Сергей Александрович Семенов

Тиф

I.

Наумчик, комиссар N-ского полка, нездоров шестой или седьмой день. Недомоганье затеплилось внутри вместе с приездом в Оршу. Уже на третий день после приезда он заметил, что его лицо горит особенным, розовым румянцем, а от щеки, если приложить руку, несет жаром.

Эти признаки лихорадки в первый раз бросились в глаза на приеме у председателя Чрезвычайной Комиссии. Слушал со вниманием его сообщение о налете бандитов на какое-то село и вдруг, в зеркале, через стол, увидел свое лицо.

На секунду неприятное изумление разорвало напряженное внимание. По сердцу проползло нехорошее и шероховатое. Лицо как-то слишком резко выделялось среди других застывших деловых лиц. Яркая краска заливала его от лба до шеи.

– Чорт возьми! Да это лихорадочный румянец… такого не было раньше…

Инстинктивно поднес к щеке ладонь и слабо вздрогнул от острой уверенности, что это правда.

– Значит, простудился… Ах, чорт возьми, не во время! Когда же меня угораздило? С приемкой полка такая масса работы… Печати сдать некому даже… помощника нет… комполк непартийный…

– Товарищ, Наумчик, – Ваше мнение?

С решительностью военного человека Наумчик быстро спрятал свои недоумения в задний ящик души. Через мгновение отчетливо развивал планы борьбы с бандитизмом.

II.

До позднего вечера метался в кипящей толчее прифронтового военного дня. К ночи, однако, вместо обычной усталости чувствовалось горячее возбуждение. Кровь упорно не замедляла бурного дневного бега. Жарко, толчками колотилась в бедрах. Мозг как-то слишком точно схватывал порхавшие впечатления. Неудержимо позывало еще двигаться, еще кричать, напрягать мускулы, мысль…

– Спать, спать, спать, – твердил Наумчик, расхаживая из угла в угол, – всего лишь небольшой кашель… конечно, легкая простуда. Порошки… и завтра пройдет… даже голова не болит…

Ах, чорт возьми, какое странное лицо было в зеркале.

Наумчик вспомнил и остановился на половине шага. Опять по сердцу поползло неприятное изумление. Вдруг решительно начал раздеваться…

Только лег и сразу обнаружилась тонкая, ноющая истома. По лопаткам, груди и бедрам побежал холодок.

– Вот когда усталость-то сказывается…

Но, положив ноги одна на другую, почувствовал, что они обжигают друг друга.

– …и температура повышена…

Сердитое выражение появилось на засыпающем лице. Наумчик плотнее сжал глаза и, не обращая внимания на бегающий по коже холодок, уснул.

III.

Проскочили три дня. Наумчик добросовестно истреблял порошки, а внутри комом вырастало тяжелое удивление: лихорадка не исчезает.

Правда, исчез кашель, но появились яркие боли в голове. В отрочестве он страдал головными болями. Но теперешние боли не были похожи на те. Болела собственно не голова, а в голове. Сверлило под верхушкой черепа и, кроме того, как бы откалывался затылок. И ломило виски.

В непрерывной хлопотливости дня головная боль забывалась, а лихорадка замечалась только моментами, когда неожиданно ударялся глазами в зеркало или дотрагивался до щеки рукою. Тогда колющая мысль, что он упорно нездоров, как тень по солнцу, перебегала в сознании.

До сегоднешнего дня самочувствие было как у человека, выкупавшегося в жаркий летний день. Кровь играла и разносила острую бодрость по всему телу. Наумчик намеренно затрачивал на движения гораздо больше усилий, чем вызывалось необходимостью. Организм, казалось, совсем не знал усталости.

Сознание уловило недавно появившуюся выносливость как-то мимоходом. Она не показалась странной.

…– после завода… здоровое влияние фронтовой жизни…

Аппетит тоже радовал. Во время обеда Наумчик поразил сегодня комполка количеством съеденной каши. Но более комполка удивился он сам:

– Вот так прожора стал!.. конечно, это фронт…

Но затянувшись после обеда папиросой, почувствовал, что голова кружится.

– Что с вами, Андрей Сергеевич? Или не здоровы?

Комполк уже давно следил за его лицом.

– Почему не здоров? Нет, ничего. Болит голова, но пустяки. Кажется, продуло немного. Не стоит обращать внимания.

Наумчик уверял не столько собеседника, сколько себя. В этот самый момент он вдруг ощутил, что голова кружится сильнее.

– Сходили бы лучше к нашему помощнику смерти… смотрите…

– Хорошо, хорошо… как-нибудь… Вы не будете на собрании?

– Это в третьем баталионе?

– Да.

Комполк замялся. Он не любил собраний и даже считал их вредными для дисциплины.

– На собрание? Где уж мне! Талантов бог не дал, – неудачно отшутился он. Наумчик против обыкновения не возражал. Он чувствовал, что ему не вмоготу становится поддерживать разговор, и поспешил распрощаться.

IV.

Через полчаса стоял перед тысячеголовой, но безликой серой толпой.

Развивая обычную тему: "Текущий момент", Наумчик в то же время с тревожным любопытством прислушивался к тому, что происходило внутри него. С удивлением замечалось, что говорит необычайно ярко и красочно.

Никогда еще мысль его не была такой гибкой и отчетливой. Не обладая ораторскими способностями, он обыкновенно старался изложить сущность темы возможно яснее и этим ограничивался.

А на этот раз слова лились неудержимо. Мысли были не только логическими выводами, но сопровождались цветными яркими образами. Даже совершенно отвлеченные представления и голые цифры казались облеченными в живые, блещущие краски. Иногда выводы вытекали как-будто не в порядке логической причинности, а сверкающими пучками вспыхивали сразу во всех углах сознания. Лишь привычка к давно изглоданной теме помогала говорить связно.

И все то, о чем он говорил, как-то неуловимо сцеплялось с тем, что когда-то пережил и перечувствовал он сам. Высказав мысль, что в настоящую минуту в Красной Армии имеется полмиллиона дезертиров, он вдруг ярко увидел над головами смотревшей на него толпы живую панораму бескрайних пространств Советской России. И как-то сердцем узнавал бесконечную, однообразную, как толпа, тайгу Сибири, строго подступавшую к нему от самого океана; серые горы Монголии, под синим стальным монгольским небом, где он тоже бывал за свою скитальческую жизнь; желтые реки Кубани; ярко-белые села солнечной Украйны. Золотыми четырехугольниками блестели колосящиеся поля, почему-то обведенные черными канавами. Серыми нитями разбегались пыльные дороги.

И все это было заполнено дезертирами. Черные пятна их фигур перед ним, точно на яву. Босые, раздетые, с выражением загнанного зайца, перебегают по хлебному полю к родному селу. В другом конце рассыпались цепью по опушке затаившегося леса и охраняют свое логово. Наумчик видит их гораздо ярче, чем тут же стоящую серую аудиторию. Ярче, даже чем рябое лицо председателя собрания, висящее в воздухе на расстоянии аршина.

Все же сознание не целиком заполнено этими картинами. Он не забывает, что стоит перед собранием 3-го баталиона N-ского полка. Улавливает смысл произносимых им самим слов. Со сложным чувством поэта и исследователя следит, как будто со стороны, за возникающими в мозгу картинами. И наконец, совсем уже отдаленным уголком мозга жадно старается объяснить себе, что же собственно с ним происходит? Даже юмористические элементы мышления не чужды ему.

На секунду он подумал:

– Я в каком-то призрачном кинематографе, где сам и механик и публика…

И в сознании его что-то улыбнулось. Должно быть, эта улыбка отразилась в движении губ. Лившиеся как ручей слова на секунду переплеснулись.

…– что же, что же со мной происходит? – упорно доискивался он, – вероятно, незаурядный ораторский талант таился?.. я сам не подозревал…

Правдоподобием этой мысли он обманулся. Сразу же стаяло тревожное ощущение совершающегося с ним чего-то непонятного.

V.

К вечеру головная боль сделалась сплошной и мучительной. Явился полковой фельдшер.

Франтоватый эскулап в брюках "клеш", вежливо всунул под мышку термометр, пощупал пульс, попросил показать язык. Потом, нахмурив свои брови, заглянул Наумчику в горло и посмотрел слизистую оболочку глаз. В заключение послушал что-то в животе, приложив через рубашку свое большое мясистое ухо.

Потом просиял:

– Ничего опасного, товарищ военком. Инфлюенция в слабой форме. Пришлю порошков и завтра как рукой снимет.

Наумчик все время с сердитым лицом следил за сильными, шарообразными плечами фельдшера, надувавшими тонкую сатиновую рубашку, и думал:

…– Должно быть, замечательная мускулатура и ни чорта не понимает в своем деле…

Фельдшер просиял, а Наумчик рассердился еще более. Не услыхав заключение, прошептал, не зная, радоваться или сердиться:

– Ага, я так и думал.

Прошелся по комнате и вспомнил, что от обеда ничего не ел. Съестные припасы хранились на подоконнике. Отрезал ломоть хлеба, намазал маслом, откусил и тотчас же выплюнул. Хлеб показался противным. Наумчик понял, что он вообще не хочет есть.

Слабо мелькнувшее удивление приподняло на миг хмурившиеся брови. Открыл окно и сел.

Был лишь десятый час вечера, но Орша, жившая на военном положении, уже затихла. Под окном сплошная августовская темнота, мягкая и пахучая, а напротив в воздухе яркий, одинокий фонарь. В круге света бесшумно метнулись громадные черные буквы. По слогам прочитал: "А-пте-ка". По обе стороны от яркого света чернела длинно протянувшаяся улица. Где-то вне света мелодично звенели шпоры и гулко стучали каблуки.

Оперся локтями на подоконник и положил на ладони голову. И голова и руки были горячи, более чем когда бы ни было за все время болезни.

Еще по инерции Наумчик с грузным усилием осознал этот факт. Но от усилия исчезли все другие мысли. И как это случилось, он уже не объяснил себе. Глубокая апатия обволокла тягучей, спутывающей паутиной все мысли, чувства и движения.

Наконец поднял голову. Опять круг яркого света и опять черные буквы. Обвел глазами комнату. На долю секунды задержался на изображении Маркса. И Маркс, и фонарь одинаково пробуждали тоску.

Встал, чтобы подойти к кровати, и вдруг, обессилев от испуганного изумления, почувствовал в коленях дрожь.

Опять опустился на стул. Сразу же правая нога, не отделяясь носком сапога от пола, безудержно запрыгала. Болезненное раздражение обожгло колено. Каблук ритмически и дробно бился о пол.

Весь напрягаясь, с искаженным лицом, Наумчик сделал усилие прекратить эту дрожь. Сразу запрыгала и другая нога. Он совсем растерялся и сидел на стуле, вытянувшись в струнку.

Дрожь не унималась. Ноги подпрыгивали все выше и выше. В коленных суставах появилась боль.

И вдруг в голову пришло, что можно упасть на пол: тогда дрожь прекратится. Собрав всю волю, он с силой бросился на пол. Дрожь действительно прекратилась.

Вытянулся на полу и замер от глубокого спокойного наслаждения. Пол зазыбился и медленно ритмически поплыл. Страстно захотелось отдаться этому зыблещемуся покою. Но где-то в глубине затеплилась мысль, что надо добраться до постели.

Попробовал подняться, но сил не оказалось. Закусив губы, Наумчик оглядел комнату. Голубая, эмалированная ножка кровати остановила внимание. Медленно подполз и, ухватившись за нее, стал подниматься. Потом как куль повалился ногами на подушку, а головой в ноги. Потом как-будто рассыпался на части, все члены тела отделились друг от друга и он стал куда-то погружаться.

– Кажется, серьезно нездоров, – пронеслось в цепенеющем сознании.

VI.

Минут через двадцать проснулся оттого, что невыносимо жарко. Физические силы отчасти возвратились. Слева смутно копошилась расплывчатая фигура комполка, который жил с ним в одной комнате. Фигура вдруг побелела, и Наумчик понял, что комполк разделся.

– Который час? – отрывисто спросил Наумчик.

– Без пяти десять.

…– двадцать минут только прошло… да, чорт возьми, серьезно заболел. Завтра к врачу пойду…

Наумчик легко встал, разделся и опять лег.

Лежал минут пять, прислушиваясь к чему-то внутри. Потом понял, что это внутреннее – нестерпимая боль в голове. Он сосредоточил свое внимание только на боли и явственно уловил отдельную сверлящую боль под верхушкой черепа и другую – в затылке. Потом ладонями дотронулся до бедер. Ладони и бедра взаимно обожгли друг друга.

Наумчик повернулся лицом в подушку, но в глубине подушки поплыли красные звезды и загорелись светляки. Опять повернулся на спину и открыл глаза.

Красные звезды и светляки почему-то напомнили яркие картины на дневном собрании. Он засмеялся вслух.

– Вот в чем секрет-то был…

Глаза стали смыкаться сами собой. Только какая-то неусыпная часть мозга не пропускала без анализа ни внутренних переживаний, ни внешних восприятий, ни физической боли.

Мало-по малу стала угасать и эта неусыпная часть сознания. Изредка еще тускло светили мелькавшие красные звезды и светляки. Он уже не улавливал момента их возникновения.

Потом звезды и искры удалились от него на бесконечное расстояние и где-то в тусклом пространстве стали растворяться.

Он заснул беспокойным сном.

VII.

А во сне бурно протекали непонятные процессы сопротивляющейся жизни. По временам просыпаясь, Наумчик заставал себя в самых разнообразных положениях.

Раз, проснувшись, увидел, что лежит поперек кровати и совершенно раздетый. У него еще хватило сил опять надеть белье.

Другой раз он нашел себя лежащим на полу под столом на расстоянии трех аршин от кровати. Очевидно, что бессознательно он выбирал на полу место, где клеевая краска не отстала, и оттого было прохладнее.

У Наумчика был хороший, правильно работающий аппарат мышления. В нормальном состоянии можно было разбудить Наумчика среди самого глубокого сна, оторвать от причудливых грез и задать отвлеченный вопрос. Если вопрос был вообще из области его знания, следовал немедленный ответ. Просыпаясь среди ночи, он сразу и в полной мере овладевал всеми способностями и чувствами. Всегда бодрствующая в нем жизнь сразу прыгала до обычного уровня кипения.

Просыпаясь теперь, он улавливал на губах последние звуки слетавшего бреда. Тотчас же поднимался жгучий интерес к этой загадочной жизни, которая ускользала от его контроля. Тщетно он напрягал усилия, стараясь охватить то, что только-что грезилось… Напрасно…

Утомленный усилиями, Наумчик засыпал. И просыпаясь вновь застигал на губах последние отзвуки неведомой жизни.

В большей части это были нечленораздельные звуки, но часто они звучали, как последние слоги каких-то слов. Таким образом, раз проснувшись, ему показалось, что звуки носят нерусский характер.

– Ерунда, – подумал он. – Не могу же я в бреду мыслить не по-русски, если не знаю никакого другого языка…

Другой раз проснувшись, он поймал свой язык, когда тот явственно выбрасывал слово: "вперед". Наумчик внутренне улыбнулся и подумал опять:

– Как жаль, что эта жизнь ускользает от меня…

VIII.

Много раз он просыпался так.

Тотчас в мозгу вспыхивали огненные картины – мысли, вполне подчиненные контролю сознания. Засыпал и проваливался куда-то в небытие. Но небытие также было заполнено жизнью. Неуловимая, она доказывала свое присутствие лишь слабыми косвенными признаками.

Когда начался рассвет, он не успел уловить. Но, проснувшись чуть ли не в миллионный раз, он вдруг увидел, что комната приняла знакомый вид. И все на своем месте: обглоданный стол, Маркс на стене, два стула. Стулья торчат друг против друга точно так же, как торчали вчера.

Наумчик с удовольствием человека, попавшего через много лет в комнату, где провел детство, оглядел знакомую обстановку. И оттого, что все прочно стояло на привычных местах, его мысль зашевелилась деловито:

…– через два часа позвоню в штаб полка… пришлют лошадь… поеду в госпиталь… конечно, только на амбулаторный прием…

Бодро встал, оделся, умылся. Холодная вода вызвала странное, приятное ощущение, не похожее на обычное впечатление воды. Против обыкновения он не задержался сознанием на этом факте и подошел к окну.

Орша еще не просыпалась. На востоке краснело небо и с каждой минутой краски становились гуще, ярче, радостней. Наумчик вдруг чуть не заплакал…

…– небо, небо… точно наливается кровью и жизнью… да, да, красное – символ всякого творческого акта… даже в небе цвет каждого нового дня – красный… и почему я чуть не плачу?

Взор упал на вчерашние хлеб и масло. Вид этих продуктов пробудил жажду. Он вышел в коридор, где стояла кадка с водою и выпил один за другим три стакана. Постояв с минуту в беспредметной задумчивости, он выпил четвертый и внезапно встрепенулся.

– Пора…

Подошел к телефону и долго звонил. Все лошади оказались в расходе. Он не огорчился этим, а прошептал:

– Пойду пешком… проветрюсь хоть…

Потом долго будил комполка. Тот упорно мычал и прятал голову. Наконец, поняв в чем дело, попросил оставить печать.

Наумчик хотел возразить что-то и, неожиданно для себя, устало махнул рукой, отгоняя возражение как назойливую муху и проговорил коротко:

– Возьмите…

Нацепив "Наган" и держа фуражку в руке, направился к двери.

– Куда? а пить чай? – закричал комполк.

Наумчик опять устало махнул рукой.

IX.

Наумчик любил природу, а утро позднего августа изливалось в душу предосенней грустью. Огромное утреннее небо обвевало той мягкостью и нежностью, какие в России встречаются только в Западном крае. Наумчик задышал глубже и прибавил шагу.

Десятый час… На базар еще не окончили съезжаться окрестные крестьяне. Их телеги на железном ходу громыхают спокойно по пыльной мостовой. Из-под копыта лошади выскакивает белый дымок пыли. Ранние хозяйки спешат на базар со своими кошелями. Евреи тащатся туда же с лотками, со старыми тряпками, с какими-то свертками, в которых, как знал Наумчик, могло заключаться все. Ничего другого, что не имело бы отношения к базару, на улицах еще не было. Жизнь советской Орши начиналась позднее.

Голова Наумчика слабо кружилась. Сердце как-то растягивалось. Но деятельный мозг, привыкший к постоянной работе, все подмечал и на все реагировал.

Наумчик шел мимо базара, смотрел на его мертвую суету и думал, что каждый город Советской России до сих пор живет двойной жизнью: советской и обывательской и что эти обе жизни никак не могут слиться в одну, могучую и цельную…

…– да, да, они часто даже враждебны между собою… где, где причины этого разлада?

Госпиталь, куда направлялся Наумчик, находился за городом, в верстах двух с половиной, у самого вокзала. От города вокзал отделяли поля, прорезанные шоссейной дорогой.

Выйдя за город на это шоссе, Наумчик почувствовал, что в голове вдруг стало пусто. И тотчас же до сознания дошли ощущения боли в сердце и слабости в ногах. Инстинктивно сопротивляясь им, Наумчик оглянулся вокруг ищущими глазами, чтобы на чем-нибудь остановить свое внимание. И как-то с готовностью отдался впечатлению от красоты окружающей картины…

…– как хорошо… небо и поля словно лирическое стихотворение гениального поэта… – Он усмехнулся своему сравнению. – А где то идет война…

С той же внутренней готовностью и жадностью он стал рисовать себе образы войны. И это удавалось как-то необычайно легко. Он совершенно забыл о боли в сердце и слабости в ногах. Образы проходили перед ним сверкающие и яркие, в красках крови и огня. Гигантские наступления, кошмарные отступления… период колоссального напряжения революционной энергии и кошмарные отступления сменяются еще более сверкающими наступлениями…

…– да, да, для этого мало технических средств… тактического, стратегического уменья воевать… Революция, в пламени которой сгорает одна шестая часть света, должна сжечь и остальные пять шестых.

И вдруг внимание его привлекли вереницы экипажей, потянувшиеся по шоссе. Очевидно, пришел пассажирский поезд. Проехали какие-то дамы со множеством чемоданов и в больших элегантных шляпах. Наумчик, ткнувшись взором в эти шляпы, вдруг рассердился…

…– Такие несообразные с этим небом и с этими полями…

И рассердившись, сразу обмяк и обессилел. Голова закружилась так, что должен был остановиться. Мгновенно понял, что в горле пересохло, что кровь пульсирует с такой силой, что вызывает ощущение разрыва. И всего сильнее ощущение разрыва – в сердце.

Он глотнул воздуху и подбодрил себя. Но через полчаса убедился, что не может итти далее. Ноги подкашивались. Концы пальцев на руках кололо холодноватыми иголками. По бедрам бежал холодок. Наумчик сел на пень и бессильно засмотрелся на небо.

Мимо проехал какой-то священник и с любопытством посмотрел на него.

Наумчик, не смотря на священника, почувствовал его взор и перевел глаза от огромного круга неба на концы своих пыльных ботинок.

Около ботинок кустики зеленой придорожной травы. И вдруг Наумчик почувствовал, что бесконечно устал, что сейчас самое важное для него это лечь вот в эту придорожную траву и лежать не шевелясь ни одним членом и смотреть в высокое небо.

Но едва к обессиленному сознанию прикоснулось это ощущение, он весь загорелся ярким чувством живого протеста. Его можно было сравнить только с тем чувством, которым он вновь увлекал поколебленные ряды красных солдат, когда они, отхлынув от линии противника, неуверенно топтались на месте.

– Как не стыдно, как не стыдно? – пробормотал он.

Вскочил и быстрым шагом пошел.

Вот и госпиталь, а он совершенно бодр. Даже боль в голове исчезла. Нет ни покалываний в пальцах, ни боли в сердце от переполняющей его крови и чувств…

X.

Так же бодро входит во двор. Двери в барак – настежь. От земли ведет 6-8 ступеней. Шагает через две ступени и не чувствует слабости.

Приторно-аптечный запах обдает в приемной. Комната почему-то большая, как пустыня, и вся зыблется туманом. Но налево как-то особенно четко и нудно приклеился к стене полированный ящик телефона и под ним мерцает блестящая полукруглая чашка звонка. Провода черной ниткой ползут по стене вверх и теряются в бесконечности пустыни. У телефона столик дежурного. Лицо дежурного тоже в тумане, но болезненно сверкают ярко-рыжие толстые усы и горят нечеловечески-блестящие глаза…

И где-то, в потаенной глубине, на самом дне сознания, копошится бесформенное, неотчетливое удивление. Наумчик бессознательно напрягает мысль, чтобы ощупать это удивление и вдруг замечает, что нечеловечески-блестящие глаза придвинулись к нему близко-близко и он сам говорит в их сверкающую глубину отчетливо:

– Наумчик, Андрей Сергеевич, – военком N-ского полка.

– Присядьте… вы будете вторым номером…

Наумчик засмотрелся, как вздрагивают и шевелятся при этих словах ярко-рыжие усы. Вдруг сам вздрагивает от внезапного отвращения: зубы под ярко-рыжими усами неопрятны…

…– Человек медицины…

Наумчик отвернулся и сел. Комната уже совсем не бесконечная и телефон такой, как все телефоны… Неожиданно мимо проходит доктор. Он в халате.

Мысль начинает привычно развертываться. Наумчик усиленно всматривается в лицо доктора. По своему обыкновению старается определить, что перед ним за доктор, и что за человек и о чем он думает.

Лицо доктора видно совершенно ясно. Голубые впалые глаза – нравятся; истомленное, серьезное лицо – тоже…

…– Он хороший человек и хороший доктор… а Толстой не прав…

Наумчик вдруг почти дословно припоминает описание доктора в смерти Ивана Ильича: "… ожидание и важность напускная, докторская… постукиванье, выслушиванье и вопросы, требующие вперед определенного и очевидно ненужного ответа и значительный вид, который говорит, что у нас, мол, все несомненно и известно, все устроим одним манером и для всякого человека, только подвергнитесь нам"…

Мысли Наумчика раздвоились. Он укоряет Толстого за то, что тот не прав, и одновременно очень интересуется вопросом, почему описание вспомнилось так ярко, почти дословно. И тут же находит ответ:

– Мышление обострилось оттого, что повышена температура…

– Товарищ Наумчик…

Это вызывают к врачу.

Наумчик подходит и хочет подробно рассказать все признаки недомоганья. Доктор внимательно всматривается в его лицо и неожиданно останавливает:

– Не надо, не надо, голубчик… вот термометр, измерьте температуру и покажите руку.

Наумчик протягивает ладонь.

– Нет, нет, засучите рукав…

Седеющая голова доктора, с пробором до затылка склонилась над протянутой рукой. Наумчик сам видит, что сухая блестящая кожа его руки усеяна розоватыми пятнышками.

– Позвольте, товарищ, термометр…

Доктор посмотрел, и ярко вспыхнул изумленный вскрик:

– Голубчик! Да у вас сорок и два!.. Несомненный тиф! Да как вы еще притащились сюда?..

Нестерпимо сверкающий свет блеснул в голове. Где-то в черном пространстве проскочили гигантскими красными цифрами "сорок и два". Потом все скрыло огромное высокое небо. И оно покачивалось от края до края. Страшная боль разорвала сердце. Еще уловилось мгновенное колотье в пальцах… И необорная, безбрежная усталость сразу проникла во все атомы тела. Ноги подкосились и все погасло…

XI.

Вне Наумчика суетливо и быстро пробегало время. Наумчика раздевали, стригли ему волосы, мыли, опять одевали в больничное белье. Он лежал неподвижно с исхудавшим вдруг лицом и закрытыми глазами. Не было даже бреда.

Прошло четыре часа.

XII.

Глаза раскрылись на мгновенье и сейчас же опять закрылись. На черном экране сознания слабо отразилась горящая под абажуром электрическая лампочка. Небольшая, белая, высокая комната, опущенные наглухо желтые шторы. Абсолютная тишина тонко прозвенела серебряным колокольчиком и опять погасло все.

XIII.

Он опять открыл глаза и странно знакомое, точно тысячелетней давностью, впечатление белой комнаты, с опущенными шторами на окнах, горящей электрической лампочки снова порхнуло по сознанию и укрепилось в нем. И вдруг впечатление словно сдуло. Все внутри наполнилось напряжением.

Сразу вспомнилась вся сцена с доктором. Мозг заработал, как хорошо налаженная машина. Мысли-картины понеслись, обгоняя друг друга.

Неожиданно понял, что в палате лежит один. Слева у изголовья проступил столик. На столике – молоко, жидкая молочная каша, графин с водой, звонок и какие-то номерки.

С самого момента пробуждения Наумчик не может отделаться от смутно висящего в сознании какого то еще неосознанного ощущения. И только теперь он остановил свое внимание на этом. Мысль напряглась в неуловимом усилии, и он понял, что неосознанное ощущение есть ощущение необыкновенного удобства и комфорта тела.

– Значит, пока лежал как колода, вымыли, выбрили и надели чистое белье… – улыбаясь подумал он и с наслаждением потянулся в кровати.

…– Теперь позвонить…

Наумчик нетерпеливо устремил глаза на дверь. Вдруг она бесшумно метнулась в сторону и в черной дыре появился огненный красный крест на белоснежном фоне. Красный крест поплыл в воздухе и остановился над кроватью. Ласковый женский голос прозвучал как из тумана:

– А, очнулись, больной; чего вы желаете?

– Долго, сестрица, я был без сознания?

– Четыре часа…

Наумчик вдруг увидел колечко черных волос, выбивавшееся из-под белой повязки, потом серые глаза, смотревшие ласково.

– А мой револьвер и бумажник?

– Все, все цело. Вот здесь квитанция…

– А зачем положили в отдельную палату? – улыбаясь спросил Наумчик вдруг.

– Не разговаривайте, больной. Вам нужен покой, – мягко, но с ударением в голосе произнесла сестра. – Постарайтесь уснуть. Я пришлю няню.

XIV.

Сестра ушла, а Наумчик закрыл глаза и прошептал:

– Итак, тиф, тиф…

Он почувствовал необходимость определить свое личное отношение к факту опасной болезни и углубился в исследование своих переживаний.

В первый момент ему показалось, что в них самое важное, самое значительное – это возможность смерти. Но дальнейший анализ неожиданным образом подсказал ему, что этот вопрос нисколько не интересует его.

Ему вдруг стало неприятно от такого вывода. Он почувствовал, что готов рассердиться на самого себя…

…– странно? И отчего же, отчего?.. Опасно болен и безразлично, умру или нет? Да, да, безразлично это… чувствую…

Он недоверчиво насторожился, стараясь уловить сокровенное биенье своей мысли, глубочайший трепет своих ощущений. И по мере того, как все более убеждался в своем выводе, он чувствовал себя разочарованным, обманутым в ожиданиях.

– Но что же, что же может меня интересовать на пороге смерти? – задал он себе вопрос.

И опять мучительно прислушался. Через мгновенье он твердо знал, что в эту минуту его больше всего интересует механизм тех горячечных видений, которые проносятся в его мозгу.

Виденья неслись давно и переливались блещущими яркими красками. Вернее, они не проносились, а все сразу были отпечатлены в одной красочной панораме. Его внутренний взор только скользил по ней. Панорама обнимала все, что когда-либо проходило через его мысль и чувство.

Наумчик скоро заметил, что в красочные, цветные образы вплетались не только конкретные мысли, но так же, как тогда на собрании, и совершенно отвлеченные представления и даже голые формулы математики. Только все краски сделались несравненно ярче. Переливов и движения света в них – больше. Но, вместе с тем, отдельные образы были очерчены менее резко. Контуры их потеряли ту отчетливую четкость, с которой проносились в панораме на собрании.

Наумчику показалось странным, что образы, потеряв свою ограничивающую отчетливость, в то же время сохранили какую-то неуловимую законченность в значении отдельных образов. Смысл каждого образа доходил до его сознания и он вполне определенно связывал его с каким-либо фактом своей жизни. Он жадно заинтересовался:

– Что, что дает им эту законченность, когда они не имеют ни форм, ни ограничивающих контуров? Странно как!..

Потом он долго интересовался тем, каким образом его сознание сохраняет способность следить как бы со стороны за теми процессами, которые совершаются в нем же самом, наблюдать, сравнивать, анализировать? Упорно старался уловить сущность этой способности.

В эти минуты он лежал неподвижно с плотно закрытыми глазами, с разгоревшимся лицом. Бреда не было. Если иногда особенно острая мысль сбрасывала с губ стон или восклицание, он замечал это и делал усилие удержаться.

Дни и ночи шли, сливаясь друг с другом.

XV.

– Сорок и восемь десятых…

Слова глухо, извне вошли в сознание Наумчика. Он открыл глаза и скорее почувствовал, чем увидел фигуру склонившегося над ним доктора. Как-будто большой кошелек был у него в руках. Сзади тускло блеснул знакомый красный крест в воздухе.

Глаза открылись и тотчас опять закрылись. Но через мгновенье в сознанье снова туго вползли глухие слова:

– Лед на голову…

Обжигающие волны ненависти хлынули в душу и отразились в сознании сплошным сверкающим пламенем:

– Что, что они мешают мне?..

Он снова открыл глаза и хотел сказать им гневное, жестокое, хотел оттолкнуть их, но крика не вырвалось, не дрогнул ни один мускул на руке.

Но, должно быть, усилие сказать все же вызвало беззвучное движение его губ. Он услышал:

– Тише, тише, говорить хочет…

Наумчик силился шире открыть мутные глаза и бессильно шевелил губами. Мучительное напряжение изобразилось на лице. Задергалась левая бровь. А доктор наклонялся ниже и говорил:

– Что, что вы хотите сказать?

Наумчик с бессильным бешенством смотрел ему в призрачное лицо и все внутри кричало миллионом голосов:

– Да оставьте, оставьте… ничего, ничего не надо…

И вдруг у головы что-то холодное. Сразу во всем теле возобновилось ощущение комфорта.

Как моментально стихают морские волны под слоем масла, так улеглись волны его ненависти к этим людям. Он добровольно открыл глаза и благодарно улыбнулся.

Невыразимое блаженство разливалось от верхушки черепа во все углы тела.

XVI.

Днем и ночью в одинокой палате сияла электрическая лампа. Днем и ночью бесшумно входила сестра. Наумчик лежал очень спокойный, с исхудалым лицом и почти всегда закрытыми глазами. Редко, редко они раскрывались, но Наумчик уже не видел ни сестры, ни горящей лампы, ни желтых штор. Мир внешних ощущений был для него наглухо закрыт. Он даже не ощущал, что голова его раскаляется все более и более, что физические силы тают, как лед в горячей воде. Сопротивляющаяся жизнь сосредоточилась исключительно в мозгу и процессы ее совершались со стремительной быстротой. Блеск красок и переливы света усилились до ослепительной яркости, но смысл заключавшихся в них образов до сознания еще доходил. Вызываемые ими процессы мышления отступили в неведомую для нормального состояния глубину и протекали в ней скорее интуитивно, чем в порядке логической причинности.

По временам уже начали происходить короткие перебои. Тогда по общему фону сверкающей картины пробегали черные облака и параллельно происходили остановки в работе мышления. Но то и другое было мгновенным и не вносило особой дисгармонии в цельность переживаний.

Эти остановки и разрывы также не ускользнули от его внимания. Он учел их, как перебои останавливающейся машины жизни.

– Что же что же? – спросил он себя, весь внутренне притаившись.

И ответ даже среди его моря красок и пламени блеснул, как короткая, мощная молния:

– Скоро смерть…

Воспаленное сознание все еще подчинялось узде колоссально напряженной мысли. Он не позволил себе испугаться. Внутренне прислушался и проверил себя. Никаких осознанных сожалений, осознанной печали, скорби об ускользающей жизни не было.

– Так что же? посмотрим… – сказал он себе.

Но, должно быть, молния проникла глубже границ его мысли, глубже его бесконечно напряженной воли, в самые истоки неуправляемых инстинктов жизни, лежащих вне контроля сознания, потому что стоявший над ним старик-доктор, сестра и няня видели, как на мгновенье он заметался. Сорвал с головы мешок со льдом и мучительно застонал, не раскрывая запекшихся губ.

Но сам он не уловил этого. Давно уже он ничего не чувствовал, что было во вне его. Ни один звук слов, произносимых над его ухом, не достигал сознания. Оно, сохранив свою воспринимающую способность по отношению к процессам внутренним, вполне потеряло ее по отношению к процессам, совершающимся во вне.

Но если внешний мир умер для Наумчика, то Наумчик еще не умер для этого мира. Стоявший над ним седой доктор прилагал все усилия вернуть ему этот мир.

– У него сорок один и шесть, – говорил седой доктор сестре, – на голову еще два-три мешка со льдом. Нужно каждые пять минут обвертывать мокрыми простынями.

Как с Наумчика снимали белье, он не знал. Но когда тела коснулась ледяная простыня, жгучее ощущение извне дошло до его сознания. Дрожь невыразимого физического наслаждения зыбью побежала по телу. Он с трудом открыл мутные глаза и отчетливо понял, что его пеленают в мокрую простыню.

Стало легче. Появился даже отвлеченный интерес к своему положению. Он захотел узнать, как бывает высока температура, когда прибегают к такой мере.

А язык не повиновался.

Мутные глаза умоляюще посмотрели на доктора и доктор, или случайно, или действительно поняв его в силу внутренней связи, иногда устанавливающейся между врачом и больным, спросил сестру:

– Какая у него последняя температура?

– Сорок один и шесть…

Наумчик как-то остро понял эту цифру и ясно оценил всю опасность положения, но опять не испугался.

Нечто вроде чувства игрока, очень приближающегося к чувству "безумства храбрых", смутно зашевелилось в нем. Где-то в глубине подумалось:

– Еще две-три десятых… котел жизни разорвется от собственного давления… что же, что же?.. посмотрим…

Перепеленали четыре раза. С каждым разом ощущение блаженства притуплялось. Но все еще, когда холодная простыня касалась тела, он открывал глаза, и тотчас опять бессильно закрывал. Сразу летел в черную пучину, в глубине которой ярко горели красочные пятна.

Еще несколько раз отрывали его от внутреннего мира, но потом перестало воздействовать и ощущение холодной воды.

XVII.

Прошло около двух недель с того дня, когда он ощутил ненормальное возбуждение в первый раз. Должны были наступить кризис или смерть.

Он этого не знал. Сознание времени вполне исчезло из его восприятия. Не было ни дня ни ночи. Он жил исключительно во внутреннем мире напряженной мысли, красок и огня.

Вся его жизненная энергия, вся таившаяся в нем воля к жизни были вытеснены из обычных пределов его "я" в эти неведомые области сознания. Сконцентрированная здесь, в своих предельных границах, упорствующая жизнь теперь достигала роковой вершины в колоссальной судорожной напряженности. Наружно он по прежнему лежал неподвижно и спокойно.

Теперь, когда он вплотную подошел к границам небытия, процессы мышления приняли другое направление. Он привык к блеску и краскам своего мира и они больше не интересовали. Объектом воинствующей мысли явилось то, что всегда составляло центр его умственной и духовной жизни. На последней грани жизни неотразимо влекли и волновали ее глубочайшие, основные вопросы.

В нем всегда жил дух философа-поэта и психолога-исследователя. Стоя за станком в грохочущей мастерской, на сотрясающемся от железного напряжения полу, он прислушивался к ритму железного гула и улавливал в нем ритм всеобщего творчества жизни. Гул говорил, что и сам он, и весь этот маленький трудовой коллектив, спрятанный в мрачных кирпичных стенах завода, есть главные строители жизни и создатели ее ценностей. Все то, что поэт, композитор, художник в течение тысячелетий заключали в музыку, слово и краски, глубочайшими своими корнями таилось здесь, в этом труде первообразе всякого творчества. И он чувствовал гармонию своего труда с всеобщим творчеством жизни.

Долгое время диссонансом в этой гармонии был вопрос о личной смерти. По крайней мере, он сам думал так. Но с началом революции, добровольно отправившись на фронт, он убедился, что в нем не оказалось страха смерти. Однако Наумчик был честен сам с собою и со своею мыслью и скоро внутренне почувствовал, что отсутствие страха смерти не разрешает самого вопроса. По прежнему он пытался найти разрешение вопроса изнутри и это во многом определило его внутренние процессы.

И теперь образ смерти с лицом прекрасной женщины постоянно смотрел на него строгими вопрошающими глазами. Иногда прекрасное лицо закрывалось быстро бегущими черными облаками и он терял нить мысли. Но лицо прояснялось опять. Наумчик тоскливо смотрел в строгие вопрошающие глаза и внутренне кричал:

– Смерть, смерть, боюсь ли я тебя?

По-прежнему прекрасное лицо было бесстрастно, и Наумчик вновь кричал в строгие глаза:

…– не боюсь, не боюсь… смотри строже… не боюсь…

И как-то странно в эти слова вплетались яркие беспорядочные образы того, что он сам когда-то передумал или читал о смерти. Весь в красном пламени мелькнул "Каин" Байрона в позе задумчивого Мефистофеля, как у Антокольского. И "Каин" горько бросил ему:

– "Я живу для того лишь, чтобы умереть".

А Наумчик миллионами голосов закричал ему:

…– лжешь, лжешь, лжешь…

Потом весь в белом, с черными тучами, клубившимися у ног, проплыл Сократ с чашей яда в руке. Он провозглашал:

– "Жизнь философа – постоянное размышление о смерти".

И ему Наумчик закричал:

– Не прав, не прав… Жизнь – борьба… жизнь – наслаждение борьбой… стремление вверх…

Сократа сменил Платон, с большой бородой. Он доказывал бессмертие души. А Наумчик знал, что он доказывает из страха смерти. Строгое прекрасное лицо ее стояло над всеми образами и по-прежнему вопрошающе смотрела на него. И он кричал в него все так же миллионами голосов.

…– Не боюсь, не боюсь, не боюсь…

И вдруг мелькнул Толстой в той позе, как был изображен на фотографии, висевшей над столом Наумчика. Ярко метнулись желтые иссохшие ноги Ивана Ильича.

– А он? А он? – вдруг похолодел Наумчик.

…– Он тоже не испугался в решительный момент… может быть, прав он, а не я?..

…– Нет, я, я… – торжествующе, без звука во вне, закричал он. – Я не боюсь не потому, почему Иван Ильич… Иван Ильич увидел какой-то манящий свет, а этого света не было… обманул себя он… я не боюсь и без этого света… да, да, не боюсь… не боюсь…

Все чаще происходили перебои в работе мышления. Черные облака бежали уже не изредка, а грядами. Еще пронесся Марк Аврелий с лицом кротким, как у Христа. И почему-то его сопровождала комнатная пушистая болонка. Она ожесточенно лаяла на него, а он на коленях просил у нее примирения со смертью. Потом пронесся сам Христос. Потом опять черные облака. Потом опять сверканье и блеск… Теперь стремились с бешенной скоростью только красные угасающие звезды, да бесформенные метеоры. Наумчик уже не улавливал их смысла, но все кричал:

…– Лжете, лжете, лжете…

И вдруг все мысли окончательно склубились крутящимися черными облаками. Вспыхнул последний нестерпимый блеск. И сразу все образы разорвались в миллионы, в миллиарды искр. Образовался стремительный сверкающий вихрь. Потом из всех углов жадно прыгнула притаившаяся тьма…

Наумчик потерял сознание…

XVIII.

Дикие неуправляемые силы жизни, лежащие глубже разума и самых истоков сознания, овладели телом. До самого момента потери сознания Наумчик лежал почти неподвижно и только изредка, в такт особенно острой мысли с губ срывался стон и Наумчик делал судорожные движения. А теперь метался непрерывно, вскакивал и широко открытыми глазами смотрел на подбегавшую и постоянно дежурившую сиделку.

С каждым часом бред и метание нарастали. Его привязали простыней к кровати. Ночью он разорвал простыню и побежал к окну. Едва, едва успели схватить. Он сопротивлялся с безумными глазами, весь переполненный горячей, дикой силой…

Его все-таки одолели и надели смирительную рубашку. Спеленутый, он быстро-быстро говорил, рвался из оков и мучительно выл, как страдающий зверь.

Потом бред стал ослабевать… его развязали…

День сменялся ночью, ночь – днем. Протекло четверо суток.

XIX.

Наумчик открыл глаза с приготовившимся войти в мысль ощущением, что внезапно выпрыгнул из глубокой черной ямы на яркую, залитую солнцем поляну. По всему телу ручьями разливалась кипящая энергия и играющая радость. И сразу, как только открылись глаза, радость оформилась в мысль:

– Кризис был… благополучно прошел.

Над ним стояли доктор, сестра и няня. Все трое с непередаваемой улыбкой смотрели на него.

– Выкарабкались мы, – сказал доктор.

– Знаю, – слабо, но внятно отвечал Наумчик, – а сегодня не праздник?

На приятном, особенно, по докторскому, свежем и чистом лице вокруг глаз залучились морщинки.

– Нет, не праздник, но сегодня ваше воскресенье.

– А сколько времени я был без сознания?

– Четыре денечка.

– Четыре дня?

– Да… не волнуйтесь, голубчик… Вы выздоравливаете…

Но Наумчик и не волновался. Он с любопытством искал в себе ощущений, которые, хотя бы косвенно, подтверждали слова доктора.

Таких указаний не находилось. Напротив бред, простыни, все это казалось вчера.

Наумчик с сожалением подумал:

– Четверо суток, самых интересных, вычеркнуты… жаль…

Доктор ушел. Вошла вторая няня. В руках у ней молоко и кашица. Молоко блеснуло особенно бело, и Наумчик оттого почувствовал мучительный голод. По руке пробежало инстинктивное усилие схватить, но она почему-то осталась неподвижной.

– Что это? Что это? – с изумлением подумал он. – Во всем организме жизнерадостность и ощущение силы, а не могу сделать слабого движения?

Не веря себе, он сделал попытку привстать, но только голова слабо метнулась, а туловище осталось неподвижным.

– Чорт возьми, какая неприятная штука! – опять подумал он и сказал вслух:

– Сестрица, я голоден… и какая у меня температура?

– Утром было тридцать восемь. Хотите в общую палату?

Наумчик секунду подумал:

– Нет, не надо.

Все ушли. Оставшись один, Наумчик задумался. День за днем развертывалась как свиток вся история болезни. Он все больше и больше поражался упорству сопротивляющейся жизни…

…– Как, как глубоко заложена способность самоконтроля… пока не стукнешься лбом в самую дверь небытия…

Он вспомнил свои мысли о смерти и хотел вновь заняться ими, но почувствовал, что сейчас они совершенно не совпадают с его внутренним миром.

– Да, да, я выиграл и жизнь взяла свое…

XX.

Физическое выздоровление шло нарастающим бегом, но накопление силы и здоровья осознавалось смутно. Температура, опускаясь, дошла до нормальной; потом опустилась до тридцати четырех и на этом уровне остановилась.

В нем происходила реакция. После колоссального напряжения жизни начался ее упадок. Мысль все время находилась в состоянии полуусыпления. Не то, чтобы он забыл о своих переживаниях. Он помнил их, но они теперь не волновали. Он думал, а стук сердца не усиливался, кровь не ускоряла своего бега. Растительные процессы поглотили всю жизненную энергию и не оставили места для процессов умственных и духовных. Наумчик спал по двадцать часов в сутки. Поглощал пищу в невероятном для его нормального состояния количестве. Так как госпитального пайка не хватало, он попросил позвонить в полк и ему высылали продукты дополнительно. Благодаря всему этому он наливался жизнью, как наливается соком древесная почка весною.

На восьмой день он самостоятельно сел на кровати. Доктор пришел в ужас и сказал, что у него не выдержит сердце, а Наумчик засмеялся.

На одиннадцатый день, когда он сделал первую попытку встать, однако не удавшуюся, вошла сестра и сказала:

– Товарищ Наумчик, приготовьтесь, завтра эвакуация… наступают поляки…

XXI.

В однотонном порядке, комфорте и своеобразном уюте больничной жизни Наумчик как-то умственно оцепенел. Он ни разу не вспомнил, что за стенами госпиталя существует мир, с которым он кровно связан общими страданиями и общей борьбой. Из полка его никто не посещал, а он даже не подумал об этом. Он вторично отказался от перевода в общую палату и против своей привычки не попытался уяснить себе, из какого чувства он это сделал. Бессознательно избегал длинных разговоров с посещавшими сестрами и сиделками и весь отдавался смутному дремлющему покою.

"Наступают поляки", – это сразу вырвало его из этого покоя. Сразу мысль вскочила до обычного уровня напряженности. Ковь быстрее понеслась по артериям. Даже чувства как-будто обострились, а над переносицей появилась исчезнувшая было вертикальная складка. Вдруг стало стыдно за свое бессилие за то, что лежит здесь оторванный от жизни и борьбы. Остро захотелось общения с людьми.

Наумчик резко позвонил. Вошла няня.

– Чего?

– Скажите сестре, чтобы перевели меня в общую палату, да принесите газеты за неделю.

– Газет нельзя без разрешения сестры.

– Так позовите ее… только скорее…

У сестры Наумчик долго просил газет. Оказалось, что без разрешения доктора дать нельзя. В переводе в общую палату сестра также отказала. Рассерженный Наумчик попросил комиссара. Комиссар в неурочное время притти отказался. Сестра ушла. Наумчик проводил ее гневно-грустными глазами.

Но в нем уже пробудилась его энергия и воля. Наумчик сел, спустил ноги и попробовал встать. В глазах заметались черные пятна, сердце забилось сильно до боли, но он встал, уцепившись судорожно за железные прутья кровати.

Закрыв глаза, он думал, что пройдет. Но в темноте замелькали огненные пятна, а голова закружилась сильнее…

…– Отдохну немного… пройдет…

Действительно, через полминуты кружение головы прекратилось, но вместе с тем и общие краски дня как-то посерели и потускнели. Появилась огромная слабость, ноги задрожали, а к горлу подступила тошнота.

Напрягая волю, он протянул руку, пытаясь дотянуться до дверной ручки. Ноги задрожали еще сильнее. Опять появилось мгновенное кружение головы. Прокусив губы, он все же дотянулся до ручки одной рукой.

С дрожью от напряжения во всем теле он и другой рукой отделился от спинки кровати. И сразу потолок качнулся и стал падать боком. Заскрипев зубами, Наумчик удержался на ногах.

На крашеный пол с прокушенных губ упала черная капля крови. Упала и расползлась. Наумчик другой рукой ухватился за косяк двери и всем туловищем сделал шаг.

Неверными усилиями он нажимал ручку вниз, не видя самой ручки, а ручка не опускалась. Наконец, дверь без шума открылась.

Вытянув только голову, он смотрел. Как в тумане, направо и налево тянулся широкий коридор. Направо через открытую дверь ярко, но неясно белела безграничная комната. Где-то далеко, далеко луч солнца ударялся в белую стену и она блестела. На кроватях лежали и сидели серые фигуры без лиц.

Наумчик обратился к одному из больных, курившему в коридоре:

– Товарищ… газет мне… пожалуйста…

Больной выронил папиросу изо рта.

– Газет принести?

– Да, да… последних…

– Сейчас, товарищ…

Через полминуты он возвратился, неся четыре газеты.

– Вот все свободные в нашей палате.

– Бла…годарю… по…могите до кровати… и не закрывайте дверь… уйдете когда…

Поглядывая сбоку на пепельно-серое лицо трясущегося Наумчика, больной осторожно помог ему добраться до кровати.

Лишь только лег, как сердце забилось с такой силой, что почувствовалось знакомое ощущение разрыва. Страшная боль в сердце заставила закрыть глаза. Голова закружилась до тошноты. От утомления как-будто рассыпался на отдельные члены.

Наумчик не мог читать с таким трудом добытые газеты. Тщательно спрятал их под одеяло и затих, стараясь перебороть боль в сердце.

XXII.

С утра следующего дня началась необычная для госпиталя суета. Шмыгали сердитые сиделки, разнося по палатам ворохи одежды для больных. У многих не хватало вещей. Слышно было, как в соседней палате вспыхнул недовольный шум. Требования замены сопровождались матерными ругательствами. Наумчик болезненно ко всему прислушивался и нетерпеливо ждал, когда принесут одежду ему.

Одежду принесли сразу после обеда и бросили на кровать.

Часа через два вошли сестра и двое санитаров.

Сестра принесла револьвер и бумажник. Положила их в вещевой мешок Наумчика. Санитары всунули Наумчика в шинель и повели под руки.

На дворе он увидел только одно огромное высокое небо и больше ничего. Лишь странно, как-то в пространстве, еще мелькнула надпись: "Канцелярия". И Наумчику показалось, что он видел ее тысячу лет назад.

И вдруг перед ним двуколка. Бросилась в глаза серая палатка, поставленная на ней. Наумчик хотел подумать еще о чем-то связанном с палаткой, но огромное высокое небо скрылось. Он очутился на соломе в полутемноте.

Через секунду он понял, что в палатке лежат еще двое. Наумчик приготовился им что-то сказать, но почувствовал, что движется. Двуколка, лишенная рессор, запрыгала по камням шоссе. Резкие толчки едва не вырвали у него стона. Двое других протяжно застонали. Голова Наумчика беспомощно билась о дно двуколки. Сразу к горлу подступила тошнота. Сделалось худо и он лишился сознания.

От госпиталя до вокзала было полверсты. Но когда Наумчик очнулся, густая темнота окружала его. Он догадался, что очнулся только потому, что прямо над ним в черной вышине мигал тусклый фонарь. Где-то гудел ветер. Наумчик упорно смотрел на мигавший в черном воздухе фонарь и, напрягая мысль, старался понять, реален ли этот фонарь или он светит где-то внутри него. И вдруг неожиданно услышал завывание ветра. Слуховое впечатление сразу создало уверенность, что все это реально.

Тогда он попытался оглядеться и смутно понял, что лежит на щелистых досках железнодорожной платформы в груде других больных. Из темноты и тишины ярко стали выделяться негромкие стоны, проклятия войне, Советской власти, порядкам. Звуки закипали над явственно копошившейся кучей больных.

Потом он смутно увидел зачерневшую на путях цепь ровных вагонов. Вздрогнул от раздавшегося где-то пронзительного паровозного свистка. Вдруг сделалось холодно. Зубы застучали друг о друга.

Наумчик закрыл глаза. Сразу понеслись огненные пятна, похожие на фонарь. Тонко клюнула в голове почти призрачная мысль: "скорей бы подошли вагоны"… Потом все смешалось.

Всю ночь лежал Наумчик на платформе. Вагоны подали только под утро. Наумчик уже не слышал ни сдержанного грохота колес медленно подходившего поезда, ни паровозного свистка. Не слышал так же, как его внесли в вагон и не раздевая положили на подвешенную койку.

XXIII.

Госпиталь, куда по плану эвакуации были назначены больные, отстоял от Орши в 130 верстах. Эти 130 верст ехали трое суток. Из разбитых окон вагона дуло, втекали струйки дождя. Больных кормили только воблой и хлебом.

Наумчик все время находился в какой-то летаргии. Чаще всего он лежал с открытыми глазами, но тем не менее ничего не видел и не слышал. Зрительные и слуховые впечатления совершенно не воспринимались. Во внутренних областях сознания также была пустота.

Утром на четвертый день поезд остановился на конечной станции. Целый день происходила выгрузка. Потом больных везли на двуколках каким-то парком. Перед бараками их свалили прямо на сырую осеннюю землю. Лежали до темноты. Потом по одному вносили в канцелярию, переписывали, мыли опять и разносили по палатам.

Наумчик не выходил из своей летаргии. С открытыми, остановившимися глазами он лежал в двуколке, потом перед бараками. Такого-же неподвижного его раздевали, мыли, несли какими-то коридорами. На мягкой кровати, в тепле он первый раз за все четыре дня заснул.

XXIV.

Проснулся он в середине ночи, широко открыл глаза и стал всматриваться в незнакомую комнату. На столике в углу тускло горела керосиновая лампа и призрачно освещала белевшую фигуру сиделки, спавшей головой на столе. Комната обширная, с низким потолком. По стенам неясно чернеют ряды кроватей. Слышен бред, стоны в полусне, бормотанье. За черными окнами жалобно шумят деревья, а к самым окнам из черной темноты припадает и тонко гудит огромный ветер.

Неожиданно Наумчик вздрогнул. Рядом с ним раздался мучительный стон. Потом на кровати, опираясь на руки, приподнялась белая фигура и быстро быстро заговорила. Сиделка вскочила и подбежала, но фигура уже опять упала и выла по-звериному. Наумчик смотрел и прислушивался, весь похолодев, и вдруг внутри разлилась горячая уверенность, что сам он здоров, здоров, здоров…

……………

Утром пришла сестра и измерила температуру. Оказалось 38,2. Наумчик радостно заулыбался этому и сказал:

– Я знал, что у меня не больше.

– Ну, ну смотрите, – возразила сестра, – завтра будет 40.

– Нет, нет, уж теперь не будет, – все так же улыбаясь ответил Наумчик.

Днем он рассмотрел своего бредившего ночью соседа. Тот лежал, сплошь закрытый одеялом. Но под одеялом громоздились крупные, тяжелые контуры тела. Дощечка у него говорила, что это Франц Гольден, военнопленный, болеет сыпным тифом.

Наумчик долго смотрел на дощечку и опять почувствовал, что он здоров, здоров, здоров. Вздохнул и отвернулся.

XXV.

Чувство к жизни, вызываемое возвращением физических сил, неудержимо росло в нем. Смущал только странный перерыв в воспоминаниях о своей болезни. Наумчик никак не мог вспомнить, что с ним было с того момента, как в двуколке он потерял сознание, и до того, как он ночью очнулся здесь в палате.

Строго говоря, это не был абсолютный перерыв. Какие-то, неуловимо тонкие, странные тени-ощущения бродили в нем, но они совершенно не попадали в освещенную памятью сферу сознания, совершенно не оформлялись в мысль. Иногда он как-будто приближался к тому, чтобы схватить, ощупать их. Тогда в них чувствовалось что-то ритмическое, зыблющееся и гудящее. Но ближе осязать не удавалось.

Через десять дней после прибытия он мог ходить, опираясь на палку. Еще через две недели врач на вечернем обходе сказал:

– Ну-с, через две недельки на комиссию…

Медленно тянулись последние две недели. С каждым днем Наумчик чувствовал в себе накопление жизненной энергии и бодрости. Оно далеко опережало его физическое состояние. Неудержимо порывало скорей покинуть умирающие стены госпиталя и броситься в привычный мир борьбы и кипучей жизни. В долгие октябрьские ночи, смотря на тусклую лампу блестевшими от волнения глазами, он думал, что мы, люди сегодняшнего дня, должны чувствовать себя счастливыми, несмотря на наши колоссальные невзгоды, на беспримерные в истории страдания…

…– ведь мы же непосредственные участники в величайшем творческом напряжении человечества… – шептал он и его самого обжигали собственные слова.

Нередко он вспоминал и свой бред, свои мысли о смерти и чувствовал, что он теперь понимает, почему у него не оказалось страха смерти…

…– я не боюсь, не боюсь ее потому, что я только единица в миллионе… Как отрадно думать, что в лучшем будущем будет и твоя доля усилий, будет миг и твоих страданий, будет и твоя капля крови. Что значит сознание личного бессмертия в сравнении с этим сознанием?.. Вот эта тусклая лампа в сравнении с гигантским солнцем?.. Те, которые придут после нас – наши внуки, правнуки позавидуют нам и скажут: "они были счастливые, несмотря на великий ужас их жизни… были счастливы нашим счастьем. Они – подлинные гордые дети земли, первые разрешили туманные споры с небом, поставив себе великую задачу низвести небо на землю. Да будут имена их, да будет память о них священна в нашей песне торжествующей жизни, в наших преданиях, пока живет род человеческий"…

Так думал Наумчик в долгие октябрьские ночи и все больше сгорал в страстном желании поскорее покинуть тесные стены госпиталя.

……………

Прошли и эти две недели. Была половина октября. Выпал преждевременный глубокий снег. В гармонии ему стояли трескучие пятнадцатиградусные морозы. Наумчик шел по дорожке между притихшими соснами зимнего парка и думал:

– Я много выиграл в игре со смертью. Теперь будет чем расплатиться в случае проигрыша в игре с жизнью… Да здравствует жизнь! Да здравствует борьба!..

Ноги еще дрожали в коленях, особенно когда поднимался на холмики, но мысли о золотом грядущем человечества придавали силы. Бодрым уверенным шагом он шел к ближайшей цели – к станции…

Content

Сергей Александрович Семенов
Тиф