбаться чужим словам.

Редкий из мыслящих и чувствующих прошелся по этой жизни идеально ровным шагом, избежав разочарований и не ступив на тропу собственных иллюзий наивности. Нет, все люди, рано или поздно, долго или мгновение, скрыв это «фиаско» от любопытных глаз и ядовитых языков или страдая и любя громко во всеуслышание, верили когда-то всем сердцем. А потом раз, пшик, бах, кряк, ёк ― и все. Осколки. Все, что казалось целым миром, смыслом, венцом мироздания ― все важное и сокровенное обернулось фарсом. Остались лишь осколки ― их не собрать, не склеить, не выкинуть, что, пожалуй, самое страшное.

Сам этот «бах» и «пшик» всегда начинается как самое волшебное и прекрасное событие в жизни.

Как затишье перед бурей. Как утро перед войной ― спокойное, безветренное, с разбавленным золотом и солнечным заревом нежно-розового цвета, с каплями росы на ресницах, когда не рушатся планы, когда не просто кажется ― все хорошо, а ты действительно позволяешь себе в это поверить.

Любовь для женщины ― это всегда война, она идет на это чувство, прекрасно зная, что погибнет. Что такой ее, вот этой разумной и доверчивой женщины, завтра, после любви, уже не станет. Придет другая, образ которой чуть проще сопоставить с объектом любви, присоединить к нему, приклеить, спрятать за его сиянием (доступным только ее молчаливому и, что скрывать, щенячьему взгляду).

Она, разумная, целостная, еще вчера эгоистичная женщина, единица общества с интересами, возможностями, четкими представлениями о своей жизни, ― сейчас готова пустить по миру все, чего добилась, убить в себе всякую индивидуальность, но быть с тем, кто теперь занял позицию тотального обладания ее жизнью. Но всегда ли любовь ― хладнокровное и бескомпромиссное самоуничтожение? И как Писатели, те, что с большой буквы, а не просто публицисты или графоманы, в действительности лишь карандаши в руках Бога, так и женщины ― марионетки в руках любви. Ей можно только довериться и отдаться, пусть любовь дышит женщиной, двигает ей, управляет каждым стремлением и сновидением. Ведь сопротивление любви ― война с Богом.

* * *

Раньше Сабина влюблялась по несколько раз в год. И эта влюбленность ярко и яростно награждала ее шквалом или даже бурей эмоций: все лилось через край ― стакана, сердца, разума.

Осенью Сабину поджидала тоска и безответная одинокая радость от этой тоски. Зимой ― не то чтобы сильные чувства или любовь, но зато вроде как вместе, надевая по воскресеньям варежки и принимая слякоть за снег. Весной ― все в зависимости от учебной загруженности и интенсивности приступов аллергии.

В двадцать она искренне любила себя и шорохи, которые доносились из-за угла ближе к вечеру. Раз в неделю, в четверг, Сабина выносила несколько подушек с дивана в прихожую и садилась на пол, прислонившись спиной к прохладной двери. Она брала с собой чашку какао и с каждым глотком все больше улыбалась. Кровь проходила свой круг по ее телу с ускорением ― быстрее, быстрее, еще быстрее, пока стрелки дробили тишину своим блужданием по циферблату. Сабина ждала. Если она и научилась делать что-то превосходно, так это проводить часы, дни и недели в томительном для других и сладострастном для нее ожидании.

Посыльный осторожно оставлял цветы.

Не ей ― соседке.

Соседка бывала дома не часто, а если и была, о чем сообщало механическое жужжание фена или кричащий и поющий невпопад телевизор, то к двери не подходила.

Мужчины, работавшие посыльными, пахли потом, а вовсе не ирисами, как Сабине казалось в детстве после просмотра американских фильмов с бравыми парнями из службы доставки. Эти московские посыльные, которых теперь называли курьерами, все как один подходили самодовольной уставшей походкой к серой, искусственно, но небезыскусно состаренной двери, упирались ладонью в дверной звонок, практически всем своим весом, всей силой своего касания сообщая, что пришли.

Звонок не реагировал на силу и прикосновения.

Он уже несколько недель был сломан, и потому, потоптавшись и осторожно постучав, посыльный разворачивался и ступал прочь, несколько раз оглянувшись, вниз по блестящим и чистым ступенькам. Что за подъезд ― ни домофона, ни работающего лифта (в начале месяца разразился пожар ― сгорела проводка, все оказались в отпусках и никак не могли собрать деньги на починку, да и председатель товарищества собственников жилья как назло лег в больницу с аппендицитом), но это не мешало всем этажам по-прежнему пахнуть хлоркой с ароматом дыни. Лишь пожилая консьержка за пластиковой перегородкой с прошлогодним журналом в руках и сонный охранник, уныло сторожащий поломанный лифт от мародеров, нарушали своим дыханием гробовую тишину этого дома на Николоямской.

Сабина не столько завидовала соседке, сколько иногда воровала цветы.

Они лежали такие красивые и такие ненужные, и иногда даже кричали от жажды, подобно младенцу, ― как могла Сабина не пустить их в красивую люльку, вазу, ванну ― куда угодно, только подальше от холодного отблеска длинных жужжащих ламп.

Цветы привозили каждый четверг чуть позже шести. Сабине до дрожи нравилась эта четкость и стабильность мужского жеста. Он напоминал ей о каникулах, проведенных в Вене, где она одиноко учила язык, бродила по вымощенным брусчаткой и благими намерениями пешеходным улочкам, заглядывая в зажженные окна и яркие витрины размеренной иллюзорно счастливой повседневности. А эта Москва с ее показным шиком, дешевым лоском, как сильно Сабина поеживалась от этих сумбурных воспоминаний о макушках делового центра в туманных облаках, истоптанного японцами вдоль и поперек мавзолея, от школы, где ее не замечали, от матери, которую она называла по имени...

В Западной Европе всюду заказывали цветы. Многие считали это вопросом воспитания и хороших манер ― прислать поздравительную открытку на Рождество или отправить скромный букет цветов.

Букеты соседке приходили без записок. Однажды вечером Сабина не выдержала и решилась совершить тургеневский, но поступок ― написать письмо и на следующий день передать с курьером отправителю. В духе XIX века, стилизованное, уважительное. Главное, чтобы соседки не было дома. И пусть на этот раз она заберет цветы, только не вовремя ― только пусть Сабина успеет передать письмо. Она молилась. Она просила.

Сабина села на кухне, оставив лишь ночную подсветку, зажгла свечи, налила чай в фарфоровую чашку из немецкого сервиза, который она подарила родителям на двадцатую годовщину свадьбы. Достала из ящика украденный дневник незнакомки. И аккуратно копируя прописью каждую букву, чужим влюбленным почерком написала письмо:

«Моему Незнакомцу! N!

Я бы так хотела гулять по ресторанам влюбленная, зная, что встречу Вас в один из вечеров. Вы бы разглядывали меня, сидя за дальним столиком, щурились, косились бы исподлобья и немного ревновали. Я бы не замечала Вас или умело притворялась холодной, делала вид радостный, довольный, абсолютно не обремененный Вашим присутствием. Но Вы не знаете меня.

Вы посылаете цветы другой, должна признаться, я оберегаю Ваши цветы, когда больше часа они остаются лежать под дверью, я забираю их себе, ставлю в высокие прозрачные вазы и меняю воду по несколько раз в день. А когда мне нужно уезжать в институт на целый день, оставляю записку домработнице, и та заботится о них. Думаю, мне стоит извиниться перед Вами за странность моих действий. И если Вы готовы принять мои извинения, отнимите от номера квартиры один. Пришлите письмо, открытку, цветы или, впрочем, ничего не присылайте. Вы и так многим мне помогли ― раз я позволила себе написать Вам и мечтать о Вас уже который вечер. Вы вправе подумать, что все это шутка, дешевый розыгрыш, но нет... И тон моего письма... Конечно, я хочу, чтобы Вы подумали, какая тургеневская мечтательница, сейчас и нет уже таких. Удивились бы мне, были заинтригованы. Вы, наверное, думаете, что я ношу очки и выгляжу как завсегдатай исторической библиотеки или что я студентка механико-математического факультета МГУ. Но нет, я обычная девушка, и подобная речь мне не свойственна. Как и воровство цветов. Я вовсе не воровка. Просто не удержалась. Не смогла пройти мимо. Я учусь на юридическом факультете. Уже заканчиваю. Можно ли такое говорить, но вполне недурна собой. Светлая шатенка. Невысокая, правда. Чуть полновата в бедрах, но, говорят, мне это даже к лицу. У меня светлая кожа, но я никогда не обгораю, виной тому карие глаза и татарские корни. Четкий овал лица. А волосы у меня волнистые. Я ношу плащи. Почти всегда, за исключением июля. Хотя и в июле иногда ― когда дождь или ветер. Сейчас лето ― не лето, так, вечная осень. Да Вы и сами знаете. А еще... Последнее время, когда я захожу в подъезд, все время думаю, что уже видела Вас ― что Вы приходили в ту квартиру, куда присылаете цветы. И мы могли сталкиваться, улыбаться друг другу. И эти воспоминания лежат где-то глубоко в памяти, но их не достать. Ни клещами, ни плоскогубцами. Ничем.

Вы не подумайте, я не жду, что Вы примчитесь ко мне и мы разыграем с Вами одну из сцен рыцарского романа. Я не напрашиваюсь в прекрасные дамы. Я просто надеюсь, что моя искренность не напугала Вас. А заставила улыбнуться. И я верю, что Вы высокий и мужественный ― и представляю Ваши руки. Длинные пальцы, держащие цветок с крепким стеблем в руках или сжимающие бокал с виски. И что этой же рукой Вы напишете мне ответ. Конечно, часть меня говорит, что Вы человек занятой и что мне нужно сообщить адрес моей электронной почты ― так у меня куда больше шансов получить ответ. Но просто написав тут значок электронной почты, я разрушу то, что так старательно вот уже несколько недель создаю у себя в мыслях. И если Вы только сможете рассказать что-то о себе, помочь мне и дальше мечтать, видит Бог, я мысленно отдам Вам столько благодарности, сколько испытывает отец при рождении сына, мать при победах своих детей на жизненном пути, влюбленный, получив заветную весточку.

С уважением и восхищением, Сабина».

Посыльный сначала отказывался брать запечатанный конверт. Говорил, что не знает, как связаться с адресатом, и что цветы могли быть заказаны через Интернет из другой страны, и что все не так просто. Сабина протянула пятидесятидолларовую купюру. И предупредила, что гонца, принесшего благую весть в виде цветов или письма для нее, принято вознаграждать в стодолларовом эквиваленте. Посыльный помялся-помялся, да и взял в руки письмо. Она прозвала его «голубем» и принялась ждать следующего четверга.

Как сильно и как волнительно Сабина мечтала об ответе. Она представляла этого незнакомца высоким, спокойным, великодушным, молодым. Она уже видела, как они ведут задушевные беседы на его холостяцкой кухне, как она расставляет белые лилии по его квартире, как раскладывает орхидеи по вазам, напоминающим глубокие пиалы, и украшает ими ванную. Сабина открывала по вечерам бутылку шампанского, ложилась в ванну и с помощью душа представляла их первую совместную ночь, как он нежно целует, а потом жестко и яростно любит ее всю ночь ― как из нежного и милого создания она превращается в училку-шлюху или развратную медсестру, как благодаря ему она выпускает весь этот фонтан накопившейся агрессии и нежности, царапает ему спину, шлепает его по ягодицам, как он хватает ее за волосы, затыкает ладонью рот, а она визжит от восторга и плачет. Сабина изо всех сил пыталась обрывать себя в этих мечтаниях, зная, что разочаруется ― что на самом деле открытка или цветы придут ей от толстого, запыхавшегося, лысоватого старика, который своими чудачествами и милыми, но по Москве никчемными жестами пытается добиться расположения ее соседки.

Соседке было чуть больше тридцати. Алла. Она несколько раз была замужем, бездетная, счастливая, роковая, та самая училка-шлюха из эротических фантазий, которой в постели так мечтала оказаться Сабина. С виду благочестивая, хранящая демонов под масками, она самозабвенно участвовала в делах дома, защищала интересы жильцов и до прошлой зимы выращивала гортензии на балконе. Пока они не померзли.

Как же приятны девичьи мечты, какого бы эротического безумия в них не было ― они свежи, наивны и чисты даже при своей откровенной пошлости и неразборчивости. Капельку смешные монологи мечтательниц. Как хочется их продлить и уберечь от разочарований и горести, которые они в гневе и посвященной мужчинам истерике разбросают бумерангами по миру... И пойдут собирать, изувеченные собственными интерпретациями мужских вольностей.

Сабина верила, что сил и смелости ей придает почерк незнакомки и ее дневник. Да и удачу она вытащила из сумки этой девушки. Нехорошо, конечно, но что поделать ― счастья все хотят, как бы кто не отнекивался, ― успокаивала и оправдывала себя Сабина. Хотя глубоко внутри была уверена, что ничто так не красит женщину, как подлость, коварство и страсть к захвату чужих мужчин и территорий.

* * *

Счастье и вправду благоволило Сабине. В следующий четверг пришло письмо. И вместе с письмом посыльный передал ей букет цветов. Розовая протея, окаймленная нежнейшими розами, астильба по краям, амарант ― этот букет тянул на добрые пару сотен долларов, так что посыльный вряд ли в надежде наживы изображал из себя таинственного незнакомца и своим корявым почерком едва ли смог написать столь аккуратное письмо. Нет ― это был не обман, это был ОН. И этот ОН ответил взаимностью. Еще вчера втихаря грызшей в метро ногти девчонке прислали самый дорогой в ее жизни букет. Даже отец никогда ей не дарил подобных, хоть и выбирал всегда аккуратные, со вкусом подобранные ирисы, незабудки, полевые цветы. Раньше она получала букеты как дочь и подруга. А сегодня сжимала в руках букет для Женщины ― значит, она смогла очаровать, заинтриговать.

Сабина чувствовала себя Женщиной. Не было Дня рождения, Восьмого марта, единственным поводом для цветов являлась она сама. Женщина, способная разжечь в мужчине желание. Победа. Сабина ликовала, торжествовала. Она чувствовала, как ее хищная улыбка Женщины пронзает болью сотню несчастливых людей, и упивалась этим триумфом над несовершенными мира сего. Ведь в эту секунду она есть совершенство. Она есть Женщина.

Сабина поставила цветы в вазу в своей комнате. Чтобы никто, кроме нее, не любовался этой победой. Ей пришлось передвинуть тумбу ― чтобы цветы стояли строго напротив кровати, слева от будуара, и, просыпаясь, первое, что бросилось бы ей в глаза и нашептывало «доброе утро» ― ЕГО цветы.

У Сабины была аллергия на все: весну, рыбу, тополиный пух, пыль, но цветы ее недуг обошел стороной.

Она не раскрывала конверт с письмом вплоть до позднего вечера. Дождалась, пока все уснут. Отец как раз вернулся из командировки и лег спать еще до заката, мать, снова уговорив с друзьями пару бутылок просеко, уснула в гостиной перед телевизором.

Сабина достала давно припрятанную бутылочку брюта Paul Georg, смело открыла, только первое время побаиваясь, что пробка предательски выстрелит, и придерживала ее ладонью до победного. И синяков между линией жизни и линией судьбы.

Выкрала из сумки матери пачку дамских сигарет с ментолом.

Забралась под плед на балконе с бокалом шампанского и закурила. Острым канцелярским ножом ровно по краю вскрыла конверт. И этим же ножом сделала насечку на ноге, чтобы навсегда запомнить первый день Женщины, чтобы был шрам ― и кровь на конверте.

Мужчины в возрасте и отдалении

«Милая Сабина!

Меня поразило Ваше письмо, чистое, нежное и безумно живое. Честно говоря, не думал, что женщины еще пишут письма. Тем более такие. Обычно только эсэмэс, на пьяную голову и с орфографическими ошибками. Родители дали Вам прекрасное воспитание, судя по Вашей речи. Вы вежливы и учтивы, пытаюсь ответить в тон Вашему письму, хотя мне и тяжело дается. Я прямолинеен и скуп на слова. Больше склонен к действиям. Надеюсь, Вам понравился мой букет. Что еще сказать... Меня зовут Георгий. Я уже несколько лет живу в Швейцарии, в Цюрихе. Чуть седоват, но не лысею пока. Глаза темные, высокие скулы. Никогда не забываю побриться. Педантичен до безобразия. Расскажите лучше о себе.

Сколько Вам лет? Судя по тому, что Вы студентка... Девятнадцать? Двадцать? Чем Вы занимаетесь, кроме учебы? Воздыхателей, наверное, полный двор? Где Вы выросли? Чем Вы живете, увлекаетесь?

Я весь Ваш, с умилением и заботой, Георгий».

«Георгий!

Спасибо большое Вам за ответ. Мне кажется, Вы только что спасли мне жизнь. Или, по крайней мере, дали позволение и дальше мечтать. Я одинока, думаю, с этого стоит начать. И не сомневаюсь, что об этом Вы уже давно догадались. Вряд ли иначе по четвергам я сидела бы на холодном полу в ожидании чужих цветов. Не то чтобы со мной что-то было не так, просто пока не повезло встретить мужчину, который смог бы разглядеть во мне Женщину, а не девушку и тем более не девчонку. Ровесники видят во мне друга, а чаще и вовсе не замечают.

Я не крашу волосы, не ношу открытых платьев и заправляю рубашку в джинсы, более того, еще и затягиваю их ремнем. Смешно, не правда ли? Я не умею разговаривать с мужчинами: начинаем что-то обсуждать, а я все думаю, что сказать, как сказать, в результате запинаюсь, начинаю медлить с ответами и улыбаться. Зато слушать люблю. Был один человек, в школе роман случился ― больше на расстоянии, правда. До сих пор вспоминаю его. Недавно виделись на встрече выпускников ― пошли выпить кофе. Он был вежлив и галантен, помогал выйти из машины, проводил и нежно поцеловал в щеку. Однако так и не перезвонил. Был второй, в институте, мы встречались несколько недель, а потом я уехала на лето в Австрию на стажировку, а когда вернулась, он сделал вид, что ничего и не было никогда. Пара дней смущения, и все вернулось в обычное русло. Наверное, я не умею соблазнять, привлекать и очаровывать, не умею делать первых шагов, а того, кто готов был бы сшибать все препятствия на своем пути, еще не встретила.

Родом я из Москвы, но детство провела во Львове. Выросла там. С бабушкой. Родители оставили меня еще в младенчестве, пока сами покоряли Москву, в четырнадцать лет я вернулась в Город грехов. Звала мать по имени. Да и до сих пор мне проще называть ее Летой. Ее полное имя Виолетта. Но, если честно, едва ли я могу назвать эту женщину матерью. Как можно называть матерью человека, который ежедневно советует мне не рожать детей, чтобы не усложнять жизнь. Она красивая. Для ее сорока пяти. Наверное, это потому, что она никогда не была матерью, не вставала посреди ночи, когда я плакала, не водила меня на рассвете в туалет, не встречала из детского сада. А отец... Если бы Леты не было в нашей жизни, нам с ним было бы намного легче. Это прозвучит странно, но моя мать всегда ревновала отца ко мне.

Друзья у меня есть, подруги тоже, последние еще со школы. Странно Вам признаться, но в школе я была пухленькой. До девятого класса мы смотрели мультик «Сейлор Мун» и играли в него. Я была Сейлор Чиби-Мун. Вряд ли Вам это о чем-то скажет. Японское аниме о школьницах-супергероях в матросских тельняшках. Сейчас так забавно это вспоминать. А в девятом классе я влюбилась в Николая. И решила стать взрослой или, по крайней мере, ею казаться.

Сейчас я в основном увлекаюсь языками, подтягиваю английский до своего уровня немецкого. Какое-то время назад поняла, что не хочу жить в России, хочу уехать и начать новую жизнь. Мечтаю жить в Лондоне, в северо-западной части, да и к чаю с молоком я всегда относилась с большой симпатией.

Мне двадцать два года. Я заканчиваю институт. Пока не работала ― только в компании друзей отца, российских банкиров, на Кипре.

Как-то сумбурно вышло. Уже не в стиле предыдущего письма. Когда много откровений, не успеваешь следить за формой. Но пусть победит содержание. Расскажите о себе теперь Вы. И... Не знаю, могу ли я спрашивать, но кто для Вас эта женщина, которой Вы присылаете цветы?

Увлеченная Вами, Сабина».

«Милая Сабина!

К сожалению, у меня нет времени написать тебе длинное письмо, как мне бы хотелось, ― все на бегу, столько дел, работы. Я живу в Цюрихе. Практически в центре. Работаю. Стараюсь что-то успеть. В Москве живет моя любовница. Мы видимся иногда. Не часто. Мне больше сорока. Но не сильно. Хоть я и с проседью. И ты мне безумно интересна. Такая искренняя и настоящая. Мне очень хочется обнять тебя, сказать, что все будет хорошо. Или с высоты своего возраста научить цеплять мужчин. Это я сейчас уже могу сказать ― что, встретив такую девушку, как ты, женился бы не думая... Расскажи мне о своей семье... Почему у тебя такие отношения с матерью? За что ты, мой ангел, свалившийся такими искренними письмами, не можешь ее простить?

Уже твой, Георгий».

К этому письму Георгий приложил огромный букет нежных орхидей. Самый дорогой из всех возможных. И Сабина окончательно влюбилась.

«Мой сказочный Георгий!

Мне кажется, что я знаю Вас уже давно, как будто мы шли с Вами рука об руку много раз и разговаривали уже обо всем, а между тем столько всего хочется поведать. Теперь мне есть с кем поделиться тем, что я копила в себе многие годы.

Вы спрашиваете про мои отношения с матерью. Знаете, мне всегда действительно казалось, что умри она ― мы с отцом были бы счастливы. И тогда мы были бы семьей, дружной и отважной командой. Нам всегда было хорошо с ним вдвоем, и если Лета уезжала на несколько месяцев пожить в Мадрид, никто из нас не скучал. Более того, мы могли неделями не созваниваться. Лета говорит, что оставила меня во Львове, потому что некуда было взять в Москву. Но у них же была квартира в Реутове. Пусть двухкомнатная, небольшая, в панельном доме на первом этаже ― но люди и в худших условиях растили детей. Она гордится тем, что два года после моего рождения работала не покладая рук, пока отец защищал кандидатскую диссертацию, что вставала и ехала полтора часа до работы, а в электричке, засыпая, делала переводы папиных научных статей на английский. И в четырнадцать лет они меня забрали. И она не знала, как со мной обращаться. И не хотела искать общий язык. К тому моменту у нее была отлаженная собственная жизнь, в которой для меня не было места. Никто не верил, что я ее дочь. Она же стройная, грудастая, подтянутая ― потому что занималась только собой. А когда меня привезли в Москву, я весила 64 килограмма при росте полтора метра, была пострижена под мальчика и носила длинные оранжевые юбки. И вместо того чтобы помочь мне стать красивой, она занималась собой. Когда я болела, она отправляла меня к свекрови, которую выдернули из Львова в Москву, в ту самую квартиру в Реутове с окнами на железную дорогу, чтобы, не дай Бог, Лета, неработающая и ничем не занимающаяся женщина, не подцепила простуду. А когда я выросла, она просто поделилась со мной сигаретами и дала доносить свои сумки. Еще ребенком я просила Деда Мороза, чтобы тот сделал так, чтобы ее не стало. Я представляла себе, как придет грустный папа и сообщит, что мама разбилась на самолете. И что теперь мы остались с ним вдвоем.

Сначала мы будем утешать друг друга, есть мороженое вместе и ходить на смешные фильмы в кино. Я заберу себе мамины платья и духи. И буду готовить папе завтрак по утрам, вкуснее, чем мама. Впрочем, она не так часто его готовила ― только если не было похмелья, или она только что вернулась домой и не успела лечь спать. Я так надеялась, что мы перевезем бабушку на Николоямскую, которая будет варить нам свой борщ и делать картопляники. И что все выходные папа будет проводить со мной. И что больше я не буду слушать «Сабина, не приставай к отцу ― не видишь, он работает», больше не будет требований есть вилкой и ножом, ходить на «Травиату», больше не надо будет покупать ей цветы на Восьмое марта и прилюдно дарить. Не надо будет говорить ей «Спокойной ночи», когда в мыслях желаешь кошмаров и бессонницы. И я смогу завести черного кота.

Вы только не подумайте ничего, я пыталась ее полюбить. Но у меня так и не получилось. Я ненавижу своего отца рядом с ней. Он похож на тряпку. Он готов на любые унижения, лишь бы она уделила ему внимание. Один раз я закричала: «Как ты смеешь перед ней так унижаться? Ты что, не видишь, ей от тебя нужны только деньги?!» ― он не выдержал и дал мне пощечину. Первый и последний раз в жизни. И в этой пощечине я виню Лету. Я плохая? Я даже не знаю, зачем я Вам все это рассказала... Просто накипело... Просто я Вас не знаю... И могу быть честной... И если Вы после этого перестанете отвечать на мои письма ― я пойму. А если не перестанете ― расскажите о себе, вы же наверняка были женаты, и я уверена, что у вас есть ребенок. Мне правда очень интересно.

P.S. Мой отец, кстати, в Женеве часто работает. Думаю, что на майские праздники я полечу к нему и проведу там пару недель. Может, мы увидимся?

С нежностью, Сабина».

Лета несколько раз пыталась забеременеть, после того как их жизнь с Ильдаром наладилась, но все неудачно. Беременности проходили одна сложнее другой, и стало ясно, что второго ребенка у нее не будет.

В конце концов, Лета смирилась с тем, что она не мать. Послала Бога к черту и начала пить. Не совсем пить ― выпивать. И в этих кофейно-винных застольях она была красивой, интересной, к ней тянулись подруги и мужчины, которые восторгались ее интеллигентностью, грациозностью, отсутствием морщин.

Сабина и та, хотя была первая и ранняя, родилась очень больным ребенком. И врачи ясно дали понять: хотите, чтобы ребенок выжил, увозите из пыльной Москвы. Пусть живет на природе. Но где взять природу? Если на тот момент они снимали комнату в городе Реутов. Потом им дали квартиру ― все там же, только с видом на железную дорогу Москва–Петушки. Они еле-еле сводили концы с концами ― тем временем бабушка Сабины уже обосновалась в тихом центре Львова, а сестра Ильдара разжилась небольшим домиком в предместьях города. Прозрачный воздух, кто-то готовый круглосуточно заботиться о Сабине, пешеходные улицы без машин и поездов. Было решено отправить Сабину расти на Украину.

Лета действительно сейчас любила выпить. Или не любила, а просто привыкла. Или наказывала себя.

С самого начала она знала, что мать из нее никакая. И что воспитанием пусть лучше займется тот, кто на этом уже набил руку, вырастив двоих детей, ― а именно мать Ильдара.

Денег у Леты с Ильдаром в конце восьмидесятых ― начале девяностых не было. И если стоял выбор ― купить билет на поезд и съездить к ребенку или передать с проводником рейтузы, парку и белую рубашку для концерта ― Лета выбирала дать ребенку все необходимое. А вместо телефонных разговоров ― перевести денег на бананы или шоколад.

И это было больно. Но она шла на эти жертвы осознанно и наивно полагала, что когда-нибудь Сабина оценит ее любовь и заботу. Или это были не жертвы, а здравый расчет. Или она даже понимала, что ее приезд ничего не изменит ― тяжелее станет всем. Ребенку, который, вцепившись в маму, начнет плакать, ей, отдирающей от себя рыдающее и орущее чадо. Зачем столько испытаний для всех, если можно просто прислать деньги на бананы и новые рейтузы?

И Лета стала плохой. Она отобрала у Сабины отца, она разрушила семью, она плохая, а все вокруг хорошие. Жертвы ее коварных расчетов.

Лета была виновата в том, что ее муж занимался бизнесом, а не наукой. Что Сабина выросла замкнутой, скрытной и толстой. Что из скромного научного сотрудника она вырастила и поддерживала во всех перипетиях бизнес-акулу, сколько раз она стояла в окружении бандитов, претендующих на долю Ильдара, сколько раз мысленно хоронила его во время покушений. Сколько раз кричала, что пока Ильдар не закончит с криминалом, она не подпустит Сабину ко МКАДу. Она принесла свои жертвы. И никогда не просила благодарности. Достаточно было цветов на Восьмое марта.

Однако если посмотреть со стороны, Сабина своим свободным образом жизни, путешествиями, домами и платными стажировками в странах Евросоюза была обязана именно Лете, но считала, что все ― заслуга ее отца. А Лета тунеядка. Сабина-то отца хотя бы любит, а Лета ― просто неблагодарный кусок дерьма.

Мужчины и мечты о лете

Пока родители Сабины жили бедно, в их доме царила любовь, нежность, они скучали по дочери, а Ильдар всегда по субботам приносил Лете завтрак в постель. Потом все как-то вспыхнуло в один момент. И посыпались деньги. В 1998 году ― сразу и так много, что у Леты от счастья закружилась голова. Один их знакомый предложил выкупить старую коммуналку в доме двадцатых годов. За копейки, тем более рублевые. Дом планировали выкупить почти полностью, а затем преобразовать в ТСЖ. Отреставрировать ― и превратить в одну из первых новостроек Москвы. Так и было сделано.

У Ильдара все стало попроще с криминальными спорами, и казалось, наступила спокойная жизнь ― и вот сейчас можно будет разрешить себе жить... Быть, а не просто казаться.

Сабина часто мечтала в детстве о Лете, в юности уже просто о лете... А потом и вовсе старалась научиться не мечтать.

«Моя милая Сабина!

Как же мне больно читать твое письмо. Мне очень хочется обнять тебя и объяснить, что мир вовсе не такой, каким ты его видишь... Как и твоя мать. Я был женат. Мою жену звали И. Мы много лет жили на расстоянии... Она осталась в Минске, я уехал в Цюрих ― должен признаться, у меня нет возможности бывать в России и Белоруссии ― потому что, как ни странно, ― я в розыске. Там, в Минске, у И. своя жизнь. И я не имею морального права заставлять ее жертвовать ею. Нашу дочь мы отправили учиться в Шотландию, еще давно... Так было безопаснее. И мне хотелось, чтобы у нее было другое будущее. И. не хотела отпускать дочь. Но я не имел возможности обеспечить им безопасность в Минске. У вас в Москве хотя бы политики не такие жестокие и не так легко они сводят счеты. У нас криминал ― это верхушка политических структур. Против них не попрешь. Белоруссия ― это монархия. И я уехал. В Цюрихе встретил женщину ― твою соседку Аллу, я только прошу ― не обсуждай меня с ней никогда. Мы с Аллой встречались какое-то время ― я употребил слово «встречались», чтобы тебе было понятно, я забочусь о ней, но от жены никогда не уйду.

Ты пойми, мужская измена ― она не от отсутствия любви. Она просто потому, что хочется ласки, заботы, нежности, отключиться от мыслей, что дома твоя семья обвиняет тебя во всех смертных грехах, а любому человеку нужно понимание и теплота... Так случилось, что Алла переехала в Москву. И я снял для нее квартиру в твоем доме. Она работает. Иногда прилетает ко мне в Цюрих, и мы ночами гуляем по Банхофф-штрассе, заходим в кондитерскую «Шпрюнгли» по утрам и просто молчим. С моей женой сложно молчать. Ей хочется поговорить, докопаться... Я ее понимаю... Но мне тоже сложно... И иногда хочется молчаливого всеприятия и прощения. Которые И. не способна мне подарить. Ее винит дочь. Она считает, что именно И. виновата в том, что мы от нее «отделались» или «откупились». Больше всего на свете мне хочется сейчас, Сабина, тебя обнять. И мне так хочется оказаться тем мужчиной, который сможет показать тебе мир ― добрый, человечный и помочь тебе простить твою мать. Как я сейчас мечтаю, чтобы моя дочь простила И.

Всегда твой, Георгий».

Они еще долго вели откровенную переписку. Сабина в него влюбилась. Мечтала о встрече. Искала поводы, возможности... Она уехала в Берлин учиться и по выходным заезжала в соседние страны, каталась и по Швейцарии на арендованном маленьком «Мерседесе» белого цвета. Искала его глазами, сердцем и письмами. В письмах назначала ему свидания в Цюрихе, Женеве. Даже в Брюсселе и Брюгге.

Каждый раз Георгий запоздало отвечал, что получил письмо слишком поздно и, приди оно вовремя, он бы ни за что не проигнорировал встречу. Так не одни каникулы... Не один год... Когда Сабина отправилась в магистратуру в Берлин, то вовсе перестала получать от него письма. Сколько раз Сабина не просила его отправлять письма по новому адресу, конверты все так же лежали аккуратной стопочкой на письменном столе в Москве, а отец, вечно занятой и командировочный, пересылал их далеко не сразу... А спустя удобное ему время...

Но Сабина не имела морального права его винить... Он же работает и зарабатывает... Для них с неблагодарной Летой.

Георгий в письмах уговаривал Сабину влюбиться в кого-нибудь помоложе... Часто объяснял, что он не стоит ее внимания... И просил не очаровываться им так сильно... Уповал на то, что сам не идеальный. И староват для нее. Но Сабина этого уже не слышала. Он же обещал ее обнимать. А все остальное ― условности.

Георгий часто говорил, что Сабине надо изменить себя... Что ей нужно быть чуть более дерзкой, загадочной, надевать на себя маски, которые мужчины с упоением будут снимать. Не бояться разрушать чужие отношения. Идти до конца. И бороться за свое счастье. Потому что никто в этом мире не стоит того, чтобы жертвовать собственными чувствами. Он пытался заставить Сабину поверить в собственные силы и научить сражаться и бороться, понимая, каким тюфяком она ходит по жизни. Но больше всего он просил ее выбрать самого достойного и географически реального из ее окружения и влюбиться.

После нескольких свиданий с Николаем (еще до его встречи с Кати) Сабина уже приготовилась сообщить Георгию, что влюбилась в другого. Но на тот момент она проходила стажировку в Цюрихе и металась между тем, чтобы остаться в Европе (и тогда зачем упускать возможность заполучить зрелого любовника в Швейцарии) или вернуться в Москву к Николаю... Да к тому же долго не получала ответа от Георгия.

Мужчина юношеской мечты

Еще за неделю до встречи с Кати на автомойке Николай принял приглашение Сабины погостить у нее в Швейцарии. Делать ему в этот обязательный отпуск было нечего, а побывать в другой стране, куда по акциям билеты стоили всего двести долларов, хотелось. Он забронировал отель.

Сабина много раз предлагала Николаю остановиться у нее; не зря же она арендовала не студию, а апартаменты на углу Зильфильд-штрассе и Централь-штрассе за три тысячи франков (что по европейским меркам форменное безумие). Она купилась на кровать с балдахином и паркет из мореного дуба, все мечтала об интиме за гобеленовыми шторами. Однако планов заняться с ней сексом Николай не вынашивал. Да, Сабина вызывала у него вальяжную симпатию тем неприкрытым уважением и восхищением, которым его щедро одаривала, но он не чувствовал к ней животной тяги. Говоря современным языком, не вставляло.

Конечно, если там, в Цюрихе, так сложится, что он ее захочет ― непременно поддастся соблазну и займется с ней сексом, но пока подобного желания не возникало. Николаю нравилось держать с ней приятельскую дистанцию, которая образовалась после той встречи выпускников, ощущать нежную симпатию и отвечать снисходительной улыбкой. Иногда он подумывал о том, что с такой, как Сабина будет легко и просто ― она не будет спорить, возникать, совать свой нос в его дела, но и влюбиться в нее, как мальчишка, чтобы голову сносило и гормональный фон зашкаливал, Николай, увы, не сможет. Ведь чувства ― они сразу, они не могут прийти со временем просто потому, что человек хороший.

Однако в отсутствие других влюбленностей Николаю было приятно проводить с ней время. Однажды он взял Сабину на карточные игры в гости к приятелям. О радостном событии она тут же рассвистела всем подругам и даже думала написать Георгу. «Он пригласил меня на ужин к своим друзьям. И всем официально представил!» ― щебетала она в телефонную трубку Ленке. Подруга возбужденно кричала во все горло, какой это прекрасный знак и что все у них с Николаем в перспективе получится. Как всегда лгала, льстивая бестия.

Сабина тогда даже несколько раз думала отменить поездку в Цюрих на стажировку, уже сообщила отцу, что никуда не поедет, но потом вспомнила, что Николай не берет трубку уже вторую неделю, а на сообщение ответил коротко: «Прости, занят. Перезвоню». Ближе к своему отпуску он появился и извинился за свое молчание, сказал, не уверен, что получится приехать. Собирался сдать билеты, но никак не успевал заглянуть в авиакассы. Да и с Кати все оставалось для него пока не до конца ясным. В момент, когда еще можно было дать задний ход, Николай не знал, чувствует ли Кати к нему что-то или просто дала слабину в Нижнем Новгороде. А когда накануне его отъезда она призналась, что не знает, что ей завтра делать, если они вечером не увидятся, он понял, что хочет видеть Кати каждый день... В любом виде и настроении. И даже планирует сделать ей предложение. Он понимал ― иначе ее не удержит. Но в Цюрих поехал. Чтобы проверить свои чувства.

А Сабина для него была не более чем приятельницей, для нее же Николай стал если не целым миром, то его доброй половиной ― оставшуюся часть она закрепила за мифическим и далеким Георгием. Как же она их ждала. На тот момент Николая больше. Ей казалось, что его приезд полностью изменит тоскливую жизнь.

А ничего не произошло. Как обычно.

И вот он оказался в Швейцарии. Всего на четыре дня.

Николай прилетел веселый, но уставший ― не привез ни духов, ни цветов, ни шоколадных конфет, ни даже бутылки, купленной в дьюти-фри. Постоянно кому-то звонил, отправлял сообщения, улыбался полученным, несся в номер, чтобы проверить почту ― а сам включал ноутбук и по скайпу звонил Кати. Он заказывал пиво в номер и часами рассказывал, как сильно скучает и как жалеет, что поехал к своим друзьям ― «Мартину» и «Густаву», которых, естественно, не существовало в природе. Он несколько раз собирался сказать Кати правду, но было так страшно все испортить ― она же ни за что не поверит, что он живет в отдельном номере.

Они с Сабиной целыми днями гуляли по летнему Цюриху. Рассказывали друг другу смешные истории, вспоминали школьные годы ― каждый свои, потому что в школе Николай вспоминал о существовании Сабины, только когда учительница называла ее фамилию, и не сразу понимал, о ком идет речь.

Сабина так и норовила затащить Николая во все самые красивые и дорогие рестораны со звездами Мишлен.

За несколько недель до его приезда она составила список мест, в которые они пойдут, ― забронировала столики и пометила в органайзере. И первые два дня они честно ходили по всем запланированным заведениям. И Николай везде платил. Он же мужчина, не может же он ударить в грязь лицом и кошельком.

А потом он подсчитал, что еще пара таких походов ― и он не сможет купить украшений Кати, а он уже заказал ― браслет с кулонами, на которых выгравированы названия любимых книг и мультфильмов Кати, тех, что она пересматривает и перечитывает по многу раз в год. И кольцо. Он уже присмотрел его через Интернет и даже выведал у Кати размеры пальца. Еще будучи в Москве, позвонил в швейцарский Tiffany и попросил отложить. Размер пальца у Кати был редкий, как у ребенка, самый маленький из всех, официально существующих в природе, во всем вина многолетних терзаний скрипки. Как только Николай очутился в Цюрихе, забежал в магазин, оставил предоплату и утвердил шрифт гравировки. Пусть не сейчас, пусть через полгода ― но он сделает Кати предложение. Как это делали в ее любимых фильмах.

А тем временем Сабина звонила и назначала встречи в ресторанах и фойе отелей. И Николаю было неловко отказать.

Он все чаще настаивал на пеших прогулках и иногда честно сознавался, что хочет один посмотреть город. Потом не выдержал и объяснился. Он, конечно, не стал упоминать, что экономит деньги ради любимой девушки, а просто пожаловался, что скован финансово, мол, бонусы не заплатили, на которые он так рассчитывал.

Сабина сначала расстроилась, что они не смогут покрасоваться в ее любимых местах, но потом поняла ― это шанс. Пригласила Николая на домашний ужин в игривом сообщении: «Приходи тогда в гости после восьми! Пожарим мясо с кровью, выпьем вина, сидя на широких подоконниках. А потом займемся сексом, м?» Последнее предложение она, естественно, стерла перед отправкой.

Николай приехал, хотя чувствовал себя достаточно неуютно ― а когда увидел сквозь открытую в спальню дверь постеленную на двоих кровать, и вовсе попытался ретироваться. И дело не в том, что он боялся испортить все с Кати ― она никогда бы об этом не узнала, но ему правда не хотелось секса с Сабиной. Снять проститутку ― может быть, но не Сабину. Ей придется потом долго объяснять природу случившегося, да и как он ни старался, желания она в нем не вызывала. Просто друг. Даже не друг, приятель.

Сабина отворила дверь в черном домашнем платье из мягкого кашемира. При достаточно глубоком вырезе она выглядела просто и без претензии на вечерний выход. Чуть растрепанные волосы, легкий блеск на губах и в глазах. Сильно надушенная, она действительно готовилась к этому вечеру. За два дня до его приезда сделала глубокую эпиляцию бикини, фотоэпиляцию «усиков» и провела почти час у косметолога, выщипывая брови, ― татарские корни сильно давали о себе знать, но это не мешало ей быть утонченной и какой-то мягкой и, в общем-то, теплой. Как ни пыталась она навесить на себя холодную маску роковой соблазнительницы ― ей это не удавалось. И вот Сабина со всей своей мягкостью и кротостью хлопотала вокруг Николая. Ему по уму, может, и хотелось все переиграть, но он уже любил другую. Не просто был влюблен или очарован ― уже любил. И сам понимал сложность своего положения, да и Кати касательно серьезности своих намерений в заблуждение не вводил. Выйдя в туалет, напечатал ей короткое сообщение «Мне кажется, я тебя люблю...» Получив его, Кати улыбнулась, но думала она в тот момент о В. и о том, что отдала бы дьяволу душу, недвижимость, весь мир, лишь бы получить эти слова от него. Не от Николая. Но она так боялась остаться одна... Еще более одинокой, чем она уже была. Ах, если бы только можно было развернуть круговорот невзаимности в обратную сторону.

Сабина с Николаем пожарили говядину, выпили по бокалу вина, помолчали. Говядина была жесткой ― Сабина не умела и не любила готовить, дома этим занимались домработница или отец, а здесь она брала на вынос или обедала в ресторанах. Из чувства приличия он похвалил невкусное мясо и запил его большим бокалом вина.

Поначалу ее не смущало, что он постоянно смотрел на телефон и часы ― искал повод уйти, отстраниться, встать или отвернуться, когда она подходила совсем близко. За беседой она постоянно пыталась дотронуться до него, взять за руку, а он, будто нарочно, сбегал курить.

При Николае Сабина никогда не курила. Для него она ― девушка из хорошей семьи.

― Знаешь, что было для меня самым страшным в школе? ― вдруг начала она откровенный разговор. ― Что ты всегда крайняя, всегда вторая, всегда чья-то подруга, тебя не назовут по имени и не пригласят в комплекте с подругой. И вот ты мечтаешь, как тебя возьмут и позовут не потому, что берут всех, и не потому, что хотят видеть твою подругу Олю, а потому что ты прекрасна.

― Но ведь сейчас ты потрясающая девушка, так что, если бы я не учился с тобой в одном классе ― никогда бы не поверил. Ты знаешь, у меня в старших классах была похожая история. Помнишь моего приятеля Игоря ― на него все вешались, с ним все самые крутые девушки хотели мутить, он такой «светлячок» ― все в его сторону оборачивались, стоило только появиться, а ты вроде как просто греешься возле него и хватаешь побочные лавры.

― Да ладно тебе. Обманываешь.

― Ну немного.

― А в институте у меня все было уже по-другому. Здорово, в общем.

И она снова врала.

В институте у Сабины все стало не сильно проще ― какие-то друзья-приятели появились, но ощущение, что ее никто не замечает, не ушло. До этого ее не замечали вместе с ее школьной подругой Олей. А теперь стали замечать ее подруг ― не ее. Оля уже давно похорошела. Она покрасилась в насыщенно-рыжий цвет, сменила очки на линзы, а годы подарили ей грудь. Она стала носить яркие вещи ― оранжевые, фиолетовые, голубые. И с Олей часто пытались познакомиться малоприятные, но все же субъекты. Девушка виделась с Сабиной не часто ― у Оли были свои подруги, которым общество Сабины было скучно и необязательно. Да и учились они в разных районах Москвы: Оля в Высшей школе экономики на Мясницкой, Сабина ― на Семеновской, не было им дано территориального единства, что оправдывало редкость встреч.

У Сабины появилась подруга Лена. Лена была хороша. Она действительно обладала неким скромным лучистым обаянием, когда раскрываешься и улыбаешься в ответ. Лена не красила темных волос, прекрасно выглядела при небольшой упитанности и не стеснялась отсутствия редкого и претенциозного вкуса, не стремилась рассуждать на тему искусства, любила американские мелодрамы, читала Паоло Коэльо и обожала танцевать под обычные клубные композиции. Сабине нравилось, что Лена добрая, и ей было стыдно иногда испытывать к ней зависть. А Лена, с природной скромностью, иногда стеснялась рассказать Сабине о только что полученном сообщении от ухажера. Сабина любила тайком заглядывать в ее телефон ― особенно в отправленные, смотреть, что именно и как она отвечает. Ей казалось, что если научиться вести себя так же ― так же отвечать, так же называть: «Мой сказочный» и «Мой волшебный», то, может, у нее получится стать счастливой ― встретить своего сказочного и волшебного.

― Мой волшебный, налить тебе еще вина? ― не сдержалась Сабина, она хотела как-то по-женски заботливо нарушить тишину и холод, возникший между ней и Николаем.

Его подобное обращение задело. И никак не выходили из головы два аккуратно расстеленных одеяла.

― Да нет, я уже поеду.

― Может, останешься? ― задала вопрос Сабина, сдавливая воздух между ними в упругую пружину недопонимания.

Николай пытался улизнуть от объяснений, чтобы не отказываться, а просто ретироваться, никого не обидев. Ему искренне хотелось, чтобы она была просто грязной шлюхой, которая, если не возбудила, прекрасно может помыть полы за те же деньги. Ему хотелось прекратить этот вечер и укатить в Москву.

Сабина чувствовала, что в Москве у него есть девушка ― просто он об этом умалчивает. А если умалчивает, значит, чувствует себя виноватым перед ней. И более того, если, несмотря на девушку, он все же приехал ― значит, рассматривал вариант уйти от своей девушки к ней. Но в последний момент не решился, может, испугался отношений на две стороны. И теперь ей надо просто вернуться в Москву, и все изменится.

Она решила не отпускать Николая, попросила остаться помыть посуду, выпить чая.

― Прости, мне правда надо идти. Завтра увидимся, ладно? Спасибо большое.

― Хорошо. Я все понимаю.

Николай действительно ценил это понимание. И ему было действительно стыдно. Но спать с женщиной из чувства стыда ― последнее дело.

Он нежно поцеловал Сабину в щеку, она обняла его. Они постояли несколько минут в этих объятиях, и он ушел.

С чувством, что глубоко предал Кати. И сделает все, чтобы она никогда не узнала, что он просто кого-то обнимал. Из жалости и уважения.

Сабина закрыла за ним дверь с улыбкой ― однако с ноги. Зажала тонкими губами сигарету, перенесла в ванную бутылку вина и бокал, включила «Первый концерт для фортепиано с оркестром» Петра Ильича. Сняла платье, аккуратно повесила его в шкаф, пока наливалась ванна, ходила голышом по квартире, останавливалась у зеркал и улыбалась сама себе. А по щекам струились слезы.

Она забралась в ванну, взяла в руки душ, пустила самую сильную струю и начала сама себя ублажать, представляя, что было бы, если бы сейчас Николай передумал и вернулся и, не говоря ни слова, повалил ее на пол или просто яростно прислонил к стене. Она мечтала, мастурбировала и плакала. И ей было даже лучше, чем можно представить.

М5. Метаморфозы

Все меняется: партии, президент и погода.

Неизменны лишь воспоминания о детстве, куда невозможно вернуться, и тяга к переменам, которая у нас в крови.

ДД

Метаморфозы добра и зла

Сабина и Георг еще долго переписывались. Она писала ему много писем из Цюриха, он отвечал нежными словами... Говорил, что влюблен и очарован. Она начала отправлять ему фотографии... Чуть более одетые, чуть менее ― так она дошла до осторожного «ню». Он просил его не компрометировать, говорил, что женат и стар. Сабина снова его не слышала и осенью вернулась в Москву.

Николай перестал отвечать на звонки Сабины. Долго не говорил, что женится... Потом скрывал, что женат. Позволял себе редкие встречи, ужины, обеды... Первое время снимал обручальное кольцо и убирал его в карман пиджака. Потом как-то нашел в себе силы и признался. Скомканно, при ее подруге Ленке. В тот момент, когда Сабина уже начала надеяться, что все наладится. Опять было жутко. Опять хотелось наесться орехов, рыбы, не умереть ― но сделать всем вокруг больно. Чтобы они расплатились за то, как поступили с ней ― готовой любить, но не имеющей на то возможности.

А потом пропал и Георг. Спустя месяцев восемь он попросил Сабину быть счастливой. Сказал, что будет ждать от нее только одного письма ― что она счастлива или влюблена.

«Моя милая девочка!

Я понимаю, что больше не имею возможности тебя держать... Особенно рядом... И пусть мы никогда не виделись... Пусть мы вечно где-то... То ты в Цюрихе, то ты в Берлине... То я в Женеве, то катаюсь по Евросоюзу. Я хочу, чтобы ты встретила того молодого, честного и достойного тебя. И пусть он будет занят ― борись за свое счастье. Ты несколько писем писала о Николае, может, стоит бороться за свое счастье? Пусть он женат... Да какая к черту разница? Ну, женат... Но он же все равно приехал к тебе в Швейцарию... Значит, что-то заставило сделать это... Не сдавайся, если веришь в свое счастье, ― борись! Просто будь чуть более жесткой, бескомпромиссной, не жалей никого ― думай о себе. Помни, что мужчины любят загадочных женщин. Немного холодных, но участливых. Спокойных, внимательных. Не открывайся сразу ― будь коварнее... Пойми, любого мужчину можно увести из семьи... Если ты действительно этого хочешь. И готова быть с ним счастливой.

Все еще твой, влюбленный в тебя дистанционно, Георг».

Спустя полтора или два года и несколько ничего не значащих курортных романов Сабины вдруг объявился Николай. Ночным звонком. И все завертелось.

Их встречи начали носить регулярный характер. Он дарил ей цветы ― из мести и жалости. Иногда он подумывал закрутить с Сабиной роман, но Кати стояла недвижимым образом в его голове. И он не мог предать этот образ физически. Хотел, но отчего-то не мог. Или не к месту проснулась щенячья верность...

Сабина научилась засыпать одна. И плакать. Она вообще большую часть жизни прожила одна ― и не то чтобы полюбила это, но свыклась. Хотя, признаться, свыклась она вовсе не из свободолюбия ― а потому что не к кому было прижаться.

Многие мужчины испытывали признательность за уважение, которое она им выказывала, а потом жалели ― потому что не хотели или не могли дать ничего взамен, и становилось жалко эту одинокую девочку. Она не казалась им злой ― а скорее беспомощной, еще не затвердевшей глиной в форме пустого кувшина. А наполнить его было нечем.

А потом Сабина спустя годы раздумий и игнора решила бороться... и спустя несколько букетов цветов, которые ей подарил Николай, уже будучи женатым человеком, случилась та самая авария... И несколько писем Георга...

* * *

― Ты и есть тот самый Георг... ― догадалась Кати, ― но как же Сабина не узнала твой почерк?

― Потому что я от рождения был левшой, но в школе меня активно переучивали, и я до сих пор умею писать обеими руками и разным почерком. Когда я получил первое письмо, мне просто хотелось помочь ей почувствовать себя женщиной. Потом я начал узнавать о ее восприятии нашей семьи... И просто узнавать свою дочь ― кого я воспитал и вырастил. Пусть даже таким жестоким образом.

― По тем письмам она влюбилась в тебя... Жена твоя, Лета, давно большую часть времени проводит на Кипре, а ты, чтобы видеть свою любовницу между командировками, снял ей квартиру на одном этаже... Ты отправлял Сабину учиться, чтобы самому быть счастливым в соседней квартире... Не в супружеское же ложе тащить любовницу... Да ты подонок... ― Кати посмотрела на Ильдара с едкой ненавистью. Впервые в жизни она была рада, что у нее не было отца. Хорошо, что ее отец ушел. Оказывается, бывает хуже. И за этими лощеными стенами в переулках Таганки не всегда царило счастье. Даже при видимом уюте. И Кати вдруг захотелось выбраться за круг МКАДа ― за пределы этих кругов ада.

― Я знаю, что подонок. Просто прошу тебя ― помоги мне все исправить. ― Глаза Ильдара наполнились слезами.

Все девушки скучают по своим отцам, даже если никогда их не видели, не знали или даже ненавидели. Стоит иногда увидеть мужчину бальзаковского возраста, еще без залысин, слегка седого, с отросшими волосами (как будто их забыли вовремя состричь, и те теперь ждут свободного дня), глубокими мимическими морщинами, но еще подтянутым лицом, острыми подбородком и скулами, очками с невидимой оправой и легкими дужками. Когда задумывается о чем-то, соединяет пальцы обеих рук в замок, а потом выворачивает их до хруста, потягиваясь и зевая. И тихо, спокойно, ровно и интересно говорит. Сморщенный лоб, всегда поднятые брови ― не от удивления, а от эмоций и сказанного. Плохо выглаженная голубая рубашка, серый вязаный свитер, с растянутым воротником, пиджак, который велик, он висел в шкафу лет десять, последний раз он надевал его на защиту докторской диссертации. Везде следы ума, небрежности и, естественно, одиночества. Ведь одиночество ― главный спутник ума.

Кати скучала по отцу, которого у нее никогда не было. Иногда она встречала в читальном зале Ленинской библиотеки у входа в профессорский зал № 1, куда ее, недоучку, естественно, не пускали, подходящих под этот образ мужчин. Как же ей хотелось прижаться к колючему свитеру и просто заплакать. А он, Мужчина-Отец, гладил бы ее по волосам, не как злой или нелепый соблазнитель, а участливо и бескорыстно. Она бы поцеловала его в лоб с глубокими морщинами и причастилась бы этой мудрости и спокойствия, почувствовала, что ее женская, как будто детская боль, и его тоже. В ней его кровь, его слезы, его морщины. А потом содрогнулась бы от круговорота этой боли ― как люди страдают от людей и за людей.

Кати похоронила своего отца еще при жизни. Это случилось, когда ей было пять лет, именно тогда отец ушел от матери и несколько лет не появлялся, может, он, конечно, и присылал подарки на день рождения, но мать не передавала, может, он и звонил, но ей никогда не давали телефонную трубку. Может быть, а может и не быть. Тогда она приняла сознательное решение похоронить его в собственных мыслях ― она представила себе панихиду, скопировав антураж действия из сериала «Моя вторая мама» (было самое начало девяностых, и в дневное время больше ничего не показывали), проплакалась, попрощалась с ним. На занятиях в хореографической школе на вопросы об отце 23 февраля она спокойным голосом ответила, что его больше нет, приняла соболезнования. А мать, услышав третьи за вечер соболезнования в телефонной трубке, не стала отрицать факт трагической гибели в одной из типичных зимних аварий на трассе М7.

Мы ненавидим лишь тех, кого когда-то любили. Есть ненависть-презрение. Это презрение. Есть ненависть-обида, ненависть-боль ― это не ненависть, это любовь.

Еще этим утром Кати видела в Ильдаре идеального отца, пусть даже чужого. Она его никогда не любила. Но теперь всем сердцем ненавидела.

― Лучше бы Лета сделала аборт! Ты сам понимаешь, что ты сделал со своей дочерью? Ты думаешь, даже если случится чудо и Николай будет с ней, ты сможешь спокойно жить? А если сможешь ― ты еще больший подонок.

― Я просто прошу тебя, помоги мне... ― просил Ильдар.

― Помочь тебе ― да никогда в жизни. Я хочу, чтобы ты горел в аду, лицемерный козел. Но я сделаю это ради твоей дочери. Пусть я ее не знаю. Пусть она коварно хотела разрушить мой брак. С твоей подачи. Она ― жертва твоей халатности. Дети всегда расплачиваются за ошибки родителей. Но тебе плевать... Тебе плевать на Сабину... Ты спасаешь свою душу... Грязную никчемную душонку...

Ильдар терпел все оскорбления Кати. Он знал, что заслужил их. Хотя несколько раз ему и хотелось ее ударить. Никто не позволял себе так с ним разговаривать.

― Сколько ты хочешь? Просто назови сумму и уходи! ― не выдержал Ильдар.

― Я хочу, чтобы ты заплатил за все, что ты сделал! И чтобы твоя дочь была свободна! Мне не нужно от тебя ни копейки. Чтоб ты в аду горел!

Кати вышла на Николоямскую улицу и присела на корточки. Ей хотелось выть и плакать. Но она впервые в жизни была безмолвно благодарна Богу за то, что тот ее уберег от «отцовской любви». Пусть равнодушие ― но только не такая любовь. Не быть марионеткой в руках бездушного сучьего потроха.

А Ильдар даже не осознавал того, что сотворил с собственной дочерью. Он просто откупался, как сейчас. Он думал, что заплатит и все сойдет ему с рук.

Метаморфозы далеких мест

Кати шла пешком по Николоямской, потом брела по улице Сергия Радонежского, пока не оказалась у истоков, первых указателей «М7» и не вышла на Шоссе Энтузиастов... Шла по шоссе... Мимо Рабочей улицы... Где они жили с Николаем. Остановилась на мосту в Лефортово. Мысли ― перекресток железных дорог, стальных путей, их раскаленных ветвей с деревянными жердочками и камнями между рельс. Железнодорожные пути сплетались в жарких объятиях под мостом. Иногда Кати хотелось, чтобы там, под мостом, столкнулись поезда. И, увлекшись далекой трагедией, она на секунду перестала бы думать о В. Кати прошла мимо заводского района, она просто брела по ночному городу без страха и упреков, она шла на восток ― навстречу солнцу... Час... Два... Она шла на восток... Вот, почти МКАД. Здесь М7 была нулевым километром и трассой всех начал. Кати оставляла за собой свои круги ада, а когда увидела, что впереди зажглась зеленая подсветка окружной, она не выдержала и позвонила В., стоя на пути каторжан, пресытившись собственной каторгой.

Кати скучала по В. животно. Иногда она оказывалась в лифте с мужчинами за сорок, которые своим запахом и спокойствием напоминали то утраченное, что она искала. Но уже не отца ― а В. Кати зажмуривалась, пытаясь впустить в себя будоражащий воспоминания аромат. И вроде уже начинала представлять, как хорошо было бы его встретить ― пускай на часок, даже на минуту, хоть на один скользящий взгляд.

Кати не сомневалась, что у ее упущенной возможности уже все хорошо. В мыслях она старила его лет на десять, чтобы отговорить себя вспоминать, представляла, как седина постепенно подступает к вискам, а чуть поодаль начинает прослеживаться небольшая залысина, как морщины, окаймляющие рот по бокам, проникают все глубже, как кожа на скулах становится все более сухой и бледной. Она представляла в самых ярких красках и как полнеет его живот, как под мышками появляются складочки, и становятся еще более развесистыми плечи. Но это ее не пугало и не страшило ― Кати и сама уже была не прочь потихоньку начинать стареть, рядом с ним... Хотя какие ее годы?

Зачем в мыслях она наделяла его бедами и изъянами? Надеялась, что так оно все быстрее пройдет. И В. перестанет ей сниться, перестанет путать все карты. Сколько раз за эти пять прошедших лет она могла набрать его номер? Или просто снять трубку? Сколько раз она могла свернуть с М7 на светофоре около Горсовета и поехать прямо в направлении железнодорожной станции «Салтыковская»? Пересечь железную дорогу. Вглядываться в шлагбаум, в усталых пешеходов, только что сошедших с электрички, в руках газеты, сумки, тяжелый трудовой день за спиной стекает с их сгорбленных плеч. Открыть окно и вдохнуть прелый и резиновый запах креозота, которым долгие годы пропитывали деревянные шпалы. Этот тяжелый, но родной любому русскому человеку запах, как будто навечно остался висеть над блестящими рельсами, даже ночью, в холод утрат и ветер перемен. Кто мешал ей, вдохнув этот запах, свернуть направо, проехать еще полкилометра, и она бы оказалась рядом, можно было бы просто нажать на дверной звонок и коснуться В., хотя бы взглядом. Что останавливало Кати на этом пути? Почему она не могла просто оставить М7 за спиной и свернуть? Все время проносилась мимо, иногда на красный, вперед, в неведомую ночь, каталась по всем полосам сразу, слушала музыку, плакала, курила, смеялась, говорила вроде и с ним, а оказывалось, что с самой собой.

Потому что он жил в ней. Этот В. все эти годы просыпался и засыпал внутри Кати. А не в двух километрах от М7. Был ли он похож на настоящего В., Кати уже и не знала. И вряд ли была готова к реальности ― ей жизненно важно было иметь возможность в любое время боли и обиды пуститься в спасительное бегство к воспоминаниям. На берег прошлого. На обочину М7.

М7 скользила многие годы сквозь Кати, как время, которому Владимирка была не подвластна. Придет день, и Кати продаст ее и забудет. Уйдет на запад через центр.

Как Левитан.

Через Москву, стоящую на семи холмах.

Что стало с В.? Кати старалась желать ему счастья. Знала каким-то животным, может, и опрометчивым знанием, что на его руке кольцо, в ушах ночной крик и плач, детский, ― и может, он этому и не рад уже вовсе, но любовь к детям, ответственность, спокойствие и Бог в помощь. У В. конечно же, Кати была уверена, есть жена. Ей тридцать, она стабильна, добропорядочна и хозяйственна. Она вызывает привыкание, как хороший завтрак или целесообразный для работы режим дня. В. ее любит. В. никогда бы не женился без любви. У В. все по-настоящему. А у нее, Кати, кольцо на пальце и куча проблем, ею выдуманных.

Была ли вероятность, что В. до сих пор один? Была. Что он ждет Кати? Нет. Он никогда ее по большому счету не ждал. Помочь ― помогал, даже как-то заботился, испытывал симпатию. Но не более, как сейчас понимала Кати. Сейчас ей казалось, что и она его не любила. Что по молодости и глупости приняла болезненно изрезанное самолюбие за чувства. Она уже знала, что любовь не падает сверху и не рождается, в отличие от страсти и влечения ― она создается годами усидчивой работы над собой, терпением, спокойствием, добродетелью. Но именно сейчас она знала, что они должны были быть вместе. Но этого не сложилось.

И с каждым днем еще сильнее скучала по В. Кати ко многим чувствам относилась с научной точки зрения, принимая их за цикличную звуковую волну. И нехватка человека ― такое же физическое явление. Волновой эффект ― поднимаясь на вершину, ты неумолимо будешь катиться вниз, а когда докатишься, тебя будет силой твоего падения тянуть к новой вершине ― и так будет длиться, пока амплитуда падения и покорения вершин не приблизится к нулю. И тогда все сойдет на нет. И ничего не останется. Но есть и второй, в данной ситуации самый плачевный для Кати вариант, что с каждым падением она будет забираться на новые вершины ― и раздвигать все возможные пределы собственных чувств. А что там, она не знала, это было за пределами физики. И Кати боялась этого, но неумолимо продолжала скучать по В.

«Верить в сказки и неженатых мужчин за сорок! Глупость какая! Девочка! О чем ты думаешь, ― говорила она себе тоном В., ― ты пойми, ты себе напридумываешь всего, встретишься с ним, увидишь, что он про тебя забыл, не помнит уже и имени твоего, и потом, поджав хвост, вернешься в свою ущербную жизнь. А ущербной ты ее сделала сама. Своими самокопаниями и воспоминаниями». Конечно, В. так грубо никогда бы не сказал. Но Кати настаивала на подобном тоне общения с самой собой.

Когда Кати узнала про обманы мужа, ей стало легче дышать. Сначала, конечно, становилось больно, нестерпимо и дико, но когда температура каления начала спадать, она очень четко поняла, насколько эти обманы развязывают ей руки. И без всяких мучений совести совершила звонок.

― Алло! ― сонно ответил он.

― Это Кати. Пожалуйста. Забери меня. Мне некуда больше идти... И некому позвонить.

― Где ты?

― Я возле МКАДа... На шоссе Энтузиастов.

― Моя хорошая, я сейчас позвоню водителю. Он отвезет тебя в мою квартиру. Меня сейчас нет в городе ― но он о тебе позаботится. А я завтра вечером прилечу, и мы с тобой увидимся.

Кати услышала его голос и расплакалась. Она присела на бордюр и горько рыдала, что столько лет избегала самого родного голоса. Что столько упустила... Столько обошла... Столько вызовов скинула, сменила столько номеров и мыслей... Но все равно вернулась к В.

Спустя минут пятнадцать к посту ДПС подъехал водитель В. На черном блестящем S500. Он пригласил Кати присесть на заднее сиденье.

Кати была уверена, что он везет ее в дом В. в Салтыковке, и когда он припарковался возле незнакомого ей многоквартирного дома из красного кирпича в Балашихе, открыл ключом дверь подъезда, они поднялись на четвертый этаж, Кати смутилась... Водитель открыл кошелек и протянул ей двадцать тысяч рублей.

― Зачем мне это? ― удивилась девушка.

― Просили оставить на непредвиденные расходы. Ключи я положу на комод. Полотенца в ванной. Белье чистое. Вроде все. Ну, я поехал?

― Хорошо. Спасибо.

Кати прошлась по квартире.

Квартира В. была холодной, в серо-синих тонах, холостяцкая, свободная, но для женского взгляда пустая... Огромное пространство с кухонным гарнитуром стального цвета, барной стойкой, полукруглым кожаным диваном серого цвета, плазменной панелью и двумя огромными аквариумами от пола до потолка, подсвечивающимися ледяным светом... С огромным количеством рыб... Самых разных: серых, золотых, рыжих, красных, белых и даже цвета сажи...

Кати стояла между двумя аквариумами, обрамленная их светом... И вдруг увидела, как две крупные рыбы пожирают более мелкую ― сначала они просто ее покусывали, а потом начали раздирать на куски. Спустя час от маленькой рыбешки ничего не осталось. Она ушла из этой жизни бесследно, ее уход в небытие заметила только Кати.

«Что же ты за человек, если у тебя даже рыбы пожирают друг друга!» ― удивлялась Кати в сообщении В.

«Я сам не знаю, что я за человек. Но я очень рад, что ты объявилась. И я все для тебя сделаю. Только больше не пропадай. Целую тебя», ― получила она мгновенный ответ.

Кати в темноте открыла шкаф в спальне, сняла с вешалки одну из рубашек и направилась в ванную. Она долго стояла на пороге и пыталась внюхаться в рубашку ― надеясь почувствовать запах В. Тот, что она так старательно пыталась запомнить в ту последнюю с ним ночь. Принюхивалась, а чувствовала лишь крахмал и кондиционер для белья. Кати еще долго стояла под душем, стараясь смыть с себя прошлую жизнь... Смыть брак, обманы, предательства всех этих лживых людей, которых встретила на пути... Она смывала пот и слезы, смывала московскую гарь... Она смывала все, чем умудрилась покрыться за эти три года... И спустя час под горячей водой Кати надела выглаженную рубашку В. и забралась под плотное одеяло в огромную кровать... Она долго разглядывала одинокую лампочку, свисающую с потолка, и удивлялась, как человек с таким уровнем дохода, машинами и статусом не нашел времени (конечно, времени, а не денег), чтобы повесить люстру. Она не понимала, почему водитель не отвез ее в Салтыковку... Она не понимала многого... Но знала точно, что если в ее «завтра» будет встреча с В., значит, Бог ее услышал. И она наконец снова свободна. И значит, у нее есть причина просыпаться с утра и радоваться солнечному свету. Ведь в ее жизни снова поселилась странная субстанция по имени «Надежда». А «Вера» и «Любовь» придут следом. Или они никогда от Кати и не уходили.

Кати вспомнила, как несколько лет назад сидела в бабушкином саду, полном увядающего детства и отмирающих воспоминаний. Одно за другим они выходили из нее, как разлетаются ночные бабочки, стоит лишь погасить старый ночник на ветхом крыльце. Эти воспоминания слетали с Кати, как осенние листья неслышно опадают с деревьев ― без надрывов, надломов, а просто по наитию, выполнив свою летнюю роль, ― возникшие из ниоткуда, они отправляются в никуда.

Кати тогда пыталась поймать несколько воспоминаний, как дети в парках ловят опадающие кленовые листья и, принеся домой, кладут их меж книжных страниц, саму книгу ставят на полку и забывают. И открыв через много-много лет, уже и не помнят, что это был за лист, что это была за осень.

Лет восемь... Хотя какие восемь... Лет шестнадцать назад мир был другой. И поселок Никольское, и сама Балашиха. В конце пятой линии, на которой обитала семья Кати, в самой середине ― где центральная улица делила ее на две, тогда еще ровные части ― располагался старый магазин. С дверцами из мутного стекла и плоскими алюминиевыми ручками. За прилавком стояла полноватая и неопрятная дама и развешивала гречку по полиэтиленовым пакетам ― и больше чем по килограмму на нос не продавала. Бабушка становилась с утра пораньше в длинную и тягучую, как ириска, очередь и покупала свой положенный килограмм, возвращалась домой и высыпала содержимое пакета на фанерный стол, начисто протерев его тряпкой. Звала Кати. И они начинали перебирать, тщательно отметая черные зерна в сторону. И даже сейчас, заметив в тарелке с гречкой темное пятно, Кати знала, что это тот самый осенний лист, выпавший из книги... Да, она уже не помнила, когда именно в последний раз они перебирали крупу, чтобы потом, уже вычищенную, пересыпать в жестяную банку, ярко-красную в желтый горошек с надписью «гречка», ― она знала, что гречка ― это всегда детство. Хотя не столько гречка, сколько Балашиха была домом Кати под названием «детство». Она так и не научилась взрослеть.

Кати проснулась раньше будильника В. Не успела раздаться нервная и бодрая трель, а Кати уже чувствовала, как утро захватило пространство, и в смущении открыла глаза. Без одной минуты семь.

Меж полотняных льняных штор в комнату пыталось пробраться лимонно-ванильное зарево, оно сочилось сквозь кухонное окно и текло как будто влажными отблесками по темному паркету в сторону кровати В. ― терпкое и кислое утро. Казалось, если коснуться этих отблесков кончиком языка, то можно получить суточную дозу витамина С. От ярких красок, наполняющих серо-бежевые стены спальни витиеватыми солнечными зайчиками и другими неизвестными природе зверями, Кати хотелось съежиться, а еще лучше зажмуриться и снова погрузиться в мир снов с перевернутыми вверх ногами предметами и ценностями. Кати силой пыталась закрыть глаза и вернуться обратно в свой распорядок дня, как вдруг ее застало чувство стыда за собственную жизнь. Он ощутила себя выбитой из течения жизни лошадью, которая сначала пыталась в спешке и одышке догнать несущийся по склону табун, а потом просто неторопливо отошла в сторону. Там она и стояла. Смотрела из окна, как люди спешат и бегут, и вряд ли задумываются или выбирают, за них все давно решено, они приняли правила игры системы и не считают важным осознавать свою социальную роль. Кати когда-то мечтала стать частью той самой системы с девяти до шести, с понедельника по пятницу, от кредита до ипотеки. В ее же жизни каждое утро начиналось с разных показателей на циферблате, да и в сутках было неясное количество часов, встреч и никакого кофе. Зачем человеку, свободному от системы, кофе?

Да, с такой грудой мыслей Кати и проснулась, тем самым опередив В. на одну минуту ― она знала, где бы он ни находился, он всегда просыпается в семь часов по московскому времени. Кати не надо было вставать, собираться и куда-то бежать, ее не преследовало ни одно дело ― только будильник и солнце. Она отсчитывала тридцать секунд до того, как у В. начнется утро. И она сможет спокойно отправиться обратно в сон. Пять, четыре, три, два, один... Утро... Она не смогла снова уснуть.

Будильник срабатывал внутри Кати, где-то под ребрами, и целую минуту теребил ее дыхание, пока неспешно по однотонному циферблату на восточной стене текли стрелки часов. Часы не издавали ни звука и всегда помалкивали о безысходном течении дней, только сердце, только стук.

В том месте, где В. проводил эту ночь, звучала мелодия, похожая на ту, что раздается в начале выпуска новостей. Он перевернулся на другой бок и переставил будильник еще на пять минут, хотя уже проснулся. Он окинул холодным взглядом комнату в поисках очков и почесал переносицу, дыхание женщины на подушке рядом было неслышным, и В. улыбнулся. Эта женщина не знала, что вчера вечером ему позвонила Кати ― Кати даже не догадывалась, что есть эта женщина и кем она приходится В.

В. почистил зубы, стоя под едва теплым душем, он убавлял температуру градус за градусом. И мог позволить себе не бриться. Ему же сорок три. И уже не так обязательно.

В. иногда мог остаться дома до обеда, но предпочитал подниматься в семь и не терять времени даром, что-то соотносить, за чем-то следить, управлять или просто созерцать всеобщее хаотическое движение. Каждое утро он выезжал в город и в девять часов утра встречался за завтраком и обсуждал все рабочие вопросы. Или просто не хотел есть дома и давно предпочитал газетам Интернет на работе.

Кати не застала ни одного будничного утра В. за те годы, что они иногда ночевали вместе. Никогда не просыпалась с ним рядом и не засыпала в одной комнате, за исключением той далекой ночи... И той ― ночи выходного дня. Она могла лишь догадываться, как начинается его утро. Думала, как он пьет кофе, сидя за столом в своем одиноком доме, включив новости или взяв в руки газету. Она даже иногда наивно верила, что женщина, помогающая ему по хозяйству, делает ему омлет и яйца всмятку и, только плотно перекусив, он отправляется в очередной день. И не знала, что он отправляется в этот день с женщиной, которую для Кати оставит за скобками.

Окна В. выходили на М7, с ее хаотичными пробками при пересечении с улицей Разина с одной стороны и Советской с другой. Кати стояла и смотрела на сумбурную трассу, на Балашиху, частью которой ей захотелось стать и куда-то нестись ― естественно, навстречу В. Она прислонилась лбом к едва теплому от солнечного света оконному стеклу, пару раз шмыгнула носом и попыталась понять, как и чем бы ей покормить рыб ― лишь бы они перестали пожирать друг друга. Этим утром Кати показалось, что подъем в семь утра ― это маленький ключ к обычному человеческому счастью. Ей захотелось более рационально тратить свое время ― и снова начать работать, покорить мир или хотя бы этот маленький город-сателлит. Время больше не текло по кругу ее возвращения в детство и к В., часы, года, месяцы, эти отрывки и осколки огромной колесницы, неслись вдаль в неизвестность, в несуществующее пока «завтра» от умершего и навсегда прошедшего «вчера».

― Милая! Я заеду за тобой ближе к обеду. Я вернулся раньше, чем планировал, ― послышался голос В. в телефонной трубке.

― Почему вдруг милая? ― не могла сдержать улыбки Кати.

― А что, ты не милая? ― В. снова шутил, как будто между ними не было никаких лет и расстояний, ошибок и историй.

― Столько лет прошло.

― Я не думаю, что многое изменилось... Я все так же по тебе скучаю, ― родным голосом произнес В.

― А я по тебе еще сильнее... Ты прости меня, что я тогда так пропала...

― Я тебе заранее все простил. И ты это знаешь. Собирайся давай. Скоро заеду. А то ты, наверное, голодная как волк ― ночь без еды.

― Скорее, не как волк, а как твои рыбы...

― Я смотрю, они тебе запали в душу.

Метаморфозы родных людей

Кати столько лет представляла эту встречу. Она так хотела просто случайно оказаться с В. в замкнутом пространстве... Среди сотен посторонних взглядов, незнакомцев и холодных рукопожатий, среди людей, ведущих смиренную жизнь и ведущих разговоры о насущном как о чем-то важном... И в этой толпе Кати мечтала встретиться с В. глазами так цепко и хватко, как будто окружающего мира не существовало никогда... Быть красивой, статной рядом с мужчиной с открытыми и добрыми глазами... Сначала Кати посмотрела бы на В. высокомерно... Потом захотела бы растаять... Но она бы принадлежала другому... И метаться... С одного насиженного места на другое.

Жизнь распорядилась иначе.

Кати пришла к В. побитой собакой.

Хоть В. и сказал, что заедет за Кати сам ― он прислал за ней машину, того водителя, который вчера забрал ее от поста ДПС и доставил в квартиру В. Ее привезли к небольшому французскому ресторану на площади Славы. Хотя вряд ли это можно назвать площадью ― так, небольшой клочок земли на перекрестке со сквером. В нескольких домах от администрации города. И через улицу от М7.

В. постарел и начал носить костюмы. Черные. Белые рубашки. Туго завязывать галстуки, и перевесил часы с правой руки на левую. Он сидел за столом и с кем-то говорил по телефону. Кати подсела к нему. Он даже не успел обнять ее или поцеловать в щеку.

― А почему не в «Руси»? Изменяешь привычкам? ― улыбнулась Кати.

― У «Руси» недавно умер владелец, и теперь всем заправляет его жена. Теперь там и кормят не так вкусно, и вечные накладки. Ресторан, как политика и мясо, не терпит женских рук... Да и неудобно мне уже... Я теперь тут на делах подвязан ― за пределы Балашихи выезжаю только в вечернее время суток. И то не всегда. Устаю и, кроме как приехать и рухнуть на диван, ни на что не способен.

― Слушай, я все утро искала, чем бы накормить твоих рыб. Так и не нашла. Они у тебя исключительно друг другом питаются?

― Нет, ― рассмеялся В.,― там аквариумы, которые автоматически им корм в воду подают. Такие чудеса техники. Если бы их надо было кормить вручную ― они бы столько лет не продержались.

― Давно ты в Балашиху перебрался? Дом в Салтыковке живой? ― поинтересовалась Кати.

― Дом живой, ― В. сделал вид, что не заметил первого вопроса.

― Чем ты теперь занимаешься? Судя по машинам, водителям и прочим сопровождающим, ты что-то затеял?

― Да ничего я не затеял... Так, до кризиса 2008 года активно занялся строительством... Дома строили... Да строим до сих пор с переменным успехом. Хотя... Ну да, впрочем, ладно, о поражениях не рассказывают...

― А я бы с радостью послушала о твоих поражениях... Ты для меня человек исключительных рабочих побед.

Кати взяла вилку и стащила из тарелки В. кусок мяса.

― Ты мне льстишь.

― Конечно, льщу... Посмотри на свой костюм и галстук. Таким людям правду не говорят. Так расскажи мне о своих поражениях.

― Я какое-то время назад пытался пробиться в администрацию города...

― Метил в мэрское кресло?

― Не попал! ― В. улыбнулся.

― Молодой еще. Рано, ― снова польстила ему Кати.

― Надо заметить, что действующий мэр тоже не старик. Ему лет пятьдесят от силы. Может, даже меньше.

― И что сделал новый мэр, чего не смог сделать ты?

― Построил «Балашиха-Арена», теперь у нас распевают гимн хоккейного клуба МВД, да нет, вообще много чего, он город в порядок привел... Да и потом он не первый срок в этом кресле... И единорос... А я человек ничейный...

― Зачем тебе все это? Ты всегда говорил, что политика ― это самоубийство. Что из политики не уходят ― из нее выносят. И теперь сам решил в нее податься?

― Просто в какой-то момент ты осознаешь, что имеешь деньги и какие-то возможности... И вдруг, с высоты своего опыта, понимаешь, что знаешь ― как сделать правильно или выгодно... Как сделать хорошо... Я прекрасно понимаю, что политик во многом ― это посредник между деньгами и народом, но посредником тоже надо уметь быть.

― А может, тебе просто захотелось славы? Не славы в прямом смысле слова ― а чувствовать себя частью города, на котором ты столько лет косвенно зарабатывал деньги. Хотя на чем ты только не зарабатывал.

― Все-то ты знаешь.

― А что с «Сатурном» и Ахмедом стало?

― Понятия не имею, я, когда ты тогда пропала, сам вышел из игры... Мне «Сатурн»-то нужен был, чтобы поплавать зайти.

― Знаешь, мне сейчас хочется встать и уйти. Не знаю почему... ― Кати никогда не видела такого В. Это был незнакомый ей человек.

Во время предвыборной кампании В. часто пытался сделать то, в чем не разбирался... На 9 Мая он закатил пир для ветеранов, гулянки, песнопения, заказал салют... Только вот до салюта догуляли далеко не все ветераны... Водка на жаре, которую ветеранам наливали в дань уважения, сделала свое дело, и гул сирен скорой помощи омрачил этот праздник. В. же не предполагал, что будет под тридцать градусов. В., как и метеобюро, планировал иначе. Он хотел быть для людей хорошим. Да, многие знали, как и на чем он поднялся, весь восток области был завязан на импорте и производстве алкоголя. Позднее на строительстве. Но сильнее всего против В. сыграло отсутствие военного или партийного прошлого. Он был сам по себе. В администрацию города его пустили, но на довольно птичьих правах. Он не строил детских домов, не помогал онкологическому центру, он пытался просто привлечь капиталы в развитие города и, если бы вдруг стал мэром, отдал бы большую его часть под заводы и западные инвестиции, и за этот счет поднимал бы экономику. Балашиха с завидной периодичностью оказывалась в долгах. Как и вся Россия. Город-сателлит, но уже не Москва ― уже Россия.

― Ты меня извини, я поеду... Мне правда надо к маме домой в Москву... Я сказала ей, что ухожу от Николая и приеду... Еще вчера... Она волнуется... Правда... Мне пора... Деньги мне не нужны, есть свои... Немного, но есть... Так что я оставила их у тебя на столе на кухне под перечницей... Я позвоню тебе, как буду еще в Балашихе...

― Подожди, не уезжай... У нас неправильная встреча вышла... Я столько всего хочу тебе рассказать, столько у тебя спросить... Давай попробуем еще раз?

― Я тебе позвоню, ― Кати поднялась со стула и направилась к выходу.

― Кати! ― послышался крик позади нее. ― Подожди минуту.

В., пахнущий дорогими пиджаками и салонами представительских машин, обнял Кати и несколько раз поцеловал в подбородок, потом в щеку, нос и губы.

― Я правда скучал! Пожалуй, это самое главное из того, что я тебе могу сказать! И точно самое важное. Я могу тебе чем-то помочь? С работой? Деньгами? Ты же так и не рассказала, что у тебя вчера случилось.

― Нет уж. На этот раз я сама всего добьюсь. Без партнеров и добродетелей, ― Кати неоднозначно улыбнулась, и, взяв двумя руками ладонь В., добавила: ― Но ты можешь довезти меня до Москвы.

― Милая, я не могу ― у меня тут встреча через сорок минут на великой стройке «Балашиха-сити», тебя водитель добросит.

― Прости, я все время забываю, что ты у нас теперь человек занятой, серьезный и место за рулем ― не твое кредо.

― Ну почему же ― по выходным я сам за рулем. Я позвоню тебе на днях.

Кати села в машину, несущую ее обратно в город грехов и соблазнов по имени Москва, и позвонила Ильдару.

― В нашу последнюю встречу ты сказал, что если когда-то мне что-то понадобится, я могу тебя попросить о любой помощи. Наш договор можно изменить? Твоя готовность еще актуальна? ― переступила через собственную гордость Кати. Она, как политик в душе, понимала ― для того, чтобы сделать что-то хорошее, иногда нужно уметь быть посредником между добром и злом ― другими словами, между народом и деньгами.

― Да. Конечно. Что тебе нужно? ― абсолютно спокойно, не держа никаких обид за сказанное, ответил Ильдар.

― Должна заметить, что это не меняет моего отношения к тебе. И я все еще считаю тебя последним подонком. Но я хочу, чтобы ты мне помог открыть пару танцевальных студий в Балашихе, просто деньгами.

― Почему не в Москве? ― его удивляло, как мелко Кати берет за разрушенный брак.

― Потому что здесь мой дом. Я здесь выросла. И не хочу отсюда уезжать. Я ненавижу Москву из-за таких, как ты и твоя дочь, ― Кати чувствовала себя до конца правой в этом конфликте и не хотела показаться зависимой от его решения выделять ей деньги или нет.

― Ладно, чистое и наивное создание, что кроме денег от меня нужно? ― Ильдар выпустил в беседу зрелый высокомерный сарказм.

― Ответ на вопрос.

― Какой?

― Сабина счастлива?

― Она сейчас уехала на встречу с Николаем. Мы оба знаем, что он с ней сошелся из мести тебе... Но, так или иначе, она счастлива. А ты?

― А это не твое дело.

― Сколько тебе нужно? ― вернул он разговор в деловое русло.

― Пятьдесят тысяч долларов.

― Тебе хватит?

― С лихвой.

― Как тебе их перевести? На счет или наличными возьмешь?

― Из твоих грязных рук? Да никогда. Сейчас пришлю тебе реквизиты, и добавь шесть процентов на обналичку.

― Хорошо. Ну, тогда прощай?

― Прощай! ― повесила трубку Кати и выдохнула.

Кати вспомнила старые навыки и написала бизнес-план. Она решила открыть танцевальную школу и студию йоги в одном из крупных торговых центров Балашихи или на проспекте Ленина. Подняла все старые контакты, нашла преподавателей, наняла дизайнера, который нарисовал ей бюджетный проект. Танцевальная школа, в отличие от тренажерного зала, не требовала особых вложений в оборудование ― главное, просто иметь возможность поставить две душевых кабины в раздевалке, регулировать свет в зале. Кати знала, что вечерами по средам здесь будут при небольших ночниках бордового цвета преподавать стриптиз, по утрам в субботу учить детей балету ― она уже выбрала балетный станок и зеркала от пола до потолка, по воскресеньям планировала устраивать тематические вечера сальсы и танго... А недалеко от танцевальной школы Кати собиралась открыть небольшую студию йоги ― такое европейского типа лаундж-пространство, с одним-двумя залами, чайной комнатой и массажным кабинетом. В городах-сателлитах пока еще все верили лишь в силу тренажерных залов. Да, Кати хотелось что-то изменить ― и у нее было сформированное представление, как это сделать правильно. С атмосферой и четкой специализацией. Кати хотелось зарабатывать, пусть копейки, но свои, расти, развиваться, становиться независимой и самостоятельной. Многие дети растут с мечтой доказать своему отцу, что они не пальцем деланны и своего добьются. Сами. Без чьей-либо поддержки и помощи. У Кати не было такого отца ― но у нее в жизни был В. И сейчас ей очень хотелось показать ему, как много она может сама. И что, если бы она его не встретила или встретила бы не его ― «Сатурн» бы был в ее истории. Был бы при любом раскладе. И чтобы В. не чувствовал себя добродетелем всея Руси, а точнее добродетелем всея Кати.

За следующий месяц он несколько раз позвонил. Но Кати так и не смогла пересилить себя и взять трубку. Ей было нечем похвастаться, а жаловаться на свою жизнь она не хотела.

Метаморфозы родных рук

Ближе к весне Кати перебралась жить в дачный дом своей бабушки под Балашихой ― в поселок Никольское на пятую линию. Необходимо было срочно арендовать помещения и начинать ремонт студий, которые она открывала. Тем более Кати уже зарегистрировала общество с ограниченной ответственностью, встала на учет в фондах, открыла расчетный счет в банке, прошла все юридические согласования на пути к получению заветной печати. Она уже заказала оборудование для массажного кабинета и реквизит для айенгар-йоги, нужно было торопиться, экономить время, деньги и угасающую молодость. Да и душа просила вернуться в родные края. Кати мечтала, что когда начнет достаточно зарабатывать, перестроит старый бабушкин дом и превратит его в свой домашний очаг, а в Москву будет наведываться лишь по острой необходимости.

Вернувшись в тот дом, где когда-то мечтала продать «Бьюик» и начать новую жизнь, она пересилила себя одним из вечеров и написала В. сообщение: «Давай увидимся. Я снова балашихинский житель. Правда, уже без необходимости продавать “Бьюик”».

«Хочешь, я приеду?» ― получила она встречное сообщение.

«Хочу».

В. приехал без цветов, вина и сопутствующих. Приехал без водителей и сопровождения ― просто сорвался и приехал.

Он появился у резной калитки без ручки и пульта управления, которая запиралась просто на крючок, а по ночам ― на навесной замок.

― Я постарел? ― спросил он, стоя у куста жасмина...

Кати кивнула головой.

― Но тебе идет.

Она действительно любила седину в волосах и зрелость во взгляде.

― Врешь ты все.

― Нет, мне нравится твоя седина ― тем более что, если не приглядываться, можно и не заметить. Ты вспоминал обо мне?

― Почти каждый день. Я даже звонил тебе часто.

― Почему ты тогда меня отпустил? ― Кати задала тот вопрос, который так боялась озвучить в предыдущую встречу.

― Я думал, что тебе так будет лучше. Что ты встретишь кого-то молодого, влюбишься и построишь свое счастье. И каждый раз, когда ты не брала трубку, я получал подтверждение тому, что ты счастлива. И мне этого было достаточно. Когда я потерял жену и сына, я зарекся жениться на какое-то время. Потому что не хотел снова брать за кого-то ответственность, чтобы не потерять и не винить себя. А потом все так закрутилось в моей жизни... Да я и не думал, что ты когда-то вернешься.

― И теперь ты не знаешь, что со мной делать. Потому что я приехала, как побитая собака. Не волнуйся, я залижу свои ранки... Как собака... ― Кати посмотрела на молочно-бледную луну и звезды, которые в Москве скрываются за дымкой[2]. ― Знаешь, я когда-то мечтала состариться рядом с тобой. Иногда самой казалось, что мне уже хорошо за сорок. А сейчас я стареть уже не готова... ― Кати рассмеялась.

― Ты сейчас так говоришь, что готова была со мной состариться... Прошло бы десять лет, я бы начал болеть, и большую часть своей жизни ты бы провела, ухаживая за больным человеком ― ну это я так, вношу нотку лирики в нашу беседу, сама знаешь, политиков ― их выносят... ― В. шутил, а это значило, что он снова переводит тему и не все так просто у него в голове и мыслях. ― Да я вообще тогда удивился, что ты рано замуж вышла, я же подглядывал за тобой на «Одноклассниках», меня там зовут Андрей Мерзоев, ― В. снова рассмеялся, ― ты же была настроена свернуть горы. А для этого тебе был нужен молодой... но не муж, не обязательства... Ты пока не добьешься самостоятельности, не получишь то, чего хотела ― тебе никакой мужчина не будет в радость, все время будут возвращаться мысли, что упустила что-то важное и настоящее.

― Последние годы мне казалось, что я упустила именно тебя. Почему ты все время отталкивал меня? Почему не мог пустить меня тогда в свою жизнь? Я же и так была в ней. Ты думал, что я еще молодая и ничего не понимаю. Сколько лет мне надо было тогда стоять под твоей дверью, чтобы ты поверил, что я никуда не уйду? Ты просто не любил меня ― так и скажи. Не надо говорить, что ты хотел, чтобы я была счастливой. Скажи мне сейчас честно. Что ты просто меня не любил.

― Если я кого и любил после того, как потерял семью ― то тебя, но какой-то странной на тот момент любовью ― наполовину как отец, наполовину как мужчина. Мне действительно хотелось о тебе заботиться и дать тебе лучшую жизнь, честно, и я понимал, что внеси я туда секс, ты бы чувствовала себя обыкновенной содержанкой. Не думай, что я его не хотел или ты меня в этом плане не привлекала... А потом все слишком сильно закрутилось. И в работе, и в личном ― везде... Да что теперь вспоминать... Ты была верной женой?

― Ты когда-то сомневался в моей верности и стойкости? Я не ушла от мужа, даже когда у нас на ужин была банка зеленого горошка. И так почти месяц. Если он работал до середины ночи ― не позволяла себе гулять в это время ― из солидарности. Я вообще никогда не уходила от него в беде. И не потому, что любила. А потому что знаю, что такое быть брошенным, когда тебе страшно. Я всю жизнь задавалась вопросом, почему у других есть отцы, а у меня нет. А сейчас, по прошествии лет, понимаю, что дело не в отце ― жизнь просто пыталась научить меня выживать самой. И когда ты учишься преодолевать свои трудности сам ― тут и приходят спасители. Но первый рывок ― твой. Это твой выбор.

В. крепко обнял ее.

― Банка горошка на ужин? Девочка, почему же ты не приехала ко мне, когда тебе было плохо? Почему ты так долго терпела? Я бы помог, я бы все для тебя сделал. Почему ты мне не позвонила?

― Потому что я думала, что ты счастлив. И потому что не комильфо просить помощи у мужчины при живом муже.

― Я мог бы его убить.

― Не сомневаюсь.

Им обоим иногда хотелось переиграть жизнь так, чтобы она оказалась его дочерью, а он ее отцом. Но у жизни нет сослагательного наклонения.

Они так и остались просто мужчиной и женщиной, которых тянуло друг к другу. Уже который год. Иногда просыпались чувства более глубокие, а с ними и нестерпимое желание каждого из них сделать другого счастливым, даже если для этого им предстояло навсегда оставить друг друга. А потом снова тяга... И они не могли этого сделать.

― У тебя есть сейчас женщина?

― Можно я оставлю ответ на этот вопрос за скобками? ― совсем запутался В., хочет ли он рассказать Кати правду. И главное, стоит ли.

― Ты любишь ее?

― Не знаю. Но я ее уважаю. И я за многое ей благодарен.

― Понятно, ― шмыгнула носом Кати.

― Ревнуешь?

― Нет, главное, чтобы тебе хорошо было, ― Кати действительно так думала, это не было отговоркой. И В. прекрасно это знал. ― Так глупо складывается жизнь. Я могла быть рядом с тобой эти три года. Родить тебе уже двух детей. А вместо этого мы проводим эту жизнь в странном одиночестве, может, у тебя и есть женщина, но я чувствую твое одиночество кожей ― все эти предвыборные гонки, не к месту взявшаяся политика ― это все не ты... Знаешь... Проживая один день за другим и даже уже не мечтая о счастье, я все время думала, как будет выглядеть наша с тобой встреча. Думала, она будет случайной. Я буду красивая, дорого одетая, с красивым мужем. Ты с молодой и статной женщиной. Мы улыбнемся друг другу и пройдем мимо. И вот тогда я позвонила тебе, как побитая собака. Которая, кроме жалости, в общем-то, вряд ли что вызывает. А сейчас я чувствую себя настолько сильной и готовой покорить мир! Не знаю, что это ― долгожданная свобода, ты или город детства... Я так хочу работать... Так что в следующий раз мы с тобой увидимся, только когда я добьюсь успеха, о котором захочу тебе рассказать. Или будет, что показать... ― Кати не рассказывала ему про то, что зарегистрировала ОАО и собирается вернуться в Балашиху владелицей небольших студий.

― Ты замечательная. Тебе просто достался не тот мужик. Который не смог этого оценить.

― Ты думаешь, я еще встречу свою любовь? ― Кати вынесла плед и, накрывшись им, прижалась к В.

― Конечно, встретишь. И не одну. В твоей жизни еще будет очень много любви.

Они оба знали, что это не так. Оба врали. С улыбкой и тягой друг к другу.

― Давай я куплю тебе квартиру. Рядом, чтобы ты всегда смогла приехать ко мне.

― Ты же знаешь, что я откажусь.

― А ты знаешь, что я ее куплю.

― Не надо. Если ты желаешь мне добра ― не мешай мне всего добиться самой.

Кати зашла в комнату и вспомнила, как засыпала в ней после того, как первый раз встретилась с В. После той их встречи в «Руси», как много тогда было иллюзий и мечтаний в ее голове, и как сильно они заставляли ее жить и верить.

― Разреши мне позаботиться о тебе, пока ты не встретишь того самого ― которому я смогу тебя доверить.

― А тебе на это требуется разрешение?

― Нет, не требуется.

― Вот и не спрашивай тогда.

В. улыбнулся, опустив взгляд на садовую дорожку с потрескавшимся асфальтом и, поцеловав Кати в уголок губ, уехал.

Метаморфозы нежных слов

Сначала В. думал пойти спать и не звонить Кати какое-то время ― жена и дочь В. несколько дней назад улетели в их дом в Португалии. Почему у него не повернулся язык рассказать Кати правду? Что в ту ночь, когда она решила прояснить с ним ситуацию, он уже знал, что женщина, которая с ним встречалась (к слову, едва старше Кати), беременна... Он не планировал жениться и заводить ребенка... Он вообще ничего не планировал... Просто так случилось... И та женщина его устраивала... Во многом... С ней было легко и просто... Она и сама была простой и понимающей... У нее не было собственных амбиций, так часто ставящих ценность семьи под угрозу. Да и друзья В. часто завидовали ему. Эх, нашел себе молодую жену со спокойным, абсолютно не ревнивым характером.

До звонка Кати В. был уверен, что все сделал правильно ― и он был счастлив, в конце концов, у него росла дочь ― Соня. Зачем Кати появилась именно сейчас? Что ему с ней делать? Но опустевший дом и отсутствие вопрошающих взглядов как будто вынудили его позвонить Кати:

― Поговори со мной, пока я не усну...

― О чем разговаривать будем? ― весело отозвалась Кати.

― Ты в чем спишь? Все так же в мужских рубашках?

― Только по особым случаям.

М6. Мгла

«В конце концов, все крутится вокруг любви. Даже деньги, к которым все так рвутся, являются средством достижения самого простого и обыденного ― человеческих чувств.

ДД

Мгла без просвета и надежды

На следующий день Николай позвонил Кати. Попросил о встрече... Кати долго не решалась, связанная договором с Ильдаром, но все же согласилась.

Они встретились в кафе прямо на М7, на пересечении с улицей Разина в торговом центре «Вертикаль». Сели за самым темным и далеким столиком.

― Неужели ты правда думала, что до той аварии у меня что-то было с Сабиной? Она для меня всегда была скорее другом, чем женщиной... Никак не выходил из головы ее образ из школьных времен, с татарскими усиками. А она меня, как оказалось, действительно любила...

― К чему сейчас этот разговор? Ты хочешь сказать, что меня никогда не обманывал? Знаешь, что самое страшное и чудовищное в этой истории, что границу между правдой и ложью не провести. Потому что ты много врал и не важно, спал ты с ней или нет ― дело не в этом. Ты сам-то помнишь, как спустя год после свадьбы я нашла у тебя в телефоне фотографии Сабины из Цюриха, а ты меня убеждал, что это паранойя, и твердил, что ездил в Швейцарию к Мартину и Густаву, телефонных номеров которых у тебя не было? А помнишь, как я жала на газ, превышая скорость? Сначала до 120... Потом до 140... Потом до 160... Ты только на 190 сознался, что ездил к ней... Когда испугался, что мы разобьемся... Ты рассказал, когда испугался, что подушка безопасности оставит на тебе синяки. А потом ты по чистой случайности проводишь с ней ночь и оказываешься с утра в больнице в соседней с ней палате... Конечно, ты у нас чистый...

― Ты всегда умела окрашивать ситуацию в нужные тебе тона.

― Тогда и ты окрась свою ложь в ярко-желтый радостный цвет и расскажи, как прекрасны твои действия. Если они в действительности не так разрушительны.

― Я же врал ради тебя. Я хотел защитить своей ложью нашу семью... Зачем мне было тебе об этом рассказывать, если у нас с Сабиной ничего не было?

― Это у тебя с ней, может, ничего и не было ― но у нее с тобой было... И она мучилась и страдала.

― Я же забыл, что ты общалась с ее отцом и теперь думаешь, что знаешь Сабину как свои пять пальцев... Думала, я об этом не узнаю?

― А знаешь, каково мне было сравнивать себя с ней? Она катается по жизни в кабриолетах, укутанная в кашемир с ног до головы, да еще и изо рта золотой половник торчит. А я, как бродячая псина из подворотни. И не было у меня ничего подобного никогда ― ни образования, ни социального статуса...

― Зато она в отличие от тебя не продала меня за тридцать сребреников... Скажи мне только одно, за сколько ты меня продала? Мне просто интересно, сколько я для тебя стоил...

― Я продала тебя за мечту. И возможность все начать с самого начала...

― Это только у трассы есть начало и конец ― и то смутные... А у человеческой жизни ― все одна сплошная история... И конец, и начало в жизни только одни...

― Тебе Сабина все рассказала? ― поинтересовалась Кати.

― Нет, ее отец... Сабина месяц назад умерла.

После ухода Кати Николай начал чаще видеться с Сабиной. Та стала для него нежной и родной. И так было проще было пережить развод: вечерами слушать чей-то голос и не оставаться одному в тишине дома... Николай подумывал о романе... Просто попробовать... Каково это ― быть любимым и принимать любовь, не отдавая все, что у тебя есть, не вырывая клочьями из сердца и не кладя к ногам любимой женщины, а просто позволяя заботиться о себе. Он был бы благодарным: цветы, подарки, жесты, он бы даже обнимал ее перед сном. И со временем влюбился бы... Но однажды вечером Николай попал в небольшое дорожно-транспортное происшествие... Ничего серьезного... Влетел в глубокую яму на скорости, пробил картер, потекло масло... Машину на эвакуаторе отвезли в сервис в конце Щелковского шоссе. И ничего не оставалось, как попросить Сабину забрать его из сервиса.

Она за несколько часов до звонка Николая купила ему травянисто-зеленый кашемировый свитер в центральном универсаме, и ей не терпелось вручить его. Так она намеревалась поздравить Николая с официальным разводом. Обычно Николай сам заезжал за Сабиной ― на все встречи она выходила на каблуках и с возможностью выпить бокал вина. Брелок с ключами от машины Ильдар после той аварии, когда она выкрутила руль, пытаясь произвести впечатление на Николая, запрятал в ящик, который запер на замок, а ключ носил в нагрудном кармане ― чтобы наверняка.

Однако стол, в котором скрывались ключи, был антикварный, и потому ящик можно было вскрыть кухонным ножом ― раньше, правда, никому в семье не нужен был доступ к нему в отсутствие Ильдара.

Сабина хотела забрать Николая за рулем ― без такси, она не хотела рассказывать про психологов, к которым ее водил отец, про то, что он отобрал машину и следит теперь за каждым ее шагом ― вроде взрослая уже, двадцать шесть лет...

Вместе с ключами Сабина нашла страшное ― стопку писем, которые писала когда-то Георгу... Все до единого хранились в ящике стола ее отца. Это он ― Георг. Сабина даже поняла, как к нему попало первое письмо. Она сразу догадалась, что соседка Алла ― любовница Ильдара, поэтому та часто опускала взгляд, встречаясь с ней на лестнице... Вспомнила об умении ее отца писать двумя руками и разным почерком... Что в Цюрихе, куда она отправляла письма на адрес компании, работал бывший партнер ее отца. Как она могла быть такой дурой? Как она могла не заметить стольких несостыковок с самого начала?

Сабина перечитывала письма одно за другим, как писала, что ненавидит Лету, как хотела, чтобы та умерла... Она начала рыться во всех документах подряд... Договорах аренды соседней квартиры... Выписках с банковского счета, где нашла перевод на имя Кати Григ. Сабина собрала дома все флаконы духов, которые нашла, в чулане выискала растворитель, в аптечке нашла медицинский спирт... Она бросала один за другим флаконы о стены, и те с грохотом и шумом разбивались на миллионы осколков, оставляя ароматные пятна на мебели и ковре, Сабина обрызгала растворителем стены, рамки для фото, а спирт вылила на гардины, зажгла каминную спичку и бросила ее в сторону окна, шторы вспыхнули, а пламя язычками облизывало стены, сжигая все мосты.

Повернув ключ зажигания, Сабина поняла, что уезжает отсюда в последний раз и больше она уже не вернется ― ни в отчий дом, ни к некогда родным людям... Лета как всегда отдыхала в Мадриде, а Ильдар ужинал с Аллой...

― Сколько заплатил тебе мой отец, чтобы ты проводил со мной время? ― спросила она холодным голосом Николая, совершив вызов уже доступного для нее и свободного абонента.

― В плане?

― Да ладно, что, еще не заплатил? Сказал, что заплатит, если женишься?

― Что за бред?

― Теперь это бред? Знаешь, я никогда не ругалась матом. Никогда не позволяла себе ни единого бранного слова, а теперь так хочется. ― И она набрала воздуха в грудь и начала истошно орать: ― Ненавижу! Как же вы меня, суки, заебали! ― чтобы выговорить последнее слово, ей понадобилась недюжинная смелость, но, выпустив его из себя, Сабина испытала безумное облегчение. Она вдруг поняла, зачем, а главное, почему люди ругаются матом.

― Ты ненормальная! ― повесил трубку Николай.

Сабина меж тем выехала на привычную и знакомую ей М7. Она не хотела выкручивать руль, ей казалось, что она столько еще всего не успела сделать... Рожать детей она никогда не хотела ― и сейчас не думала ни о том, что могла бы в перспективе выйти замуж, ни о том, что могла бы вырастить пару избалованных дочерей... Она вдруг подумала, что никогда не ела рыбы, не пробовала суши, не намазывала ореховую пасту на хлеб ― и всю жизнь облизывалась, видя, как одноклассники едят все, что попадается им на глаза. Да, аллергия! Да, она астматик! Да, бывал даже отек Квинки. Но плевать! Ей безумно хотелось есть.

В Балашихе Сабина забежала в японский ресторан, где заказала с собой набор роллов ассорти, в магазине кинула в корзинку банку ореховой пасты и баклажаны с орехами и брынзой.

Сабинино бегство на восток заняло всего несколько часов. Она вспоминала каждый прожитый год и поступательными движениями от рождения к настоящему вычеркивала Ильдара из своей жизни, а кроме него в ее жизни по сути никого любящего и не было... В Гороховецком районе недалеко от Владимира она увидела одноименный мотель «М7»... И решила, что именно здесь устроит свой пир на весь мир. В детстве она мечтала найти Китеж-град, ту самую русскую шамбалу, землю обетованную, населенную полубогами. Но согласно легенде, туманный остров открывается лишь чистым душой и сердцем... А в ее холодном сердце ― авгиевы конюшни от боли и сожалений.

Сабина на несколько часов заперлась в номере, а потом спустилась на ресепшн.

― Я хотела бы попросить вас об одном одолжении. Конечно, не бесплатно. Когда вы соберетесь уходить с работы, пройдите мимо почты и купите марку. Мне нужно отправить письмо. У меня есть конверт ― но нет марки, ― обратилась она к девушке за стойкой.

― Хорошо. Только напишите адрес разборчиво на конверте, ― послышалось из-за стойки.

― Давайте, я лучше на бумаге напишу, а то вдруг этот конверт не подойдет.

― Подойдет. Сейчас любые отправляют ― главное, чтобы марки были и адрес. Так что пишите смело, ― девушка, не отрываясь, смотрела какой-то очередной юмористический балаган на развлекательном телеканале.

Сабина имела отвратительную память на числа, она не могла запомнить даже собственного номера телефона, не говоря уже про индекс, который был так необходим для писем ― зато как точно она подмечала детали и записывала их кровью у себя на сердце. Сколько таких деталей она записала в папку «Георгий», а теперь эта папка не давала ей дышать. Георгия никогда, как оказалось, и не было, а папка меж тем осталась.

― Как вы думаете, в паспорте, где сведения о прописке, индекс написан?

― Понятия не имею, у меня ж только регистрация, ― выплюнула вместе с шелухой от семечек фразу администратор. Она бы душу дьяволу продала за московскую прописку.

Сабина открыла паспорт и начала листать страницу за страницей.

― Нет... Индекс не написан, ― удрученно поделилась она своей проблемой.

― Вы что? Собираетесь отправлять письмо себе домой? ― девушка оторвалась от экрана.

― Да, но я не собираюсь туда больше возвращаться.

― Письмо важное небось? Мужику? ― Девушка расплылась в улыбке, потому что любила наблюдать мелодрамы, а не привычный эротический сюжет «дальнобойщики и шлюхи».

― Да, мужчине, ― Сабина не стала говорить, что отцу, хотя и хотела с кем-то поделиться своими невзгодами, но не могла, не умела она открывать ставни души незнакомцам, ее воспитали иначе. Иначе. Или все время боялась, что проходимцы украдут ее чувства. Но боль не крадут ― боль никому не нужна. Ее и так в избытке.

― Смари тада, ― перешла на тыкание и гакание девушка за пурпурной стойкой, ― у меня братуха мой едет седня вечером на Курский вокзал корягу свою встречать ― если у тебя недалеко от Курка, может закинуть.

― Близко очень ― в трех минутах езды ― на Николоямскую. Считайте, почти на Садовом.

― Соточку добросишь на горючку?

Сабина улыбнулась.

― Давайте я дам пятьсот. Пусть куда-нибудь заедет поест по пути.

― Хватит с него трех сотен и Макдака, ― девушка вернула ей двести рублей, и добавила: ― Хорошая ты телка, какими судьбами тут?

― Захотелось спрятаться.

― Ищет тебя мужик твой, что ли?

― Нет, не ищет, затем и прячусь. Слушайте, а что у вас есть с орехами? «Пикник» давайте, фисташки ― торт или пирожное.

― Может, тебе лучше дисков смешных? Есть «Камеди Клаб», «Одна за всех», «Моя прекрасная няня»? Чего тебе принести?

― Давайте «Мою прекрасную няню».

Сабина сразу вспомнила физрука Аристарха Апполинариевича, как он едко и колко обзывал ее медлительной копушей, а про себя и вовсе «разожравшейся клячей». А тут она первая среди своих одноклассников пришла к финишу. В гонке под названием «Жизнь».

Рыба показалась ей вкусной, мягкой, не такой волокнистой, как мясо, и чуть солоноватой на вкус, правда сразу захотелось пить, и перед глазами показались кисельные реки с молочными берегами, туманные острова. «Беловодье» ― промелькнуло у нее в мыслях, и Сабина перестала дышать.

Как вы догадались, в том конверте в Москву отправилось ее прощальное письмо Георгию.

«Мой Сказочный и Осторожный!

Это будет последнее письмо. Спросишь, прощу ли я тебя? Тебя, Сказочный Георгий, я прощу! Тебя я любила всем сердцем пять лет и каждый день надеялась увидеть! А вот человека, так жестоко меня обманувшего, придумавшего тебя для моих развлечений (что завело меня так далеко и так глубоко задело), я вряд ли смогу простить. Ты только сам подумай, Георгий, как долго я могла быть в заблуждении? А Лета! Лета оказалась не такой плохой, но уже слишком поздно переставать ее ненавидеть. Теперь я знаю, что та И. в письмах ― это Лета. Та И., которую я жалела и которой так симпатизировала. Муха не виновата, что родилась мухой. Я помню это странное ощущение из детства.

Духота, июль, прелый воздух, всюду пахнет нагретой солнцем землей и скошенной травой, мы с бабушкой сидим на веранде, пережидая полуденный зной. И рядом, стучась в стекло, не замечая форточки, бьется муха. Такая обычная муха. Она видела сквозь это стекло свой мир ― мир подорожников, осоки, дубов, рябин, огуречных грядок ― и не могла туда выбраться. Сказать, что она желала нам зла? Нет, отнюдь. Просто оказалась не в том месте не в то время ― бабушка убила ее грязной тряпкой, той, которой протирала стол после обеда, муха размазалась по стеклу. И исчезла. И мне стало так больно. Почему надо убивать муху? Муха же не виновата, что родилась мухой?

А я виновата? Виновата ли я, что родилась твоей дочерью? Была ли я с тобой настоящей в письмах? Нет, не была ― хотела казаться. Да, сейчас ты будешь смеяться ― как часто ты слышал от меня слова, что надо быть, а не казаться. И я, и ты ― видимость.

Перечитать бы нашу переписку, можно кино снять или книжку написать. Грустную и жестокую ― а зрителю будет смешно. И я бы смеялась, не окажись я заложником твоей игры. Ты пытался помочь, дать уверенности или просто пытался узнать, как я на самом деле отношусь к вам с Летой? Теперь мне становится ясен твой интерес к моей семье. Ты мне ответь только на один вопрос: тебе не страшно стало, когда я в тебя влюбилась? Нет, я могу и сама ответить ― тебе стало страшно, и ты решил, что сможешь все исправить ― просчитаешь все мои ходы, найдешь мне юношу, расскажешь, как и на что ловить добычу ― я выйду замуж, и ты с чистой совестью сожжешь мои письма. Улыбнешься моим словам.

Ты знаешь, я даже могу представить себе текст письма, о котором ты так мечтал. Оно начиналось бы с обращения «Уже не мой, но все такой же Сказочный», ты, со свойственной добродушной улыбкой, с поднятым правым уголком губ, налил бы себе чая с коньяком и апельсином, сел бы в кресло и начал бы слушать мои извинения про скоропостижный брак, про то, что не осмелилась рассказать тебе раньше. Дальше ты бы ждал благодарностей, я бы долго расписывала, что если б не ты со своими советами, как наладить мои взаимоотношения с Николаем, ничего не получилось бы. И ты с чувством выполненного отцовского долга лег бы спать, застрахованный от ночных кошмаров.

Хороший был план. Я бы сейчас все отдала, чтобы он сработал, и я не писала бы тебе это письмо, а занималась предсвадебной чехардой или чем там занимаются невесты. Я же не знаю. Я даже не знаю толком, чем девушки занимаются. Покупают свитера, книги, чашки-ложки и дарят их по всевозможным поводам, вроде Дня Парижской Коммуны? Я это делала.

Я так хотела быть для всех хорошей ― для тебя быть кроткой, уважительной и нежной, для Николая пыталась быть спокойной, уравновешенной, доброй, благородной, интеллигентной, изысканной. И вот сейчас, за этим письмом, я поняла, какая я. Я обманутая. Я обманута собой, тобой, Николаем, я обманута целым миром, обманута собственными ожиданиями. Я наивна. Я мечтательна. Я не такая злая, какой хотела казаться. Я не такая сильная, как мечтала стать. Я просто надеялась встретить кого-то, кто будет заботиться обо мне ― как ты вторую половину моей жизни, как ты заботился о Лете, несмотря на измены, несмотря на дистанцию ― я просто хотела быть для кого-то слабой и нежной. Сколько раз ты мне говорил, что надо быть самой собой и рано или поздно появится человек, способный все это оценить, ― очередной обман. Знаешь, когда я начинала нравиться? Когда искусственно вносила себе в характер чертовщинку, когда строила коварные планы, когда играла, когда просчитывала каждый шаг, когда придумывала образы и тщательно следовала им, а вовсе не тогда, когда надевала старую, но любимую майку, джинсы и шла гулять по переулкам. Но ты, как отец, еженедельно утешал, что все наладится и главное не изменять себе, но, как Георгий, ты столь же часто рассказывал мне, какие женщины сражают ― а какие наивно и кротко семенят по обочине жизни... И я съехала сейчас на обочину... Возле какого-то мотеля... Потому что я поняла, что я не смогу убежать от тебя, от себя, от обмана... Я просто устала бежать...

Ты найдешь меня на М7 в одноименном мотеле. Думаю, ты найдешь меня даже до того, как получишь это письмо. Ты не смотри на меня... Запомни меня другой... Той далекой... Когда-то родной.

Папа, я тебя прощаю, твоя С.»

Мгла посреди дождливого марта

Когда Сабины не стало, где-то в середине третьей серии «Моей прекрасной няни», с трассы повеяло тихим холодом, он пронзал обочины, дома и людей ― он не просто раздирал на куски все, что мелькало мимо, он хладнокровно разделывал людей на мысли и отчаяние. Но с утра холодный ветер с кровью скрылся за горизонтом, и солнце выбралось из закромов. Такое же холодное и немощное. Не способное согреть и не сумевшее помочь Сабине оттаять днем раньше. Оно просто восходило, потому что было надо. И заходило к вечеру, условно выполнив свое не менее условное предназначение. А люди, все такие же замерзшие и отчаявшиеся, продолжали разгадывать кроссворды в душных электричках, спускались с перрона по скользким ступенькам, забирались в старые маршрутки и разъезжались по своим холодным и бедным домам. Они, в отличие от Сабины, еще не потеряли надежды... Или никогда ее и не имели...

Около «Макдоналдса» на перекрестке с Советской улицей снесли будку ГАИ ― и построили «Перекресток», большую парковку, открыли пару ресторанов сети «Росинтер». Вроде как пришел новый век, за ним новое десятилетие и новая жизнь ― следы грязной перестройки отмывали промышленные альпинисты и граждане соседних воинственных и бедных стран.

Люди часто возвращаются к своему прошлому ― брусчатый сарай, мамалыга или дискотека в Доме культуры у военной части. Ты все так же хочешь зайти в магазин, совковый, со стеклянными дверьми и плоскими алюминиевыми ручками, купить вафельный рожок за серебряные копейки и съесть его, сидя на ступеньках того же магазина. Но того мороженого уже нет, на месте магазина ― «Евросеть». И все вокруг ― пресловутая маргинальная «Евросеть» ― только курсы евро, импорт, экспорт, содружества объединенных, разрозненных и воинствующих наций. И никакой надежды на независимость. И ты не веришь. Уже не веришь... Ни в сказку, ни в Россию, ни в любовь.

В начале девяностых на рынке около дачи продавали жатые юбки грязных цветов на резинке, в них было не жарко. И стоили они, как сейчас помнила Кати, десять рублей. Копейки. Три пакета молока и фруктовый «Орбит». И все вокруг ходили в жатых десятирублевых юбках, которые какой-то ушлый челнок за еще меньшие гроши ухватил в Индии. Мать Кати в такой юбке сажала цветы на участке и вечерами ходила в магазин. Однажды летом собиралась дикая гроза, которая обернулась нещадным ураганом. Сначала во всем поселке погас свет. Это часто становилось предвестником грозы. Стихия валила сосны и липы, срывала крыши, обрывала провода, лишала возможности включить телевизор и подзарядить аккумулятор для старых «Жигулей»... Оставалась просто жизнь, без электричества и технологий ― та самая первозданная жизнь.

Вся семья смотрела «X-files», и когда закончились титры, мотив которых до сих пор остается у всех в памяти, наступила тишина. Ветер огрызками веток колотил окна. Мать, Кати и два двоюродных брата вышли на линию (так называются улицы в поселке Никольское) посмотреть, что происходит ― и там, где линия пересекалась с шоссе, небо стреляло в землю ярко желтыми стрелами, что еще десять минут назад плавно и вяло текли по проводам, наполняя жизнь привычным урчанием холодильника, голосами из телевизора и радио, освещая искусственным солнцем унылый быт Подмосковья. И это приближение апокалипсиса не казалось Кати страшным. Ее завораживали стихии, их буйство ― переворот в природе и государстве ей казался чем-то обыденным и смешным. Она догадывалась, что от подобных событий десятками гибнут люди ― ей просто еще было невдомек, что это может коснуться ее. Кати внутренне знала, что это не последний день, у нее же еще столько ошибок впереди. Она была готова возложить на себя великую миссию и привязать самый тяжелый камень к груди ― только придется обходить реки и болота. Дождь из накрапывающего мягко перешел в буйный фокстрот и едкими каплями колотил по лицу, так что на коже оставались маленькие кровяные звездочки, потом град и кровоподтеки, а она стояла и смотрела, как бунтует природа, и пыталась понять, что та ей нашептывает. «Беги», ― слышала она в постукивании дождя, но оставалась стоять в изумленном оцепенении, вдохновленная происходящим и испуганная лишь долгой благодатью, в которой с детства искала подвох. Именно потому, когда все уже убежали в спешке закрывать распахнутые окна, Кати продолжала стоять на крыльце и разглядывать нестерпимые провокации неба, а потом так сладко уснула под шум дождя. Гроза унесла ту самую жатую юбку мамы. И подарила спокойствие, с которым уснула Кати.

Кати и Сабина были двумя сторонами одной медали ― обе рожденные в восьмидесятых, выросшие в девяностых, разочарованные в двухтысячных... Они всю жизнь мечтали поменяться местами, думая, что там, на другой стороне монеты и Луны, есть счастье... Еще вчера Кати думала, что своей сделкой с Ильдаром она сможет помочь Сабине... Вряд ли... Но хотя бы даст ей шанс обрести иллюзию счастья с Николаем... Потом расправить плечи и встать на ноги... Нет, своей сделкой с Ильдаром Кати ничего не сделала... хотя еще в детстве была таким борцом за права обделенных и защитницей плюшевых игрушек. Если бы кто-то мудрый, встреченный в метро или магазине когда-то только открыл им самое важное знание, что нет счастья по ту сторону Луны, они бы спаслись... Ничто так не губит людей, как поиск идеального мира.

Желтый слоник

Игры: погремушки, кубики Рубика, очеловеченные и тем часто несуразные фарфоровые куклы с отражающими ночные отблески стеклянными глазами, солдатики, не умеющие держать равновесие и ни разу за свою безропотную жизнь не спустившие курка, железная дорога с пластмассовыми домиками и пыльными елками из ершика для мытья посуды. Как просто в детстве спустить поезд с рельс, оторвать из любопытства голову кукле, чтобы посмотреть, что именно в ее резиновой голове заставляет при наклоне хлопать длинными пластмассовыми ресницами. И смотреть бессмысленным взглядом. Еще проще потом, спустя пять минут раскаяния, выбросить эту игрушку подальше с глаз. И забыть.

Кати никогда не ломала игрушек, она верила, что в каждой из них есть душа, что-то живое, просто прикидывающееся поролоновым и мертвым. Кати с самого рождения спала с бело-синим плюшевым слоном, доставшимся ей по наследству от двоюродного брата, и верила, что в самых страшных ее кошмарах он отгоняет злых псов, которых невидимые стражники спускают с цепей ― и те населяют ее сны лаем, смрадом, злобной стаей противоречий и ужасами безысходности. Слоны вообще приводили ее в состояние экстаза. Когда ей было чуть больше трех, бабушка отвела ее в зоопарк на площади Восстания. И там были слоны, морщинистые и серые, не такие, как ее игрушки, но их глубокие глаза она никогда не могла забыть. Прошло несколько лет. Было начало сентября, но с дачи Кати не забрали ― в школу ей не идти, а там воздух и тишина. Они шли с мамой по небольшому военному городку рядом с дивизией Дзержинского. Было пусто ― дачники, ежедневно посещавшие детскую площадку возле местного образовательного учреждения, отправились в Москву, а все остальные, местные, разбрелись по детским садам и школам. Сентябрь открыл свои створки, облачил школьников в темно-синюю форму, а школьниц окрасил под цвет дубового ствола, окаймив их белыми фартуками, так быстро покрывающимися синими следами от шариковых ручек, похожими на стрелы. Дети ходили с перемазанными ладонями и иногда кололись родительскими перьевыми ручками ― подбирая шрифт и цвет своим ошибкам.

В пустоте и глухоте осени они забрели в магазин, именуемый в народе «Кишкой» (магазин находился на первом этаже жилого дома и представлял собой длинный коридор с прилавками, где продавалось все, начиная от самопальных аудиокассет и заканчивая заморскими ершиками для мытья посуды). В «Кишке» пахло стиральным порошком, и Кати несколько раз чихнула, виновато зажмурившись, и мама вывела ее на улицу, где девочка и увидела брошенного игрушечного слона. Желтого, грязного и одинокого.

Слезы проступали на глазах Кати, подобно изображению на влажной фотобумаге, в ту секунду она испытала всю боль, которую испытал бы слон, будь он живым. Будь он живым для того, кто его оставил. Внутри Кати боролись та самая врожденная добродетель и сострадание, которое с самого раннего, еще не сознательного детства, доставляло ей столько мучений. Как тяжело ей было видеть брошенных собак, кошек, детей из неблагополучных семей. Кажется, как может ребенок в три или четыре года осознавать жестокое неравноправие и несправедливость этого мира? Ее удивляли слова родственников и знакомых родителей о том, как блаженно детство. Кати не знала точного значения слова «блаженство» ― но знала, что в ее детстве пока нет блаженства. Это не значит, что она не испытывала радости, когда выпускала мух из банок своего двоюродного брата ― но столько же было и боли, когда какая-то из мух не взлетала. Радость бывала и от редких приездов отца из командировок. Если ему доводилось путешествовать в заморскую страну советских грез и мечтаний, Америку ― он привозил карандаши, маркеры, раскраски, яркую одежду, первые жвачки, если же работа требовала присутствия в СССР ― то, открыв чемодан, Кати обнаруживала огромные пакеты конфет «Мишка на Севере». Но и эта радость обернулась болью, когда в одну из командировок он улетел «навсегда». Да, Кати радовалась средам, когда мама возвращалась с работы после обеда, воскресеньям, когда в пять вечера по первому каналу показывали диснеевские мультфильмы. Но ровно так же она и страдала, когда мультики заканчивались и наступал понедельник. А сейчас ― боль из-за слона, который еще не вызвал в ней радости, но уже раздул иногда тлеющий, но не горевший костерок боли.

― Мама! Посмотри на этого слона! Мы должны его забрать! Ему же плохо и холодно!

― А может, его кто-то просто забыл, оставил? И сейчас ищет, переживает. А мы его сейчас возьмем и отберем у того, кому он по-настоящему нужен. Пойдем! Его обязательно подберут.

Кати знала, что тут есть подвох. Это так же, как и с той собакой, которую вчера сбил желтый автобус ЛиАЗ под номером 22. А дедушка взял ее за руку и сказал, что приехала собачья скорая и что все будет хорошо. Кати поверила и ушла, нутром чуя, как предает саму себя, веря этому обману. Говорят, это благородный обман. Он способен уберечь ребенка от страданий и продлить его безмолвную веру в чудеса. Но комок боли и недоверия где-то между ребер не давал Кати верить в эти чудеса. И тогда в ее маленькую белокурую голову закралась парадоксальная для ребенка мысль: «А что, если, играя по правилам жизни, самой начинать творить чудеса?»

― Мама! Давай сделаем так! Давай постоим тут какое-то время, и если никто за слоном не вернется ― я заберу его себе. Да, я знаю, что нельзя подбирать вещи с улицы, что они грязные. Но ты что, зря купила целую коробку порошка для мытья вещей? Его не хватит, чтобы искупать слона?

― Нет, Кати! Мы должны идти домой! За слоном скоро придут!

― Ты меня обманываешь! Я знаю, что ты меня обманываешь! И ты это знаешь! И я! ― Кати уже готова была начать бить себя кулаками в грудь, ломая ребра, лишь бы только достучаться до какого-то взрослого сердца. ― ...Я никуда не уйду!

― Хорошо! Только недолго! Нам нужно обедать! ― откуда в ее матери было столько равнодушия, как же можно было так, идти на этот компромисс и ничего не чувствовать.

Конечно, пройдут годы, и Кати поймет, что это была игра в равнодушие, и мать, как бы сложно ей это ни давалось, пыталась научить ее быть более черствой, жесткой, терпимой, смиренной. Но что-то все время не получалось, из рук выскальзывала та самая дерзкая жажда справедливости Кати, которая откуда-то с неба приземлилась к ней в сердце. Иногда это казалось стержнем, а иногда Божьим проклятием, ведь в четыре года Кати уже страдала и понимала несправедливость жизни. И ничего... Почти ничего не могли с этим сделать. Ни Кати, ни ее мама, ни неистовая жажда справедливости на самом деле их обеих.

Кати с мамой присели на лавочку, слон грустно лежал на асфальте. И тут произошло то событие, которое перевернуло весь характер Кати. Этот случай показал, что, стоя там и проявляя жуткую черту ― бездействие, жизнь закручивала гайки, формируя в ней мужество и терпимость к происходящему. Она стояла и наблюдала за чьей-то болью, испытывая помимо своего сострадания боль этого маленького желтого слоника от ее бездействия. Узнай тогда мать, что именно испытывала Кати и как тяжело ей давалась каждая минута этого ожидания, она бы бросилась, взяла этого желтого слона и, обняв его и собственного ребенка, понеслась бы наутек от этого места. Но родители редко придают значение минутным мыслям и расстройствам детей. Хоть и чувствуют все даже на расстоянии самых далеких из погасших светил.

Несколько мальчишек, проходя мимо желтого слоника, о чем-то нагло и голосисто смеялись. Один из них шел в рваных шлепках, показывая всему миру грязные пятки, уже пару недель как нестриженые ногти с черной каемкой. Это были младшие дети одной неблагополучной семьи, коих много располагалось в старой деревне. С глистами, вшами и в то время даже чахоткой. Они с завистью и негодованием (в чем ни один из нас не решится их по праву обвинить) смотрели на городских, приезжавших летом и выходивших на дачные линии с бадминтоном и красочными пинг-понговыми ракетками, как на дефиле. В школу эти дети не ходили. Наверное, уже сейчас, после девяти, они и не стремились туда ― познавая свободу, леса, пиво и соседские огороды с лихвой. В какой-то момент, осознав, что им не постигнуть счастья первого букваря, они, не читая Маугли, пошли навстречу животному и нечеловеческому, обыденному, что так часто встречалось в этих неблагополучных краях. Родители уже давно спились и не пытались выбраться. К чему? Зачем? Да гори оно все синим пламенем. Тем самым пламенем, которое Кати с мамой разжигали в старом дырявом ведре, уничтожая бумажный мусор на участке. Кати давали в руки спички, и она поджигала пустые пакеты молока, от них оставалась краснеющая фольга и воспоминания. Как слова Марка Аврелия «Что есть жизнь? Пепел, зола и еще рассказ». И этот рассказ уже писался на израненном чужой болью сердце Кати, бьющемся так сильно и так честно. И так против правил о блаженстве детства.

Сердце Кати колотилось и сейчас, она боялась, что кто-то из них заберет слона в этот ужасный грязный мир дурных анекдотов, один из тех, что она подслушала у шпаны на детской площадке, пошлый, гадкий, сказанный на непереводимом пока для нее языке. Она смотрела на них и не чувствовала их страданий. Наверное, возможность увидеть и услышать этих детей перекрывала та самая злоба, злоба уязвленных, обиженных, непонимающих. Они шли в нескольких метрах от нее. И вместо того самого сострадания она ощущала опасность. Дети останавливались, плевали на асфальт, и тут один из них пнул своей грязной ногой в заляпанной чешке слона. И Кати не выдержала, она поняла, что еще одна минута промедления ― и она уже не выдержит, не переживет, неистовое желание справедливости заставило ее подбежать к слону, схватить его в руки и с такой злобой и отвращением посмотреть вслед этим оборванцам. Это был не просто взгляд осуждения, это был взгляд самой страшной ненависти и самой страшной любви к беспомощному и, может, бездушному существу, которое не могло за себя постоять.

Кати плакала, обнимала грязную игрушку и плакала. Она исходила истошными воплями на плече матери, держа этого слоника как венец мироздания. Мать Кати сама пустила немало скупых слез, потом более щедрых, тех, что невозможно сдержать, давая понять, что Кати не одна в этом мире и всегда будет человек, готовый пойти ей навстречу подобно тому, как Кати сейчас пришла на помощь маленькому желтому существу, наделенному для них каким-то потаенным смыслом, открывающим ворота в познание самих себя. И они, смахнув всю шелуху, заботу о мнениях и пересудах, обе сидели на грязном холодном асфальте, обнимая незнакомую игрушку, и понимали, как важна, как ценна и болезненна на свете добродетель. Как много приходится переживать, совершая маленькие и незаметные дела на пути к чему-то высокому и первозданному, что может никогда не наступить. Но добродетель ― всегда риск быть непонятым в своих порывах. Но это риск сознательный ― и этот риск и есть добро. Один шаг в сторону действия, один вызов тем, чье молчаливое согласие ежечасно подписывает миру смертный приговор. И лишь истинная добродетель оспаривает его. Мать Кати видела, что есть какой-то светлый след божественной печати в этих действиях, что есть что-то отрицающее общечеловеческие нормы ― и это что-то честное, разрывающее руками асфальт жило в ее дочери, пусть делая так больно, пусть убивая веру в чудеса, сметающее на своем пути все иллюзии. Оно жило вопреки всему в ее Кати. А значит, теперь оно жило и в ней.

Поднялся ветер. Он зарождался где-то под ногами, кружил листву, разносил пыль по закоулкам. Кати с матерью шли, держа каждая за свою из лап желтого слоника, обсуждая, как они возьмут голубой тазик и будут его стирать, потом прикрепят за уши к веревке для сушки белья на крытом балконе на втором этаже, а с утра возьмут у соседки фен и будут его сушить, чтобы слон ни в коем случае не протух. А с утра они уже вместе ели творог со сгущенкой на маленькой пятиметровой кухне. Обеденный стол образовывала разделочная доска, которая с усилием выдвигалась из кухонного гарнитура. Кати назвала желтого слоника Ромкой, постирала и сохранила на всю жизнь. И каждый раз, когда человечность в ней ломалась подобно прутику или стакану, брошенному оземь, Кати вспоминала Ромку. Но он и не давал ей о себе забывать.

Светлое мерцание посреди мглы

Кати с В. переписывались почти каждый день. Но не виделись до июля. Сначала В. на месяц уехал в Италию, потом Кати отправилась в Америку закупать оборудование для своих студий. Их сообщения носили романтический характер. В. часто говорил, что ему не хватает Кати, как сильно он хотел бы, чтобы она сейчас лежала рядом с ним. Они обменивались эмэсками сексуального содержания, она отправляла ему свои фотографии в нижнем белье перед сном, а он, выпив пару стаканов виски, писал, что если бы мог сейчас к ней приехать, как развернулись бы события...

Танцевальную школу Кати назвала «Сабина».

К июлю она уже полностью определилась с местом ― выбрала большой торговый центр и подписала договор аренды. Дело оставалось за малым ― согласовать установку душевых и небольшое изменение планировки.

Кати приехала к управляющему ровно в десять. В небольшом подсобном помещении сидел пожилой мужчина лет шестидесяти ― он отвечал за пожарную и санитарную нормы, весь обслуживающий персонал и договоры аренды ― торговый центр предпочитал работать напрямую ― без посредников.

― Меня только смущает, что танцевальная студия будет находиться рядом с детским магазином, ― не мог он никак успокоиться со своей природной дотошностью.

― Что именно вас смущает? Громкая музыка? ― уточнила Кати.

― Ну, естественно.

― Все решается звукоизоляцией... Конечно, гробовой тишины не будет ― но все в рамках нормы. Поймите, я могла бы перенести студию йоги с третьего этажа на второй ― но тогда детские крики и музыка из магазина будут мешать уже мне... Так что, поскольку я снимаю два помещения сразу ― давайте сойдемся на звукоизоляции и на том, что особо громкие занятия я буду ставить на 7–8–9 вечера, когда все дети уже разбредаются по люлькам. А с перепланировкой что?

― Вообще мы не предусматриваем перенос стен ― мы разрешаем устанавливать дополнительные перегородки, но демонтировать то, что было установлено нами, мы позволяем лишь в особых случаях.

В этот момент в кабинет зашел мужчина чуть за тридцать.

― Сань! ― обратился он к управляющему, который был в два раза старше его, ― тут мой приятель вечером приедет, я тебе говорил про помещение под супермаркет... Ты ему все покажи... Он, правда, после закрытия уже будет. Задержишься, ничего?

― Хорошо! А ты какими судьбами тут? ― поинтересовался управляющий у мужчины.

― Да так на массаж заехал. Я после той игры в хоккей вообще разогнуться не могу.

― А в Балашихе все играют в хоккей, тем более летом? ― улыбнулась Кати.

― Нет, только избранные. Я ― Олег! ― представился мужчина и протянул ей руку в целях рукопожатия, но потом лишь мягко провел большим пальцем по ее ладони ― прямо по линии судьбы.

― Олег Викторович, ― поправил управляющий, ― один из учредителей этого торгового центра!

― Ах, учредителей! Тогда дайте отмашку, чтобы мне разрешили капельку передвинуть одну стену ― она не несущая. Глобальных разрушений мои действия не повлекут!

― Стеночку точно маленькую?

― Пойдемте, я сама все покажу! ― подмигнула Кати.

― Ох, лиса! ― шутливо шепнул управляющий.

― Пойдем! Ладно, Сань, я сам, ― улыбнулся Олег.

Кати с Олегом поднялись в стеклянном лифте этажом выше и прошли практически до упора, Кати открыла дверь своим ключом и пригласила его внутрь. Большая часть помещения была уставлена коробками ― все необходимо было собирать: шкафчики, стойку ресепшн, балетный станок. Но все эти действия были возможны только после переноса стенки, отгораживающей душевую от раздевалки.

― А что здесь будет?

― Танцевальная школа! А этажом выше ― студия йоги.

― Прикольно. Позовешь на открытие? ― Олег протянул ей визитку. ― Тогда разрешу хоть лестницу в студию йоги отсюда прорубить!

― Ловлю тебя на слове, ― Кати достала из сумки ручку, написала на обратной стороне его визитки свой номер телефона и протянула обратно.

― А мой номер тебе не нужен?

― Я его уже выучила. У меня идеальная память на номера. Мне не нужно записывать телефоны.

― Ты же не из Балашихи. Я тебя здесь никогда не видел.

― Но это не значит, что я не отсюда... Я выросла в поселке Никольское. Который сейчас все почему-то обзывают Никольско-Архангельским.

― А я на Леоновском шоссе. Правда, ездил к вам купаться в Вишняковском пруду, когда малой был.

― А в родной Пехорке не судьба была купаться? У вас же даже в гимне поется что-то про воды Пехорки.

― Все-то ты знаешь ― даже гимн слышала. Но мне всегда был симпатичнее Вишняковский пруд ― да и тусовка там была.

― Значит, мы точно когда-то виделись! Рада знакомству!

― А тебе партнер в своих студиях не нужен? Вдруг все пойдет в гору ― замутим целую сеть?

― С меня хватило партнерства и сетей. Лучше просто приходи на открытие. Так уж и быть, за разрешение на перепланировку подарю тебе абонемент на йогу.

― Ты можешь представить себе меня на йоге? ― рассмеялся Олег.

Кати к нему присмотрелась. Олег был невысокого роста ― такой как Кати на невысоких каблуках, крепкого телосложения, с крупными мускулистыми руками и добрыми серыми глазами. Абсолютная противоположность пристрастиям Кати. Она уже думала уйти, как вдруг заметила крест на его шее.

― А где здесь ближайшая церковь? ― вдруг поинтересовалась Кати, запирая студию.

― На Леоновском шоссе, ― улыбнулся Олег, который был глубоко верующим человеком. ― Тебе нарисовать, как проехать?

― Да нет, я понимаю, что за храм ты имеешь в виду. Я просто много лет в нем не была.

Кати легко поддавалась панике из-за пустяковых неприятностей, в дни тяжелые и сложные она доставала силы из резерва и тратила их, не задумываясь. Но после смерти Сабины Кати безумно хотела исповедаться или просто поговорить с батюшкой. Она чувствовала вину даже физически. Она вообще многие вещи ощущала своим телом: предательство ― теплом в солнечном сплетении, любовь и желание ― образующимся вакуумом внизу живота, боль и обиду ― подрагиванием скул, горечь утраты ― набухающими изнутри комками напряжения по обе стороны левой ключицы, а чувство вины ― напряжением грудной клетки.

В храме уже завершилась заутреня. Как бы ни мечтала сейчас Кати услышать басистый и медный перезвон колоколов.

Она подошла к входу. Трижды перекрестилась, накинула на голову шелковый шарф, который всегда возила в багажнике, и зашла внутрь. Церковный запах ладана, свечей, старины и сырости проник в нее, и чувство вины начало множиться с троекратной силой.

Обычно на службах Кати чувствовала себя чужой, как будто влезла со своим уставом в чужой монастырь, она не понимала, в какой именно момент надо креститься, в какой вставать на колени ― не знала слов молитв и не могла напеть даже «слааавься». В этом утреннем совершенстве печального откровения Кати захотела быть честна. Хотя бы сама с собой. Здесь. В храме.

Несколько лет она задавалась вопросом: «А если бы Бог был со мной, что бы это изменило? Что бы изменило присутствие Бога в моей жизни? Я же по жизни одна!»

Кати подошла к батюшке сама, когда уже вышла из церкви и увидела его, стоящего и рассматривающего иссыхающие от жары деревья.

― Доброго времени суток! ― тихо произнесла Кати.

― Привет, ― для нее было неожиданным подобное обращение священнослужителя.

― Я могу поговорить с вами несколько минут?

― Конечно.

― Скажите, а почему я прихожу в церковь лишь от отчаяния? Почему к вере ведет потеря или боль? Мне всегда казалось, что я обычный земной человек и для меня поверить в Бога ― значит поступиться логикой, аксиомами и всеми известными постулатами.

― Никто тебе, кроме Бога, не ответит на этот вопрос. Вера ― это не решение логической задачи и не результат математического анализа ― вера выше всего этого. Вера не требует доказательств. Для веры не нужны поводы и подтверждения. Вот человек верит в чудо ― он же верит в него не потому что оно с ним много раз случалось. Когда чудо случается ― человек его обычно не замечает и принимает за собственное свершение. А чудо может оценить лишь тот, кто поверил в него, не имея на то причин. И тогда оно к нему придет.

― Но какой же смысл мне, грешной, верить? Если я для Бога никогда не стану святой. Да и сам Бог, если он допустил столько зла, ничтожества и катастроф, значит, все это для чего-то нужно? Ради чего все это?

― Знаешь, однажды я услышал фразу, которая полностью перевернула мою жизнь: «Святой ― это тот, кто смог простить Бога». Ты не прочитаешь ее в заповедях, ты не найдешь ее в церковных книгах ― но она есть откровение о прощении. Для меня. Наш мир создан не для того, чтобы быть совершенным.

― За что именно Бога надо простить?

― Пусть это будет твой первый вопрос на пути к вере!

― За чувства. Его надо простить за все, что мы чувствуем.

― Не только. За все, что с нами происходит. Когда ты простишь мир за его несовершенство, когда ты примешь его таким, какой он нам дан ― ты увидишь, насколько многое мы совершили сами... И многое ― результат наших ошибок.

― А Бог где был? Почему он не уследил? Почему он не может остановить зло? И откуда тогда берется добро и любовь в нашем сердце?

― Тебе сложно понять сейчас. Но если тебя создал Бог, то, может быть, он творит тобой?

― Значит, я и есть часть Бога? А дьявол лишь часть божественной комедии, чтобы на балансе между двух стихий мы стремились к свету? ― Кати посмотрела на солнце и зажмурилась от боли и едкости света.

Батюшка улыбнулся.

Кати знала, что нельзя возомнить себя Богом. Но, если все же допустить вероятность, что мы созданы по образу и подобию? То каков Бог? И Кати вдруг поняла, что слова «хороший» и «плохой» ничего не значат. Есть Бог. И есть мы, люди. Образы, подобия, грехи, ошибки... Вера. Надежда. И любовь. Это и есть свет.

В храме, отойдя от иконостаса, Кати приобрела Ветхий завет и церковные свечи. Как долго ее мучил вопрос, за что им с Сабиной пришлось так страдать? Палач и жертва. Жертва и палач.

Она искала ответ во всех писаниях, даже хотела приобрести Коран и книгу Зоар. И однажды наткнулась на заповедь Моисею, данную, согласно Пятикнижию, самим Богом в присутствии сынов Израиля на горе Синай на пятидесятый год после исхода из Египта:

Не сотвори себе кумира и всякаго подобия, елика на небесе горя, и елика на земли низу, и елика в водах под землею: да не поклонишися им, ни послужиши им.

Мгла и ее призраки

Уже несколько недель как Кати жила в доме Ахмеда в Салтыковке, в трех улицах от старого дома В. Когда Кати вернулась на М7, то позвонила Ахмеду прознать про спортивные дела в Балашихе, он выспрашивал, почему она тогда пропала, сказал, что дела все равно покатились в низину и что ничего глобального она не потеряла, а может, и приобрела. Кати рассказала, что живет в старом бабушкином доме и мучается от жары, и он предложил ей оставшиеся два месяца пожить у него ― все равно Ахмед уезжал на два месяца отдыхать, а дым, запах которого отчетливо начинал чувствоваться ближе к утру, проще переждать в доме с кондиционерами. И Кати могла бы все это время следить за домом, поливать цветы, газон и кормить его огромных попугаев.

«Я прилетел. И очень хочу тебя увидеть. Ты где сейчас?» ― одним из жарких вечеров пришло сообщение от В. Кати сидела в саду под яблоней, спокойная, что в такое безветрие ни одно яблоко не упадет ей на голову и что слава и кара Эйнштейна обойдет ее стороной.

«Я до сентября живу в доме Ахмеда и кормлю его попугаев. Хочешь, заезжай».

И В. заехал... И снова между ними возникло это тучное напряжение... Казалось, все было таким понятным и ясным для обоих... С предсказуемым финалом без одежды, но они оба, чего-то боясь или просто продлевая ожидания, тянули время, слова и прикосновения.

― Я сегодня была в церкви! ― поделилась Кати, ведь для нее это казалось более важным, чем то, что она подписала договор аренды и через месяц планировала открыть свои заведения.

― Ну и много ты грехов за эти годы накопила? ― В. даже в вопросе веры был надменен и чуточку брезглив. Наверное, и он верил. Но где-то очень глубоко. Куда и сам не часто заглядывал ― не то что пустить туда Кати. Нет, это уже слишком.

Кати с сомнением покачала головой:

― Понятия не имею.

― Наркотики? ― поинтересовался В.

― Не припомню.

― Алкоголь?

― Редкими холодными вечерами ― наедине с монитором или мыслями.

― Не страшно. Секс?

― Не люблю.

― Сквернословие?

― А скверномыслие считается? ― подыгрывала ему Кати.

― Считается, но все равно для меня ты самое безгрешное создание, ― В. не выдержал и поцеловал Кати. Это был их первый серьезный поцелуй. До этого те, что случались, были двусмысленными. А этот был прямой и честный. Мужчина поцеловал женщину. Женщина в ответ поцеловала мужчину.

― Знаешь, из-за меня умер человек, ― сказала Кати после поцелуя. Ее влажные губы поблескивали, как и едва влажные глаза.

В. встрепенулся.

― В плане?

― Одна девушка покончила с собой. И я одна из причин этого. Я согласилась на ту сделку, которая ее добила.

― Умеешь ты момент испортить своими откровениями, ― В. все так же стоял на минимальном расстоянии от влажных глаз Кати. ― Мало что из сказанного сейчас тобой мне понятно, можешь объяснить по-нормальному?

― Эта девушка была влюблена в моего мужа. И ее отец заключил со мной сделку... Я и так собиралась уйти от Николая... А отец... Отец случайно допустил, что его дочь влюбилась в него по переписке, сама того не подозревая... Это, правда, очень долгая история... А потом она обо всем узнала... И о том, что человек, стоящий за романом по переписке, ее отец, и о том, что я получила деньги за уход от мужа... Много всего. Она не выдержала и покончила с собой... Понимаешь, я же знала, что так может случиться... Я прекрасно понимала ― шансов, что Николай будет с ней, практически нет, и мой уход мало что изменит... Он только его озлобит... И я хотела рассказать ей правду. Да, я последний человек, от которого она бы хотела ее услышать... Но я бы не оставила ее... Я бы не дала ей возможности покончить с собой... А еще я пожелала, чтобы ее отец заплатил за то, что он сделал... Я просила Бога наказать его и освободить Сабину от страданий. И вот он заплатил... И она избавилась от страданий. Но я не хотела так ― я думала, что все может решиться человечно. Не без драм. Но и без смертей... Нельзя желать людям зла... А я желала... Я хотела, чтобы случилось что-то по-настоящему страшное, что заставит его одуматься и осознать, сколько боли он причинил своей дочери... А потом я наивно надеялась, что, может, случится чудо, и мой муж будет счастлив с ней. А она ― с ним.

― Неужели не было никаких других мужчин, кроме твоего мужа?

― Нет, больше никого приличного в ее окружении не было... Что касается молодых людей, то был еще один, прохаживался по ее чувствам. Она покупала ему Ремарка, свитера и платила по счетам, хоть и считала это неправильным. А Николай дарил ей цветы, неясности и поводы думать, что может быть с ней... Знаешь, что самое странное... Они могли бы быть счастливы... оба из добропорядочных с виду семей, такие избалованные, домашние, им же много не надо ― вечером в ресторан и потом спать в обнимку, боясь ядерной войны... Почему он полюбил не ее, а меня... Тогда все было бы так просто... А я не оценила его любви... Я даже последние два года ее почти не замечала... Есть и есть. Нет и нет. И вот теперь Сабина умерла, я понимаю, насколько зря я оказалась в этой истории...

― Ты ни в чем не виновата...

― Да, формально я не виновата. Я ничего не сделала. Невиновность ― это чаще всего бездействие... Но ты же сам знаешь слова «Бойтесь равнодушных, ибо только с их молчаливого согласия совершаются предательства и убийства»... Я одна из тех, кто молчаливо соглашается...

― Ты не права... Ты испытываешь чувство вины... А это уже немало. Молчаливое согласие ― это когда ты не чувствуешь за собой вины, потому что сама уверена, что ни при чем...

А потом В. еще раз поцеловал Кати, они стояли на кухне в доме Ахмеда и долго целовались. Практически без объятий. Без секса. Просто поцелуи. Без срыва одежды. Такая чистая романтика. Неиспорченная ничем, кроме прошлого.

― Я должна тебе еще кое-что рассказать, ― вставила в паузу между поцелуями Кати.

― Еще одного чистосердечного признания моя психика не вынесет! ― В. потеребил ее волосы. И крепко обнял.

― Я сняла помещение недалеко от центра Балашихи и в конце августа открываю танцевальную школу и студию йоги.

― Уже придумала названия?

― Даже вывески заказала. Студия йоги будет называться «М7 yoga&spa».

― А танцевальная школа?

― «Сабина»!

В. расплылся в улыбке.

― Ты слишком хорошая для того, чтобы быть настоящей.

― А может, ты меня еще не до конца знаешь? ― бросила в ответ Кати.

― Ладно, мне нужно ехать. Давай завтра пообедаем в городе.

― Ты не останешься со мной на ночь?

― Не могу. Мне завтра очень рано вставать. А вряд ли, оставшись с тобой, у меня получится поспать хоть час.

― Хорошо! Езжай. Я все понимаю, ― ответила Кати, прекрасно понимая, что когда мужчина хочет ― он остается, и не важно, во сколько у него совещание или утренний рейс. И последнее, о чем он будет думать ― это о том, что ему необходимо выспаться.

У В. были свои причины. Пока Кати неизвестные.

Мгла: долгожданная ясность

Прошло несколько дней. Несколько ночей.

В. писал. Не звонил. Отправлял ей сообщения. Те долетали буквами и вопросами. В. интересовало, что снилось Кати, ее настроение, он желал ей доброго утра, спокойной ночи и приятного аппетита. Он дистанционно участвовал в ее жизни. Но Кати больше не ощущала того присутствия и участия, которое шло с ней об руку весь брак и все предыдущие годы ― даже когда она его не видела, не слышала и не знала, жив ли он.

Спустя пару дней после той ночной встречи Кати написала В. короткое сообщение: «Ты скучаешь по мне?» ― «Конечно», ― получила она моментальный ответ. Кати знала, что никак иначе он не мог на это ответить, но ей очень хотелось верить, что действительно скучает.

«Давай увидимся. Прямо сегодня», ― нарушила все правила и запреты Кати.

«Милая, сегодня не получится. Столько работы завтра с утра. Да я уже лежу в кровати и засыпаю под нелепую эротику по Рен-ТВ. Целую».

«Хорошо. А когда?»

«Давай завтра. Куда пойдем?» ― полюбопытствовал В., чтобы продолжить беседу.

«Мы можем еще пять раз сходить в кино, поужинать. Но какой смысл, если мы оба знаем, как все это закончится».

«Приезжай ко мне завтра вечером», ― подвел итоги В.

Тем вечером Кати срочно понадобилась зубная паста. Куда она с утра дела свой тюбик ― понять не могла. Но странная юношеская привычка ― не ложиться спать, не почистив зубы, у Кати осталась. Да тем более ей все равно не спалось... Кати нацепила черный комбинезон с открытыми плечами, шлепки и, собрав волосы в неаккуратный пучок, села в машину. Оказалось, что в круглосуточном магазине на 13-й линии возле дивизии Дзержинского отдел с хозяйственными товарами работает исключительно до девяти часов вечера, и, чтобы купить зубную пасту, Кати пришлось ехать в «Перекресток» в саму Балашиху. Этот магазин полностью оправдывал свое название ― потому что находился на перекрестке ― с М7... Сразу за Макдоналдсом и перед домом, где теперь обитал В.

И они случайно встретились... В дверях самого крупного на весь Балашихинский район продуктового магазина... Неловко как-то поздоровались, как будто пробежал какой-то холодок, то ли ночь, то ли усталость ― но что-то явно стояло между ними прозрачной, никому не видимой стеной. Они разулыбались друг другу наивно, как будто нехотя и разошлись по разным рядам... Каждый за своим...

А потом Кати услышала его голос... В. разговаривал с кем-то по телефону. Спрашивал, что этому кому-то купить, спрашивал, сколько и чего именно... И сквозь полки с чаем Кати видела, как он ставил в корзину однопроцентный кефир, упаковки фруктового актимеля, какие-то конфеты... Это делал В. С вечно пустым холодильником... В морозильнике он хранил шланг для кальяна, в ящике для овощей только лимон... Вечно холостой... Вечно пьющий... Вечно одинокий В. Покупал еду. Не себе. Или, по крайней мере, не только себе.

Она думала подойти и спросить, кому он покупает продукты... И какие права были у Кати? Что их связывало? Прошлое? У всех есть право на прошлое. У всех есть право на ошибку. И говорят, сейчас в России у каждого есть право голоса. И Кати промолчала. Хотела ли она знать правду? Готова ли она была ее знать? Если на следующий день они должны были увидеться. Уже без притворств и одежды.

* * *

В тот день все в городе играли в маскарад ― без медицинских масок, смоченных водой, было не продохнуть. Вечер В. начинался в шесть вечера, в Москве для Кати это было время обеденное и не слишком позднее ― но здесь, на околомосковской периферии, все текло по своим законам. Люди здесь жили размеренно, не изменяли традициям и устоям, медленнее передвигались, чаще пропускали пешеходов и улыбались. Иногда Кати казалось, что люди, живущие в Балашихе, просто не рискнули поучаствовать в большой гонке и большой игре ― они не хотели забираться на верхние этажи небоскребов делового центра в Москве ― и довольствовались тем, что имеют ― спокойной жизнью. Когда-то В. успокоился ― и Кати думала, что его устраивает его размеренная, правда, далеко не бедная жизнь. А сейчас она видела другого человека ― откуда-то в нем взялось желание что-то доказать ― себе, обществу, окружению, ― он метил в администрацию города, несмотря на то что в 2008 году проиграл выборы и мэром не стал, надежды на мэрское кресло не терял. Да и возраст был соответствующий для политики ― сорок три года. В каждом возрасте есть свои шалости, свои мечты... Хотя в возрасте В. это уже не мечты ― это цели.

Кати так глубоко и нежно привязалась к старому дому В., к его посиделкам на веранде. Почему сейчас он перебрался в город? Уж точно не из-за того, что так быстрее добираться до администрации ― разница в пять минут никогда не была для него роковой. Да, Кати скучала по В. в Салтыковке. Ей было до боли странно не сворачивать на Носовихинское шоссе и ехать по улице Разина до Балашихи. Подъезжать к незнакомому дому, чужому подъезду, не знать, на какой этаж подниматься... Набирать на скорую руку записанный номер квартиры на домофоне.

Миновав в душном, пропахшем уличным смогом лифте четыре этажа, что отделяли В. от земли, Кати долго не могла понять ― хочет ли она и готова ли выйти из алюминиевой кабины. Кати очнулась, когда в лифте захлопнулись двери и погас свет. Она в темноте нащупала кнопку «4» и вышла на этаже. Дверь В. была приоткрыта ― услышав звонок по домофону, он сразу приоткрыл входную дверь ― чтобы Кати сразу вспомнила, куда ей идти...

В. все так же сидел на диване за новостями и обсуждал с кем-то увиденное по телефону... Он пытался поскорее завершить разговор.

― Может, я не вовремя? ― поинтересовалась Кати. Надменно и с усмешкой.

В. поднялся с дивана и вплотную подошел к Кати, он слегка обнял ее... И убрал одну из упавших на лицо прядей за ухо... Провел рукой до плеча... Не отрывая мобильного от своего уха... В. откинул волосы Кати прочь с лица и плеч на спину. Все еще говорил что-то о плановой застройке и возмущении жителей района Щитниково в телефонную трубку... Параллельно целуя Кати в шею. Он обнимал ее, касаясь кончиками пальцев живота... Рисуя прикосновениями крылья падшего ангела на ее узкой и худой спине с отчетливо прорисованными лопатками...

Кати стояла около окна и смотрела на М7... Слышала отдаленные сирены пожарных и скорых машин, грохот дороги, шум автострад, чей-то немой всхлип и вскрик... И как звонко платье упало на пол... Практически пять лет они с В. шли к этой сцене сорванного белья и неотточенных, где-то излишне наигранных слов и многообразного молчания.

― Мне кажется, тебе самое время показать мне квартиру! ― шепнула Кати ему на ухо.

― Ты же здесь уже была! И все знаешь... ― сначала не понял намека В., но сразу среагировал и, взяв ее за руку, повел в темную часть ― спален, измен и объятий.

До этого вечера Кати никогда не надевала черного белья... До этого дня она была уверена, что ночь с В. развернет ее жизнь в нужном направлении... В. не требовалось снимать с нее платье или фальшь ― Кати уже несколько месяцев стояла перед ним обнаженной. Душой, чувствами, мыслями... Теперь, наконец, телом...

В. обнимал ее и говорил, какая Кати ему родная, что лежать с ней, просто гладить по обнаженной спине с родинкой по центру ― предел его мечтаний, что сейчас он не хочет никуда ехать и никуда бежать, что эти минуты ― и есть для него счастье. И в этом он Кати не обманывал.

Они занимались друг другом практически до рассвета, иногда прерываясь на молчание, черный чай и сигареты... Все четыре близости, что случились с ними за эту ночь, были разными и не похожими друг на друга... Была и страсть, и нежность, и порыв, и даже какая-то жесткость с мужским доминированием... Что-то светлое, что-то темное, что-то живое и что-то настоящее... В этой ночи не было лжи... Но как не похожи были их мысли...

Когда В. стянул с плеча первую лямку бюстгальтера Кати, странная теплая волна пробежала по ее ключице ― и каждое касание его губ было настолько долгожданным и настолько желанным, что она, не стесняясь, пустила в себя мысль, что так будет вечность или хотя бы годы... Что этот странный тепловой поток отныне будет в ней каждый день, и что В., он тоже будет проникать в нее ежедневно ― телом, мыслями, своим присутствием... Его запах, его тело проникали сквозь поры в ее кровь... Ей происходящая близость казалась началом чего-то светлого и настоящего, чего-то поистине важного и судьбоносного ― раз так долго она к этому шла...

Когда Кати ладонями упиралась ему в грудь, когда она щекотала его лицо и плечи стекающими прядками волос, В. знал, что это в первый и последний раз. Пошел ли он на все обманы ради этого момента или просто не нашел повода сказать ей правду ― В. не знал. И не сильно думал об этом... Да, сначала мысли приходили ему в голову... Но он же мужчина... И умеет гнать прочь... Под ритмичные движения женщины, которая склонилась над ним... Хотел ли он ее обмануть? Нет, не хотел. Просто он хотел ее. Не всегда мог позволить. Но хотел. И, касаясь ее груди, он чувствовал притяжение... Чувствовал момент... И о другом думать не хотел...

Иногда Кати заглядывала ему в глаза, он по привычке улыбался и спрашивал, почему она такая серьезная... Она не была серьезная... Она была никем... Она существовала для него и пыталась погрузиться туда, куда он столько лет ее не пускал. Через секс в душу.

А В., сам того не подозревая, попал через душу в секс. Он был мужчиной. Она женщиной. И это многое определило.

― Скажи, тебе было хорошо? ― поинтересовалась в один из перерывов Кати, опустившись влажная и потная на разбросанные в хаотичном порядке подушки.

― А ты как думаешь? ― В. провел ладонью по ее щеке...

― Я не думаю, я спрашиваю.

― Ты и так все знаешь... ― притянул ее к себе В.

Увы или к счастью, Кати знала не все. Но это знание было неминуемо для них обоих.

― В отличие от многих других женщин, мне не нужно от тебя ни денег, ни бриллиантов, ни подарков ― мне нужно только иногда засыпать и просыпаться с тобой рядом, ― Кати вдруг снова нарушила тишину и интимное молчание.

В. отмолчался и просто поцеловал ее, переведя все в привычное для этой ночи интимное русло.

― Ты замечательная! Мне иногда не верится, что ты такая на самом деле, я иногда даже не знаю, как вести себя с тобой ― ты слишком искренняя... И мне становится так обидно, что ты не умеешь уберегать себя от людей. Я бы хотел тебя уберечь... от себя...

― У тебя не получится...

― Знаю! ― открестился своей политкорректной улыбкой В.

Кати неторопливым и вдумчивым шагом принесла из кухни два бокала белого вина, и они с В., лежа в остывающей от забытийного, эротического марева потной постели, пили из запотевших бокалов свою ночь. До дна. Дотла. До изнеможения. Каждый из них уже склонялся к своей подушке... Но руки все еще тянулись друг к другу... А В. за несколько минут до приезда Кати выпил пару волшебных мужских таблеток... И искренне радовался, что Кати не задает вопросов, почему его эрекция нескончаема и непоколебима... А она принимала случившееся мужское чудо на свой счет... У него чуть шумело в ушах ― такие побочные действия, и иногда он ее переспрашивал, когда она говорила очередную чувственную и проникновенную ересь.

Мужчины... Женщины... Извечные симуляции... Эрекции... Оргазмов... Боязнь остаться теми, кто они есть на самом деле... Вечные сомнения, докучающие вопросы «Зачем?» и «Почему?», редкие близости, соития и непрекращаемое чувство вины как послевкусие игры... Ему было сорок три... А ей не стукнуло и тридцати...

Кати верила, что с этого дня он будет ее обнимать. Чаще.

В. знал, что они засыпают вместе в последний раз. Что Кати, узнав правду, его не простит. Да он и не будет извиняться. А просто пропадет. Что он должен ей сказать? Если посмотреть на ситуацию трезво ― он вообще ей ничего не должен. И его многолетняя симпатия не обязывает жениться или даже обещать... Есть время, желание, момент. И в противовес этому есть реальная жизнь. В которой он по большому счету счастлив ― или правильнее сказать, доволен.

Кати было суждено остаться в этом городе. В. ― обмануть ее. Иногда обстоятельства завязываются в такой клубок, что не оставляют шансов верным и искренним простить тех, с кем они были настоящими и живыми... Кати любила не В., а ту себя, которой она хотела быть ради него... Или ему в отместку...

В. был безумно тихим и безмолвным в своих близостях ― он вообще не позволял своим эмоциям выбираться на волю, держал их на коротком поводке. Возраст. Статус. Политика. Пара таблеток. Гонимое вдаль и наотмашь чувство вины.

Да, все четыре близости, что случились с ними за эту ночь, были разными и не похожими друг на друга... Но именно они разорвали в клочья нити, связывающие их столько лет, сломали хрустальный колпак, под которым, нежась от солнечного света и голоса В., лежали надежды Кати. Эти близости перечеркнули все, что было, и стерли все, что могло бы быть. Их близость была финалом контрафактной истории с двумя правдами, объединившая в себе две несовместимые судьбы. Или просто было уже слишком поздно запускать чувства в постель. И постель в чувства.

* * *

Кати с В. поспали от силы пару часов на рассвете. Без снов. Просто темная полоса сознания закрыла створки реальности... А потом снова солнечный свет в окно ― или его душное подобие в дымном мареве.

― Тебе приготовить завтрак? ― пыталась быть заботливой Кати, до сих пор воспринимая случившееся как начало чего-то светлого и настоящего... Как начало романа.

В то время как В. понимал, что именно этой ночью их близость с Кати закончилась. Этой ночью они подвели черту под многими годами неясностей и иллюзий, которые сохраняли между ними волшебное ощущение недосказанности и возможности что-то когда-то исправить. В несуществующем альтернативном будущем. На восьмой день пятой недели тринадцатого месяца. А после этой ночи стало поздно.

Да, для В. уже было слишком поздно быть честным, для Кати ― врать и казаться...

― Если найдешь из чего ― то приготовь! ― отшутился В., выходя из душа. ― Но думаю, это гиблая затея.

Он подошел к Кати сзади и несколько раз поцеловал ее в затылок. Как взрослый мужчина, он понимал, что для женщины нет ничего страшнее, чем мечтать о человеке, который никогда не будет с тобой рядом. Но ему было настолько нечего терять с Кати ― что он несколько минут стоял, принюхиваясь к ее волосам, зарываясь в них носом. Он проводил пальцами по ее изгибам в последний раз. В то время как она мечтала... Что отныне так будет вечно или до нелепой старческой кончины одного из них...

Кати открыла ящик с ложками, пытаясь хоть как-то растворить сахар в утреннем кофе без сигарет и тостов с джемом, как вдруг увидела ценники 2005 года на лопатке для яичницы. В этой квартире никогда не было женщины ― даже любовницы. Он привел сюда только Кати, может, пару раз проституток ― и тех выгонял сразу, даже без распития вина.

И тут Кати начала сопоставлять все эти ценники на лопатке, отсутствие люстры в спальне, покрытую пылью банку средства для мытья посуды... и набор продуктов в его корзине... В. здесь не жил. В. здесь даже практически не бывал. Рубашки в шкафу хранил ― видимо, те, что давно не носил... Держал резервные ― на случай, если надо быстро переодеться между совещаниями, а железнодорожный переезд в Салтыковку закрыт из-за проезжающего «Сапсана».

В этом доме жили лишь рыбы, пожирающие друг друга. Не от голода. Так, от скуки.

И пока В. брился, Кати ушла.

В бездушной и таинственной мгле от лесных пожаров Кати прозрела. В дымке этого лета так отчетливо и бойко билось ее сердце. Щипало глаза. Лились слезы. У него была другая жизнь, куда он больше ее не пускал... И была другая женщина, иначе как объяснить тот факт, что он и на пушечный выстрел не подпустил ее к своему дому в Салтыковке.

В. обманывал ее в их самые хорошие дни, и им приходилось резко перебираться из папки воспоминаний «хорошие дни» в папку «дни, когда меня обманывали».

Бумажной волокитой Кати занималась с полдня.

А спустя почти неделю безмолвной одинокой истерики запертых внутри мыслей, объяснений и оправданий Кати проехала мимо дома В. в Салтыковке и увидела его жену, молодую, не столько красивую, скорее домашнюю, пропитанную запахом вечерних ужинов, бегущую в маске в сторону машины с трехлетней дочерью на руках.

Его жена была действительно молодой для В. ― возраста Кати, может, капельку старше, года на три ― ни морщиной больше... Светловолосая, круглолицая, миловидная... Всегда радостная и довольная... не задумывающаяся ни о смысле жизни, ни о направлении ветра, ни о цене политических действий... На подобные мысли у нее не было времени... Все ее время занимали дочь, муж, дом, дела ― такое со стороны фригидное, меркантильное счастье...

Спокойная, погруженная в быт... Как часто Кати мечтала стать одной из таких женщин... Его жена, такая для Кати счастливая, уже несколько лет засыпала на той подушке, которая пахла В., запах которой Кати так животно стойко запоминала по молекуле и послевкусию, стараясь впитать в себя человека, который никогда не будет с ней... Она же знала изначально... Правила игры... Она же все чувствовала. Почему она теперь разрешила себе мечтать и надеяться? Она же знала, что мечты и надежды ― это про других... Счастливых и спокойных... Но не про нее...

И Кати просто набрала номер В., каждую цифру как ножом, резким ударом и кровавой полосой по сердцу. Набрала, как ей казалось, в последний раз. Да, она еще устроит с ним случайную встречу и посмотрит в глаза, но она уже будет другой ― не той, что проснулась рядом с ним, пока то утро не обратилось стальным, свинцовым, тяжелым и липким месивом вместо воздуха.

― Я только что видела твою жену ― издалека. Скажи мне, почему она? Почему ты выбрал именно ее и женился? Это же та женщина, с которой ты тогда встречался ― я чувствую это кожей. А мне говорил, что не любишь ее. ― Кати не скрывала ни слез, ни недоумения.

― Все меняется. Время идет... Наши отношения подошли к тому этапу, когда надо было или расходиться или жениться.

― Через сколько месяцев после моего ухода у тебя родилась дочь?

― Через четыре.

― Почему ты сразу не сказал мне правду? ― спросила сквозь слезы Кати.

― Потому что ты о ней не спрашивала.

― И сколько ты собирался молчать?

― Ровно до того момента, пока ты не спросишь, ― сухо оправдывался В.

― А если бы я еще год не спрашивала?

― Как-то ― но ты бы все равно узнала.

― А если бы я была настолько наивной, что поставила бы статус в «одноклассниках», что влюблена в тебя и счастлива, а если бы я начала кричать на весь мир, что влюблена в тебя? Что тогда? А если бы она об этом узнала от кого-то? Как-то... Ты подумал о ней? Обо мне? Ты вообще о ком-то подумал?

― Ты бы не стала кричать. У тебя больше нет тех наивных глаз.

― Ты не чувствуешь себя виноватым... И это не вопрос... Это факт. ― Кати этими словами признавала, что ее мутило и воротило от холодного голоса В.

― Нет. Не чувствую. Я хотел бы сказать тебе иначе. Но не буду тебя обманывать.

― А ты больше и не сможешь. ― Кати было не больно. Это странно, но внутри нее была звенящая пустота. Это было не столько равнодушие или бесчувствие ― это было наконец обретенное спокойствие. Она столько лет жалела, что совершила роковую ошибку, когда тем утром несколько лет назад уехала на восток по М7. А теперь она поняла, что все сделала правильно ― тогда уехала и сейчас вернулась... Кати вдруг перестала винить себя. Она простила В. Она даже не успела на него по настоящему обидеться ― потому что она наконец простила себя. За все содеянное и не содеянное.

― Ты придумала меня... И я рад, что сейчас ты это поняла. Я бы все равно никогда не смог быть тем, кем ты меня видела.

― Ты любил меня? ― Кати поняла, что если не сейчас ― то она уже никогда не спросит.

― Это сложный вопрос.

― Ты любишь свою жену?

― На этот вопрос у меня нет однозначного ответа. Думаю, что да.

Измена не отрицает любви. Любовь не отрицает измены. Только вот по какую сторону от измены та самая любовь? Или хотя бы влюбленность? Ходит по острию ножа?

В. любил рыб. В аквариуме и на тарелке. Он ел рыбу. А ЕГО рыбы ели друг друга... Такая странная субстанция ― жизнь...

Просвет посреди беспробудной мглы

Вряд ли открытие танцевальной школы и студии йоги были большим событием. Даже для города-сателлита. С обязательным проспектом Ленина и Советской улицей с горящими гирляндами, старым, еще не отреставрированным кинотеатром «Заречье», двумя крупными заводами ― «Рубин» и «Криогенмаш», десятком ресторанов и огромным ледовым дворцом, ныне считающимся главной достопримечательностью города. Но Кати чувствовала здесь себя родной. С самого детства.

Кати еще перед уходом из «Сатурна» скопировала себе клиентскую базу и самых активных из них пригласила на открытие по телефону. Купила десяток бутылок шампанского, заказала доставку еды из соседнего японского ресторана и наняла нескольких официантов. Началось все в семь вечера с чайной церемонии в студии для йоги. Расслабляющая музыка и при покупке абонемента на три месяца возможность в день открытия получить подарочную процедуру: массаж. А ближе к девяти гости переместились в танцевальную студию для небольшого показательного выступления, суши и шампанского. В вечер открытия Кати продала двадцать шесть абонементов и была счастлива. Этого уже хватало, чтобы оплатить аренду за следующий месяц. А там она обязательно выкрутится. Если уж люди не поленились приехать к ней на открытие в дым ― хотя что еще им было делать этим вечером.

Но Кати не пила и не праздновала ― ей нужно было всем сказать приветственное слово, обменяться именами, контактами и слухами ― она же теперь часть этого маленького города.

Ближе к одиннадцати Кати вернулась домой. Она побоялась устраивать фуршет в субботу, уверенная, что у всех провинциалов этот день расписан для дней рождений, юбилеев и свадеб, поэтому остановилась на воскресенье. А одиннадцать вечера для кануна рабочей недели ― временной предел. Кати все так же задыхалась от едкого дыма, который в этот вечер достиг своего апогея ― люди на улицах стали похожи на рыб. Они открывали рты ― пытались вдохнуть, но молочная гарь не давала им воздуха. Люди мочили маски и носили в сумках кислородные баллоны. В машинах с кондиционерами можно было хоть как-то дышать... Попеременно. Из глаз струились слезы, и казалось, что этот кошмар никогда не закончится. В тот день в утренних новостях на «Яндексе» Кати прочитала, что в ста километрах от Балашихи ― около станции «Петушки», когда-то прославившейся благодаря писателю Венедикту Ерофееву, огонь перебирался сквозь трассу М7... Горел и Ногинский район ― это было совсем близко, горели железнодорожные пути... Самолеты летали через раз. И люди бежали кто куда ― в Питер, иногда даже в Караганду. Там было прохладно, ветрено, дождливо. И +6. Кати забыла, как выглядит небо. И солнце теперь для нее стало рыжей зловещей точкой посреди мутного месива над головой.

Но Кати все же вышла из дома. Она больше не могла находиться в замкнутом пространстве ― одна, тем более в день, когда она должна была стать счастливой ― открылись ее первые студии, именно ее, а не чьи-то, не с кем-то. Да и дом, где она жила последние две недели, был для нее чужим. И выпить хотелось. Одной. Просто несколько бокалов красного вина. До дна. Она же целый вечер была такой красивой: черное платье в пол, высокие каблуки, красная помада на губах. Серьги с бриллиантами, что когда-то подарил муж.

Сказать, что она не собиралась ничего прояснять с В.? Или что она не догадывалась, что именно сегодня ― в воскресенье вечером, ближе к двенадцати он отправляется в «Перекресток» за продуктами? Она знала, что, подождав час или два в соседнем ресторане, она его увидит ― сначала машину, подъезжающую к парковке... точнее, к тем парковочным местам, которые были недоступны для простых смертных вроде Кати и прочих жителей... Потом он возьмет все свои два или три телефона, по одному из них позвонит женщине и будет складывать упаковки в корзину. Неужели у него не было людей для покупок? Неужели его жена не может сама?

Кати с В. встретились в зоне холода и отчуждения. Там, где на открытом льду лежали рыбы... Там, где все вокруг ― холодильники, аквариумы, стекло... Мясо... Чье-то сердце... Чей-то язык...

В. стоял с полиэтиленовым пакетом в руке. Там без воздуха и воды билась рыба... Одна. Крупная... Еще живая...

В. увидел Кати не сразу. И еще не сразу узнал. Она была другой ― с ярко-алыми губами и ногтями, в длинном платье в пол, с бутылкой вина в руках. В. сразу отслонил телефон от уха и сказал, что перезвонит.

― Здравствуй! Ты меня прости ― я как раз собирался на днях тебе позвонить... Просто столько работы... Еще этот дым... Но я хотел с тобой встретиться и по-человечески объясниться. Я тебя не обманываю.

― Не надо. Не оправдывайся. Это лишнее.

― Ты очень красивая.

― Спасибо. ― Кати стояла и с улыбкой разглядывала В. Она смывала с него образ того романтичного добродетеля, который время и ее воспоминания так плотно к нему прикрепили.

― Ты стала совсем другой. Но все равно такая родная. ― В. посмотрел на Кати с чувством практически отцовского сострадания.

― Знаешь, у меня уже никогда не будет серых глаз. Они с годами начали темнеть и мутнеть, ― почему-то ответила Кати ему в ответ.

― Глаза ― зеркало души.

― Иногда мне начинает казаться, что у меня больше нет души.

― Продала ее дьяволу? ― В. догадывался, откуда у Кати сейчас такой взгляд. Такой вид. И такое отрешенное восприятие мира.

― Я не сомневалась ― что ты именно это сейчас скажешь... Нет... Когда-то оставила в том доме, где ты теперь не живешь. В ту ночь... Я все думала, что ты меня остановишь... Сейчас, оборачиваясь туда, в прошлое, я понимаю, что больше всего на свете я ждала, что ты меня остановишь... Но ты этого так и не сделал... Ты жалеешь?

― Какое-то время я жалел. Но сейчас я понимаю, что все было правильно... Наверное, ты должна была пройти через свои ошибки... Набить свои шишки, познать свои раны и горечь... Ты бы все равно не смогла остаться навечно той наивной девчонкой, уверенной, что невозможное возможно...

― Возможно... ― Кати провела пальцем по холодному стеклу витрины...

― Невозможное возможно? ― начал отшучиваться В.

― Нет, возможно, ты прав... Все равно нельзя уже вернуться назад и что-либо переиграть.

― Да, действительно у жизни нет сослагательного наклонения. ― Рыба в полиэтиленовом пакете В. все еще билась в предсмертной агонии. Казалось, она заглядывала в глаза Кати.

― Я много лет жила сослагательным наклонением. Каждую ночь, когда ложилась спать, думала, что могло бы быть, если бы... И сейчас я так благодарна тебе, что ты дал мне понять... Что нет «если бы»... «Если бы» надо вычеркнуть из справочников и учебников, этих слов не существует. Этой альтернативной реальности «если бы», не может существовать. Ее нет. Она придумана. Она фантазия. Она мечта, которая никогда не сбудется. Потому что «если бы» ― это прошлое. А прошлого не существует. Есть только сейчас. И в этом сейчас ― ты не мой, я не твоя... И люди не принадлежат друг другу... И жизнь ― не в ком-то... Жизнь ― внутри меня... А внутри тебя ― твоя жизнь... И это моя параллельная реальность. Мы с тобой существуем в параллельных аквариумах ― смотрим сквозь стекло друг на друга и понять не можем, где жизнь ― за моим стеклом или за твоим... ― Кати пальцем провела по аквариуму, что стоял справа от нее.

― Я скучаю по твоим глазам.

― Я тоже скучаю по тебе. Но ты не существуешь. Того тебя ― о котором я думала ― нет. Береги себя. ― Кати уже начала разворачиваться в сторону касс, как В. поймал ее за руку.

― Мы не можем расстаться вот так... Какая-то незаконченная сцена получается.

― Но мы уже расстались. Я тебе больше скажу ― мы никогда и не были вместе.

― Давай представим, что ничего не было ― и просто проведем сутки друг с другом. Настоящими... Хотя бы на прощание... ― В. поставил корзину на пол, а сам двумя руками взял голову Кати, большими пальцами касаясь щек. Холодная рыба в пакете легла на плечо Кати. И перестала шевелиться.

― Зачем прощаться с тем, кого ты еще не знаешь? ― Кати опустила глаза на глянцевый кафельный пол.

― Ты не хочешь узнать меня настоящего?

― Нет, не хочу.

― Но в нашей истории было настоящее... ― В. говорил сентиментальные вещи, потому что, трудно признаться, его ранил холод Кати. То, насколько спокойно она с ним разговаривала.

― Да, твои рыбы были настоящими. Я по ним же все и поняла. По тому, как тихо и жестоко они пожирали друг друга. Как и все, что ты любишь ― все твое пожирает друг друга.

― Даже ты?

― Даже я. Когда-то... Но больше не буду. Я не рыба в аквариуме. Там за стеклом есть жизнь. Я прожила эти пять лет за стеклом от своей жизни... Я жила мечтами... Как рыба в аквариуме, думая, что этой водой ограничивается жизнь. Но только что... ― Кати выхватила из рук В. пакет с дохлой рыбой, разорвала его в клочья и бросила ее в аквариум. Та сначала покатилась ко дну по зеленоватой жиже, похожей на воду, а потом поднялась вверх ― брюхом к небу... ― Но только что я поняла, что я сама себя посадила в этот аквариум... Не ты... Ты тут не при чем...

― Ты все такой же романтик, ― улыбнулся В.

― Да. Я все еще во что-то верю... Просто уже не в тебя.

― Ты просто так сейчас уйдешь?

Кати не ответила ничего и пошла к выходу...

В. облокотился всем своим весом на плотное стекло аквариума ― почувствовал, насколько шаткая конструкция ― этот аквариум с человеческим кормом... Он несколько раз пошатал его... И тот упал на кафельный пол... Это был не спонтанный романтический жест ― не злость, не истерика ― он просто отпустил Кати на волю... Окатив свои брюки и рубашку грязной зеленоватой водой, убив пару десятков рыб... Он ее отпустил... Он думал, что Кати хотя бы обернется и посмотрит своими серо-голубыми глазами... Она же вздрогнула и даже испугалась резких звуков разбивающегося стекла, почувствовала на своих ногах брызги воды... А несколько рыбешек покатились по яркому и блестящему полу к ее каблукам.

Но Кати перешагнула через несчастных рыб, очередных жертв человеческой беспечности, открывающих рот в поисках жизни. И пошла дальше. Своей собственной дорогой. Она пересилила себя и не посмотрела назад. Но она его простила, видя в разливающихся кругах воды его отражение... Его настоящего. Такого, каким он был на самом деле.

В. стоял мокрый, немного обескураженный, привлекший к себе массу постороннего внимания, чьих-то возгласов и всеобщего недоумения, но ему было плевать, он за все это заплатит... Одним аквариумом больше... Одним меньше ― в мире ничего не изменится. Но вот мир Кати изменился.

В. еще почти минуту смотрел вслед Кати. Смотрел на рыб. На секунду он задумался, что было бы, если бы Кати сейчас обернулась... Там вдалеке, стоя в очереди в кассу. Но «если бы» не существовало, как и его Кати с серо-голубыми глазами.

В пустой квартире В. на М7 единственный свет исходил от аквариумов... Где рыбы все так же пожирали друг друга...

М7. Мгновения

Есть только миг между прошлым и будущим... Именно он называется жизнь.

...напевали под нос ДД

Мгновения жизни

Дисплей телефона Кати замигал холодным светом, как подсвечивались аквариумы В. Сообщение со знакомого номера отвлекло ее от мыслей обернуться в сторону разбитого аквариума...

«Привет! Прости, что не пришел на открытие. Когда тебя можно поздравить лично? Олег».

«Прямо сейчас», ― молниеносно ответила Кати.

«Ты далеко?»

«Прямо на М7 возле „Макдоналдса“. Через сколько будешь?»

«5 мин».

Иногда для того, чтобы встретить своего человека, не нужно ждать годы и выискивать повод, достаточно двух предложений «приезжай» и «скоро буду». Олег был не такой молодой и не такой простой, как когда-то мечталось Кати. Говорил «БалАшиха», а не «БалашИха», допускал большое количество ошибок в словах, выпив, садился за руль... Он не боялся ни закона, ни общества, был далек от политики и доморощенных интеллектуалов, он не хотел лезть на амбразуру и пьедестал славы, верил в Бога, носил больших размеров крест и соблюдал посты, иногда ругался и напевал «Metallica», услышав по радио знакомую песню. Он был свободен. Как и Кати. Свободен не от обязательств или конкретного человека, он был свободен в своем выборе и своих действиях и отвечал сам за себя.

― Ты почему без маски? ― поинтересовалась Кати, когда он вышел из машины.

― Дым отечества нам сладок и приятен.

― Так ты патриот? ― впервые за несколько месяцев Кати расплылась в искренней улыбке. Она его еще не знала. И можно было позволить просто быть собой... Да и Кати не боялась ему доверять... Как можно не доверять человеку, который еще не сделал тебе ничего плохого? Еще бы... ― Езжай за мной, не хочу ресторанов и публичных пространств.

― И я хочу просто выпить с тобой вина. Просто повод нашелся ― ты студию открыла у меня в центре.

― А если бы я не открыла?

― Нашел бы другой повод.

Ночь была глухая, дымная, душная, как будто осенняя ― в середине августа деревья пожелтели от засухи и жары, молчаливо скидывая листья прочь... В надежде на возрождение. В глубоких плетеных креслах на крытой веранде дома Ахмеда расположились Кати и Олег. Красное вино разливалось по бокалам из мутного стекла. Они мерзли под кондиционерами, не веря, что осенний желтый сад в дымке ― это сорокоградусная жара...

Кати сидела, укрыв ноги пледом. Как будто и вправду началась осень.

Они рассказывали друг другу всю свою жизнь. Их воспоминаниям не было предела. Они делились всем тем, что копили многие годы ― собирали в себе. И не могли ни с кем поделиться. Кати повзрослела. Она повзрослела за это лето, уже была готова к искренности ― нет, уже не ходить с душой нараспашку, а просто научилась быть собой и не обманывать саму себя, не вводить в заблуждение окружающих. Олегу нравилось ее спокойствие и отрешенность во взгляде. Нравилась мудрость ее суждений. Нравился ее возраст ― уже не восемнадцать, но еще и не остервенелые и расчетливые тридцать.

― Ты женат? ― поинтересовалась Кати. ― Только скажи честно, а лучше покажи паспорт.

― Нет, точно не женат. Уж поверь мне, ― улыбнулся Олег. ― А ты?

― Я была замужем. Знаешь, когда-то мне хотелось всей этой мишуры ― совместных праздников, новогодней елки, совместных походов за продуктами. Обычной семейной жизни... Точнее, мне хотелось этого хотеть, но я так и не смогла. Может, от того, что я выросла в семье без традиций, устоев и обедов ― мы все вставали, ложились и ели в разное время, я не способна построить семью в традиционном смысле. А сейчас я как никто понимаю, что институт брака устарел... И остались просто люди... Которые хотят быть счастливыми... Иногда даже друг с другом...

― Вот видишь, зато сейчас ты знаешь, чего хочешь. Расскажешь?

― Я хочу просыпаться и засыпать. Смотреть на мир вокруг, может, со временем даже что-то менять в нем, ловить каждое мгновение и не ставить никаких рамок. Да, я хочу любви. Но не придуманной. А той, которая не ограничивает. Я же любила однажды. Странной, но любовью. Я даже не могу сказать, что он был нужен мне рядом каждый день. Но этот человек заставлял меня жить и просыпаться. Он был тем уголком моей души, в который я сбегала, когда было страшно или больно. А потом я поняла, что просто придумала себе этого человека. И что я все это время была одинока и не подпускала к себе никого ― потому что жила прошлым... Тогда я не понимала, что нет вчера и завтра, есть только сейчас... И если сейчас ты кому-то нужна ― то он будет с тобой рядом. Не когда-то, а именно сейчас. ― Кати улыбалась, плакала, смеялась ― была настолько живой, что Олег не понимал, откуда в природе берутся такие искренние женщины.

― И я сейчас рядом с тобой ― и не важно, сколько это продлится ― одну ночь или целую жизнь. Ты мне понравилась, и я тебе тоже... Да, ты меня еще не знаешь. У меня за спиной много историй, больше грустных, чем смешных... Но я ни о чем в своей жизни не жалею, и это делает меня счастливым.

Кати пошла на кухню поставить бокалы... Они выпили целую бутылку вина... Были слегка пьяны и умиротворенны.

― Подойди к окну... А лучше открой дверь... ― крикнул Олег.

― А что там?

― Ты посмотри...

Дым развеялся... На небе были видны облака... А из-за деревьев прорывались первые лучи.

― Поехали на Вишняковский пруд рассвет встречать! ― предложил Олег.

― Мне через два часа ехать студию открывать ― у меня клиенты на раннюю йогу приезжают... Я эти две недели за администратора...

― Успеется... Тем более я знаю, как через поселок, где у меня дом, подъехать к самому берегу...

― Ты прав! Вдруг завтра дым вернется, и мы все снова станем рабами застекольной жизни? Есть же только «сейчас»!

Олег вырос в микрорайоне Южный города Балашихи, недалеко от Лисьей горы, в панельной пятиэтажке, его мать работала на заводе «Рубин», а отец был отставным военным. Он содержал родителей и трех младших сестер, сам отслужил, потому что служила вся семья и стыдно было этого не сделать. Вернулся, работал, трудился, в начале двухтысячных открыл условно легальный цех по производству DVD, потом палатки, магазины, рестораны по франчайзингу... И так до владельца торгового центра... Он был одним из тех, кто носил и чешки, и кирзачи, и гриндерсы... Застал «Ласковый Май», Горбачева и еще живого Курта Кобейна... Верил и в Советский Союз, и в Бога, и в перестройку...

Из машины доносилось радио «Максимум»... И заиграл старый заезженный трек Guns N’Roses «Knocking On Heaven’s Door».

― Сколько лет прошло, с тех пор как эта песня вышла? Лет пятнадцать? Я думала, их уже крутят только по радио «Ретро», ― заметила Кати и начала подпевать во весь голос...

― Думаешь, мы уже настолько старые? ― Олег лег на влажную траву возле берега...

― Говори за себя. А почему ты не переехал в Москву? У тебя же есть возможность сейчас жить в высотке на Котельнической набережной... Или путешествовать... Нанять толковых замов... И жить в свое удовольствие...

― Здесь мой дом. А человека рано или поздно всегда начинает тянуть туда, где прошло его детство... Ты же тоже сюда вернулась... А я просто надолго и не уезжал. ― Олег улыбнулся. ― Представляешь, мы с тобой в детстве могли тут вместе купаться... Я, конечно, лет на шесть тебя старше... Но все равно... Вот здесь на берегу мы наверняка виделись... Надо будет сравнить детские летние фотографии... У меня есть целый альбом.

― Думаешь, у нас так далеко зайдет?

― А почему нет?

― Кстати... Я могу тебя попросить об одном одолжении?

― Да... Конечно...

Кати откинулась на спину, почувствовала шеей чуть прохладную росу, а потом положила голову на плечо Олега. Уткнувшись в его шею, пахнущую родным городом, немного дымом, одеколоном и утром, попросила:

― Называй меня просто Катей...

Где-то вдалеке шумела М7, грузовики держали свой многокилометровый путь до Казани, Уфы и Нижнего Новгорода, люди все так же куда-то спешили, бежали, неслись... думали, мечтали, любили... И Кати через два часа понесется жить жизнью обычного человека, с нормированным графиком, победами, поражениями, кредитами, ипотеками, зарплатами... Но пока в нескольких метрах от ее ног в воде плескалась рыба... Настоящая... Речная... И не было ни стекла, ни замкнутых мыслей... И, что самое важное, иллюзий... И пусть медиа-люди в медиа-мире пишут свои иллюзии... Все равно останутся те, кто выйдут за пределы стекла, монитора и, оставив позади мечты, просто выберут жизнь... Потому что пути Господни, как и пробки на М7, неисповедимы...

* * *

Зимой Кати, точнее уже Катя, и Олег отправились в Индию пересидеть морозы. Катя думала, что поездка будет носить туристический характер, и, осмотрев несколько храмов и проведя ночь в Мумбаи в дань фильму «Миллионер из трущоб» они улетят в Северный Гоа и будут валяться на пляже, однако события развернулись иначе.

Олег не на шутку увлекся йогой, нашел себе гуру и полностью изменил образ жизни, отказался от животной пищи, вставал с зарей и мечтал окунуться в реку Гангу, согласно верованиям индусов, рожденную Шивой. Когда они оба стояли на берегу реки, Катя не смогла пересилить себя и погрузиться в воду, держалась за православный крест, боялась водной мути и грязных индусов, плещущихся в Ганге. Сама мысль, что придется с головой оказаться под толщей воды, что желтоватая муть проникнет в рот, а сплюнуть она не сможет, чтобы не опорочить священный обряд, приводила ее в ужас. Ноги как будто окаменели и она не смогла сдвинуться с места. А Олег все чаще говорил: «Видимо, нам с тобой не по судьбе».

― Я не знаю, что страшнее, как в той дешевой попсовой песне, полюбить бандита или религиозного фанатика. ― Однажды вышла на прямой разговор Катя.

― Что тебе мешает бросить все и остаться тут со мной? Здесь покой и люди светлые.

― Ты вообще себя узнаешь? Ты еще несколько месяцев назад был обычным человеком, а теперь постоянно читаешь мне проповеди. Ты сам только вдумайся, ты тридцать лет пахал как Папа Карло, столького достиг и теперь хочешь пустить все псу под хвост и остаться жить в лучшем случае под Мумбаи, а в худшем вообще в лачуге на берегу? Все твои реки омовения, аюрведа. Не уходи от мирской жизни, в ней тоже можно найти покой!

― Своим отъездом в Москву ты предаешь меня.

― Но там мой дом... Оставшись в Индии, я предам саму себя... ― Катя стояла на коленях, умоляя Олега одуматься.

Так Олег ушел к Богу, а Катя осталась одна.

Он остался на стороне света, как веровал. «И воздастся каждому по вере его».

* * *

Катя приземлилась во тьму.

Город, который она смертельно любила и ненавидела единовременно, был прорезан густо освещенными трассами, как жилистыми световыми стержнями. «Третий месяц беременности», ― крутилось в голове у Кати. Куда теперь?

В. окончательно осел в администрации города и предлагал хотя бы формально усыновить ее ребенка. Та настаивала на прочерке. Все ждала, что Олег хоть на неделю вернется на Родину, а там она бы его вытащила из его фанатичной веры, сообщив, что беременна. Почему? Почему все время суждено терять? Сколько раз Кати чувствовала, что вот она ― шамбала, вот он, дом ее души, сосредотачивая весь мир внутри мужчины. И мужчины исчезали.

Работать Кати не могла, лежала на сохранении в душной палате, подходила к окну и рисовала пальцем на стекле непонятные символы, считала ворон на проводах, кормила воробьев крошками, принимала помощь от В., деньги, которые он втихаря подсовывал ей в белых конвертах, внимание, утирала слезы о его рукав. Он приезжал почти каждый день после обеда и оставался до позднего вечера. Все говорил, что никогда ее не оставит. Кати эти слова чаще пугали, чем успокаивали. Прочерк. Прочерк. Прочерк. Опять безотцовщина. Порочный круг.

Одним ноябрьским утром, когда солнце было в созвездии Скорпиона, Кати произвела на свет дочь.

Как только маленький едва вытертый сморщенный комочек положили на живот Кати, она сразу почувствовала нисходящий поток благоговения, как будто попала в шамбалу, отыскала загадочное место Шангри-ла внутри себя, почувствовала распускающийся цветок лотоса у себя в груди, испытала нирвану, пустила в себя любовь, пометила на карте Беловодье и расправилась с кровожадным Кудеяром. До этой минуты она никогда никого не любила по-настоящему. Думала, не было дозволения. Оправдывала себя. Запирала на замки. Ключ к сердцу сосредотачивался в сморщенном комочке, комочке, что выбрал ее где-то между жизнями. Кати верила, что души ― разбросанные по земле божественные искры. И две искры в тот день объединились, как две звезды. Как часть всего сущего.

Кати не покидало странное чувство, что рассеянный взгляд дочери ей знаком. Что они уже смотрели в глаза друг другу. Она не сводила с ребенка глаз, пока за окном не показалась луна и не заглянула в палату своим лавандовым светом. Ночное светило в тот вечер походило на лицо плачущей монахини с опухшими веками, смиренной и немой. На звездной карте неба тоже существует М7. Для астрономов и любителей посмотреть в телескоп М7 ― всего лишь туманность, рассеянное скопление звезд неправильной формы. С рождением дочери ясными вечерами Кати искала на небе скопление Птолемея под именем М7 возле созвездия Скорпиона.

Она все еще верила.

И однажды вместо прочерка в свидетельстве о рождении появилась заветная буква. Третья в алфавите.

Мгновения смерти: Ильдар и сад скорби

...Долгое время случившееся и сотворенное... им... все казалось сном. Сном тяжелым, зловещим, летаргическим. Без ощущения времени, пространства ― лишь бестелесные формы и никчемное существование под тяжелым вольфрамовым небом.

...Шли дни... Стрелки часов брели ленивой послеобеденной походкой, выходили на вечерний променад, а потом снова тихо сворачивали в удушливую ночь.

...Ильдар старался скрываться от света и вечеров в квартире, сожженной Сабиной дотла, и в которой после ремонта уже ничто не напоминало о ней. Каждый раз, подходя к дому и уже дотрагиваясь до липкой ручки подъезда, он разворачивался и сбегал в сторону Немецкой слободы, проникал в глубь жилистых переулков ― подальше от всего, что сообщало ему шумом города: «Жизнь продолжается». И ни одна смерть не способна изменить ее ритм или погасить солнце.

Весь май Ильдар провел в Лефортово ― однажды он набрел на небольшой сад позади трехэтажного дома с темными разбитыми окнами. Он садился на влажную деревянную скамью из темной липы, облокачивался на черные резные прутья спинки и закрывал глаза. Ноздри щекотал приторный запах отцветающих вишен, лепестки прилипали к потному лицу, путались в густых бровях с проседью, забирались за шиворот. Иногда он открывал глаза и всматривался помутневшим дымчатым взором, как лепестки белым дождевым потоком слетают с веток и кружат по безлюдному двору, иногда умудряясь прошмыгнуть прочь сквозь арку. Отмирали цветы. Умирали дети.

...Часто Ильдар забывался в вечернем мареве и ему начинали мерещиться могильные курганы, озябшие странники в ночной Сирийской пустыне, откуда-то доносилась музыка, звучали цимбалы, потом в своих туманных видениях он находил в песке флягу с водой, покрытую инеем. От воды пахло вереском и полынью. Утолив жажду, он снова оказывался на поросшей сорняками могиле дочери во Львове. Он опускался на колени и начинал с ненавистью вырывать амброзию. «И тут она поросла! И тут, проклятая!» ― кричал он, надрывая связки, пытаясь выкорчевать все с корнем, чтобы продраться через бурьян и рассмотреть на плите эпитафию. Ильдар смахнул грязной и морщинистой рукой валежник, но имени дочери так и не увидел ― холодный безымянный камень без срока жизни и охапка лиловых хризантем под ним. Видно, принес кто-то чужой.

А потом Ильдар переводил взор на груду сорняков и понимал, что срывал не амброзию, а ландыши. Ландыши, и с какой ненавистью срывал. Тут появлялась Сабина и с предосудительным взглядом грозила отцу указательным пальцем. Журила, потешалась, улыбалась и покидала его фантасмагории под аккомпанемент органа, она наигрывала в воздухе токкату и фугу ре минор, кисти скользили по пустоте, и все в этом мире обращалось музыкой.

С музыкой приходил немой закат ― он опускался в западной части Львова... Но, засмотревшись на небо, Ильдар просыпался уже в Москве. В том саду среди вишен и нежилых домов с пустыми одинокими окнами. На сей раз его заставили очнуться легкие шаги. Они послышались за занавесом кустов шиповника, те тут обильно разрослись, отделяя каждую скамейку от соседней колючей оградой. «Чужак в моем мире!» ― подумал Ильдар, не открывая глаз. А ведь раньше он был единственным хозяином этой безлюдной пустоты, где, скрывшись от всхлипов и возгласов, от гудения и жужжания машин, можно было услышать ветер и надеяться однажды разобрать его слова.

― Я часто вижу вас здесь! ― послышалось из-за кустов. По ту сторону ливня из лепестков вишен. ― Я называю это место садом скорби! И вы скорбите! Я же вижу!

И все в Ильдаре всколыхнулось от женского голоса. Молодого. Он открыл глаза и понял, что в своей дреме сполз на деревянные доски скамьи, и забрался на них с ногами, подложив под голову смятый фланелевый пиджак.

Когда ветер сбавил порывы и перешел в режим затишья, убрав белесый заслон, Ильдар смог различить собеседницу. На соседней лавке сидела молодая девица со светлой, как будто намазанной побелкой, кожей, подведенными иссиня-черным глазами. Сами же глаза были голубыми с фиалковым отливом. Девица листала книгу короткими, местами обгрызанными ноготками. Черные волосы были убраны в тугой промасленный пучок, который она завязывала аптечной резинкой. Взятой из прошлого века.

― С чего вы взяли, что я скорблю? ― Ильдар сам не понял, зачем начал отрицать очевидное. «Старый дурак» ― пронеслось у него в голове.

― Ну что, я не вижу, что ли?! У вас мешки под глазами. Уже пожелтевшие. Плачете. И давно. Меня не надо обманывать ― я вас не знаю. И никому не расскажу. Хотите ― даже забуду. Прямо сейчас. Дайте мне одну минуту! ― девица уставилась в одно из помутневших окон. И губами что-то бормотала ― отсчитывала шестьдесят секунд. ― Ну все! Забыла!

Она сделала вид, что продолжила листать книгу. Ильдар потянулся в карман мятого пиджака за очками, чтобы разобрать название: Charles Robert Maturin «Melmoth the Wanderer».

За несколько часов до этой встречи девица вынесла книгу из Библиотеки иностранной литературы, которая находилась в десяти минутах ходьбы ― вниз по Яузской набережной. Вынесла, естественно, тайком. Положила книгу под черный кардиган, и, локтем прижимая его полы, чтобы не выронить в самый ответственный момент, побрела прочь. Она часто так делала ― брала книги из читального зала, те, что стояли на полках для общего доступа или у соседа, и бежала в соседние сады, где в тишине погружалась в готический мир, полный темной романтики и светлой грусти.

Спустя пару часов девица возвращала книги в библиотеку, вставляя между страниц лист из сада, в котором читала. Так в библиотеке образовался свой волшебный гербарий. Эти листья помнили руки той, что их срывала, и мысли, которые сквозь пальцы проникали в них навсегда.

― Я дочь недавно схоронил! ― решил объясниться Ильдар и заплакал.

― Плачьте. Я даю вам обещание ― я сохраню ваши слезы в тайне. ― Девица прикрыла книгу, достала киви, чайную ложку и положила на скамейку Ильдару. ― Я не знаю, как это может помочь ― но разделите со мной полдник.

Ильдар послушно взял предложенное и острым наконечником черенка разрезал киви на две аккуратные части, сок брызнул на светлые брюки, и он улыбнулся.

― Я не скрываю слез! Хотя признаюсь, плачущий мужчина ― не самое лучшее зрелище. ― Ильдар протянул ей половину киви назад.

― Тогда зачем вы прячетесь в саду скорби? ― девушка покопалась в сумке и нашла вторую ложку. На этот раз пластиковую.

― Я не хочу ни с кем их делить, это последнее, что у меня осталось. ― Выпустил он из себя на тяжелом вздохе.

― А я с вами киви поделилась ― так что мы квиты. Но, если хотите поплакать в одиночестве, я могу уйти. ― Девица засобиралась для виду.

― Останьтесь. И простите, что я не дал вам спокойно почитать книгу.

― Я вас заранее за все прощаю. Кстати... ― Девица подняла с земли сумку и, с пару минут покопошившись, достала со дна небольшого размера скомканный клочок бумаги. Когда она своими тонкими пальцами в брутальных перстнях его расправила ― стало ясно, что это чек из магазина. ― Пришлось подобрать валяющийся на дороге чек, чтобы успеть записать. Вы же знаете, что если оттуда ― она показала пальцем на верхушку старой осины, хоть как-то вносящую разнообразие в изобилующий вишнями сад, ― что-то диктуют, то лучше сразу накропать на листке. Там два раза не повторяют! Ну же! ― она протянула ему чек. ― Берите! Я уже собиралась его выкинуть, а тут вы! Не правда ли, это знак судьбы, или во что вы там верите. Может, это вам просили передать...

Ильдар и девица уже вместе покосились на верхушку осины. И снова задул ветер, чуть не вырвав исписанный клочок из ее рук. Ильдар испуганно взял его и попытался разобрать почерк. Он искал в нем подобия, чтобы хоть одной буковкой, закорючкой или запятой он походил на Сабинин.

― А может, это ветер вам продиктовал? ― спросил, улыбаясь, Ильдар.

Но девица ничего не ответила и лишь, вернув ему благосклонную и благодатную улыбку, выпорхнула из сада скорби.

От нее пахло смертью и ладаном,

Терпким погребом, маслом сандаловым,

Пахло горем от мягкой руки.

Я ее целовал тихим утром в преддверии зари.

Я пытался понять, для чего она носит черное,

Что за горе и сколько слез было пролито.

И она вдруг ответила ласковым шепотом:

«Я вчера хоронила любовь,

Что дана была Богом и дьяволом.

Пусть теперь плачет кто-то другой».

Когда Ильдар дочитал строки стихотворения, он попытался найти незнакомку глазами... Она вышла из сада скорби сквозь тучную арку и перешла улицу в один шаг ― рывком, как будто перепрыгивая из одного мира в другой. Мысли Ильдара путались и ворочались внутри головы. С одной стороны, начинало казаться, что все случившееся ему померещилось, но как тогда быть с листком, который он сжимал в потных ладонях? С другой стороны, его мистической и религиозной части думалось, будто Бог послал ему темного ангела (Ильдар считал, что светлого не заслужил), ворвавшегося в его одиночество и хоть на миг разрушившего бессердечную пустоту, которая захлестнула его с головой и нестерпимо долго не давала возможности вырваться. Ильдар потрогал лоб, чтобы удостовериться, нет ли у него жара, посмотрел на циферблат, уж не умер ли он ― пронеслось у него в голове.

Ильдар был жив. Был листок. Была та готическая незнакомка в саду скорби. Все было. Не приснилось и не причудилось. Куда теперь? Куда же теперь ему с этим листком? Ильдар принюхался. От листка пахло ладаном. Девушка, что передала стихотворение, носила черное. Она хоронила любовь. Он хоронил. Как же иногда сплетаются одиночества.

Она умела слушать пустоту и ветер, она умела различать и записывать. А он засыпать в саду скорби.

Ведь недаром же его туда привело отчаяние. Недаром он в забытьи набрел на загадочный сад в момент всеуничтожающего отчаяния, когда любая веревка, брошенная наземь растяпой-прохожим, предлагала ему повеситься, каждый обрыв, каждый балкон шептал ему «Шагни, прыгни», каждая машина моргала фарами и советовала не думать, а броситься под нее, поддавшись порыву. Ильдар уже был готов избавиться от этого кошмара любой ценой, но его остановил сад скорби.

Одним вечером, когда мутная гладь воды, покрытая маслянистым дыханием города, манила его внутрь себя, и он уже искал камень побольше, чтобы привязать к груди и отправиться на дно, он услышал мяуканье кота в глубине арки. Маленького, черного. Ильдар сразу окрестил его Бегемотом. Но в булгаковскую чертовщину не верил и зашел в арку. Сразу потеряв из виду кота, мужчина сел на лавку и через минуту-другую уснул, поглощенный спокойствием и дремотой. Проснулся утром. Живым. Без единой мысли о веревках и шагах вниз с высоты птичьего полета.

Этот сад его уже спасал. Ильдар уже находил в нем безмолвное понимание, услышал тишину, обрел покой, полюбил сон. И даже плакать Ильдар в скором времени смог только в саду скорби ― как будто там из него выходила боль и вместо тянущей, ноющей переходила лишь в легкое покалывание в сердце. А теперь эта незнакомка. Она же молода. Чуть моложе, чем была Сабина, когда ее не стало. И для чего? Для чего она носит черное?

За этими мыслями Ильдар не заметил, как ускорил шаг, как сам торопился по тротуару вниз к Котельнической набережной среди мрачных взглядов прохожих, ярко и аляповато выряженных, он искал фиалковый отлив глаз и черный потертый кардиган, он сканировал все, что попадалось ему на пути. Где-то возле заправки Ильдар перешел со спортивной ходьбы на бег, сражаемый одышкой, кистью потирая глаза, в которые дул пыльный режущий ветер, он бежал навстречу закатному солнцу. Сердце стучало так резво, как будто пересчитывало ребра сверху вниз. Вскоре в глазах начало мутнеть, Ильдар отошел с тротуара и присел на ступеньки двухэтажного здания со старыми витринными стеклами ― напротив кинотеатра «Иллюзион». Во рту пересохло, буквы плыли, и вывеска «Библиотека» странным образом перетасовалась в слово «библия», затем буква «я» растеклась в неровный размазанный крест, и Ильдар потерял сознание.

В своем бреду он снова рыл руками барханы песка, пытаясь отыскать запотевшую флягу, которая где-то на дне пустыни покрывалась инеем. Не найдя воды, он решил просто принять смерть и, раскинув руки, смотрел на звезды. Откуда-то снова послышались звуки думбека и бубна, задул самум, песок закружился вихрем и вдруг показался караван. Во главе ехала женщина, тучная, с идеальной осанкой, он не мог разобрать ее лица из-за чадры. Она ровно и горделиво восседала на ашамае, в то время как евнухи и феллахи ехали в обычных для той местности североаравийских седлах. Завидев Ильдара, она одним взглядом приказала всем путникам остановиться, сама подошла к нему и тихо прошептала: «Я же сказала, что прощаю тебя. Отпусти меня в мой сераль. Мне пора ― видишь, как утомился мой евнух. И не плачь, ты своими слезами не даешь мне пути. Хватит. Пожалей меня. Я ушла на восток, туда, где восходит солнце...» И Ильдар в последний раз заплакал, он свернулся калачиком, обнимая песок, ускользающий сквозь его объятия, и, как ребенок в подушку, уткнулся головой в прохладный бархан. Ильдар начал тонуть, в горле саднило от жажды и россыпи песка.

С каждым биением сердца Ильдар опускался глубже и глубже, всем телом утопая в бездушной массе песка, пока не почувствовал лбом что-то холодное, покрытое инеем. Вот она, фляга с водой. Он же ее так искал... Но не успел он протянуть руки, чтобы взять ее и напиться, как послышался голос, тот, что разбудил его в саду скорби.

― Вы ни почитать мне не дали, ни книгу в библиотеку сдать. Ну и что мне с вами делать? ― Девица в черном кардигане сидела рядом на ступеньках и, намочив льняной шарф водой, протирала ему лоб. ― Пойдемте в «Иллюзион». Там сеанс скоро начинается. И в зале прохладно, отлежитесь. А то далеко я вас не дотащу ― тяжелый.

― Простите меня! ― вымолвил Ильдар, поднимаясь со ступенек.

― Я вас заранее уже за все простила. Я тоже дважды не повторяю! ― Девица попыталась взять его за руку, чтобы помочь идти, пальцами нащупала скомканный клочок бумаги, зажатый в ладони, и выбросила его прочь. ― Пусть теперь плачет кто-то другой.

Полноватый угрюмый мужчина, с некоторых пор снова живший с родителями в высотке на Котельнической, выпускал кольца сигаретного дыма на волю, сидя с ногами на подоконнике лестничной клетки. Из наушников, вставленных в телефон, доносились Guns N`Roses «Knocking on heaven`s door». Мужчина зарекся брать за кого-то ответственность, жениться и объезжал трассу М7 стороной, по привычке снимал ботинки на пороге, не выступая даже носком за половик, развивал моторику потрясывающихся рук четками, не удалял телефоны умерших из записной книжки, а некоторым из них ежедневно отправлял одно и то же сообщение: «Я тебе теж кохаю. Ти вже мене прости!». Даже специально отключил отчеты о доставке и верил, что его сообщения долетают до самых небес и растворяются в космосе. Так сбылась заветная мечта Сабины.

Ее любили и помнили.

* * *

Солнце спряталось за колокольней Троицы в Серебряниках, по Астаховскому мосту с грохотом проехал долгожданный 39-й трамвай, на остановке «Яузские ворота» в него вошли, держась за руки, двое ― мужчина в мятом фланелевом пиджаке и девушка в черном кардигане, они сели сразу за водителем, вяло поглядывая за мутное пыльное стекло. Жизнь шла своим чередом.

Это люди шаркают, оступаясь, падают, а время всегда равномерно держит свой путь, приходя из ниоткуда и уходя в никуда, как песок в Сирийской пустыне, образуя своим движением вечность.

Стрелки часов в высотке на Котельнической пробили семь и остановились.

Наверное, передохнуть.

Примечания

1

ДД ― дети девяностых.

2

Лесные пожары подбирались к Москве с востока области ― по М7.

Content

Марина Свешникова
M7

М1. Мечты

Мечты наших родителей: несбывшиеся 1985–1991

Мечты ДД: приземленные 2003

Мечты сбываются

Мечты о любви: несбыточные 2006 год

М2. Маршруты

Маршрут: в Никуда и Нижний Новгород

Маршрут: направо, в брак

Маршрут: взлеты и падения 2008 год

М3. Манипуляции

Манипуляции: сознательные

Манипуляции: бессознательные

Манипуляции: ошибочные

М4. Мужчины

Незнакомец и его цветы

Мужчины в возрасте и отдалении

Мужчины и мечты о лете

Мужчина юношеской мечты

М5. Метаморфозы

Метаморфозы добра и зла

Метаморфозы далеких мест

Метаморфозы родных людей

Метаморфозы родных рук

Метаморфозы нежных слов

М6. Мгла

Мгла без просвета и надежды

Мгла посреди дождливого марта

Желтый слоник

Светлое мерцание посреди мглы

Мгла и ее призраки

Мгла: долгожданная ясность

Просвет посреди беспробудной мглы

М7. Мгновения

Мгновения жизни

Мгновения смерти: Ильдар и сад скорби

Примечания