Сергей Терентьевич Семенов

Васька

I.

Была поздняя осень. От летней поры остались только кое-какие воспоминания: на полях торчало щетинистое жниво, да на некоторых деревьях трепались почему-то не слетевшие одинокие бурые листья. В деревнях все управились с хлебом и, запасшись дровами и защитивши завалинками жилища, приготовлялись к встрече зимы.

В Коптеве только одни Стрекачевы немного запоздали. Их изба, старая, с погнившими углами и с худыми рамами, была еще ничем не огорожена и выделялась между других изб, как выделяется оборванец среди хорошо одетых и степенно окутанных людей. Случилось это от того, что самому Матвею некогда было заняться этим. Он хозяйством не занимался и жил тем, что по летам ходил в пастухи. Он только недавно кончил пастьбу, но еще не перебирался домой, без него же ухитить хибарку от наступавшей стужи было некому.

По правде, Матвей не очень и беспокоился об этом. Когда его Прасковья приставала с тем, чтобы он сделал то или другое для дома, он обыкновенно говорил: "Ладно, сделается, над нами не каплет". Ему бы легко можно было хозяйствовать. На нем лежало тягло земли, отец при разделе "наградил" его вполне, но он добровольно променял положение хозяина на мирского наймыша и вот уже лет пять ходил с кнутом на плече, жил по череду, одевался во что придется, не разбирая, годится или не годится ему одежда. Семья его поэтому не могла похвалиться своей долей. И хотя она была небольшая: жена да сынишка Васька, лет 6, но зимою всем трудно было пробиться на всем покупном. Тем более и заработок Матвея был не равномерный. В иной год он приносил и все жалованье домой, но чаще случалось, что домой полностью попадала только "новь", собираемая в деревне, где пас Матвей: мука, овес, конопля, жито, шерсть, жалованья же не попадало и половины. У Матвея была слабость: он любил выпить, а раз он выпьет, то малым не ограничится, и тогда не одна бумажка быстро исчезала из его кармана. Нередко у него случались потравы, за которые у него вычитали из жалованья. И в такие годы им приходилось очень круто, хотя Прасковья тоже не гуляла, -- она с грехом пополам обрабатывала огород, ходила на поденщину, носила грибы, если год был грибной. Но и по дому нужд было немало. Кроме харчей, нужно было справлять обувь, одежду, платить оброк, нанимать лошадь, обрабатывать огород и возить сено с пустырей, которое Прасковья косила на корм: бывшей у них корове.

Васька был их единственный ребенок. До него у Прасковьи было еще двое ребят, когда они еще жили в "семье", мальчик да девочка. Но те померли, один шести недель -- от цвета, другая к годику поносом. Васька же остался жив, хотя сама Прасковья после родов его чуть не умерла. У нее открылось сильное кровотечение, потом сделалось воспаление в животе, ее возили в больницу, и там хотя ей помогли, но сказали, что она наверное больше родить не будет, так как внутри ее произошла какая-то расстройка.

В этом году у Матвея выпала удача. Он не сделал ни одной серьезной потравы и почти не пропил ничего из жалованья. Вчера утром он был дома и говорил, что ему придется около сорока рублей. Правда, эти деньги получит не сразу, за ними еще проходишь чуть не до заговен, но все-таки хоть надеяться есть на что. У Прасковьи закружилась голова, и она о многом-многом передумала, на многое загадала и, отправив мужа еще накануне сбирать "новь", сегодня утром рано протопила печку, добыла под работу лошадь и отправилась за "новью", оставив дома одного Ваську, который еще не вставал.

II.

День стоял холодный. Землю как заковало ночным морозом, так она и не отходила, несмотря на то, что по ней иногда скользили бледные, точно вылинявшие солнечные лучи, прорывавшиеся сквозь горы слоистых серо-синих облаков. Дул резкий западный ветер, значительно усиливавший холод и разносивший его по всем уголкам и закоулкам. По деревне говорили, что такой стужи не бывает и зимой, хотя верно она казалась такой потому, что к ней еще не привыкли после бывшего тепла. В избу Стрекачевых холоду набралось порядочно. Но в ней пока стояла тишина, и эта тишина долго ничем не нарушалась.

Но вот в сенях послышался шорох, в дверь что-то заскребло и раздалось слабое мяуканье, За первым мяуканьем послышалось второе и третье. И чем дальше, тем мяуканье делалось нетерпеливее. Нежный голос кошки делался грубее. Наконец, он стал совсем грубым и настойчивым.

На печке вдруг зашевелилось, и там показалась лохматая белокурая головка и заспанное бледное, с большими голубыми глазами, личико мальчишки. Это был Васька. Личико Васьки нависло над грядкой, и его глазенки метнулись по избе. Но так как в избе никого не было видно, то голова Васьки на минуту скрылась на печке, и над грядкой показались его грязные ножки, обтянутые заплатанными холщевыми порченками, и на приступку стала спускаться вся фигура мальчишки. Очутившись на приступке, мальчик быстро соскочил на пол, толкнулся раз-другой в дверь и, как только дверь отворилась и в нее вскочила худосочная белая кошка, мальчик быстро захлопнул ее.

Кошка впрыгнула на приступку, потом на печку. Мальчик последовал за нею.

– - Что, озябла, дурочка? -- проговорил Васька и, поймав кошку за шиворот, начал гладить ее.

Ему самому было холодно. Он попробовал прижаться поплотнее к печке, но печка грела плохо. Он натащил на себя плохонькую дерюжонку одной рукой, а другой, не выпуская, держал за шиворот кошку.

– - Ну, где ты была? -- спрашивал он кошку. -- Мышей ловила или птичек? -- И Васька повернул мордочку кошки к своему лицу и притянул ее поближе. Но кошка только сморщила мордочку, зажмурила глаза, но ничего не сказала. Тогда мальчик выпустил из рук шиворот кошки, дал ей легкого подзатыльника и отпихнул ее от себя.

– - Ну, и молчи, дура, -- проворчал он недовольный и, повернувшись со спины на бок, поджал коленки к животу, засунул между ними ручонки и остался так, стараясь согреться. А кошка впрыгнула на большой опрокинутый горшок, стоявший тут же на печке, и, подобрав под себя ноги и зажмурив глаза, заворчала какую-то песню.

"Отчего это кошки не говорят?" -- подумалось Ваське, и он долго размышлял над этим вопросом. Но его мозжечек вместо того, чтобы найти разрешение этому вопросу, вдруг перестал работать, и мальчик лежал как будто бы погруженный в какую-то дремоту.

Прошло несколько минут; внутри у мальчика что-то замутило, и он поднял голову и встал.

"Исть хотца!" -- сказал он сам себе. И, чувствуя, какой холод стоит в избе, стал выбирать из валявшихся тут лохмотьев, во что ему одеться. Найдя старую материнскую кофточку, он накинул ее на голову и полез долой с печки.

Очутившись на полу, он, часто ступая босыми ножонками, подошел к окну и, влезши на лавку, взглянул в него. На улице ничего привлекательного не было, но сквозь косяки и худую раму сильно дуло. Мальчик, съежившись, отошел от садившего холода подальше и остановился среди избы.

"Где это мама? -- задал он вопрос себе. -- Лен, что ли, у кого мнет или еще где?"

Постояв с минуту, он, не сбрасывая кофты с головы, подошел к столу, открыл ящик и увидал в нем горбушку хлеба. Закрывши ящик, он сбросил с себя кофту, подошел к рукомойнику, умылся, утер мокрое лицо грязной утиркой, при чем только размазал грязь по щекам, и, взявши горбушку, стал есть. Ел он медленно, жуя и подбирая крошки. Сидел он в это время у окна и, снова закутавшись в кофточку, глядел на улицу.

На улице было как-то серо и скучно. Требыхалась солома на крышах и завалинках, дрожали от ветра оголенные березки. На дороге копались в просыпанной кем-то мякине щипаные, недавно вылинявшие петух и две курицы и с десяток голубей. У одного двора под навесом молодая баба с закутанной платком головой трепала лен. Прошел, нахлобучив шапку и съежившись и запрятав руки одну в карман, другую за пазуху, деревенский староста, высокий, гнутый мужик; с другого конца проехал верхом на лошади молодой парень, видимо направляясь в кузницу. Мальчик все смотрел и смотрел.

III.

Вдруг с улицы донеслись звуки. Звуки эти были резкие и пронзительные. Васька насторожился, звуки повторились. Сначала эти звуки были похожи на зычный скрип немазаной телеги, а потом они сделались определеннее и продолжительнее; Васька догадался о причине их.

– - Поросенка колют! -- воскликнул он и быстро вскочил с места. Он было бросился из избы глядеть на то, привлекательное для него, зрелище в чем был, но когда отворил дверь, то сразу подался назад и поспешил прихлопнуть ее.

– - Холодно! -- проговорил он и живо полез опять на печку и начал шарить там. Пошаривши несколько, он отыскал на печке старые материны валенки. Эти валенки были настолько плохи, что у них сохранили свою форму только одни головы и то потому только, что подошвы их были подковыряны пеньковыми сучилками, голенища же были так изъедены молью и истерты, что на них была, как говорится, дыра на дыре. Мальчик же рад был и этой обуви. Своей у него никакой не было: летом он обходился без нее, а на зиму ему отец плел чуньки; но так как отец еще не пришел домой из пастьбы, то чуньков у него покамест не было.

Надевши на ноги валенки и накинув поудобнее кофту на голову, он направился из избы. Хоть итти в больших валенках было неудобно: ноги выскакивали из них, и Ваське, чтобы избежать этого, приходилось двигать их движком, однако он подвигался быстро. Выйдя из избы, он почувствовал, что ветер так ударил в него, что чуть было не сбил с ног, при чем он сразу окутал холодом всего мальчишку, забрался и в сапоги, и за рубашку; но Васька не смутился этим; холодом его как будто освежило и придало бодрости, и он, оправившись и закутавшись хорошенько в свою кофточку, посеменил к тому месту, откуда слышались звуки.

Звуки исходили из глубины двора Малютиных, стоявшего на той стороне улицы, наискось от Стрекачевых. Теперь они уже замолкли, и в воротах этого двора толпилась кучка мужиков, баб и ребятишек. Взрослые что-то хлопотали там, ребятишки же стояли глазея.

Когда Васька подбежал туда, то увидел, как под навесом на свеже постланной соломе лежала, вытянувшись, большая жирная свинья. Между передних ног у нее зияла рана, и оттуда сочилась густая алая кровь. Маленькие глазки свиньи были полузакрыты, зубы оскалены и на одну сторону рта выглядывал прикушенный кончик языка. Тут же валялся длинный узкий нож с окровавленным лезвием. Один из мужиков, в большой шапке, с седою бородой и красным носом, нагнувшись, гладил свинью по боку и приговаривали "Вот так штучка, вот так штучка!" Другой, коренастый, с русой окладистой бородой, с засученными рукавами кафтана, окровавленными сучилками связывал свинье ноги.

– - Вот тебе и свинья пестра, моей жене сестра, не шелохнется лежит, -- сказал, продолжая гладить свинью по боку, седой мужик.

– - А как она меня повезла-то! -- отозвался мужик, вязавший ноги, -- так и проволокла по всему двору.

И, сказавши это, русобородый поднялся на ноги и поправил рукой шапку. Шапка сдвинулась на затылок и обнаружила потный красный лоб.

– - Ну, теперь уж нам ее везть придется, -- сказал седой и засмеялся.

– - Да. Где шест-то? Готово, все на огороде-то? -- обратился русобородый к заговорившимся о чем-то бабам.

– - Готово, готово! -- поспешно ответила одна из баб.

– - И лучина со спичками есть?

– - Все есть, тащите!

Мужики просунули крепкий сырой березовый шест между связанных ног свиньи и стали поднимать ее. Поднявши тушу на плечи, мужики вышли из-под навеса и, обогнув двор, направились в проулок и скрылись на огородах. Бабы -- одна неся ведро с водой, другая лучину, третья охапку соломы -- шли за ними. Ребятишки, шумя и подпрыгивая, бежали и впереди и позади. Сзади всех двигался Васька; он рад был бы тоже побежать впереди, но сапоги ему мешали. Он сначала попробовал было бежать пошибче, но споткнулся, упал и ушиб: о мерзлую землю коленки.

Процессия вскоре очутилась на огородах. Там между пустых гряд лежали два толстых гнилых чурака, на них, как мостовины на переводах, лежало несколько кольев, под кольями была натрушена костра. Мужики положили на перекладины тушу, раструсили поравномерней костру и подожгли ее. Костра загорелась, короткое пламя ее лизнуло бок свиньи, послышался легкий частый треск, как будто бы на огонь кинули ветвь можжевельника, едкий белый дым понесся по земле в сторону. Бабы стали подсыпать костры побольше. Ребятишки со всех сторон лезли поближе к огню. Не отставал от других и Васька. Ему хотелось погреться у огня. Ветер его пронизывал насквозь, и тельце его местами немело от холода, но любопытство брало верх и, вместо того, чтобы итти домой, торчал вместе с ребятишками и глядел, что делают со свиньей.

– - Ребятишки, подите прочь, что вы мешаетесь-то тут! -- кричали на ребят мужики.

Ребята отскакивали с одной стороны и лезли с другой. Васька не отставал от других.

Один бок у свиньи опалили и перевернули на другой. Бабы начали опаленный бок поливать водой и тереть руками. Мужики скребли те места, где кожа пригорела, ножами. Мальчишки, с горящими от любопытства очами, глазели на эту процедуру.

IV.

Между тем Прасковья, мать Васьки, приехала от мужа. Она привезла всю "новь", но была злая-презлая. Дело в том, что ее любезный муженек, собравши "новь" и взявши у старосты денег в счет жалованья, вчера вечером загулял. Выпивши водочки, он схлестнулся с какими-то забулдыгами играть в карты и проиграл три рубля. Баба, как узнала это, вышла из себя, но когда она напустилась на мужа с руганью, он вместо того, чтобы сознать себя виноватым, ощетинился, отколотил жену и ушел опять в кабак. Бабе пришлось ехать домой одной.

Дорогой баба и наплакалась досыта, и много передумала горьких дум. Ей припомнилась вся ее жизнь, ее молодость, когда она за плечами отца и матери не знала ни забот ни нужд.

Она думала, что такая судьба ожидает ее и замужем за Матвеем. Дом их был зажиточный, стройка, скот, -- как нельзя лучше. Старики его были "обстоятельные люди". Кроме Матвея, у них еще было два сына -- один женатый, другой подросток. Работы во всем у них шли дружно. От Матвея первый год она была тоже без ума. Бойкий, веселый, остроумный, он ее прямо приводил в восхищение. Но прошло два года после свадьбы, Матвея взяли в солдаты. Отслужил он, вернулся домой и сделался совсем не тот. На гулянках, в праздник, он попрежнему был веселый, шустрый, когда же наступала работа, то совершенно переменялся. Куда его веселость девалась. За пахотой он бывал такой злой, каким Прасковья и не представляла его себе никогда. На все он ругался, лошадь без толку хлестал кнутом и проклинал свою долю. То же в покос и в молотьбу. Прасковья в удобную минуту спрашивала его, что с ним сделалось, что он изменился так. Матвей объяснил это тем, что он в этой работе не видит никакого толку, так как работаешь изо всех сил, а получаешь мало. Напрасно отец душит их всех на земле, лучше бы распустил на сторону и сам бы без заботы жил и они бы свет увидали. Сначала Матвей говорил это только жене, но потом он стал говорить это и отцу с матерью. Дальше -- больше, он прямо начал проситься отпустить его куда-нибудь на сторону. Отец согласился, выправил ему годовой паспорт и отправил в город. Отпуская, он наказал ему, чтобы он высылал домой в год сорок рублей; если вышлет эту сумму, тогда ему дадут новый паспорт, а не вышлет -- не прогневайся -- воротит назад. Прошел год, Матвей не только сорока рублей, а не дал и сорока копеек. Отец потребовал его домой. Матвею еще труднее стало работать. В покос или молотьбу он иногда прямо уходил домой, заваливался в полог и лежал там. На это ворчали отец с матерью, ругались братья, а ему было горя мало. "Что ты завалился, -- говорили ему: -- время ли теперь на боку лежать?" -- "У меня на нутре болит", отговаривался Матвей, хотя эта боль нисколько не мешала ему и за стол садиться своим чередом, и иметь такой молодецкий вид, какому бы многие здоровые позавидовали. Однажды рассерженный отец попытался было прогнать его "нутряную боль" вожжами, но это нисколько не помогло. Парень завыл, как ребенок, и убежал из дома; на другой день он вернулся пьяный и набросился на отца с бранью: "Как ты смел меня трогать, я по службе от телесного наказания избавлен". Отец плюнул на него и оставил пока в покое.

Подрос и женился младший брат. На Матвея стали больше ворчать и коситься. Прасковье невестки все уши прожужжали, попрекали, что ее муж дармоед. Тогда отец в один праздник, когда все были дома, объявил Матвею, что он держать его в доме больше не может, что он только расстраивает семью, поэтому он решил его отделить. Он ему покупает усадьбу и стройку после одной обмершей семьи, дает лошадь, корову и овец и всю сбрую; пусть он живет как хочет: старается ли, не старается -- все для себя. Матвей все это выслушал молча и как будто равнодушно. Прасковья же грохнулась на лавку и долго горько рыдала; плакала и мать их, но старик остался непреклонен. Он созвал сход, сделал приговор и перевел Матвея на свое хозяйство. Очутившись сам хозяином, Матвей сейчас же продал лошадь и овец, оставил одну корову. "Мы на поле ломать не будем, -- говорил он жене. -- Ты живи дома, а я пойду в город, устроюсь там, на все нужды тебе присылать буду, живи не тужи!"

И он выправил паспорт и ушел в город. Прасковья осталась дома и стала ждать, что будет от мужа, но от него ничего не было. Обещанья так и остались обещаньями. Года два он пошлялся в городе, потом вернулся домой оборванный, худой и нанялся было в работники на мельницу, но там его не стали держать; тогда он пошел в пастухи, "приболтался" к этому делу и пас вот уже несколько лет.

Прасковье после раздела жить было очень плохо: ничего у ней не было -- "за что ни хватись, все в люди катись". У родных, отца с матерью, дела пошли хуже. Свекры, пока были живы, выручали ее иногда, после смерти их не оставляли ее кое-когда и деверья, но Матвей, вернувшись из города, перессорился с ними. Он напал на какого-то "аблаката", и тот подбил его судиться с братьями. Матвей послушался и стал искать равного наследства после отца. Он указал на суде, что тем братьям больше досталось, но, конечно, высудить он не высудил ничего, но братьев он от себя оттолкнул окончательно: после этого они уже не стали иметь никакой жалости и к его жене с ребенком.

Когда Прасковья вспомнила все это, то худое, с большими темными кругами под глазами, но еще красивое лицо ее выразило такую бездну тоски и отчаяния, грудь ее так придавило, точно внутри ее хотело разорваться что-нибудь. У нее явилось желание разрыдаться, но она не могла; от этого внутренняя боль ее только усилилась.

V.

В таком состоянии она подъехала ко двору. В ней все как-то одеревянело. Ей постыло было все: постыл дом, ребенок, самая жизнь. Она с радостью бы теперь куда-нибудь исчезла: умерла, сквозь землю провалилась; ей было все равно. Когда она слезла с воза и вошла в избу, то и холодная изба, пустота, ее голые стены усилили в ней ее чувства: "Господи, да что же это такое?" -- испустила она мучительный вопль и, положив голову на стол, осталась было так.

Но так она пролежала не долго. За окном скрипнуло и загромыхало. Прасковья схватилась с места и выбежала из избы. Чужая лошадь, на которой она привезла "новь", остановленная у чужого двора, не захотела стоять тут, а пошла к своему двору.

– - Тпру, тпру, подлая! куда тебя понесло-то? -- закричала Прасковья и бросилась догонять лошадь. -- Что ты, лешман, не хочешь постоять минуты, аль тебе не мил чужой двор-то? -- и она схватила лошадь под уздцы и повернула ее опять к своему двору. -- Надо бы подержать ее. Где это Васька-пострел? Никак в избе-то его нету! -- и она прикрутила морду лошади вожжей к оглобле и вошла в избу. -- Васька, Васька! -- окликнула она. -- Где ты, пес? -- Она заглянула на печку, -- там его не было и следа. -- Убежал кобель! Куда его шут унес в такую погодку? Остудится, околевать будет, а там ходи за ним. Ах он, сокрушитель мой! -- И сердце ее наполнилось такою яростью, что у нее помутилось в глазах. Она тотчас же вышла из избы и, остановившись у калитки, закричала во всю мочь: -- Васька, Васька, Ва-а-ська!

– - У Малютиных твой Васька, на огороде, поросенка палят, -- крикнула Прасковье баба, трепавшая лен у двора напротив их избы.

Прасковья молча направилась на огород Малютиных.

Увидавши парнишку в толпе ребятишек, сгрудившейся около палящейся свиньи, баба, не доходя несколько шагов, остановилась и крикнула:

– - Васька! ты куда, шутенок, ушел-то? Не сидится тебе дома-то, расхвати тебя поперек-то!

Васька, услышав необычайно сердитый голос матери, вышел из толпы и, повернувшись к ней, уставился на нее во все глаза.

– - Домой иди, я тебя по ножке разорву, мерзавца!

Баба даже топнула ногой; мальчишка не двигался.

– - Ты что же, будешь слушаться-то или нет? -- крикнула она и двинулась было к мальчишке.

Васька заметил, что ему добра ждать нечего от матери, вдруг повернулся и во всю прыть побежал взад огорода за овины.

– - Куда, куда тебя нечистый-то понес? -- заблажила Прасковья и со всех ног бросилась было за ним.

Васька улепетывал, как только могли ноги двигаться. Он уж поровнялся с овинами. Прасковья остановилась.

– - Ну, пес с тобой, беги, дальше дома никуда не убежишь!

И она повернулась на месте и пошла обратно ко двору. Когда она проходила мимо кучки, хлопотавшей около свиньи, ребятишки уставились на нее во все глаза, а одна баба сказала:

– - Что ж ты его загнала-то, забежит еще куда.

– - Пес с ним, пущай бежит! -- пробурчала Прасковья и, не останавливаясь, прошла дальше.

VI.

Прасковья стаскала мешки с новью в избу, отвела к соседям лошадь, выпрягла, убрала ее и вернулась домой. Дома она некоторые мешки выпорожнила, другие поставила так в горенке и хотела было уже раздеваться, как вспомнила о Ваське; она остановилась посреди избы и проговорила: "А ведь Васька-то не идет домой, постреленок! Где же это он там пропадает?" И она вышла из избы и направилась опять на огород Малютиных. Но на огороде уже никого не было. На том месте, где палили свинью, только лежали с обгорелыми боками чураки, чернела куча пепла после сожженной костры. Пепел этот виднелся и дальше на огороде, его разносило ветром. Кругом было серо и скучно и холодно; душу Прасковьи защемила тоска, и она, не останавливаясь, шла по огороду и кричала:

– - Васька, Васька, Васька-а!

Но никто не откликался ей. Она пошла дальше, дошла до овинов и все кричала. Поровнявшись с линией овинов, она остановилась, оглянулась на все стороны, как бы соображая, куда ей итти, и опять кликнула Ваську.

Опять никто не откликнулся. Она осмотрела один овин, поглядела сзади его -- там никого не было; она опять кликнула и пошла было к другому овину. Проходя мимо кучи дров, лежавшей за первым овином, Прасковье послышалось, как в середине кучи что-то хрустнуло; она заглянула туда и сейчас же закричала:

– - Ах ты, пес! Ах ты, сокрушитель мой! Чего ты только забрался-то сюда, окаянный? -- и она протянула руку, хотела выдернуть мальчишку из кучи, но в это время ее взгляд остановился на личике мальчишки, и сердце ее внезапно охватила жалость.

Мальчик сидел в дровах весь скорчившись, но это не оберегло его от холода. Он весь посинел, зубы его стучали, на глазах стояли слезы, и он сейчас еще всхлипывал.

– - Присуха моя безотвязная! -- уже со слезами в голосе закричала Прасковья. -- Чего ты здесь торчишь-то только? Ведь замерз совсем, мучитель ты мой!

Она взяла Ваську на руки; тельце его все подергивалось. Она расстегнула свой перешивок, обернула его одной полой и пошла с ним домой.

– - Чего ты тут сидел-то, ведь окоченел совсем, постылый мой! Что ж ты домой-то не шел?

Васька только всхлипывал.

– - Ведь все как лед, и ножонки и брюшонко. Разве можно в такой холод раздевшись ходить, -- простудишься в одну минуту, скрутит и помрешь. Ах ты, безопасный этакий!

Она уж говорила это без всякого сердца. Гнев ее прошел, в голосе ее слышалось что-то новое, сердечное. Она внесла мальчика в избу, посадила его на приступку и стала раздеваться. Мальчик еще чаще заколотил зубами и вдруг громко заплакал.

– - Ну, чего ты, чего, дурак этакий?

– - Меня на печку, -- пролепетал Васька и заревел совсем.

– - Ну, иди, иди! -- проговорила Прасковья, сбросила с него кофту, стащила сапоги, пощупала ножонки. -- Это что!.. ноги-то как у гуся, полезай скорей!

И она помогла ему взобраться на печку, постелила там ему худенькую дерюжонку, накрыла его валявшимся там тряпьем и прилегла сама с ним, положивши на него одну руку.

– - И зачем ты только убежал, куда не следует? -- говорила она ему. -- Куда такой холод бегать! Это у кого хорошая обувка-одежка, да и то только стерпи; ишь ведь какая знобь: в избе-то и то сугреву нет.

Но Васька ничего не отвечал. Он лежал, весь скорчившись, и только изредка глубоко и прерывисто взрыдывал.

– - Захвораешь и будешь вот так валяться, разве хорошо? -- продолжала причитать Прасковья. -- Эх ты, глупый, право, глупый!

Васька продолжал молчать. Дрожь его мало-по-малу стала униматься, он видимо начинал отогреваться; вскоре его охватила глубокая дремота, и он заснул.

VII.

Прасковья слезла с печки и села к столу. Она перевязала платок на голове, вздохнула и вспомнила, что она еще сегодня ничего не ела. Она встала с лавки, достала с бруса хлеба и положила его на стол. Потом подошла к печке, вытащила оттуда сковородку с нечищенным картофелем и принялась обедать.

Ела она проворно, с большим аппетитом, и в это время ее голова была точно пустая, бродили в ней какието обрывки мыслей, но ясного и цельного ничего не было. После картошки она налила из кринки немного молочка и быстро выхлебала его. После этого ее взяла дрожь. Она только теперь почувствовала, как холодно у них в избе. Убравши со стола, она усиленно дыхнула, -- изо рта пошел пар. Она подошла к косяку окна, приставила руку и ясно почувствовала, как несет холод. Потом она сунулась в угол -- и там дуло очень ощутительно. Она села на лавку и как-то опустилась вся, лицо ее точно потемнело, и из груди вырвался глубокий вздох.

"Изба разваливается, надо новую ставить, -- подумала она, -- а где нам что взять? Вон он какой добышник-то: свою утробу никогда набить не может, а не то что, что"…

И целый рой печальных дум поднялся у нее в голове. Ей представилось, как у них развалится изба, на что им будет "сгоношить" новую? Один сруб купить и то денег много нужно: лес с каждым годом дорожает, и плотники поднимают себе цену; а чего стоит их прокормить! "Ведь вот если бы он путный был, -- подумала она на мужа, -- то, что пропивал-то, каждый год откладывал бы на избу: по десяти рублей в год -- и то сколько денег-то! А с этими деньгами можно было бы и к стройке приступить, было бы с чем затеять; тогда, видя его старанье, и в долг бы лучше дали: тот маленько, другой немножко, а то теперь куда итти?"

И жгучая злоба на своего бесталанного мужа охватила все ее существо. У нее сперло дыхание, глаза ее как-то расширились, и из груди ее вырвался глухой стон.

"Куда с ним пойдешь? Куда денешься? Чего от него можно ожидать? Разнесчастный он человек, загубил он мою голову, заел мой век!

"Если уйти от него?.. Взять вот мальчишку да уйти в свой город, в губернию, а не то в Москву. Белый свет не клином сошелся. Уходят другие, да как еще живут-то, за милую душу. Эна Марья Пискарева приехала и на деревенскую-то не похожа -- купчиха купчихой. Муж-то какой храбрый, а приступить боится: заплатила за него недоимку, ее руку и староста и старшина держат.

Она прижалась к стене и неподвижно сидела несколько минут. Мысли ее все вертелись в одном направлении и текли быстро, неудержимо.

"Наймусь в кухарки или в няньки… неужели меня не возьмут?.. Ну, сперва жалованья поменьше положат, а там -- попривыкну -- прибавят. Мальчишку пока около себя подержу, а подрастет, тоже к делу пристрою. Что ж делать? не у чего дома-то привиться, нужно в чужих людях привыкать жить даст Бог ум да талант, вырастит сам себя, на ноги поставит.

"Ну, а то -- что ж тут жить? чего ждать? -- продолжала думать она. -- Самой если в работницы на лето наниматься, значит дом заколотить, последнюю коровенку продать и огород забросить, а на зиму все нужно покупать. На поденщину обоим ходить, много ли этим заработаешь!"

Прасковья вдруг сорвалась с места. Остановившись посреди избы, она решительно проговорила:

"Уйду, уйду, ни за что с ним жить не стану! Будет, помучилась довольно!"

И она сдернула с полатей свой перешивок и стала надевать его.

"Сейчас пойду к старосте, -- рассуждала она, -- и буду просить пачпорт, староста не даст, к старшине пойду, к земскому, а уж вырвусь. Будет, будет!"

Вдруг ей вспомнилось, что она не первый раз уже на это решается. Не первый раз говорит эти слова и все-таки живет, мучится и не трогается с места. Сейчас же за этим воспоминанием родился вопрос: а куда ты пойдешь? Ничего не знающая, ничего не видавшая, куда она направит путь, да еще с ребенком? В город?.. Это легко только сказать или подумать, а как это на деле выполнить? И все это показалось ей так резонно и вразумительно, что она сразу опешила. Решительность ее исчезла, и ее охватили робость и малодушие. Еще с минуту она постояла на месте, потом опустилась на лавку и испустила громкий вопль. Некуда тебе итти! Корпи весь век, мыкай горе!

И горькие неудержимые рыдания подступили к ней к горлу, и она вся затряслась от них и закрыла лицо руками.

И долго-долго плакала она. Ветер на улице все завывал, окна дрожали от напора его, дребезжа разбитыми стеклами. На дворе несколько раз слышалось мычанье коровы, видимо просившей либо пить, либо есть, а она как будто не слыхала этого.

VIII.

Время подходило к вечеру. Ветер на улице не унимался. Избу Стрекачевых так выдуло, что в ней было "хоть волков мори", стекла стало запушать узорным налетом. Прасковья немного успокоилась. Она задала корму корове, приготовила ей к утру. Сходила к одной соседке отвести душу жалобой на свою долю и вернулась опять в избу. Васька все спал. Прасковью взяла тревога. "Что это он дрыхнет столько времени, -- подумала она, -- или назябся очень?" И она встала на приступку и заглянула на печку. Васька лежал на самой середине печки разметавшись, дыханье у него было прерывистое, и он часто шевелил губами. Прасковья прислушалась, протянула руку и дотронулась до головы мальчика. Васька тотчас же зашевелился и забормотал скороговоркой:

– - Не трожь, не трожь, укушу! не трожь!

Прасковья отдернула руку. Вслед за этим Васька поднялся с места, затер глаза руками и захныкал.

– - Что ты, родимый мой, чего? -- ласково проговорила Прасковья и обняла его рукой.

Но мальчик опять ткнулся лицом в изголовье и опять заснул.

"Что это он разоспался", с еще большей тревогой подумала Прасковья и, накрыв мальчика дерюгой, слезла с приступки и опять села на лавку.

– - 155 --

Она хотела думать о мальчике, но мысли ее как на грех шли в другую сторону: ей больше думалось о Матвее.

"Придет ли домой сегодня мой разудалый?" невольно задала она себе вопрос, и опять мысли ее полетели в этом направлении, опять ее лоб сморщился и на лбу налегли следы заботы.

"Ну-ка опять он не придет… загуляет и прогуляет денег еще больше. Староста говорил, он ему отдал восемь рублей; ну-ка всем им он свернет голову".

Опять ее сердце похолодело, и жгучая тоска снова овладела им. "Что ж это за бессердечный человек зародится! Ведь на эти деньги сколько добра для дома можно сделать. Вон я в Успеньев день на два рубля грибов продала и то что накупила". Она стала перечислять, что она накупила, и оказалось очень много: мальчику на рубашку, себе на фартук, мыла, два горшка, заслонку новую к печке, соли, ложек, кружку для питья, стекло к лампе и еще что-то. А что бы теперь эти восемь рублей потратить, что бы на них можно сделать?..

И Прасковья стала было перечислять, что теперь им нужно в дом и сколько на это нужно денег, как вдруг на печке опять зашевелилось, и Васька опять вскочил и забормотал что-то.

Прасковья бросилась к нему. Васька сидел весь опустившийся, еле держа голову на плечах, и хныкал. Прасковья осыпала его вопросами:

– - Что ты, милый, что ты, голубчик?.. Поди слезь долой, небось, поесть хочешь?..

Васька покрутил головой.

– - Не хошь? Так чего же ты хочешь-то? А? Скажи, родименький?

– - Ничего не хочу! -- пролепетал Васька.

– - Так, може, долой хочешь? Поди под окошко вон сядь. На улицу поглядишь, вон накинь кофточку.

Но Васька опять повалился на изголовье и простонал. Прасковья взялась ему за голову, голова горячая-горячая и от всего тельца его пышало нестерпимым жаром.

– - Эва, как ты разгасился! Знать остыл очень; экий дурачок, ничего ты не бережешь себя. Попить не хошь ли?

– - Хочу, -- слабым голосом проговорил Васька и повернулся на месте. Дыханье в нем становилось все учащеннее, он лежал закрывши глаза; когда мать поднесла ему воды, он опять приподнялся, но, глотнув раза два, снова повалился и снова же закрыл глаза.

– - Час от часу не легче! Этот никак захворал; пойдет беда, отворяй ворота, -- проговорила Прасковья и глубоко вздохнула.

Через несколько минут Васька опять попросил пить; потом он снова захныкал и запросился долой. Прасковья ссадила его с печки. Он было шагнул по избе, вдруг его стало рвать какою-то зеленью. Он расплакался и зашатался. Прасковья поддержала его и подвела к столу.

– - Что ты, Христос с тобой! -- говорила она, а Васька опустился как плеть. Его мутило. Он немощным голосом плакал и медленно качал головой.

Прасковья уложила его за стол, завернувши в шубу. Для пойла ему сходила к старосте и выпросила кувшин квасу и взяла в долг фунт баранок (староста кое-чем приторговывал) и вернулась домой. Васька квас пил охотно, но баранок есть не стал. Баба опять перетащила его на печку и сама легла около него.

IX.

Матвей домой не приходил. Васька ночью спал тревожно. У него появился сильный кашель. Жар в нем то усиливался, то ослабевал. Он просил пить, его опять мутило и несколько раз рвало. После вторых петухов в окно постучались: пришла баба из того двора, где Прасковья вчера брала лошадь, звать лен мять за это. Прасковья, боясь оставить хворого мальчика, отказалась, обещая притти на другой овин; баба заругалась на это. Прасковья слышала, как она, отходя от окна, отчитывала ее: "Не выдрыхлась, должно быть, вот и не хочется итти; все вы бобыли такие, толстогузые: как у тебя что -- выпросят, не отстанут, а к ним походи да покланяйся". Прасковью эти слова задели за живое, она хотела было уже оставить Ваську и итти на толоку, как вдруг Васька громко закричал и вскочил с места. Прасковья бросилась к нему.

– - Что ты, что ты, соколик мой? Чего ты?

– - Стращают, стращают меня, мамушка, о-о-о!

– - Кто тебя стращает, что ты, голубчик? -- сказала Прасковья и поспешно засветила огонь.

– - Страшные! -- протянул Васька: -- с рогами вот так! -- И мальчик приставил кулаченки к вискам и вытянул вверх указательные пальчики.

Прасковью взяла оторопь.

– - Что ж такое, Господи Иисусе, кому тебя стращать, это тебе сгрезилось.

Мальчик громко плакал и весь дрожал. Прасковья опять влезла к нему на печку, уложила его, одела и сама прилегла к нему. Васька все еще дрожал, хотя плакать перестал. Через несколько минут Прасковья спросила:

– - Вася, ты спишь?

Васька ответил слабым голосом, не открывая глаз:

– - Нет.

Через минуту опять он вздрогнул и порывался вскочить с места, но Прасковья стала гладить его и уговаривать:

– - Не бойся, не бойся, миленький, ничего не бойся, я с тобой!

Сначала она было хотела загасить огонь, но потом раздумала; так прошло время до самого света.

С рассветом Прасковья затопила печку. На улице ветер ослаб и сверху сыпалась "крупа", но холод почти не ослабевал; поэтому Прасковья решилась побольше сжечь дров в печке, чтобы хорошенько нагреть. Протопивши печку, она опять полезла проведать Ваську. Тот лежал с полуоткрытыми глазами и тяжко прерывисто дышал. Жара в нем не было, но и все тельце его было сухо. Прасковья спросила, что у него болит, и он ответил слабым-слабым голосом, что "все больно".

Через несколько минут он вдруг опять впал в забытье, начал бредить и в нем снова открылся сильный жар. Прасковья почувствовала, как на сердце ее налегла новая тяжесть, и она стала думать:

"Ну, как он помрет? Сделается ему еще хуже, он и не вынесет". И когда эта мысль ясно обрисовалась в ее голове, то у нее вдруг вся внутренняя всколыхнулась и помутилось в глазах. Она вся побледнела и поблекшими устами прошептала:

– - Нет, нет, Господи, сохрани!

Моментально она все забыла: и свою горевую судьбу, и бесталанного мужа, и все напасти, которые ей пришлось вынести за время ее замужества, -- все это ей показалось мелким и незначительным, а важным ей казалось теперь одно, чтобы ее Васька не умирал. Зачем ему умирать? Разве кто этого хочет? Пусть живет.

"Да мне им только и свет красен. Что мне без него делать? Муж мой неудалый, ни родимого батюшки, ни родимой матушки, с кем мне тогда будет душу отвести? на кого глядя порадоваться? Да неужели я так прогневала Бога, что Он и последнюю мою утеху хочет отнять?.. за какие-такие прегрешения?.."

И она вдруг горько-горько расплакалась и забыла все в слезах. Ее точно пришибло чем, и когда она оправилась, то лицо ее еще более потемнело и в глазах появилось какое-то новое выражение.

X.

Матвей не приходил домой и в этот день. Уже перед обедом третьего дня сквозь запушенные морозом окна своей избушки Прасковья заметила, как по улице замелькали какие-то тени. Она подошла к окошку и, найдя в нем небольшой уголок, не захваченный морозом, взглянула в него. Тени мелькали в одном направлении: с верхнего конца деревни вниз бежали ребятишки и кое-кто из взрослых. Прасковья встревожилась: что это там, не пожар ли? И поспешно накинув на себя одежину, вышла из избы. Но никакого пожара не было. А видно было, как по дороге с нижнего конца деревни въезжали две подводы, запряженные парами лошадей. С боку этих подвод шла кучка людей и под залихватские звуки гармоники, жужжание бубна и пронзительный звон трензеля выводила песню; до Прасковьи отчетливо доносились слова:

Погуляем и попьем,

Во солдатушки пойдем,

Во солдатушки пойдем,

Мы и там не пропадем.

Она догадалась, что это везут новобранцев в город, и их-то глядеть и бежал народ, который столпился у крайней избы и глазел на них во все глаза. И она уже хотела было вернуться в избу, как ей почудилось, что один из голосов, выкрикивающих песню, как будто бы был знаком ей. Она остановилась. Новобранцы вошли уже в деревню. Лошади, вытягивая шеи, с напряжением тащили телеги в гору. Колёса постукивали по мерзлой земле. На телегах помещалось несколько баб, молодых и старых, жен и матерей будущих солдатиков, с печальными заплаканными лицами. С одного бока шли два мужика: один опираясь кнутом, как тросточкою, другой безо всего, в новых рукавицах. Они о чем-то разговаривали между собой. Новобранцы шли с другого бока, ничего не замечая, с одеждою нараспашку, с красными, возбужденными лицами и во всю глотку выкрикивали песню. Когда Прасковья вгляделась в кучу новобранцев, она узнала, кто распевал знакомым голосом, и сердце у нее облилось кровью.

В середине кучки новобранцев шагал Матвей. Его кафтан был туго перетянут кушаком. Он заправил за него пальцы рук и, подняв кверху раскрасневшееся лицо, опушенное редкой белокурой растительностью, со сдвинутой на бекрень старенькой шапченкою, высоким заносистым тенорком выводил слова песни. Его красивый, немного разбитый голос выделялся из всех и покрывал весь хор. Он это видимо чувствовал и видимо упивался этим. Лицо его выражало собой полное блаженство.

– - Пес, пес страмной, что он делает-то? -- ахнула Прасковья и чуть не присела на месте. -- Дома парнишка умирает, а он с некрутами ватажится. Да что же это такое, батюшки мои!

Неподалеку от двора Стрекачевых песня была кончена. Гармоника, трензель и бубен замолчали. Песельники стали откашливаться и отплевываться. Один из них, возвышая голос, крикнул:

– - У попа восемь коров, у дьякона девята, закуривай, ребята!

Один парень вынул из кармана бумагу и стал делать большого "гусара".

Матвей немного отделился от них, остановился и, подняв над головой шапку, проговорил:

– - Ну, други, вам счастливый путь, а нам оставаться тут; вон моя казарма, а вон и мой дядька стоит, унтер-офицер Прасковей… Видите?

Он показал на свою хату и на свою жену и засмеялся. Рекруты один за другим стали его за что-то благодарить и пожимать за руку. Простившись с ним, они торопливо побегли догонять уехавшие вперед подводы.

Прасковьи не было уже у двора. Она ушла в избу. Когда Матвей отворил в избу дверь, то заметил, что баба сидит на передней лавке, как-то вся опустившаяся. Она встретила его таким взглядом, от которого, несмотря на бывший в его голове хмель и еще не выдохшееся веселье, в сердце его что-то кольнуло. Но он не обратил на это внимания, а остановился посреди избы, заправив руки опять за кушак, и запел:

– - Приле-е-тел соло-о-вушка-а… На-а свою сторону-у-шку-у…

Прасковья, как на пружине, подскочила с места и с страшно исказившимся от испуга и гнева лицом бросилась к мужу.

– - Пес! Васька умирает!.. Чего ты распустил пропасть-то?

В голосе ее было столько тоски и отчаяния, что Матвея это даже ошарашило, и он прикусил язык. Он вытаращил свои небольшие, похожие на оловянные, глазки и сдвинул брови.

– - Что ты говоришь? -- почти не раскрывая глаз, промолвил он.

– - Васька умирает! Гуляка ты беспутный, совести-то у тебя нет.

И она вдруг горько-горько прерывисто зарыдала. Рыдания ее были глухие, но видимо исходили из самой глубины души. Матвей оторопел и с глупым выражением лица снял шапку, положил ее на стол и сам уселся на конце стола. Он молча пристально с минуту глядел на жену, потом отвел глаза от нее и обвел ими всю избу. Потом он поднялся с места, пошатываясь подошел к приступке, держась за грядку, вступил на нее и взглянул на печку. Васька лежал навзничь с разметавшимися ручонками и запекшимися губами и тяжело, прерывисто дышал. Когда Матвей вгляделся в его лицо, то он почти не узнал его: до того оно изменилось. Обыкновенно пухлое, рыхлое, как это бывает у большинства недоедающих ребятишек, оно теперь страшно осунулось. Маленький нос его сделался большим, глаза ввалились в ямы, шея казалась такой тонкой-тонкой и ручонки необыкновенно быстро похудевшими. Матвей с минуту поглядел на него, потом спустился на пол и порывисто начал раздеваться. Вдруг он заплакал мужицкими пьяными слезами и забормотал странным, точно чужим голосом:

– - Что же это такое, Господи Боже! Ты думаешь как лучше, а выходит как хуже! Мой милый Вася, мой драгоценный сынок хочет умирать! Что же это такое, Господи!

И он свернул свою одежину в комок, положил ее за стол и продвинул в самый угол, потом ткнулся на нее ничком и продолжал плакать. Но ни его слезы, ни его причитания не растрогали сердца Прасковьи. Она перестала рыдать, испустила глубокий вздох и взглядом, полным ненависти, окинула его. Вскоре она заметила, что Матвей перестал плакать, потом послышалось его громкое сопение, а через несколько минут раздался громкий храп. Матвей заснул как убитый. Прасковья еще раз вздохнула и пошла на печку проведать своего больного сынишку.

XI.

Ваське делалось хуже и хуже. За все время, как заболел, он ничего не ел и только просил пить. Вчера он еще кое-что говорил, но сегодня и говорить стал реже и каким-то сиплым голосом. Ему захватывало глотку. Наступал вечер. Матвей все спал на лавке и почти без просыпа. Один раз он только перевернулся и почесался, и опять захрапел, задрав нос кверху. К вечеру Ваське очевидно стало хуже: он опять заметался, забредил и поминутно впадал в забытье. Прасковья растолкала мужа, прогнала его долой с лавки и стала на его месте стелить мальчику постельку, чтобы ей удобнее было сидеть около больного и наблюдать за ним. Постеливши постельку, она засветила лампу и перетащила Ваську сюда.

Матвей, проснувшись, долго сидел на коннике и почесывался и кряхтел. Голова его была взлохмачена, глаза покрасневшие и какие-то осовелые. Посидевши немного, он вышел из избы, опять вошел, напился холодной воды и пересел на другое место к переднему окну. Облокотившись на стол и глядя на Ваську, он спросил:

– - Что же это такое с ним сделалось-то? А?

Прасковья сидела за столом наискось от мужа, в ногах у Васьки, и, не отводя от личика мальчика глаз, проговорила:

– - Третьегодня доспелось. Простудился, должно, на улицу убег, а холод-то какой был!

– - Зачем же ты его пускала?

– - Кто его пускал? Сам убег, когда меня дома не было. Я пошла за ним, а он убежал от меня, да в дрова за овином и спрятался. Я пошла его искать, а он уж там как котелина синяя сделался.

– - Дура, дубовая голова! -- сердито проговорил Матвей: -- не могла уж во-время домой его залучить!

– - Ты умен! -- воскликнула задетая за живое Прасковья. -- Приходил бы да залучал. Он там по кабакам шляется, а я тут все догляди да поспей.

– - Тебе нечего на мое безумство глядеть, ты свои порядки веди!

– - Я свои порядки и веду. Он пропадает не от моих непорядков, а от твоих. Если бы у тебя глотка-то поуже была, неужели бы это сделалось? Была бы у него обувочка с одежиной, он и не такой холод перенес бы. Бегают другие ребятишки, да не простуживаются! А то у нас ни на ногах, ни на плечах -- поневоле захвораешь.

– - Так вот он от этого и захворал, что раздемши, разумши был?

– - Ну, а то от чего же, разумная твоя голова? Ну, от чего же? Будь он по-людски обут, одет, когда бы еще его прознобило-то! А то ведь он почти весь голый был.

– - Видно, такая планида уж нашла! -- вздохнув, проговорил Матвей и, почувствовав, что он сказал глупость, вдруг покраснел и как-то беспокойно моргнул глазами.

– - Планида! -- подхватила Прасковья, -- Та и планида, что вот ты утробу свою никогда не набьешь. Всю ты жизнь, всю ты жизнь только и заботишься о своем мамоне! Ни о ком ты, ни о чем ты никогда не думаешь. Есть ли у тебя семья, нет ли, тебе и горя мало! Ну, я-то как-нибудь обойдусь. А кому же о ребенке-то думать, как не тебе? Другие отцы-то не надышатся на своих детей-то, себя обрывают, детей-то ублажают! А ты?.. Ты когда позаботился ли о ребенке-то хоть один раз во всю свою жизнь? Подумал ли о своей семье, как, мол, им нужду переносить, беспутная твоя голова?

Прасковья горько-отчаянно завыла, видимо стараясь вылить всю накопившуюся в ней горечь. Матвей долго сидел молча и неподвижно, опустив голову. Потом он решительно встал, натянул на себя кафтан и, нахлобучив шапку, вышел из избы. Но не надолго. Через минуту он опять вернулся, снял шапку, разделся и сел на прежнее место.

– - Что ж, ступай опять в кабак, -- там веселей! Чего ж тебе дома торчать, здесь ни вина ни приятелей! -- визгливо выкрикнула Прасковья.

– - Давай денег, пойду! -- грубо проговорил Матвей.

– - Как денег?!.. Да разве у тебя нету? -- всплескивая руками, воскликнула Прасковья.

– - Были да сплыли!

– - Царица моя Небесная! Да что ж мне будет теперь делать-то? Головушка моя разнесчастная, да когда только гром-то соберется над тобой! -- и Прасковья грохнулась на стол и, причитывая и всхлипывая, затряслась над ним. Матвей сидел бледный-бледный, и по лицу его пробегали судороги.

– - Нет, это Бог взыщет меня милостью своей, если приберет мальчишку! Развяжет он тогда и руки и ноги! Дня одного не останусь с тобой! Уйду, куда глаза глядят уйду! Пачпорта не дашь, без пачпорта уйду, бродягой объявлюсь, пускай меня загонят куда хочут, а уж не останусь я с тобой!

– - Замолчи, тебе говорят! -- заревел Матвей и, вскочив с места, топнул ногой. -- Все сердце вынудила, змея! Я те прикушу язык-то!

Прасковья, захлебнувшись в слезах, мгновенно умолкла. Васька, испуганный криком отца, вдруг проснулся и горько заплакал. Прасковья проворно подняла голову и бросилась к нему.

– - Что ты, что ты, болезный мой, Бог с тобою? -- глотая слезы и с трясущейся головой спросила его она.

– - Боюсь! -- пролепетал Васька, не переставая плакать. -- Мне страшно.

– - Ничего, Христос с тобою; это тятька крикнул; видишь, он стоит.

– - Я тятьки боюсь!

Матвей сразу присмирел как овечка. Он робко подошел к больному и, наклоняясь над ним, совершенно изменившимся голосом проговорил:

– - Что ж ты меня боишься, ведь я тебя жалею, сынок.

Васька поглядел на него полуоткрытыми глазами и успокоился. Он долго лежал не шевелясь, потом мотнул головой и проговорил:

– - Тятька, а ты мне жалейку сделаешь?

– - Сделаю, сделаю, соколик ты мой! -- поспешно воскликнул и растроганный и обрадованный Матвей. -- Завтра сделаю, поправляйся только. -- Он сел было в ногах мальчика, но потом вдруг встал, отошел к двери и закрыл лицо правой рукой.

Прасковья услышала какой-то звук и, обернувшись, поняла, что это за звук.

Матвей тихо и глухо всхлипывал.

XII.

Через минуту мальчик опять вздрогнул и что-то забредил. Потом он очнулся и запросил пить. Прасковья подала ему водицы, но мальчик уж и головы поднять не мог. Прасковья подняла ему одной рукой голову, другою поднесла чашечку с водой; мальчик пил жадно, но ему, видно, было трудно глотать. Прасковья проговорила:

– - Господи! и помочь не знаешь чем ему. Коли бы знал теперь, что ему пользительно будет, чего хошь бы раздобыл.

– - Спросить у кого-нибудь, -- проговорил Матвей.

– - У кого спросить?

– - Пошла б к Мироновым. Они все-таки кое-что знают; свои ребятишки есть, тоже небось хворали.

Мироновы были степенное, умное семейство. Большак их Иван был ровесник Матвею, но совсем другого сорта человек; он был грамотный, рассудительный и хотя жил на одном крестьянстве, но жил так, как мало кто живет в деревне. У него так было поставлено дело, что та же полоса, что у других, больше родила, лошадь лучше везла, корова больше давала молока. Прасковья подумала несколько, и когда Васька опять впал в забытье, она отошла от него, набросила перешивок и вышла вон из избы.

Хотя смерклось недавно, но на улице было темно-темно. Небо было заволочено густыми облаками, сквозь которые не было видно ни одной звездочки. Только из изб лился сквозь окна свет длинными желтыми холстами. Чувствовалось как-то жутко. Тишина на улице была полная, только из соседней деревни доносились по ветру звуки хороводной песни, да вдруг по середине улицы раздался громкий девичий смех, и какой-то голос воскликнул: "Ах, подлая! да что она только знает-то!" Смех повторился. Голоса были такие веселые и беззаботные. Очевидно, тут стояла артель девок, кончивших где-нибудь мять лен и перед расходом по домам остановившихся в кучке покалякать. Прасковью что-то резнуло по сердцу. Это было неприятное чувство. Она вообразила себе то горе, каким была переполнена ее душа, и почувствовала, что это горе таится только в ней одной и никого другого не задевает.

И когда она сообразила это, то ей сделалось так обидно и так тяжело, как будто бы тяжесть ее горя увеличилась до бесконечности.

Ей стало жутко и страшно. В самом деле, она живет среди людей, люди эти ежедневно мелькают у нее перед глазами и она проходит мимо них, все они знают друг дружку, видят каждый день, но интересы их вовсе не в ком-нибудь другом, а у каждого только в себе самом. Чем кто живет, у кого что на нутре происходит, никто не знает, да и не хочет знать. У одного, может быть, душа на части разрывается, у другого, может быть, целая буря таится внутри, а человек, может быть и близкий, проходит мимо совершенно равнодушно, погруженный только в свои интересы и думы, и ему ни до кого нет дела. И все ездят на одинаковых полозках и все смотрят на это сквозь пальцы. Что же это значит? Закон судьбы или люди настолько извратили свою жизнь, что по уши погрязли в грубом бесчувственном самолюбии и весь мир считают сосредоточенным только каждый в себе самом? Да ведь так понимать жизнь, -- никогда света Божьего не видать.

Прасковья стояла как пришибленная, боясь двинуться с места. "Как я пойду, к кому? -- думала она. -- Как скажу о своем горе, когда каждому только самому до себя? Кому до других какое дело?" И вдруг ей подумалось, что стоит ли хлопотать о том, чтобы мальчик поправился. Не лучше ли будет, если мальчик помрет? Смерть не сладка, что говорить. Но ведь, все равно, помирать придется -- рано или поздно, а каково жить-то? Но такая мысль в ней только промелькнула, она тотчас же отрезвилась и ужаснулась, как она только могла подумать это. "Что я делаю, разве можно так рассуждать?" И она решительно сдвинулась с места и быстро-быстро, как только можно в темноте пройти, направилась ко двору Мироновых.

Очутившись под окнами, Прасковья заметила, что Мироновы все дома. Бабы что-то расхаживали по избе. Иван сидел на лавке и "татушкал" маленького ребенка; двое других ребятишек, мальчик и девочка, сидели за столом и чем-то играли. Прасковье полегчало, как только она взглянула на эту семью, и она уже с меньшей душевной теготой подступила к дверям ихней избы.

Войдя в избу Мироновых, она поклонилась им и робко проговорила:

– - Родимые мои, не поможете ли вы моему горюшку, не научите ль, чем мне мальчика своего попользовать?

– - А что такое с ним? -- участливо мягким голосом спросил ее сам Иван, молодой еще, полный, добродушного вида мужик, с красивой русой окладистой бородой.

– - Да вот что… -- И Прасковья рассказала, как болен ее Васька. Иван внимательно выслушал ее и проговорил:

– - Что же вы в больницу не съездите? Ребенок умирает, а вы и полечить не хотите?

– - Родимый мой, кабы мы крестьяне были, а то на чем нам ехать -- ни лошади ни сбруи, да и закутать-то путем не во что. Погодка вишь какая, до костей прохватит.

– - Ну, тут хорошенько поухаживайте, -- немного подумав, сказал Иван. -- Кислого ничего нельзя давать, грубого чего-нибудь. Поите чаем, кормите молоком да баранками. А грудку на ночь хорошо бы свиным салом вымазать.

Прасковья заплакала.

– - Если бы мы на ряду с другими жили-то, -- заговорила она, -- а то нет у нас ничего, ни сала… Господи, да когда же это мое мученье кончится?

Она вдруг совсем расплакалась и опустилась на лавку.

– - Погоди, не плачь, -- сказала Катерина, высокая, худощавая женщина, жена Ивана, -- мы сала-то тебе найдем. Матушка, -- обратилась она к свекрови, маленькой, подслеповатой старушке, -- у нас, кажется, было нутряное сало-то?

– - Было, было, как же! В амбаре должно быть; вот погоди, я схожу.

– - Я сама схожу, вот уложу маленького да схожу; давай-ка мне ее.

И Катерина взяла от мужа ребенка и стала укладывать его в люльку. Иван встал и, остановившись посреди избы, проговорил:

– - Да и чайку-то мы тебе принесем; вот будем самовар ставить, тогда и принесем. Ступай с Богом!

Прасковья, глубоко вздохнув, направилась домой, ей было много легче. Прежние отчаянные мысли уже не приходили к ней в голову, и она удивлялась, как она могла дойти до того.

ХIII.

Не более как через полчаса к Стрекачевым пришла сама старуха Мироновых, Марфа, и передала Прасковье большой чайник, два куска сахара и кусочек нутряного сала. Передавши это Прасковье, она подступила к столу, села на лавку и нагнулась к Ваське.

– - Эк ведь как сварился, и не узнаешь, -- проговорила Марфа; -- сохрани Бог помрет, жалко будет.

Прасковья стояла у стола и, подперши одну щеку рукой, подавила глубокий вздох. Матвей же, сидевший около окна, слегка вздрогнул головой, и в глазах его сверкнула тревога, но оба они ничего не сказали.

– - Один ведь всего; Бог знает, може, кормилец будет, -- продолжала Марфа.

– - Да разве мы желаем его смерти, -- заговорила Прасковья. -- У нас только и радости, что он. В нем одном все утешение мое. Бывало худо ль тебе, трудно ль тебе, горе тебя разберет, а как поглядишь на него, все пройдет, как рукой снимет. Думаешь: тебе Бог счастья не дал, ну, ему, може, талан выпадет. Ан оно вон какой талан-то!

И, проговоривши это, Прасковья заплакала.

– - Ну, не плачь, Божья воля, може, еще и выздоровеет; на-ко вот разогрей в печи, а то испеки, да и дай ему, оно кисленьким-то все освежит горлышко-то.

И Марфа полезла в карман своего полушубка и достала оттуда два небольших мерзлых яблока. Прасковья взяла яблоки, положила их на сковородку и поставила на брус; потом она опять подошла к столу и села на скамью напротив Марфы.

Марфа поглядела на нее, потом на Матвея. Матвей тоже взглянул было на нее, но, встретившись с ее взглядом, отвернул глаза в сторону. Марфа ничего не сказала и, уставившись на мальчика, долго молча глядела на него.

– - Жалко с ними расставаться-то, вот как жалко! -- заговорила вдруг она. -- Я сама двоих таких похоронила, а как вспомнишь, что у них душки-то ангельские, греха еще у них никакого нет, словно как бы и ничего. Пойдут они ко Христу под крылышко, будут с ангелами да архангелами и за родителей еще Бога помолят. А жив останется, души не спасет, -- трудно по нонешним временам душу-то соблюсти.

– - Бог ее знает-то как! -- вздохнув, молвила Прасковья.

– - Что тут знать, это всякому видно. Мы живем на этом свете, в смоле кипим, надо говорить дело. Разве так надо жить-то, как мы-то живем. Ребенка еще нужно воспитывать, а как мы его воспитывать будем, когда мы иной раз сами как щенки слепые. Была я раз на крестинах у племянника в Куликове. Они прихожи-то в Горшанское. Священником в то время был там батюшка Сидор -- вы-то, чай, его не знаете -- старенький был такой, выпить очень любил, а рассудок хороший имел. Бывало разговорится, разговорится о чем, расплачешься индо. Ну, приехал он крестить, а отец-то радуется так, что у него ребенок родился; а он ему: чему радуешься, чего веселишься? Легко дитя родить, а каково на свет вывести. Нужно нам из дити-то, чтобы Божьи работники вышли, а как мы на путь-то их наставим, когда мы своего хорошо не видим.

– - Что? -- вздохнув проговорила Прасковья. -- Куда мы годимся на путь наставлять, когда мы и сами-то иной весь век без пути живем.

– - Без пути, ох, без пути! -- вздохнула Марфа и покосилась на Матвея. -- И сколько греха мы из-за этого принимаем. Дано нам знать, а мы знать не хотим. Человеческая жизнь -- великое дело, и неужели мы за тем живем, чтобы день да ночь и сутки прочь? Придет, говорят, смерть и поймет тогда человек, как он на свете прожил. И увидит он, что не то он делал, что нужно делать, и возьмет его тогда тоска и возмолится он перед смертушкой: смертушка-матушка, отпусти меня на один годок, я один годок поживу и хоть маленько свои дела исправлю; а смерть ему скажет: не только на один годок, а не отпущу тебя и на один месяц. Тогда возмолится он: смертушка-матушка, отпусти меня на один месяц. А она ему скажет: не только на один месяц, а нельзя тебя отпустить и на одну недельку. Тогда он запросится на одну недельку, а она скажет: нельзя и на один денек. Нельзя ли на один денек? Нельзя и на один часок. И заплачет человек горькими слезами: погубил я, скажет, чего дороже быть не может, а ни за что.

Матвей вдруг поднялся с места и, вздохнув, медленно подошел к приступке и полез на полати. Полати заскрипели, когда он лег на них; но он видимо не улегся сразу, а несколько раз перевертывался с боку на бок, и когда улегся хорошенько, опять глубоко вздохнул.

Прасковья, облокотившись на стол и повернув лицо к свету, сидела совсем неподвижно, но заметно было, как ее тощая грудь колебалась, ноздри раздувались от сильного дыхания, и в глазах горел какой-то огонек. Марфа глубоко вздохнула и проговорила, обращаясь к Прасковье:

– - Так-то вот, ты очень не тужи; что ни выйдет, все хорошо будет… Ну, я пойду…

Нагнувшись к Ваське, она осторожно натянула на него съехавшую с него одежину, которой он был укрыт вместо одеяльца, и поднялась с места.

– - Не горюй же шибко-то, -- опять обратилась она к Прасковье. -- Божья воля, Бог знает, что лучше-то!

– - Ладно, спаси Христос, что навестила; дай Бог тебе доброго здоровья.

Старуха вышла вон из избы. Прасковья проводила ее и вернулась опять в избу. Матвей в это время опять перевернулся так, что полати заскрипели.

Прасковья принялась натирать мальчику грудь салом.

XIV.

Было уж довольно поздно. Огни по деревне загасли, и на улице сделалась полная темнота. И у Стрекачевых убавилось свету. Прасковья загасила лампу и зажгла лампадку перед образом. Она сидела около больного и то подавала пить, то натаскивала на него покрывала, то еще чем-нибудь помогала. Васька минуты не лежал спокойно. Он метался, бредил, кашлял трудным сухим кашлем, и то стонал, то хныкал. Матвей тоже видимо не спал, так как доски полатей довольно-таки часто поскрипывали. Пропели первые петухи. Прасковья встала, отодвинула стол, приставила скамейку к лавке, где лежал больной, и хотела было прилечь, как полати снова заскрипели, и с них показались сначала ноги, потом туловище и голова. Матвей, слезши, подошел к столу и, обращаясь к Прасковье, проговорил:

– - Полезай на печку, ляг, а я тут посижу. Что ему давать-то?

– - Я тут лягу. Я спать не хочу, а так полежу.

– - Как не хочешь? Те ночи, чай, плохо спала, да эту-то не поспишь… Авось, я управлюсь с ним.

Прасковья помялась с минуту, потом проговорила:

– - Ну, вот чайку ему в случае дай, да не давай ему раздеваться-то, да тряпку-то, как высохнет, опять намочи. Ах Ты, Господи, Никола угодник, спаси и помилуй нас грешных!

И, глубоко вздохнув, Прасковья полезла на печку и улеглась там. В избе наступила полная тишина, ничем не нарушаемая. Васька лежал как будто уснувший; с печки доносилось ровное и спокойное дыханье Прасковьи; видимо она тоже спала. Матвей сидел, облокотясь на стол, и глядел то на сына, то на лампадку, горевшую перед старым закоптелым образом, на котором только и можно было различить легкий светлый значок, похожий на опрокинутый костылек и видимо изображавший нос святого. Он долго сидел молча, неподвижно; вдруг из груди его вырвался глубокий прерывистый вздох. Опнувшись на стол, он поднялся на ноги, боязливо оглянулся на печку и вдруг опустился на колени, вперил глаза в закоптелую икону и, истово крестясь, громким шопотом, исходящим из самой глубины его души, забормотал:

– - Господи!.. спаси и помилуй… нас грешных… Помоги поправиться моему Васеньке… Господи, поддержи меня… укрепи меня… Уставь на путь истинный… Господи… -- Но дальше у него не нашлось слов, и он только молча тряс головой. Вдруг он уткнулся головой в пол и глухо зарыдал…

Прошло с полчаса. Васька от чего-то испуганно вскрикнул и поднял голову. Матвей торопливо подскочил к нему и стал спрашивать, что такое с ним и что ему надо. Васька плакал и ничего не говорил. Матвей с тоскливым выражением на лице глядел на него и, подбирая самые ласковые слова, уговаривал его не плакать. Васька, наконец, отмахнулся от него рукой и стал звать мать. Матвей убедительно говорил ему, что мама спит, ее не нужно тревожить, она очень устала, но Васька ничего знать не хотел и только повторял:

– - Мама, мама, мама!

Матвей, наконец, подошел к печке и, тихо толкая жену, сказал:

– - Прасковья! а, Прасковья! иди, он тебя зовет.

Прасковья торопливо вскочила с места и слезла с печки. Она подошла к мальчику и стала уговаривать его, чтобы он не плакал.

Мальчик перестал плакать и попросил пить. Прасковья напоила его, оправила ему изголовье, и он опять впал в забытье. Теперь он сделался спокойней. Прасковья, заметив это, прилегла к нему на его изголовье, а Матвей, кряхтя, полез на полати.

XV.

Наступил опять день. Прасковья поднялась и начала топить печку. Матвей принес воды и корму корове. Тогда только Васька проснулся. Проснулся он тихо, открыл глаза и долго лежал неподвижно. Жар у него упал, но весь он был такой слабый и истомленный; Прасковья подсела к нему, пощупала головку, грудочку и спросила:

– - Сынок, что у тебя болит-то теперь?

Васька медленно разомкнул ссохшиеся уста и хотел что-то сказать, но только промычал и повел головой из стороны в сторону.

– - Не хошь ли чего, андил мой?

– - По-и-сь! -- слабо проговорил Васька.

– - Поись? Ах ты, мой соколик! -- обрадованно воскликнула Прасковья и сорвалась с места. -- Сейчас, сейчас, мой ненаглядный!

И она подскочила к суденке, достала с полки небольшую деревянную чашечку и, накрошив в нее баранок, залила их молоком. Потом, мешая это ложкой, подошла к столу и проговорила:

– - Мне тебя покормить иль сам встанешь поешь?

Васька потянул кверху голову. Прасковья чуть не кинула чашку, бросилась к нему помогать. Она посадила его к столу, обложила кругом одеждой и дала в руку ложку.

– - Ну, ешь, ешь, касатик! Поешь, може, совсем полегчает, Бог даст.

И она погладила его по голове и с сильно бьющимся от радости сердцем глядела, как Васька потянулся к чашке, поймал там кусок размокшей в молоке баранки и взял ее в рот. Долго и медленно он жевал ее и, наконец, проглотил. Он потянулся было другой раз, но вдруг бросил ложку и проговорил:

– - Положь меня, мамка.

– - Что ж ты, князек мой, съешь еще? -- сказала Прасковья.

– - Не хочу, -- молвил Васька и повалился опять на постель.

Прасковья с глубоким вздохом и потемневшим лицом опять накрыла его одежиной, потом достала с бруса вчерашнее бабушкино яблоко и подала ему.

– - Ну, на яблочко, може, укусишь.

Васька взял яблоко, но не стал его есть, а так держал в руке. Он лежал, открывши глаза, и не плакал. Прасковья еще раз вздохнула и отошла к печке.

В избу вошел Матвей. Заметив чашку с едой перед мальчиком и яблоко в руке и его самого, лежащего спокойно с открытыми глазами, его глаза загорелись и на лице появилась самая живейшая радость. Он проворно скинул с себя кафтан и подошел к столу.

– - Что это, никак моему соколику полегче?

– - Немножко полегче. Поесть попросил, только почти ничего не ел: встал было, да опять завалился, -- сказала Прасковья.

– - Еще мочи нет. Вот, Бог даст, полежит маленько, еще поест. Так, что ли? -- обратился Матвей к сынишке и уселся у него в ногах.

Мальчик ничего не сказал. Матвей продолжал:

– - Поправишься, я тебе чуни сплету, да скамейку сделаю, да сошьем тебе шубенку, и будешь ты зимой кататься на горе, как снег нападет… Будешь?

– - Буду, -- прошептал Васька.

– - А глоточка у тебя не болит?

– - Нет.

– - Ну, вот и ладно! Ах ты, миленький!.. -- И Матвей взял в свою большую заскорузлую руку тонкую ручку мальчика и нежно ее поцеловал. Потом он обратился к Прасковье и проговорил: -- А ты знаешь, что я надумал; наймусь-ко я в Неждановскую экономию в работники на зиму. Ты-то тут тем, что есть, проживешь с ним, а я там прокормлюсь; а что выживу, на то весной лошадь купим.

– - И ужить тебе в работниках? Нанимался не один раз, и в городу жил, и на мельнице, разве тебе удержаться?

– - Вина пить не буду, -- удержусь.

– - Разве тебе рот зашьют, ты не будешь его пить-то, а то кто тебе закажет!

– - Сам себе закажу. Обещанье дам. Капли в рот не возьму, -- твердо и серьезно проговорил Матвей.

Прасковья оперлась на ухват и, опустив глаза книзу, глубоко задумалась.

– - Купим лошадь, поднимем пустыри, засеем хоть льном. Авось, Бог даст, уродится, вот и крестьянами станем, -- продолжал Матвей; -- будет по пастухам-то таскаться, може, дело-то лучше выйдет.

– - Как же не лучше-то, -- горячо заговорила Прасковья: -- у нас детей не охапка, работать-то никто не помешает, да на троих-то немного и нужно. Что ни уродится, все больше, чем от пастухов останется. Полосы они какие ни на есть, а перегульные. На первых порах хоть и навоза не хватит -- хлеб дадут, а там пойдет дело, скотинки прибавлять будем.

Как Бог даст, задастся, чего ж? А вино пить я ни за что не буду. Довольно, подурил, пора и черед знать, надо, правда, и на линию находить да по-людски маленько пожить.

И он откинулся спиной к стене и замолчал. Прасковья тоже ничего не сказала. Все в ней как-то трепетало и волновалось, в глазах вертелись какие-то круги и в голове как будто прошла легкая зыбь. Глубокий вздох вырвался из ее груди, но ей было вовсе не тяжело.

– - Мама! а, мама! на, испеки мне яблочко, я его съем, -- проговорил Васька.

– - Давай, давай, касатик ты мой! -- сказала Прасковья, и в голосе ее зазвучали такая радость и счастие, что ей самой стало дивно, и она прислушалась к своему голосу с изумлением. Давно она не ощущала в себе того, что теперь чувствовала.

конец.

Content

Сергей Терентьевич Семенов
Васька