Поляков Евгений

Но кому уподоблю род сей?

Выслушайте внимательно речь мою, и это будет мне утешением от вас. Потерпите меня, и я буду говорить; а после того, как поговорю, насмехайся.

Иов

О сем недлежало бы нам говорить много; но трудно истолковать, потому что вы сделались неспособны слушать.

Ибо, судя по времени, вам надлежало быть учителями; но вас снова нужно учить первым началам слова Божия.

Павел

И испытал тех, которые называют себя апостолами, а они не таковы, и нашел, что они лжецы.

Откровение

Горе мне, мать моя, что ты родила меня человеком, который спорит и ссорится со всею землею.

Иеремия

Мне дорог поборник отверженных знаний,

Вчерашний еретик, сегодня - герой.

Честь пастору, что обновит мирозданье,

Хоть древнее стало седою золой.

Нострадамус

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Слушай меня, сын мой, и учись знанию,

и внимай сердцем твоим словам моим.

Я показываю тебе учение обдуманное,

ипередаю знание точное .

Книга премудрости Иисуса сына Сирахова 16:24, 25

Если я сказал худо, покажи, что худо.

Евангелие от Иоанна 18:23

Человек, ищущий смысла жизни, рано или поздно приходит к осознанию наличия предмета своих поисков лишь в духовной сфере, к осознанию того, что тем, что мы привыкли именовать миром, или по-гречески космосом, правит Нечто Высшее, кажущееся недостижимым человеческому пониманию, Нечто организующее и единящее все сущее, некий Высший Закон. Сие Нечто может определяться одними как Всемирный Разум, другими как Дух, третьими как Бог, четвертыми как-либо еще, иные же, догадываясь обо всем величии того, что скрывается за этим понятием, о невозможности описать его, вообще предпочитают не распространяться на эту тему.

К сожалению, многие люди довольствуются лишь смутным представлением о наличии в мире чего-то Высшего, не пытаясь вникнуть в суть Его Закона. В определенном смысле такое миропонимание довольно удобно с той точки зрения, что простое, примитивное, предположение существования мирового Начала не ставит перед человеком никаких требований и ни к чему его не обязывает, хотя, с другой стороны, и не открывает пред ним никаких тайн и не дает никаких даров. Однако люди и с таким мировоззрением также должны будут некогда дать отчет о своей жизни пред лицом Высшего Закона, Высшей Силы. Беда их в том, что и там действует принцип: незнание закона не освобождает от ответственности. Но, даже если бы это было и не так, таковой подход ни в коей мере не может дать ответа на вопрос о смысле и целях существования человека на земле.

Тот же, кто истинно обеспокоен смыслом жизни, своим местом в ней, своими задачами и ответственностью своей за их выполнение, с неизбежностью приходит к понятию (но пока еще не к пониманию) Бога, приходит к поиску ответов на свои вопросы в религии (но пока еще не в вере, ибо религия и вера суть опять-таки разные понятия). Но к какой религии обратиться ищущему? Где искать разрешения своих не терпящих отлагательства проблем? Ведь мир накопил весьма пестрое собрание религий и учений. Заключена ли разгадка в Бхагавадгите или в Тибетской книге Мертвых, Авесте или Герметических учениях? А может быть, лучшее, к чему можно обратиться,— это «Учение живой этики» или разного рода послания внеземных цивилизаций? К сожалению ли, к счастью ли то, но на эти вопросы нельзя дать ответа, а если кто-то и попытается высказать свое мнение, то он никак не сможет обосновать его, ничем не сможет доказать свою правоту.

С точки зрения разума не сможем обосновать свой выбор и мы, хотя в качестве источника ответов на наши вопросы мы избрали книгу, почитаемую таковым источником большинством человечества. И обращение наше к Библии обусловлено вовсе не результатами вселенского голосования, но неким неизъяснимым зовом внутри.

Мы не случайно подменили понятия, начав с обращения к религии, а закончив лишь частью того, что составляет религию — Священным Писанием христианства. Дело в том, что и христианство как религия не может дать ответов на все вопросы. К примеру, христианство не в состоянии объяснить назначение существования зла в мире, созданном очевидно благим Богом... Однако, если на какие-то вопросы христианство не может дать ответа, это не означает несправедливости его начал, не означает несправедливости Священного Писания, по причине которой христианство надо сменить на другую религию. При отсутствии удовлетворительного ответа, очевидно, виноват не Бог, христианством исповедываемый, не само христианство, но виноваты его толкователи. Потому-то мы и предлагаем обратиться не к традициям христианства, а непосредственно к Библии.

2

Отмечая, что наши взгляды никак не могут быть застывшей догмой, будем в начале нашего повествования считать, что в истоках любой религии лежит явление Пророка и Учителя, который стремится изложить суть Всемирного Закона, Откровения, в ясных для людей (или кажущихся им таковыми) понятиях и на приспособленном для уровня развития их сознания языке. Подчеркнем отдельно, что мы, во-первых, не имеем в виду всех людей, и, во-вторых, что речь идет не об уровне развития разума или интеллекта, с коими слишком часто путают сознание даже основоположники некоторых философских школ, считающие именно в силу своих ошибок, что их учения всесильны, потому что они верны, но мы говорим о собственно сознании. Иллюстрацией такого взгляда может служить и история развития христианства вкупе с его иудаистскими корнями. Ведь само явление Иисуса было точно обусловлено Его временем — Иисус пришел не к Адаму после его изгнания из Едема, дабы тотчас же спасти того, не дожидаясь умножения на земле греха, единственным способом борьбы с которым на известных этапах библейской истории оказывались всемирный потоп времен Ноя или дождь горящей серы, ниспосланный Всевышним на Содом и Гоморру. Он не пришел ни к Аврааму, ни к Моисею, ни к Илие — в свое время были посланы они сами. Точно так же и Иисус был послан в свое время — не ранее того, но и не позднее.

Древнему человеку было бесполезно говорить о смирении и любви к ближнему — ему Моисей «по жестокосердию» его (Мф 19:8) дал иной закон, но ведь то жестокосердие и есть не что иное, как низший уровень сознания. Однако Учитель формулирует учение, рассчитывая и на грядущие поколения, в том числе на поколения с более высоким уровнем сознания, развивающегося в масштабе всего человечества постепенно. В связи с этим учение излагается на особом языке, разговор о чем нам еще предстоит.

Вернемся пока к Учителю живому, преподающему закон своим современникам. Те вникают по мере своих слабых сил в суть его и задают все больше и больше вопросов Учителю, особенно в случаях возникновения кажущихся противоречий — как внутренних, так и внешних противоречий с предшествующими учениями. Так люди познают мудрость все глубже и шире, имея каждый раз возможность обратиться к Учителю.

Однако Учитель не может пребывать со своими учениками вечно. Приходит время, и Он возвращается туда, откуда был послан к людям. Но у людей, оставленных на земле, осваивающих учение все дальше, возникают новые и новые вопросы, разрешить которые уже не может никто, кроме них самих. Стоит ли удивляться, что не все из находимых ими ответов соответствуют Истине.

3

«Нет доброго дерева, которое приносило бы худой плод; и нет худого дерева, которое приносило бы плод добрый, ибо всякое дерево познается по плоду своему, потому что не собирают смокв с терновника и не снимают винограда с кустарника.» (Лк 6:43,44; Мф 12:33), — так учил Иисус. Какова, пользуясь этим критерием, оценка плода современного христианства, древо которого насчитывает без малого две тысячи годовых колец? Кто сосчитал миллионы невинно убиенных во имя Господне? Почему нельзя упрекнуть известного писателя за такое замечание: «Распинать на кресте — дело не христианское. Другое дело — сжечь живьем или посадить на кол.» (В. Н.Войнович «Москва 2042»)? Почему результатом явились не вера с надеждой и любовью, а ненависть с развращенностью и отчаянием на всех этажах общества? Только ли из-за того, что «много званных, но мало избранных» (Мф 22:14)? Только ли «потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими.» (Мф 7:13)? Или, быть может, некое отношение к столь печальному плоду имеет и Иисусов вопрос: «Может ли слепой водить слепого? не оба ли упадут в яму?» (Лк 6:39; Мф 15:14)? Ответ на эти вопросы является одной из целей нашей книги.

Кто-то скажет, что подобное развитие событий было неизбежным. Не возражая против положения о предопределенности подобного рода, мы все же должны отдать себе отчет, что любые ошибки суть повод для изучения причин, к ним приведшим, с тем чтобы избежать их в дальнейшем, приближаясь, благодаря этому, к Истине хотя бы на йоту.

Наверное, не стоило уже в самом начале нашего повествования обрушивать на читателя столь категоричную постановку вопроса о плоде современного христианства. Однако, коль скоро в церквах двух воюющих друг с другом христианских или считающих себя христианскими государств проходят богослужения и молебны за победу своего оружия, то приходится признать, что с их христианствами что-то не в порядке. Или, может быть, кто-то сможет привести примеры того, как церкви следуют заповеди Иисуса Христа: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас.» (Мф 5:44; Лк 6:27)?

И дело далеко не в том, что многие политические авантюристы прикрываются именем Христа, и их злодеяния не имеют ровным счетом никакого отношения к Небесной Церкви, а дело в позиции земных церквей и конфессий и их взаимоотношении с Истиной, единой у всего мира и даже у всего того, что лежит за пределами сего мира.

4

Устройство мира, его законы безусловно едины не только на всем земном шаре, но и далеко за его пределами. Абсурдно, например, и думать, что христианин живет на земле один единственный раз, индус проживает множество жизней, перерождаясь в человека, животных, растения и т.д., в то время как буддист, проживая многие жизни, может воплощаться между прочим и в богов.

Да и внутри течений, именующих себя христианскими, существует обилие взглядов и верований, а подчас и суеверий, имеющих часто принципиально несовместимые различия. Мы уже не говорим о скопцах или мормонах, но даже в близких конфессиях — католики, некоторые по крайней мере, попадают в чистилище, в то время как отягощенный теми же беззакониями грешник православного вероисповедания или монофизит не сможет получить подобного удовольствия.

Конечно же, справедливы слова Иисуса: «По вере вашей да будет вам.» (Мф 9:29), но это совершенно не означает, что Бог христиан, иудеев, индусов или даже буддистов различен. Ног, если, конечно, Он действительно Верховное Божество, не может быть у иудеев одним, у христиан другим, у мусульман или индусов третьим и, наконец, у буддистов отсутствовать вообще. Как говорит об этом Апостол Павел: «Неужели Бог [есть Бог) Иудеев только, а не и язычников? Конечно, и язычников, потому что один Бог.» (Рим 3:29,30). И точно так же, как есть только один Бог, не может быть и двух Истин.

Правильное понимание вышеприведенного Иисусова высказывания допускает и ту идею, что человек сам себе создает бога или. вернее, идола, о чем мы, конечно, будем говорить в дальнейшем. Но в ходе боготворчества люди договорились до того. чтобы создать религию, в которой зло преподносится как добро и уже тем не только ненаказуемо и оправдано, но даже заслуживает всяческого возвеличивания, а добро представляется жестоко преследуемым злом или уж, в лучшем случае, никому не нужным слюнтяйством и слабостью. Иными словами, такая религия, отрицая себя как религию и вообще отрицая религию как таковую, обладает, тем не менее, всей религиозной атрибутной, ставит все с ног на голову, объявляет белое черным, а черное белым и фанатично верит в это, считая свои бредни верным и всесильным учением. Но только ли марксизму присуще последнее мнение о себе?

Несмотря на то, что с точки зрения представителей некоторых религий Бога нет. Он. тем не менее, всегда оставался Единым Богом. И нам, хотим мы этого или не хотим, придется отдать себе отчет, что структура и законы космоса едины вне зависимости от географического положения созерцателя, его национальности, вероисповедания и политических амбиций. Точно так же Едины у всех и цель, и смысл жизни.

Работа, которую держит в руках читатель, как раз и ставит одной из своих задач показать этот тезис с позиций библейских — в первую очередь, с позиций Нового Завета. Целью ее является попытка предложить читателю сделать шаг в сторону отказа от человекотворных догм, с одной стороны, и, с другой стороны. предложить сделать шаг к Божественной Истине.

В качестве иллюстрации этого взгляда можно рассказать читателю следующую притчу. Пусть истина представляется сферой. Сферу эту, то ли по ее количественным, то ли по качественным характеристикам и свойствам, невозможно охватить разумом, познать всю. Но сие вовсе не означает, что следует полностью от этого отказаться. И вот, каждый создает для себя свое собственное представление об этой сфере. Кто-то в качестве отображения истины постигает узкую полоску, проходящую по экватору этой сферы. Другой постигает параллельную экватору полосу, лежащую на полдороги к одному из полюсов. Третий представляет себе истину в качестве меридиана, в то время как четвертый абсолютной истиной считает полюса нашей сферы. Хорошо еще, если каждый находится в рамках своей зоны, не пытаясь ни достроить ее до всей истины, пользуясь своей областью, как фундаментом, ни оспорить право соседа на пересекающиеся общие точки.

Такая идиллия длится недолго, и каждый из наших персонажей начинает все-таки фантазировать или, говоря иначе, домысливать, создавать домыслы на тему того, что же представляет из себя истина целиком, — та, что лежит за пределами его зоны. И вот, обладатель экватора экстраполирует свою зону и получает цилиндр, второй превращает принадлежащую ему параллель, лежащую между экватором и полюсом, в конус, в то время как обладателю полюсов не остается ничего другого, кроме как провести через полюса ось сферы. Конечно же, если бы владелец меридиана проявил достаточно мудрости и гибкости, чтобы признать и ось как существенный элемент сферы, то вместе с ее обладателем они могли бы напрячься немного и получить вращением меридиана вокруг оси именно сферу, однако столь «еретическая» мысль не может даже придти ему в голову, ибо он и предположить не может, что истина хоть в какой-то степени может принадлежать и кому-нибудь другому. Каждый из наших героев начинает «верить», что полученная при помощи измышленной им операции фигура и есть вся истина, и далее начинаются взаимные обвинения в искажении оной другим.

Насколько похожа изображенная нами картина на положение дел с религиями мира, призванными описать то, что невидимо, не доступно восприятию пяти чувств! Меж тем, истина, не зависимо от религиозной принадлежности интерпретатора, все время оставалась той же самой сферой, и никакие крестовые походы, священные войны и охота на ведьм не могли ни сплюснуть, ни растянуть, ни сделать хоть малейшую щербинку на этой сфере.

Кто-то может возразить, что Истина — это не какая-то система знаний, но это то, что Бог открывает о Себе и о Своем Царстве, а потому невозможно эту Истину узнавать по частям, ибо даже малейшая неточность, недостаток, искажающие Истину, будут превращать Истину в ложь. Нельзя не согласиться, что неполная истина уже не является Истиной, но это не означает, что следует полностью отказаться от познания как от пути эволюции сознания — "Познаете истину, и истина сделает вас свободными." (Ин8:32).

Ведь открытие такого, например, факта, что земля — шар. открытие гелиоцентрической системы, законов соотношения материи и энергии, равно как и другие открытия, могут трактоваться лишь как часть истины, однако отвержение этих фактов — глупость, хотя, как ни странно, таких людей еще хватает. Конечно же, голое знание того, что земля — шар, вращающийся в числе других вокруг солнца, не приближает человека ни на йоту ко спасению души и не содержит никакой духовности, но многие ли в свете такого знания задумывались над библейскими чудесами, подобными остановке на небе солнца и луны (Нав 10:12-14)?

Скажет ли кто-нибудь, что человек уже более не обретет новых знаний, которые заставят переосмыслить истинность понимания и чего-либо иного в Священном Писании, как это случилось однажды с открытием Николая' Коперника? Скажет ли кто-то, что современное богословие с распростертыми объятиями примет знание, заставляющее признаться в ошибочности своих догматов? Увы, но с гораздо большей легкостью традиционное богословие объявит такое знание — знание, нарушающее канонические представления об истине, бесовским, и история Джордано Бруно и Галилео Галилея повторится. Конечно, без суда священной инквизиции, но даже если и с таковым, то никакой суд не сможет изменить Единой Истины.

Читатель, понявший предложенную нами модель истины, ни в коей мере не должен думать, что целью данной книги является попытка экуменизации христианства в среде других мировых религий. Мы не ищем ни некоего среднего пути между всеми религиями посредством взаимных компромиссов, ни синтеза религий на базе неких обязательно существующих общих точек — подобных книг написано предостаточно. Мы же хотим своей работой показать, что, вопреки мнению некоторых, вся истина вмещается в библейские повествования без того, чтобы встать перед необходимостью употребления кажущихся многим чуждыми христианству терминов на санскрите или тибетском, или других иностранных языках. Мы попытаемся доказать, что целостная картина мира может быть дана и без таких слов, как сансара, карма, инкарнация, астрал, ментал, и т.д., ибо все эти понятия или даже их более точные соответствия мы найдем в Священном Писании христианства. И наша задача приблизить понятия современного христианства к Единой Истине. Что же касается религий и философских школ, из словарей которых эти термины заимствованы религиозными эклектиками, то мы, не беря на себя задачи приближения к истине их, будем, тем не менее, рады, если это произойдет помимо нашей воли в сознании хотя бы одного из приверженцев сих учений. А такое тем более может произойти, что сторонником какой бы религии ни был нехристианский читатель, он сможет узнать в нашей работе черты истины, преподносимые лишь исповедываемым им учением, религией. Мы не можем обращать внимание на примеры подобного рода и на параллельные другим учениям места, ибо не изучали сих учений, и то, к чему мы придем, основывается лишь на Священном Писании христианства, и ни в чем ему не противоречит. И какие бы черты ни хотел кто увидеть в нашей работе, подвергая ее негативной критике, сие не есть то, или это, или что-либо похожее на слова от людей изученной мудрости. Мы же не проповедуем иного, «кроме Иисуса Христа, и при том распятого» (1 Кор 2:2; 1:23).

5

Пытаясь построить модель истины, мы должны указать и на то, что Истина едина не только внешне, но и внутренне. То есть, как не может быть двух истин, так у Единой Истины не может быть и противоречивых частей. А могут ли вообще быть части у того, что едино, — у Истины?

Человек, тем не менее, живет в мире, в котором истина отражена с видимыми противоречиями, однако, при движении от плотского к духовному, от дольнего к горнему, противоречия эти постепенно исчезают, уступая место целостности, до тех пор пока на самом верхнем уровне не оказывается Один Бог. Излишне отмечать, что такой путь требует многих усилий от человека. Между тем, как писал Петр Яковлевич Чаадаев: «Удивительно, как ленив человеческий разум. Чтобы избавиться от напряжения, которого требует ясное разумение высшего мира, он искажает этот мир, он самого себя искажает и шествует затем своим путем как ни в чем не бывало.» («Философические письма» IV). Иными словами, человек пытается домыслить истину, делая это несовершенно; его построение требует все более и более сложных конструкций по мере подъема от бренного мира к Богу, дабы, будучи отраженными так, как представляет себе сам человек, они дали в итоге картину, привычную для него же. И все получается почти по известной пословице — дурная голова ногам покоя не дает.

Дабы читатель лучше понял последнюю нашу мысль, мы можем привести пример о расчете движения планет на небосклоне. Простейшей для современного астронома является методика, основывающаяся на гелиоцентрических представлениях Николая Коперника, чьи формулы сравнительно просты. Однако до него европейская астрономия пользовалась геоцентрической системой Птолемея, означавшей учет бесконечных циклов, эпициклов и деферентов в траекториях планет. Ныне каждый школьник знает, что в действительности планеты не совершают столь замысловатых движений. Такое искусственное построение понадобилось, дабы объяснить видимую сложность движения планет, исходя из ложного представления о неподвижности земли, расположенной, якобы, в центре вселенной. Но в гелиоцентрической системе видимая сложность проявления объясняется весьма простыми посылками.

Мы сочли необходимым сделать замечание о целостности истины потому, что в известных кругах господствует идея о ее антитетичности и антиномичности, иными словами, о ее противоречивости. Популярный богослов начала века Павел Флоренский писал так:

«Для рассудка истина есть противоречие, и это противоречие делается явным, лишь только истина получает словесную формулировку. Иными словами, истина есть антиномия и не может не быть таковой. Чем ближе к Богу, тем отчетливее противоречия.» («Столп и утверждение истины»).

Действительно, кажется, что и из Священного Писания можно привести множество примеров, которые производят впечатление свидетельствующих о противоречивости истины. Однако такое впечатление возникает из-за того, что истине приписывается несвойственная ей атрибутика, вызывающая к жизни несуществующие посылки. А между тем, общеизвестно, что отталкиваясь от истинных положений, можно сделать как верные, так, конечно, и ошибочные выводы. Но нельзя, исходя из ложных посылок, придти к истине, нельзя, основываясь на ложном, найти верное решение.

Говоря о том же иными словами, мы можем рассмотреть сказанное на примере мудрости. Мы можем сколь угодно презирать мудрость, не задумываясь над смыслом того, что сказано, например, у Екклесиаста: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познание — умножает скорбь.» (Ек 1:18); «Сказал я в сердце моем: и меня постигнет та же судьба, что и глупого: «к чему же я сделался мудрым? И сказал я в сердце моем, что и это суета.» (Ек 2:15). Но у того же Екклесиаста можно встретить и фрагменты, прославляющие мудрость. И эта антиномичность мудрости — кажущаяся, ибо мудрость может привести как к истине, так и к ошибкам, тогда как никому, мы надеемся, не надо объяснять, куда неизменно приводит глупость. А бессмыслица и абсурд никогда не были синонимами ни антиномичности, ни антитетичности, ни парадоксальности. И нет никакого противоречия в том, что путь к древу жизни проходит мимо древа познания добра и зла.

На самом деле противоречива вовсе не истина, а человек, пытающийся истину отразить и преломить. Но можно ли увидеть целостную картину в зеркале, составленном из осколков, которые к тому же наклеены внутрь чаши? Можно ли смотреть на мир сквозь даже самый чистый, но ограненный бриллиант? А ведь человека никак нельзя уподобить бриллианту, но скорее мутному кристаллу поваренной соли.

В познании истины человек сам является тем инструментом, при помощи которого он и познает истину. Если инструмент испорчен — человек разделен, то ни о каком истинном восприятии не может быть и речи. Единственный путь к истине — починка прибора — устранение внутренней разделенности человека.

В сих рассуждениях нам никак не уйти и от иной постановки вопроса. В одной из книг по раннему христианству нам бросилась в глаза фраза о том, что некоему богослову (речь идет об Игнатии Аитиохийском, но в нашей настоящей теме сие не так важно) удалось «синтезировать учение Апостола Павла с богословскими воззрениями Апостола Иоанна». Но ведь в синтезе может нуждаться и к нему может быть способно лишь то, что изначально не составляет единого целого. То есть автор тех строк сам о себе нечаянно засвидетельствовал, что не считает Христово учение целостной истиной, ибо внутри нее суть части, которые можно синтезировать или оставить разрозненными в зависимости от способностей того или иного истолкователя. Что можно сказать на сие? Апостол Павел, предвидя такое положение вещей, писал, как для нашего времени: «У вас говорят: «я Павлов»; «я Аполлосов»; «я Кифин»; «а я Христов». Разве разделился Христос?» (1 Кор 1:12,13).

Все вышесказанное мы привели для того, чтобы дать читателю понять, что наши рассуждения устраняют классический набор кажущихся противоречий христианства: антиномичность грехов-. ности человека и его потенциального богосовершенства; антиномичность доктрин о возможности спасения делами и благодатью по вере и так далее.

6

Какими еще притчами следует нам предварить повествование наше? С чем еще сравнить Истину, чему ее уподобить?

Истина подобна древней нерукотворной святыне, чудесным образом доставшейся людям, которые, к сожалению, не сразу способны понять значение и цели своего обретения, почему и не хранят его с должным тщанием. Со временем, измеряющимся веками, они-таки осознают ничем не заменимую важность того, чем обладают. Увы, но к тому моменту уже несколько поблекли краски, местами к тому же облупившиеся, рассохся и треснул материал основы. Тут обязательно появляются доброхоты, желающие отреставрировать святыню, восстановить утерянное. Облупившиеся места замазываются свежими — уже рукотворенными красками, лаком придается блеск потускневшим местам. Но при сем святыне, пусть и в малой мере, но придается вид, соответствующий представлениям реставраторов. В дальнейшем сей круг повторяется, и со временем уже трудно сказать, от чего наша святыня страдает более — от неумолимо ли действующего в веках времени, или же от излишнего усердия ее попечителей.

Сперва постепенно, затем все быстрее и быстрее святыня теряет черты нерукотворности, ибо становится покрытой уже несколькими слоями красок, и каждый последующий реставратор пытается восстановить лишь труд своего предшественника. А далее происходит и вовсе ужасная вещь — в какой-то момент оказывается, что наша святыня уже давно перестала быть святыней и превратилась в изображение то ли золотого тельца, пытающегося выдать себя за посредника между человеком и Богом, то ли зверя, стремящегося Самого Бога заменить.

Что же делать нам, когда мы приходим к столь печальному концу? Единственная возможность — удаление всех напластований вне зависимости от авторитета имен реставраторов до тех пор, пока мы не увидим пусть даже и большей частью утраченный первоначальный слой, увидим истинное изображение, настоящие краски.

Быть может, и даже наверняка, такая притча нехороша, и по прочтении всей нашей книги читатель вернется к ней, чтобы раскритиковать ее основные символы. Во всяком случае уже сейчас ясно, что наша притча рассказывает не о самой истине, а о ее представлении в сознании человека. Истина же всегда оставалась Единой Истиной. «И истина велика и сильнее всего. Вся земля взывает к истине, и небо благословляет ее, и все дела трясутся и трепещут пред нею. И нет в ней неправды. Неправедно вино, неправеден царь, неправедны женщины, несправедливы все сыны человеческие, и все дела их таковы, и нет в них истины, и они погибнут в неправде своей; а истина пребывает и остается сильною в век, и живет и владычествует в век века. И нет у ней лицеприятия и различения, но делает она справедливое, удаляясь от всего несправедливого и злого; и все одобряют дела ее. И нет в суде ее ничего неправого; она есть сила, и царство, и власть, и величие всех веков: благословен Бог истины!» (2 Езд 4:35-40).

7

Принятие наших притчей об истине поможет пониманию того, что при обдумывании последовательности нашего повествования мы стояли перед несколькими различными выборами. Так, например, мы могли с самого начала «разбрасывать камни» и «уклоняться от объятий» (Ек 3:5), подразумевая под сим отмежевание от тех или иных взглядов или учений, от которых нам придется-таки в конце концов отмежеваться.

Другая возможность, представлявшаяся нам сильным искушением, заключалась в попытке, наоборот, как можно дольше пребывать в чьих-либо объятиях — будь то традиционное христианство или же то, что современный мир называет теософией. Мы, однако, нашли силы избежать такого рода искушения, пойдя по пути третьего выбора, не связанного с известными конфессиональными симпатиями или антипатиями. Этот путь заключен в стремлении к возможно большей систематичности изложения материала. Хотя, как увидит читатель, нам не удастся построить повествование с абсолютной логичностью — так, чтобы, с одной стороны, исключить повторы, заставляющие читателя в той или иной мере возвращаться назад для определенного переосмысления уже прочитанного, а, с другой стороны, избежать непоследовательностей, связанных с забеганием вперед. Заранее просим читателя простить нам такое несовершенство.

Упомянув теософию, мы хотели бы сразу оговориться, что, хотя некоторые части нашей книги и выглядят теософично, мы бы не хотели, чтобы читатель отнес нашу книгу к сему направлению. И точно так же можно сказать, что хотя некоторые вещи в нашей работе могут показаться ортодоксальными, ее нельзя отнести к традиционному христианству. При этом мы отдельно отметим, что на самом деле в истинном понимании теософия православна, а православие теософично. Позже у нас будет возможность показать, что и православие, и теософия к тому же католичны. Однако только тогда, когда они предстают и истинном виде. И мы хотели бы видеть их не противопоставленными друг другу, но едиными. «Говорю так не потому, что я уже достиг и усовершился: ко стремлюсь, не достигну ли и я, как достиг меня Иисус Христос.» (Фил 1:21), — так мы скажем вслед за Павлом.

8

Каждая книга, что бы ни говорил ее автор, пишется не вообще для того, чтобы быть прочитанной неким абстрактным читателем. У каждого, кто пишет книгу, есть определенный образ того читателя, для которого пишется книга. Имея это в виду, нам, безусловно, не приходится рассчитывать на чрезмерно широкую аудиторию, ибо, с одной стороны, эта работа предполагает определенную гибкость восприятия, отсутствие стесненности привычными догмами и уж, во всяком случае, отсутствие фанатизма, а, с другой стороны, она требует возможно более совершенного знакомства с текстами Священного Писания. Хотим мы этого или нет, но нам приходится признать, что такое сочетание встречается весьма редко. Но сие нас не огорчает, ибо и без того дурной признак, если учение доступно всему миру и всем миром воспринято и ведет за собой многочисленные толпы, — «Они от мира, потому и говорят по-мирски, и мир слушает их.» (1 Ин4:5), — а толпа, составляющая большую часть мира, не может быть не от мира.

Знакомство с текстами Священного Писания предполагается со стороны читателя еще и в той степени, что у него должны были появиться вопросы, касающиеся неясностей в понимании Писания. И поскольку наша работа ставит задачу на многие вопросы ответить, мы хотели бы сказать, что попытка дать читателю ответ на вопрос, который не возник в его голове по причине незнакомства с Библией едва ли менее скучное занятие, чем разъяснение смысла еще нерасказанного анекдота.

Необходимо предупредить, что все сказанное нами в этой книге, вряд ли окажет какое-либо воздействие или произведет впечатление на твердолобого атеиста, которому все приводимые нами выше и ниже рассуждения о Боге, Истине, Учителе, равно как все ветхие и новые, канонические и апокрифические, признанные и отстраненные, экзотерические и эзотерические священные книги всех религий и народов кажутся столь же ненужным, сколь и лишенным всякого смысла хламом. Поэтому мы хотели бы предостеречь читателя подобного рода, уже обладающего всеобъемлющим «знанием истины», от бесполезной для него траты времени, ибо адресована наша книга людям не столь уверенным в своей правоте, сколь ищущим истину.

И тут мы смеем надеяться, что знакомство с нашей работой заставит одного читателя взять в руки Библию первый раз, а иного разочарованного в христианстве читателя отложить свое решение о переходе в кришнаиты или в буддизм.

Нетрудно представить себе и такого читателя, который давно является убежденным христианином. Тут справедливость требует отметить, что и многие убежденные верующие христиане мало знакомы с текстами Священного Писания. В среде таких христиан, к сожалению, прослеживается закономерность, заключающаяся в том, что, чем более убежденным мнит себя такой верующий, тем менее необходимым для себя считает он изучать Библию, считая, что чтение Писания потребно лишь для вразумления маловерующих. Не в первую ли очередь к этим псевдохристианам обращаясь. Апостол Павел говорил: «К стыду вашему скажу, некоторые из вас не знают Бога.» (1 Кор 15:34)? Примитивизация целей Священного Писания в среде верующих подобного рода может достигать такой степени, что весь Ветхий Завет рассматривается ими лишь как перечень обетовании прихода Христа, а Новый Завет — в качестве доказательства положения о том, что Иисус Назорей есть Христос, Сын Божий. Что же, мы будем рады, если и такой верующий откроет Библию, хотя бы и с целью обличить нас. В этой связи надо сказать, что было бы наивно пытаться повлиять в наших рассуждениях на мнение христианского ортодокса приведением цитат из книг, не пользующихся авторитетом церкви. Это не тот случай, когда применим закон перехода количества в качество. Поэтому в стремлении заставить читателя задуматься над смыслом Священного Писания мы считаем единственно возможным пользоваться лишь теми источниками, которые церковь считает богодухновенными.

Говоря о богодухновенности библейских текстов, надо отметить, что в состав Ветхого Завета входит одиннадцать книг, отношение к коим различных направлений христианства неоднозначно. В число этих текстов входят книги Премудрости Соломона, Иисуса сына Сирахова, Вторая и Третья книги Ездры и другие. Католицизм считает эти тексты каноническими, правда несколько менее ценными, как бы второстепенными; православие, хотя и не считает их каноническими, включает их в Библию как душеполезные. Протестантизм же и вовсе отвергает эти книги, причем главным доводом в обосновании сего шага является тот факт, что они не сохранились в древнееврейском оригинале и приводятся по греческому переводу. Это обоснование кажется нам малопонятным, ибо тут напрашивается вопрос: не стоит ли отвергнуть тогда и Евангелие от Матфея, а вместе с ним весь Новый Завет? Ведь оригиналы этих текстов мы имеем только на греческом языке, но мало того — ведь для Матфеева Евангелия даже греческий текст не является оригиналом; понятно и то, что Иисус проповедовал далеко не только и не столько по-гречески. Мы же опираемся на то мнение, что «Все Писание богодухновенно и полезно для научения.» (2 Тим 3:16). Что же, если не Септуагинту, греческий вариант Ветхого Завета, имел в виду Павел, сам писавший свои послания по-гречески? Но ведь в Септуагинту входят и книга Иисуса Сирахова, и Премудрость Соломона. Поэтому-то мы будем опираться на все пятьдесят ветхозаветных книг, не отсеивая ни одну как второсортную.

В связи же с использованием канонических текстов, и, в первую очередь, это касается Ветхого Завета, мы не можем не заметить, что ныне существующий синодальный перевод в некоторых местах не совсем точен, а в некоторых совсем неточен. Связано это в определенной степени с тем, что последний является плодом творчества излишне большого числа переводчиков. В этой связи нужно сказать, что современный русский синодальный перевод, которым мы и пользуемся, в некоторых фрагментах оставляет нас в полном недоумении по поводу своего происхождения. Поэтому в известных случаях, параллельно с фрагментами синодального перевода, мы считаем необходимым привести также вариант перевода с языка оригинала.

Особого замечания требуют слова, введенные в текст Священного Писания для «связности повествования» и «ясности речи», и туг вопрос стоит уже не о точности перевода, но часто о вмешательстве переводчиков в истолковываемость тех или иных фрагментов. Мы будем обращать внимание читателя на такие места, но не всегда. Так, например, упоминаемые Апостолом Павлом «незнакомые языки» в этой книге без дополнительных оговорок заменены нами на «тайные» . В любом случае мы будем стремиться выделить (квадратными) скобками то, что так или иначе отсутствует в оригинальном тексте.

Теперь перед нами встает вопрос об использовании новозаветных апокрифических текстов. Даже при самом строжайшем подходе нельзя не признать наличия в них, как минимум, определенной мудрости, так что мы позволим использовать их в качестве иллюстративного материала, не призванного укрепить обоснованность защищаемых нами положений. Эти фрагменты выделены нами так, что читатель, не желающий иметь с апокрифами ничего общего, может без труда пропускать их, от чего целостность нашего повествования нисколько не пострадает. Отметим, однако, что вкраплены они в повествование не напрасно.

9

Библейская мудрость гласит: «Обличай мудрого, и он возлюбит тебя; дай мудрому, и он будет еще мудрее; научи правдивого, и он приумножит знание.» (Прит 9:8,9); «Лучше слушать обличения от мудрого, нежели слушать песни глупых.» (Ек 7:5). Посему мы и сами не почитаем хищением обличать, и жаждем обличении в свой адрес. Вслед за одним из самых значительных греческих апологетов II века, Иустином Мучеником мы можем сказать: «Мы обратились к вам не с тем, чтобы льстить вам этою запискою, или говорить в удовольствие ваше, но требовать, чтобы вы судили нас по строгом и тщательном исследовании, а не руководствовались предубеждением или угодливостью людям суеверным, не увлекались неразумным порывом или давнею, утвердившеюся в вас, худою молвою; чрез это вы произнесли бы. только приговор против себя самих. Что же касается до нас, — мы убеждены, что ни от кого не можем потерпеть вреда, если не обличат нас в худом деле, и не докажут, что мы негодные люди: вы можете умерщвить нас, но вреда сделать не можете... Если же никто ни в чем обличить не может, то здравый разум не велит по одной худой молве оскорблять людей невинных, или лучше — самих себя, когда думаете вести дела не по рассуждению, а по страсти. Всякий здравомыслящий скажет, что наилучшее и единственное условие справедливости состоит в том, чтобы подчиненные представляли неукоризненный отчет в своей жизни и учении, а начальствующие, с другой стороны, давали приговор не по насилию и самовластию, но руководствуясь благочестием и мудростию.» (Иустин Мученик «Апологии» I.1,3).

Иисус формулировал ту же мысль короче: «Если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня?» (Ин 18:23). Предвидя все же, что битья не избежать, можно привести другие слова: «не все вмещают слово сие, но кому дано» (Мф 19:11), ибо, если даже Он не мог изъяснить Своего учения всем, то можем ли мы думать, что сие удастся нам лучше Него. А коли мы заработаем на свою голову проклятия, то, как сие написано у Иова: «Если я действительно погрешил, то погрешность моя при мне останется.» (Иов 19:4), ибо мы не послушались мудрости царя Соломона: «Поучающий кощунника наживет себе бесславие, и обличающий нечестивого — пятно себе. Не обличай кощунника, чтобы он не возненавидел тебя.» (Прит 9:7,8). Ибо «не любит распутный обличающих его, и к мудрым не пойдет.» (Прит. 15:12), «Кто ненавидит обличение, тот невежда.» (Прит 12:1), — «Мы даже не просим наказывать обвинителей, ибо для них достаточно наказания в их собственной неправде и неведении истины.» (Иустин «Апологии» 1.7).

I О ПРИТЧЕ

Притчи разумные да не ускользнут от тебя.

Книга премудрости Иисуса сына Сирахова 6:35

Потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют.

Евангелие от Матфея 13:13

Известно, что во многих тайных, эзотерических или даже просто нетрадиционных школах есть правило, согласно которому от неофита требуется полный отказ от всего, чему он научился вовне. Обосновано такое требование тем, что невозможно изучать непривычное, новое, стоя на привычных, старых позициях, ибо, в противном случае, ученик на каждом шагу будет спотыкаться об обломки старого. Однако многим этот принцип легче выслушать, нежели следовать ему, реализовать его, многим такой принцип представляется невыполнимым. И в большой степени они правы, ибо, если кто и согласится забыть все, чему он привык следовать, то мало кто отвергнет все привычное в сердце своем. Если же такой человек и найдется, то он вызовет только подозрение, — не откажется ли он и от нового с такой же легкостью, с коей он отказался от привычного. Поэтому мы не считаем нужным вводить нашего читателя в искушение. Мы не считаем нужным налагать «на людей бремена неудобоносимые» (Лк 11:46) и не требуем забыть всего, чему читатель научился о христианстве до нас, ибо в нашем случае это было бы даже вредно. Однако от некоторых предрассудков нам придется отмежеваться в самом начале, некоторые заблуждения надо развеять сразу же. Хотя и здесь мы не потребуем слепого ослушания,ибо нашим главным принципом является стремление доказать то, что можно доказать, тому, кто хочет убедиться; убедить в том, что нельзя доказать, того, кто согласен слушать; заставить сомневаться того, кто хочет остаться неразубежденным.

Итак, есть в традиционном христианстве положения, не отвергнув которые в самом начале, нечего и думать читать нашу книгу. Первым таким положением является сказка о некой пресловутой простоте христианства, когда не нужно никакого усилия разума, когда все просто — как написано, так и надо понимать. Лозунгом такого рода христианства стало расхожее выражение; «Знаю Христа, бедняка распятого. С меня хватит, сын мой!» Об этом христианстве юродивых нам еще придется говорить весьма много, даже. к сожалению, больше, чем нам хочется, ибо прельщение простотой постигло и католицизм, и православие, и протестантизм. Все направления христианства настаивают на простоте, давая нечто сердцу, но отказывая в пище уму.

Так вот, об уме, о разуме нам теперь и нужно поговорить подробнее. Для этого нам придется обратиться к тем словам Иисуса Христа, где Он призывает: «Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби.» (Мф 10:16). В этих словах, как может показаться, содержится призыв именно к простоте. Но только для того, кто хочет быть обольщенным простотой, потому что так удобнее. Тот же. кому не жалко времени, исследует, что за русским словом «простой» в речи Иисуса скрывается греческое akeraios (акереос), главное значение которого заключается в оттенках: несмешанный, чистый, неразделенный, целый или же простой. То есть в устах Иисуса сия была совсем не та простота, которая не требует работы ума, — наоборот, требуется стать мудрым, а мудрость может не быть вмещена ничем иным, кроме как умом. Апологеты простоты, как обычно, приводят такой пример: «Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное.» (Мф 18:2).На сем-то фрагменте и строят защитники простоты свои доводы, говоря, что, как дети малые не рассуждают, так и нам не надо рассуждать, но надо просто, как дети, принять то, что написано.

Но взглянем тут на учение Апостола Павла, который пишет Коринфянам: «Братия! не будьте дети умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни.» (1 Кор 14:20). Можем ли мы прикидываться не замечающими, что то, к чему призывает и чего требует Апостол, совершенно идентично слову Иисуса быть чистыми на зло, как голуби, младенцы, по уму же быть совершеннолетними, мудрыми, как змии - Требование Павла сформулировано совершенно недвусмысленно, и в другом месте он призывает: «Не будьте нерассудительны...» (Еф 5:17).

Однако весьма уместен вопрос: зачем обладать совершенным разумом, если то, что предлежит сему уму для познания, для того, чтобы быть вмещенным, является простым? Если все, что требует познания, разумения, просто, то о чем и рассуждать? Напротив, кажется, что сие надо не рассуждая принять. К чему и как можно следовать завету Призывающего? Ведь младенцами Павел повелевает быть лишь на зло.

Идя в наших рассуждениях далее, мы не можем пропустить и таких слов Павла: «Надлежит быть и разномыслиям между вами. дабы открылись между вами искусные.» (1 Кор 11:19). И тут мы должны прежде всего пояснить, что разномыслия, фигурирующие в синодальном переводе, суть только один из вариантов перевода на русский язык слова, написанного Павлом. Причем еще не худший вариант, ибо в иноязычных переводах на месте разномыслии стоит нечто совсем иное — «партии». Отчего сии разномыслия? — Да оттого, что самый простой вариант перевода может присниться апологетам простоты лишь в кошмарном сне, ибо Павел использует слово αιρεσις — ересь: «Надлежит быть и ересям между вами, дабы открылись между вами искусные.» Кое-кто готов утешиться в данном случае тем объяснением, что мол значение слова «ереси» сильно изменилось со времен Павла, и он понимал под этим нечто отличающееся от того, во что превратилось это понятие в средние века. Такие соображения может приводить только тот, кто закрывает глаза на употребление этого слова во времена раннего христианства, — взять хотя бы известное сочинение второго века «Против ересей» Иринея Лионского.

Впрочем, о ересях и о Иринее можно было бы пока и промолчать, ибо для нашей нынешней темы не особенно важно, надлежит ли быть сим разномыслиям или нет. Мы обращаем внимание на иное: Павел говорит об искусности, ибо искусным должно открыться. А о какой искусности может идти речь в чем-либо простом? Много ли можно привести примеров занятий, которые были бы и простыми, и одновременно требующими искусности? — Да таких просто нет, наоборот, — искусность потребна только в чем-то сложном.

Мы начали наш рассказ неточностью перевода, но могут нам встретиться и явные фальсификации. Одну таковую мы и хотим теперь же предложить вниманию читателя. Мы говорим о фрагменте первого послания Апостола Павла к Коринфянам, где мы вновь встретимся с мудрым змием: «Боюсь, чтобы, как змий хитростью своею прельстил Еву, так и ваши умы не повредились, [уклонившись] от простоты во Христе.» (2 Кор 11:3).

Согласно нашей договоренности, введенные переводчиками для «ясности речи» слова, которые отсутствуют в греческом оригинале. взяты нами в квадратные скобки. Но обращает на себя внимание, что тут добавление слова «уклонившись» не просто не вносит ясности и искажает смысл сказанного Павлом, но и вовсе меняет его на противоположный. Однако без добавления сего слова мысль Павла звучит для защищающих простоту христианства в лучшем случае неудобопонятно, а в худшем просто еретически: «Боюсь, чтобы, как змий хитростью своею прельстил Еву, так и ваши умы не повредились от простоты во Христе.» Встав на точку зрения традиционного христианства, и на самом деле трудно, даже невозможно понять, что же могло бы означать в устах Павла повреждение ума от простоты. Безумство, вызванное чрезмерной сложностью, было бы еще понятно, но безумство от простоты?..

Однако настолько ли уж несовершен и невежествен Павел в слове (2 Кор 11:6), чтобы нуждаться в помощи редакторов и корректоров? Позволим себе предположить, что он вовсе в таковых не нуждался, и, исходя из богодухновенности всего Писания, рассмотрим сказанное Павлом в том виде, как он это и написал.

В анализе сего положения нам следует обратить внимание, что повреждение ума уподобляется прельщению хитростью. По нельзя не заметить, хитрость никак не сможет достичь своих целей, ежели предстанет пред обольщаемым в своем истинном обличий. Она может рассчитывать на успех лишь в том случае, когда объект обольщения хитростью примет ее за ее же прямую противоположность — чистоту, искренность, простоту.

Все это необходимо помнить, чтобы понять, что, прельщая Еву хитростью, змий именно потому добился успеха, что смог выставит хитрость свою как простоту. Эти наши рассуждения играют существенную роль в системе подобий, выстроенных Павлом: производящая впечатление простоты хитрость змея и кажущаяся в букве Учения «простота во Христе», ибо и последняя может (а для многих столь же успешно, как и для Евы змий) послужить соблазном при несовершеннолетии но уму.

Ведь во Иисусе Христе суть две «простоты». Одна из них — традиционная простота, простота но букве. Она влечет за собой при восхождении от дольнего к горнему невообразимые и умножающиеся антиномии, противоречия, абсурды, разномыслия, многие из коих даже по мнениюих же апологетов не подлежат тому, чтобы получить хотя бы смутную и призрачную надежду быть понятыми человеком, каким бы совершеннолетним по уму он ни был. Сии противоречия возникают и в букве, и в духе. Именно сия-то простота является предметом предостережения Апостола.

Существует и другая простота во Христе — простота по духу, и истинность ее потому истинна, что не проявляется в необходимости усложнений ни в духе, ни по букве после того, как буква изъяснена.

Итак, мог ли Павел опасаться, что умы слушающих повредятся от истинной простоты? Напротив, та простота, хитрость которой заключена в соблазнительной простоте буквального понимания слова Божия, как раз и составляет предмет опасений Апостола, ибо многие, последовав сему, стали жертвами соблазна сей хитрости, которая, прикинувшись действительной простотой, прельстила и повредила умы многих. Так что Павлу было чего опасаться и было от чего предостерегать. Многие ли услышали его предостережения ?

«Кому уподоблю род сей?

Он подобен детям, которые сидят на улице

и, обращаясь к своим товарищам, говорят:

мы играли вам на свирели, и вы не плясали;

мы пели вам печальные песни и вы не рыдали.»

Кстати, в только что упомянутых словах Иисуса (Мф 11:16.17) тоже фигурируют дети. Однако тут уподобление детям звучит уже не так лестно и привлекательно, как это было в самом начале. И оказывается, что дитя может быть не только образом чистоты, но и символом пустозвонства и напрасной суеты. Столь тонки бывают грани в предмете, который мы собираемся изучать. И надо ли отдельно изъяснять, какую простоту выбираем мы? Надо ли говорить, что тому, кто захочет последовать за нами, очень пригодятся его умственные способности, а тот, кто ленив умом, пусть лучше почитает что-либо полегче.

2

К Библии, даже признавая ее, как это делаем и мы, главной своей книгой, можно относиться по-разному — по-разному с точки зрения ее единства, богодухновенности, доступности восприятия ее лексических конструкций широкой публикой и тому подобного. Однако в некоторых вопросах христианский мир пришел к завидному внеконфессиональному единству. Подобное единство достигнуто в принципе самого подхода к Священному Писанию, при коем истолкование библейских текстов строится на тех фрагментах, которые, как может показаться, вовсе не нуждаются ни в каком истолковании. Безусловно, такими фрагментами нельзя пренебречь, однако определенный недостаток сего подхода заключен в том, что некоторые иные фрагменты остаются не поддающейся никакому истолкованию бессмыслицей, дающей обильную пищу для антихристианской критики. Выводы, являющиеся результатом этой критики, лежат в пределах от утверждения о полной абсурдности учения Христа до попыток доказательства античеловечности Его учения. И правоверному богослову в качестве единственного способа уйти от абсурда не остается ничего Другого, как только игнорировать такие фрагменты, что также не может быть почтено добросовестным принципом. Есть, правда, и те, кто гордится своим скудоумием и настаивают на абсурде, но о них мы успеем еще поговорить отдельно.

К Библии можно подходить и иначе, обращая особое внимание на места, вызывающие наибольшие трудности в понимании, а таковых в Священном Писании предостаточно. Именно о них-то мы и будем говорить в нашей книге, так что читатель сможет самостоятельно решить, насколько прав был Александр Сергеевич Пушкин, писавший о Библии: «Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли....» Сумев истолковать неясные места, мы сможем после даже на «очевидные» и кажущиеся и без того ясными фрагменты взглянуть совершенно по-новому, — настолько по-новому, что прежнее толкование покажется нам просто-напросто детским лепетом.

Такого рода подход к толкованию Библии требует гораздо больших усилий, но обещает и преизобильное вознаграждение в виде не содержащей абсолютно никаких противоречий картины строения мира, понимания смысла жизни и многого другого, о чем вопрошает человек. Залогом таковой надежды являются предопределенные Божией рукой обстоятельства сохранения в неприкосновенности того, что может быть открыто лишь в свое время. Одним из этих обстоятельств является язык Священного Писания.

3

Со времен более древних, нежели когда еще не родился Моисей, призванный передать Иудеям Закон — Тору, Пятикнижие, легшее в основу той религии, которая является сейчас самой распространенной в мире, и о которой мы собираемся говорить ныне. все религии мира выработали единый способ изложения своих учений, единый язык — язык притчи, язык образов. Иудаизм, из коего родилось и выросло христианство, естественным образом воспринял эту традицию, согласно которой истина откровения излагается пророком и учителем не прямым текстом. но завуалирована при помощи символа, аллегории, и не может излагаться обычным языком.

Библия и не скрывает этого принципа, но. напротив, прямо говорит о тайне, скрывающейся за сей завесой. Так же прямо Священное Писание говорит и о том, что завеса эта не шутка, и нужно приложить немало времени и сил. отказаться от всего суетного, чтоб хотя бы краем глаза заглянуть за нее. Вот, как об этом пишут Иисус сын Сирахов и царь Соломон, сама мудрость которых уже является притчей: «Кто мало имеет своих занятий, может приобрести мудрость. Как может сделаться мудрым тот, кто правит плугом и хвалится бичом, гоняет волов и занят работами их ?.. Только тот, кто посвящает свою душу размышлению о законе Всевышнего, будет искать мудрости всех древних и упражняться в пророчествах. Он будет замечать сказания мужей именитых и углубляться в тонкие обороты притчей; будет исследовать сокровенный смысл изречений и заниматься загадками при отчей...» (Сир 38:24,25; 9:1-3); «чтобы разуметь притчу и замысловатую речь, слова мудрецов и загадки их. (Прит 1:6).

Итак, этот тайный язык скрывает собой высшую мудрость — «мудрость всех древних». Ее-то мы и поищем за завесой притчи.

Но так ли легко хотя бы просто увидеть саму сию завесу? Не пропустим ли мы ведущую в сокровенное потайную дверь, приняв завесу пред ней за глухую стену? Ведь сама способность не утерять, не пропустить притчу в потоке того, что передается буквально, требует определенных способностей от желающего стяжать мудрость и познать истину, от желающего знать «тонкости слов и разрешение загадок.» (Прем8:8): «Люби слушать всякую священную повесть, и притчи разумные да не ускользнут от тебя.» (Сир 6:35); «Сердце разумного обдумает притчу и внимательное ухо есть желание мудрого.» (Сир3:29). Из сказанного следует, что передаваемая в вуали образа, притчи, мудрость дает возможность каждому разуметь скрытый за этими образами смысл в соответствии с уровнем развития своего сознания. Другими словами, в раскрытии символа —«кто может вместить, да вместит» (Мф 19:12). А иной и вовсе не заметит того, что находится перед его глазами, и притча пройдет мимо его ушей.

Обратил ли внимание читатель, но в повествовании о языке Священного Писания только последняя цитата взята из Нового Завета? Но это вовсе не означает, что лишь Ветхому Завету свойственно такое отношение к сокрытию истины, ибо и раннее христианство, конечно же, восприняло язык притчи в полной мере, и именно христианство обладает книгой, написанной язы ком едва ли не сложнейших образов — Откровение Иоанна Богослова, часто называемое по-гречески — Апокалипсис.

Необходимость использования иносказания обусловлена тем, что высшая истина передается многим поколениям, на десятки веков, в течение коих будет меняться сознание человечества, будет изменяться уровень его нравственного и умственного развития, не говоря о том, что даже и в рамках одного века существуют люди. умеющие вместить разное. И, конечно же, человечество, как мы покажем в дальнейшем, не могло не менять своего понимания истин, завуалированных притчами.

Мало того — и один человек, в течение своей жизни может вырастать в сознании. Причем касается это даже настолько великих святых, каким был Павел, говоривший о себе: «когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое.» (1 Кор 13:11). Если бы так сказал не Павел, а кто-либо другой, то еще можно было бы думать, что речь идет о возрастных изменениях в буквальном смысле, а так любой знаковый с историей сего Апостола видит тут иносказание. Еще обращаем внимание: Павел говорит, что он «оставил младенческое», чем делает окончательно невозможным и далее буквально понимать призыв к превращению в малых детей. Сия последняя заповедь имеет какой-то совсем иной смысл.

Мы не случайно привели пример с Павлом, и. как читатель увидит в дальнейшем, сей великий Апостол будет одним из главных наших водителей к тайнам Священного Писания. Именно Павел блестяще разъясняет в широчайшем смысле относящийся к познанию истины принцип: «кто может вместить, да вместит». Павел пишет: «Кто из нас совершен, так [совершенно) должен мыслить; если же вы о чем иначе мыслите, то и это Бог вам откроет. Впрочем, до чего мы достигли, так и должны мыслить и по тому правилу жить.» (Флп 3:15,16).

Однако на восприятие человеком истин, завуалированных аллегорией, известным образом влиял и уровень тех знаний, которыми обладало человечество, — тот самый уровень знаний, который никоим образом не определяет познания истины, но приближает человека к истинному пониманию устройства мира. Например, открытие в свое время гелиоцентрической системы, познание того, что не солнце вращается вокруг земли, но земля, сама обращаясь вокруг собственной оси, вращается, в свою очередь, вокруг солнца, что определяет смену времен года. дня и ночи, — все это установило новые условия. требовавшие пересмотра бытовавшей тогда концепции, ревизии толкования известных библейских сюжетов.

Примеры полной невозможности в этом свете буквально понимать известные слова мы встречаем в самом начале Первой книги Моисеевой, книги Бытия: «И сказал Бог: да будет свет... и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью.» (Быт 1:3-5). Но при сем заметим, что лишь спустя три дня творения и три ночи «создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью» (Быт 1:16).

Что же управляло днем и ночью, вечером и утром до того? Этот вопрос должен настроить читателя на необходимость отказа от фундаменталистического толкования в пользу желания видеть за привычными словами нечто иное, воспринимать библейские рассказы как иносказания, заставляющие задуматься над собой. Тут уместно заметить, что хоть какой-то свет на эту тайну был пролит лишь во времена Иисуса, свидетельством чего служит фрагмент письма Апостола Петра, преподносящего, как откровение: «Одно то не должно быть сокрыто от вас, возлюбленные, что у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день.» (2 Пет 3:8).

Чуть далее мы читаем: «И сказал человек [Адам]: вот. это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она [Ева] будет называться женою, ибо взята от мужа своего. Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут [два] одна плоть.» (Быт 2:23,24). Однако ведь у первочеловека Адама не было никакой буквально описанной в Библии матери, да и Отец его был не таков, чтоб в отношении Его можно было употребить слово «оставит», ибо Адам еще не мог знать о грядущем изгнании из Едема (Быт 3:23,24); но, если бы и знал, то «отец» в речи его следовало бы написать с заглавной буквы. Все сие должно настроить толкователя (по-гречески экзегета) на то, что во всем этом скрыт некий тайный смысл, также не допускающий фундаменталистического подхода. На эту тайну уже в новозаветные времена обращает внимание Павел (Еф 5:31,32), но тщетно, ибо традиционные толкователи не только не в состоянии видеть тут наличие тайны, но уходят в спекуляции по поводу того, что сие вовсе и не Адам говорил, а Моисей, так передавший его слова.

Мы начали примерами притчей Моисеева Пятикнижия, и потому наш интерес должно вызвать мнение иудаиста. Таковым является средневековый (1135-1204) живший в Испании учитель и талмудист Моисей Маймонид (или Мошебен Маймон), чьи труды повлияли па мышление таких философов, как Фома Аквинский и Спиноза. Маймонид писал: «Всякий раз, как в наших книгах встречается история, реальность коей кажется невозможной, повествование, которое противоречит и рассудку, и здравому смыслу, можно быть уверенным, что сия история содержит иносказание, скрывающее глубоко потаенную истину; и чем больше нелепость буквы, тем глубже мудрость духа.» Запомним эти слова, в будущем они много раз окажут нам помощь.

Справедливость требует заметить, что изменение понимания смысла притчи может носить как положительный, так и отрицательный характер, ибо человек оказывается склонен не только к просветлению или уж хоть. как в недавно рассмотренном примере с вращением земли, к познанию, но, к сожалению, и к обскурантизму, и в этом смысле роль притчи, символа, далеко не однозначна — «Притча из уст глупого отвратительна.» (Сир 20:20). Притча может превратиться даже в опасность. А если бы сие было не так, то для кого и для чего сказано в Писании: «Неровно поднимаются ноги у хромого, — и притча в устах глупцов. Что влагающий драгоценный камень в пращу, то воздающий глупому честь. Что [колючий] терн в руке пьяного, то притча в устах глупцов.» (Прит 26:7-9).

А меж тем, известные христианские богословы, естественно не признающие в отношении себя упомянутых сравнений, а греческое слово παραβολη (параболэ — притча) означает также сравнение, сам факт наличия притчи толкуют так, что дескать Иисус Христос говорил притчами всем окружающим его людям для того. чтобы заинтересовать их Своим учением, но эти притчи, якобы, были достаточно понятными для окружающих Иисуса людей, и многие прямо разумели смысл Его притчей, те же, кто не понимал, могли обращаться к Нему, и Он объяснял им их, в то время как те, кто не принимал Христа, не хотели понимать и смысла Его притчей, и они оставались для них закрытыми.

Такая точка зрения является недалекой примитивизацией, ибо единое толкование найдено далеко не всем евангельским притчам. а Иисус не только не стремился объяснить смысл притчей любому желающему того, но. как будет показано ниже, нередко поступал наоборот. Что же касается того, что многие прямо понимали смысл реченного Им, то это просто-напросто ложная посылка, ибо некоторые слова Иисуса, будучи истолкованы превратно, дали даже повод считать Его учение чуть ли не античеловеческим. Запредельной для истолкования явилась, к примеру, притча о неверном управителе (Лк 16:1-9), завершающаяся на первый взгляд просто скандально: «Приобретайте себе друзей богатством неправедным.» (Мы будем разбирать эту притчу несколько позже, но ее истолкование заставит нас вернуться к тому, что было уже несколько раньше.) Не менее твердым орешком при попытке лобового подхода оказалась и известная формула: «кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то. что имеет.» (Мф 13:12; 25:29; Мк 4:25; Лк 8:18; 19:26).

Неумение видеть иносказание там, где об этом не говорится специально, являющееся типичным свойством непосвященного видеть во всем лишь себя, мерить все на свой аршин, привело такого специалиста по истории религии, как С.А.Токарев, к выводу, что вышеупомянутая заповедь — «возмутительное для элементарного нравственного сознания циничное моральное правило, в котором воплотилась скотская мораль рабовладельцев и ростовщиков». Как любил выражаться Апостол Навел, что же скажем? — Да уж, воистину, «у неимеющего отнимется и то, что имеет.» Этот пример показывает, что с притчей следует обращаться осторожно, ибо потеря репутации — далеко не самое страшное. что может произойти в противном случае.

Здесь уместно добавить, что, конечно же, правы те. кто считает, что если кто не приемлет Христа, для того и смысл притчей остается закрытым, однако не будем торопиться с выводом о доступности притчей даже для тех, кто всем сердцем стремится к Его познанию.

Приведем пример, показывающий, что не только лобовой подход исследователей, открыто провозглашающих неприятие христианства, но и упрощения со стороны христианских ученых, в ложном стремлении отыскать «рациональные» и «разумные» интерпретации символики библейских притчей и объяснения чудес, могут привести к полной потере всякого смысла благовествований. Печальным примером подобного рода изысканий служит интерпретация Гедиза Макгрегора (Geddes McGregor), касающаяся чудес о насыщении толп народа несколькими, по выражению Макгрегора, хлебами и рыбами (Мф 14:13-21; 15:32-38; Мк 6:32-44; 8:1-21; Лк 9:11-17; Ин 6:3-13):

«Иисус, выйдя, увидел множество народа... и начал учить их много. И как времени прошло много, ученики Его, приступив к Нему, говорят: место здесь пустынное, а времени уже много, — отпусти их, чтобы они пошли... и купили себе хлеба, ибо нечего им есть. Он сказал им в ответ: вы дайтеим есть. И сказали Ему: разве нам пойти купить хлеба динариев на двести и дать им есть? Но Он спросил их: сколько у вас хлебов? пойдите, посмотрите. Они узнав, сказали: пять хлебов и две рыбы... Он взял пять хлебов и две рыбы, воззрев на небо, благословил и преломил хлебы и дал ученикам Своим, чтобы они раздали им; и две рыбы разделил на всех. И ели все, и насытились. И набрали кусков хлеба и остатков от рыб двенадцать полных коробов. Было же евших хлебы около пяти тысяч мужей.» (Мк 6:34-44). Однако изложением этого ограничиваются лишь Иоанн и Лука, что же касается Марка с Матфеем, то они продолжают рассказ:

«В те дни, когда собралось весьма много народа и нечего было им есть, Иисус, призвав учеников Своих, сказал им: жаль Мне народа, что уже три дня находится при Мне и нечего им есть... Ученики Его отвечали Ему: откуда мог бы кто взять здесь в пустыне хлебов. чтобы накормить их? И спросил их: сколько у вас хлебов? Они сказали семь. Тогда... взяв семь хлебов и воздав благодарение, преломил и дал ученикам Своим, чтобы они раздали; и они раздали народу. Выло у них и немного рыбок: благословив. Он велел раздать и их. И ели, и насытились: и набрали оставшихся кусков семь корзин. Евших же было около четырех тысяч.» (Мк 8:1-9).

Ну и каково же истолкование произошедшего по Макгрегору? Л у него все столь просто, что читателю должно было бы стать смешно, если бы не становилось столь грустно. — Да у всех было полным полно еды в складках одежд, но каждый просто стеснялся есть в одиночку и боялся, что придется делиться с соседями, но зато, когда ученики Иисуса стали передавать хлеб и рыбу. они вытащили и свой провиант, так что даже осталось липшее. При первом прочтении было трудно поверить своим глазам, столь проста трактовка — стоило ли и голову ломать над этим «чудом». Но беда этого горе-толкователя многосложна и, в первую очередь заключается в том, что он просто поленился почитать дальше (воистину — «имея очи не видите»).

И что же сказал Иисус после совершения второго чуда?

«Он заповедал им, говоря: ... берегитесь закваски фарисейской и закваски Иродовой. И рассуждая между собой, говорили:. :»то значит, что хлебов нет у нас. Иисус, уразумев, говорит им: что рассуждаете о том, что нет у вас хлебов? Еще ли не понимаете и не разумеете? Имея очи, не видите? имея уши. не слышите? и не помните? Когда Я пять хлебов преломил для пяти тысяч, сколько полных коробов набрали вы кусков? Говорят Ему двенадцать. Л когда семь для четырех тысяч, сколько корзин набрали вы оставшихся кусков? Сказали: семь. И сказал им:как же вы не разумеете?» (Мк 8:15-21)!!!

С первого взгляда видно, что Макгрегор попросту не увидел различных обстоятельств, при которых происходили эти чудеса, и это составляет его непозволительную ошибку. Он признался и том. что ничего не может ответить на последний вопрос Иисуса, впрочем, это тоже относится ко всему традиционному или современному христианству, ибо для того, чтобы разуметь, необходимо знать символику количества и качества провизии. Иными словами, ими, как и всеми считающими себя непорочными церквями. игнорирована преподанная Иисусом Христом символика чисел. Назовем такую науку арифмологией (от греческого arithmos — число, ср. арифметика), и, хотя существует другой термин — нумерология, мы не будем им пользоваться по той же причине, почему астрономы не стали выступать под знаменами астрологии. Наличие тайн чисел столь же бессмысленно отрицать, сколь и начинать с них изложение символики, ибо прежде следует овладеть основами языка иносказаний. Начать наукой о числах и том виде, как они выступают в Священном Писании, мы не можем на основании того, что «в начале было слово» (Ин 1:1). В первую очередь нам надо разобраться со словами и тем, какие представления и понятия складываются из них.

Обращаем внимание читателя на пример с тайнами умножения хлебов еще и по другим причинам, ибо тут, во-первых, ни один из учеников не находит сказанному Учителем правильного толкования (что же говорить о многих других); во-вторых, несмотря на то, что все они ломают голову над сказанным, никто из них не обращается за разъяснением к Иисусу Христу; в-третьих, они делают неверный вывод, на что Он обращает внимание. То есть ученики здесь, подобно обычным людям, не понимают символов и иносказаний, имеют возможность обратиться к Учителю, но не обращаются, и даже ложно толкуют преданное им, создавая домыслы.

Мы пришли к таким выводам в результате анализа весьма сложного материала. Ничуть не сожалея о потраченном времени, заметим, что того же мы могли достичь, и идя по пути наименьшего сопротивления — приведя прямые свидетельства. Одним из таковых является Иоаннов фрагмент, где Иисус говорит: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его. На это сказали Иудеи: сей храм строился сорок шесть лет, и Ты в три дня воздвигнешь его? А Он говорил о храме тела Своего. Когда же воскрес Он из мертвых, то ученики вспомнили, что Он говорил это, и поверили Писанию и слову, которое сказал Иисус.» (Ин 2:19-22).

При помощи этих очень поучительных историй мы с новой стороны продемонстрировали тезис о том, что символический язык может послужить причиной ложного толкования истины, се извращения и даже, как это случилось с арифмологией Иисуса, полного ее забвения. Что же скажем? — Заблуждения и ошибки неизбежны, когда человек незрелый по своему сознанию, или, говоря Иисусовыми словами, не могущий вместить, пытается дать толкование истины, к пониманию которой он не готов.

Ошибки и заблуждения неизбежны, «ибо надобно придти соблазнам» (Мф 18:7), «невозможно не придти соблазнам» (Лк 17:1), — через них человек должен пройти, дабы страдания и разочарования, вызванные ими, вывели его на путь истинный. От многих ошибок страдает лишь их обладатель. Большее зло начинается, когда свои заблуждения и иллюзии человек провозглашает истиной. а Истину — ложью. Тогда ясное и светлое учение может превратиться в кривое зеркало, будучи отраженной в котором. Истина перестает быть таковой, искажаясь до неузнаваемости. Зло влечет за собой еще большее зло, проявляющееся в том. что носители искаженной истины практически всегда стараются не столько утвердить свою собственную правоту, сколько, неся нетерпимость к инакомыслию, стараются заглушить его воинствующим неприятием.

Результатом сего оказывается в итоге то, от чего предостерегает Апостол Павел, цитируя превратившийся в пословицу стих поэта Менандра (IV век до Р.Х.): «Худые сообщества развращают добрые нравы.» (1 Кор 15:33). Сколь велико сожаление о том, что эти слова и ныне применимы к столь многому в мире!

4

Если бы задача притчи, иносказания, языка символов, аллегорий, сводилась лишь к тому, чтобы просто донести до всех поколений рода человеческого неизменяемые истины, то. вероятно, не стоило бы и городить весь огород, вступая в конфликты с общепринятыми взглядами. Дело тут заключается в том, что одна из главных задач такого способа изложения учения состоит в сокрытии тайн одностороннего, недостойного взора, ибо, как сказано Соломоном: «Человек рассудительный скрывает знание.» (Прит 12:23). А вот что говорится в книге премудрости Иисуса сына Сирахова: «Открывающий тайны потерял доверие, и не найдет друга по душе своей. Люби друга, и будь верен ему. А если откроешь тайны его, не гонись больше за ним... Кто открыл тайны, тот потерял надежду.» (Сир 27:16-18,23). Но сохранить не значит похоронить!

Взглянем, о чем говорит относящаяся к Ветхому Завету, но написанная фактически в новозаветное время третья книга Ездры, которая наиболее явно показывает наличие наряду со всеобщим и тайного знания: «Эти слова объяви, а прочие скрой... Я [Бог] возжгу в сердце твоем светильник разума, который не угаснет, доколе не окончится то, что ты начнешь писать. И когда ты совершишь это, то иное объяви, а иное тайно передай мудрым... Всевышний сказал: (книги) первые, которые ты написал, положи открыто, чтобы могли читать и достойные, и недостойные, но последние семьдесят сбереги, чтобы передать их мудрым из народа; потому что в них проводник разума, источник мудрости и Река знания.» (3 Езд 14:6,25,26,46-48).

Итак, нет нужды пояснять, что сокрытие знаний не есть их уничтожение, но оно означает и некую преемственность тайн сокрытого. Сокрытие обязательно подразумевает последующее открытие. Тщательность же сокрытия должна обеспечивать недоступность сокрытого, тайного от тех, кому оно вовсе не предназначается в силу их неподготовленности, от тех, кто его недостоин. В этом отношении Учение Иисуса Христа было изложено столь искусно, что сокрыло эти тайны не только от недостойных, но и от людей, особо претендующих на звание достойных, от людей. должных по сути быть хранителями этих тайн, — случайно ли? Повременим с ответом.

Вместе с тем язык притчи решает и ту еще задачу, которая заключена в предохранении скрываемых тайн от сознательного или бессознательного искажения кем бы то ни было. Придется согласиться, что, дабы исказить смысл, например, притчи о неверном управителе или же смысл чудес об умножении хлебов, нужно прежде раскрыть эти тайны, расшифровать сии символы. Только после этого можно будет говорить об их возможном искажении. Если же такой ключ расшифровки не найден, можно бояться только ложной интерпретации символов, что, конечно, откроется рано или поздно.

Так, поскольку у читателя достанет терпения дочитать нашу книгу до главы, объясняющей арифмологические шифры Библии, он поймет, что если бы традиционное христианство не утеряло знания сей тайны, то обязательно изменило бы численные значения, фигурирующие в чудесах о насыщении толп, или же вообще отказалось бы от богодухновенности этих фрагментов. Когда же тайны сии остались в неприкосновенности, за их целостность не приходится беспокоиться, и именно благодаря языку символов и образов.

Здесь можно несколько отступить от темы притчи и заметить, что практически все религии, предшествовавшие христианству, религии Египта, Индии, Китая, Иудеи, Персии, Аравии и иных стран, содержали в себе экзотерическую или всеобщую, внешнюю и эзотерическую или тайную, внутреннюю основы. Причем единственным хранителем этой тайной эзотерической основы всегда было жречество или духовенство. С христианством случилось иначе, и эзотерическое учение Иисуса предстало в качестве того бриллианта, который был столь тщательно сокрыт, что результатом этого оказалась утеря тайного учения на уровне церковном. Здесь, впрочем, нет ничего особо удивительного, ибо, как мы покажем в заключительной главе, это было неизбежно. При этом, конечно, надо предупредить, что, как будет ясно из последующего повествования, речь идет не о так называемых непостижимых для ума таинствах церкви, но именно о тайном учении Иисуса, дающем к тайнам бытия не отмычку, но ключ, открывающий многие замки.

Традиционное христианство особо подчеркивает отсутствие в себе чего-то не одинаково от всех сокрытого, каких-либо служителей с различными уровнями посвящения в это сокрытое, сокровенное, в тайны, и уже одним только этим почему-то отводит себе более истинную роль по сравнению, например, с буддизмом или индуизмом. Однако мы на новозаветных текстах покажем, что в раннем христианстве существовало тайное, эзотерическое учение, равно как были и посвященные в него (хотя и признаем, что утверждение о том, будто таковых посвященных можно было встретить на каждом шагу, являлось бы верхом безрассудства).

Перед читателем, считающим, что то, о чем мы говорим в отношении протохристианства, вполне справедливо и по отношению к христианству современному, традиционному, считающим, что ну существенного ничего не утеряно, что Иисусово учение дошло до наших времен в целостном виде, вопрос можно поставить и иным образом — так, как ставил его в свое время Апостол Павел: «Все ли апостолы? Все ли пророки? Всели учители? Все ли чудотворцы? Все ли имеют дары исцелений? Все ли говорят языками? Все ли истолкователи?» (1 Кор 12:29, 30). Размышление над этим вопросом приведет любого к выводу, что в общем-то никто ни апостол, ни пророк, ни у кого нет даров исцелений, а вернее, если последние и есть у кого-то, то церковь объявляет их сатанинскими.

Доказательство былого существования и утери современным миром тайн по сути уже начато нами примером той самой арифмологии, символики чисел, которой пользовался Иисус (и не только Он), и в отношении утраты которой современным христианством не может быть двух мнений.

До сих пор наша аргументация о существовании тайного учения носила несколько односторонний характер. Исправляя сей недостаток, покажем справедливость существования тайного учения с иной стороны. Это не составляет сколь-нибудь заметных трудностей, ибо новозаветные тексты буквально пронизаны перекрестными ссылками на тайное учение.

Некоторые исследователи обращают внимание на наличие тайны даже там, где принято видеть чуть ли не образец общедоступности. Так, самой почитаемой и наиболее известной частью Нового Завета без сомнения является фрагмент Евангелия от Матфея. называемый нагорной проповедью. При этом большинство комментаторов Писания полностью игнорирует тот факт, что восхождение на гору в понятии иудеев того времени означало поиск уединения, уход от шума и суеты поселений и городов: «И отпустив народ, Он взошел на гору помолиться наедине; и вечером оставался там один.» (Мф 14:23). Поэтому надо отдавать себе отчет, что даже содержание такого учения, как нагорная проповедь, вероятно. передавалось Иисусом далеко не каждому — «Увидев народ. Он взошел на гору; и когда сел, приступили к Нему ученики Его.» (Мф5:1), — то есть, увидев народ, Он ушел от него, и лишь ученики Его могли слушать Его. (На это обращает внимание Аапели Саарисало в своем комментарии к новому переводу Нового Завета с греческого. Писание, впрочем, хранит примеры как за, так и против такого мнения. Для читателя, желающего непременно составить собственное представление по данному вопросу, можно Указать следующие примеры за: Пав 2:16; 1 Пар 23:14; Лк 6:12; 9:28; - и против: 3 Цар 18: 19; Мф 15:29; Лк 4:29.) Нам, однако, нет вовсе никакой необходимости настаивать на таком мнении. ибо с рапным успехом можно считать, что Иисуса на горе слушали тысячные толпы, потому что евангельские повествования и без того наполнены указаниями на тайное. Вот что написано у Матфея: «И приступив, ученики сказали Ему: для чего притчами говоришь им? Он сказал им в ответ: для того, что вам дано знать тайны Царства Небесного, а им не дано, ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то. что имеет; потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют, и сбывается над ними пророчество Исаии, которое говорит: слухом услышите — и не уразумеете, и глазами смотреть будете — и не увидите». (Мф 13:10-14). А вот каково описание этого эпизода у Марка: «Когда же остался без народа, окружающие Его, вместе с двенадцатью. спросили Его о притче. И сказал им: вам дано знать тайны Царствия Божия. а тем внешним все бывает в притчах, так что они своими глазами смотрят и не видят, своими ушами слышат и не разумеют, да не обратятся.» (Мк 4:10-12). Похожее находим и у Луки (Лк 8: 10).

Чем же столь важны приведенные слова Христа? В первую очередь, несомненно тем, что существует нечто, не могущее быть названным иначе, как тайнами Царствия Божия, и, во-вторых, ясно видно, что наряду с некими внешними, кому нельзя знать тайны, существуют те, которые могут быть допущены до сих тайн, посвящены в них.

Но, может быть, этот эпизод, хотя и повторен в подробностях в синоптических Евангелиях, нехарактерен, случаен либо исключителен? Читаем в другом месте: «Иисус говорил народу притчами, и без притчи не говорил им. да сбудется реченное через пророка, который говорил: отверзу в притчах уста Мои; изреку сокровенное от создания Мира.» (Мф 13:34,35). Еще в другом месте: «И таковыми многими притчами проповедывал им слово, сколько они могли слышать. Без притчи же не говорил им, а ученикам наедине изъяснял все.» (Мк 4:33,34). И тут мы видим, что речь идет о чем-то сокровенном, что не может излагаться всем, но должно быть изъяснено ученикам.

Более того, речь идет о том, что широкое без разбора распространение таких тайн есть преступление, — деяние угодное сатане, равно как преступлением является позволение ребенку играть с огнем или с острой бритвой, ибо он может причинить непоправимый вред и себе, и другим. Предупреждение об опасности такого рода мы находим в следующем виде: «сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу.» (Лк 22:31). Как говорится, комментарии излишни! Но чтобы у ученика не осталось уж никаких сомнений но поводу опасных последствий посвящения недостойных в тайны, Иисусом дана заповедь, ставшая едва ли не наиболее известной и едва ли не наиболее ложно толкуемой в масштабе всего христианского мира: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись не растерзали вас.» (Мф 7:6).

Позволим себе сделать небольшое отступление, отметив, что особенности языка символов, притчей и иносказаний, характерные для канонических текстов, четко прослеживаются и в апокрифических. В данном случае для нас интересен символ обращения свиней. Точно такой же символ встречается и в коптском Евангелии Фомы, хотя символика его в гораздо меньшей степени доступна пониманию людей несоответствующего уровня. Но, с другой стороны, и обещание, даваемое Фомой (тем самым Фомой неверующим, как его окрестили неимеющие) в отношении всего его Евангелия в самом его начале, гораздо более многозначительно: «Тот, кто обретет истолкование сих слов, не вкусит смерти.» (Фома 1). Остановимся здесь на мгновение и отметим, что многие традиционалисты склонны считать такие вступительные слова Фомы в большой степени претенциозными, однако по сокрытому за буквой смыслу, который должен быть целью каждого читающего тексты подобного рода, они ничем не отличаются от некоторых строк канонических Писаний. Так, в Откровении Иоанна Богослова находим такие строки: «Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего и соблюдающие написанное в нем.» (Отк 1:3). Из требования о соблюдении написанного уже само собой вытекает, что читать и слушать требуется, понимая, что читаемое и слушаемое означает. То есть Иоанн формулирует заповедь блаженства родственную заповедям блаженства нагорной проповеди: Блажен понимающий и соблюдающий слова пророчества сего. От этих слов до формулы Фомы уже не очень далекий путь, промежуточной вехой на котором может быть такое: Тот, кто обретет понимание (а понимание не может быть полным без истолкования) станет блажен (а значит и не вкусит смерти, ибо тот, кто мертв, блаженным быть не может).

Возвращаясь к символу обращения, читаем: «Блажен тот лев, которого съест человек, и лев станет человеком. И проклят тот человек, которого съест лев, и лев обратится человеком.» (Фома 7). Эта символика кажется столь запутанной, что комментаторы даже подозревают переписчика в ошибке. Тем не менее все верно, и смысл притчи при правильном понимании того, что под символом льва скрывается не что иное, как тайное учение, становится ясен: блаженна судьба тайного, если им овладевает человек достойный, что дает возможность тайному знанию проявиться во благо, но проклят, кто, не будучи достоин, овладевает им, становясь зверем. Здесь же стоит заметить, что символ льва, наряду с агнцем и рыбой являлся основным символом протохристиан, и этот символ не однажды встречается и в признанных текстах: «Лев, которого ты видел,.. — Помазанник.» (3 Езд 12:31, 32); «Вот, лев от колена Иудина, корень Давидов. победил и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей ее...» (Отк 5:5; ср. Быт 49:9).

И вот, благодаря особому языку учения Иисуса, да и всему языку Священного Писания, если человеку рано, он воистину будет своими гладами смотреть и не видеть, своими ушами слышать и не разуметь, чтобы быть огражденным от тайного знания и не соделать вольного или невольного зла. Он будет думать о притче в лучшем случае как о литературном приеме, и он не увидит в образах и символах даже самого факта существования тайного, не говоря уже о запретах на распространение этого тайного, этого сокровенного от создания мира знания, которое упоминается и новозаветных текстах под названием тайн Царствия Божия, могущих быть переданными лишь таким людям, которые и состоянии постичь эти тайны.

5

Ученики Иисуса, и среди них прежде всех Апостол Павел, в свою очередь, передавали тайны Божий своим подготовленным ученикам. пользуясь тем же принципом. Навел по сути не только не скрывает использование аллегории, но напротив, указывает на то во множестве мест. Так, объясняя символику, под которой выступают обращенный к рабам Закон и ведущее к свободе Учение, он пишет: «В этом есть иносказание.» (Гал 4:24). Этот же самый принцип блестяще выражен его словами из первого послания к Коринфянам: «Я приходил к вам... возвещать вам свидетельство Божие не в превосходстве слова или мудрости... но в явлении духа и силы... Мудрость же мы проповедуем между совершенными. но мудрость не века сего и не властей века сего преходящих, но мы проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную. которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей, которой никто из властей века сего не познал... А нам Бог открыл это Духом Своим... мы имеем ум Христов. И я не мог говорить с вами, братия, как с духовными, но как с плотскими, как с младенцами во Христе. Я питал вас молоком, а не твердою пищею, ибо вы были еще не в силах, да и теперь еще не в силах, потому что вы еще плотские.» (1 Кор 2:1.4.6-8,10,1(1: 3:1-3); «Каждый должен разуметь нас, как служителей Христовых и домостороителей тайн Божиих.» (1 Кор 4:1).

Говоря о тайнах, велико искушение привести цитату из другого апокрифа, на этот раз от Филиппа: «Имена, которые даны вещам земным, заключают великое заблуждение, ибо они отвлекают сердце от того, что прочно, к тому, что не прочно, и тот, кто слышит [слово] «Бог», не постигает того, что прочно, но постигает то, что непрочно. Подобным же образом [в словах] «Отец», и «Сын», и «Дух Святый», и «жизнь», и «свет», и «воскресение», и «церковь», и во всех остальных. — не постигают того, чти прочно, но постигают то, что непрочно, разве только познали то, что прочно... Но истина породила имена в мире из-за того, что ее нельзя познать без имен» (Филипп 11,12); «Истина не пришла в мир обнаженной, но она пришла в символах и образах. Он [мир] не получит ее по-другому. Тайны истины открыты в символах и образах. Мы проникаем туда [в святое святых истины] путем символов и вещей слабых.» (Филипп 67,124,125).

Согласитесь, что это гораздо более широкий взгляд на язык Священных текстов, и нам хотелось бы, чтобы читатель, который не пренебрег сим апокрифическим отрывком, поглубже задумался над тем, о чем говорит Филипп, и вместил бы сию мудрость. Воистину она заслуживает того, и мы надеемся, что сможем показать это на примерах именно канонических книг Писания.

Если же читатель уже готов вместить сию мысль, то мы сейчас же можем предложить ему в духе Филипповой мудрости задуматься над фрагментом вполне канонического послания Апостола Павла:

«Кто говорит на [тайном] языке, тот говорит не людям, а Богу; потому что никто не понимает его, он тайны говорит духом... разве он притом будет и изъяснять... Сколько, например, различных слов в мире, и ни одного из них нет без значения. Но если я не разумею значения слов, то я для говорящего чужестранец... Благодарю Бога моего: я более всех вас говорю языками; но хочу лучше пять слов сказать умом моим, чтобы и других наставить, нежели тьму слов на [тайном] языке.» (1 Кор 14:2,5,10,11,18,19). В последней фразе мы выделили слово «пять». Почему мы это сделали, читатель поймет позже, но, надеемся, уже теперь ясно, что и тут не обошлось без арифмологических шифров.

Спустя несколько строк Апостол продолжает: «Если кто почитает себя пророком или духовным, тот да разумеет, что я пишу вам, ибо это заповеди Господни. А кто не разумеет, пусть не разумеет.» (1 Кор 14:37,38). То есть Павел прямо указывает на наличие некоего высшего по сравнению с простым, буквальным, смысла, для понимания коего необходимо обладать качествами духовности. И Павел никогда не стеснялся подчеркивать отличие буквального от духовного, буквы от духа: «Буква убивает, а дух животворит.» (2 Кор 3:6); буквальное мертво, а духовное дает жизнь, — не о том же ли самом писал и Моисей Маймонид?

Предмет нашего исследования оказался утерянным не сразу. Во всяком случае в трудах раннехристианских богословов сохраняются явные указания на тайное учение. Так, современник Апостолов и по преданию ученик Иоанна Богослова антиохийский епископ Игнатии Богоносец (ум. ок. 115 г.), считающийся первым послеапостольским автором, неукорененным в ветхозаветной традиции, ищет в своем послании: «Ужели я не могу написать вам о небесном? Но опасаюсь, чтобы вам, еще младенцам, не нанести вреда, и, простите меня, — чтобы вы, не будучи в состоянии вместить, не отяготились, ибо и я, хотя нахожусь в узах, и могу понимать небесное, и степени ангелов, и чины начальств, но при всем том я еще несовершенный ученик. Многого еще не достает нам, чтобы быть совершенными в Боге.» (Тралл 5).

Другой богослов, пользовавшийся большим авторитетом в раннем христианском мире, наставник катехизической школы и учитель Оригена Климент Александрийский (ум.ок. 220 г.), учивший, что в христианстве суть два учения — тайное для посвященного меньшинства и общее для большинства, в своем сочинении «Stromata» (не имев возможности воспользоваться оригиналом, мы цитируем сей фрагмент по книге А.Клизовского «Основы миропонимания новой эпохи») писал:

«Господь разрешил нам распространять эти святые тайны среди тех, кто способен воспринять их. Он не раскрыл толпе то, что не принадлежит толпе, но лишь некоторым, про которых Он знал, что они способны воспринять и соответственно преобразиться. Но тайны можно передавать словами, но не письменно. Мы не объясняем тайн полностью — отнюдь нет — мы лишь напоминаем о них, если они забыты, или чтобыих не забыли. Я сознаю, что с течением времени многое из того, что было записано, утерялось. Некоторое забыто нами. Некоторое, оставшись долго незаписанным, пропало для нас. Я стараюсь восстановить это в моих записках. Некоторое я умышленно пропускаю, делая строгий выбор, из боязни писать то, что я опасался высказывать. Делаю это не злостно, но из опасения, что мои читатели могут ложно понять смысл.»

6

Именно здесь нам кажется необходимым сделать отклонение от темы тайн и поговорить о добросовестности. Сделать это мы считаем нужным потому, что в среде тех, кто берется учить о Царствии Божием, довольно много таких, кто в обоснование доказываемой концепции приводит только те фрагменты Писания, которые сию концепцию прямо или косвенно поддерживают. Те же места, которые делают то или иное положение сомнительным, опускаются, как будто их и нет вовсе.

Конечно, человек несовершен, ему и впрямь свойственно ошибаться то ли из-за собственной невнимательности, то ли из-за недостатка времени, то ли из-за недостатка знаний, то ли из-за недостатка духовных даров. Но нет оправдания тому богослову, который сознательно отбрасывает фрагменты, явно опровергающие его концепцию.

Говорим мы это к тому, что в Евангелии помимо подтверждающих доказываемое нами слов: «Иисус говорил народу притчами, и без притчи не говорил им.» (Мф 13:34), «а ученикам наедине изъяснял все.» (Мк 4:34), — есть и такие слова, принадлежащие Иисусу: «Я говорил явно миру... и тайно не говорил ничего.» (Ин 18:20). Нам предстоит либо разрешить сию загадку, либо обвинить кого-то из Евангелистов во лжи.

Есть, правда, и еще одно решение — признать свое фиаско в представлении о тайном учении. Но тут-то мы и обратим наше поражение в победу. Решение данной загадки таково: Иисус не говорил тайно ничего такого, что не было бы Им сказано и явно миру. Другое дело, что «те внешние» все понимали так, что своими глазами смотрели и не видели, своими ушами слушали и не разумели, им все было в притчах. Другие же знали, что за сказанным Им сокрыты тайны Царствия Божия. Иисус и продолжает потому: «Что спрашиваешь Меня? спроси слышавших, что Я говорил им; вот, они знают, что Я говорил.» (Ин 18:21). В чем же наша победа? — Да в том, что все тайны суть в Писании. Хоть и в притчах, но они целы, не утеряны!

Подводя некий промежуточный итог в вопросе тайного языка, в вопросе о тайном учении Христа, мы хотели бы привести еще несколько выдержек из Нового Завета, говорящих о том, что есть не надежда, но уверенность, что эзотерическое учение Христа не исчезло, не потерялось, ибо, как говорил Иисус: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут.» (Мк 13:31; Мф 24:35). Он подчеркивает сим бессмертие тайного учения — и той его части, что была изложена Им ученикам и кажется ныне утерянной, и той его части, о которой сказано: «Но они ничего из этого не поняли; слова сии были для них сокровенны и они не разумели сказанного.» (Лк 18:34), и, наконец, той части учения, о которой Сам Иисус сказал: «Еще многое имею сказать вам, но вы теперь не можете вместить.» (Ин 16:12).

Залогом бессмертия тайного учения Христа является свидетельство Его: «Доселе Я говорил вам притчами; но наступает время, когда уже не буду говорить вам притчами, но прямо возвещу вам об Отце.» (Ин 16:25). И еще мы очень верим в обетование Иисуса:

«Утешитель {же}. Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам.» (Ин 14:26); «Когда же придет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину.» (Ин 16:13). Верим мы и таким словам: «Все будут научены Богом. Всякий, слышавший от Отца и научившийся, приходит ко Мне.» (Ин 6:45; Ис 54:13).

Павел учит тому же, повторяя слова Иеремии (Евр 8:11): «Наступают дни,.. когда... не будет учить каждый ближнего своего и каждый брата своего", говоря: познай Господа; потому что все, от малого до большого будут знать Меня.» (Иер 31:31-34), «и всякий язык будет исповедывать Бога.» (Рим 14:11). Да и в более Древние времена мудрецы говорили то же: «Нельзя сказать: «что это, для чего это?», ибо все в свое время откроется.» (Сир 39:22).

В заключение сей главы невозможно не привести слова, которые чуть ли не ежедневно повторяют даже самые упрямые безбожники, часто и не ведая, что речены они Христом Иисусом Назарянином: «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу,» (Мк 4:22; Мф 10:26; Лк 8:17; 12:2), далее: «что вы сказали в темноте, то услышите в свете; и что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях.» (Лк 12:3). Так не пришло ли время открытия хоть части тайн?

7

Читатель, конечно же, уже отметил для себя, что глава эта в гораздо большей степени ставит перед ним вопросы, чем отвечает на возможные, даже обязательные вопросы. В самом деле, что же представляет из себя арифмология Христа? Какова символика пищи вообще и молока как пищи младенцев, и твердой пищи как пищи совершенных в частности? У читателя, не поленившегося заглянуть в Священное Писание в связи с нашим изложением, должны появиться и другие вопросы, связанные, к примеру, с тем, по отношению к чему Павел написал: кто почитает себя духовным, тот уразумеет, что пишу вам, а кто не разумеет, пусть не разумеет.

Ради ответов на эти и многие другие вопросы и написана эта книга, а ответы на них ждут читателя впереди. Итак, повторим: «Все в свое время откроется.» (Сир 39:22).

Будем ли мы тем временем сидеть в ожидании, как все само собой откроется, тайное соделается явным, а потаенное вдруг само собой выйдет наружу? Будем ли мы лихорадочно рыскать по библиотекам и музеям в поисках древних манускриптов, по большей части сохранивших лишь иллюзию их совершенства в тайном знании? Пойдем ли мы к последователям и преемникам Апостола Петра в попытках выделить тайное знание из церковных таинств? Будем ли тщиться отыскать тайных гностиков, которым, якобы, знания тайн достались в преемстве от Марии Магдалины?

Нет, ничего этого мы делать не будем. Ибо, как это часто бывает, пытаясь достичь далекого, человек не замечает того, что находится у него под самым носом. Посему, говоря образно, мы склонны отказаться и от телескопа, и от микроскопа, ибо предмет нашего исследования — тайны Царствия Божия заключены в Священном Писании, которое мы способны читать и невооруженным глазом. Залогом же будут «притчи разумные», если только глаза наши будут видеть, а уши слышать.

II УЧЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ

Еще видел я под солнцем место суда, а там - беззаконие, место правды, а там - неправда.

Книга Экклесиаста 3:16

И превозмог крик их.

Евангелие от Луки 23:23

Имеет ли христианская традиция нечто, могущее быть противопоставленным тому, о чем мы успели рассказать в связи с вопросом о простоте во Христе, о языке Священного Писания, о тайном учении, и, забегая вперед, в большой степени тому, о чем мы еще только собираемся поведать? По сути дела нет, ибо вопрос существования тайного учения Христа, например, арифмологии, виден в Священном Писании настолько ясно, что не оставляет никаких сомнений.

Но для некоторых людей, как ни странно, уже само по себе отсутствие у традиционного христианства каких бы то ни было аргументов является самым веским аргументом для того, чтобы откинуть любое ранее им или традиции неизвестное мнение. И кого-то из читателей, быть может, удивило часто повторяемое нами сочетание «традиционное христианство». Этим мы как бы подчеркиваем, что наше христианство нетрадиционно. Но может ли христианство вообще быть нетрадиционным? Ведь многие всерьез считают, что традиция христианства, или его предание, и старше, и более уважаемо, нежели Писание христианства. Однако же того, что такие люди говорят, они не знают. И превратить всякие споры с ними мы могли бы уже одним только упоминанием о Ветхом Завете, который несомненно появился не только до церковного предания, но и до рождества Христова. И именно на Писание мы находим ссылки в книгах, написанных тогда, когда о предании христианства знало одно лишь Божественное провидение (Мф 1:42; Мк 2:24; Ли 4:27; Ин 7:38; Иак 4:5; 1 Пет 2:6; 2 Тим 3:16).

Но мы все же продолжим рассуждения о взаимоотношениях Писания и предания. Говоря о последнем, мы не сможем не заметить, что оно в гораздо большей мере разнородно, нежели Писание, и по авторитетности, и по времени возникновения, и по наличию противоречий. Совершенно очевидно, что существует или существовало предание, Божие предопределение коего состояло в том, чтобы донести до будущих поколений то, что позднее стало Писанием Нового Завета, но было и такое предание, кое даже но своим собственным амбициям не могло встать вровень с Писанием. Ведь даже отцы Никейского собора, утвердившие в основном состав Священного Писания, не посмели и думать включить в него же свой «Символ веры».

Даже если встать на точку зрения наших оппонентов, то и тогда придется согласиться, что у блюстителей предания были, очевидно, веские причины признать в качестве Писания одно и оставить за пределами его другое. И, несмотря на все (и их, и наше) уважение к таким памятникам, как «Пастырь» Ерма или послания Игнатия Антиохийского, они не вошли в Писание, а это конечно же, не говорит об их превосходящей Евангелия ценности. Но если таковы наши рассуждения о том, что старо и согласно Писанию, то сколь же проще вопрос с тем, что в церковном предании либо прямо противоречит Писанию, либо написано во времена, когда авторитет Писания уже был на такой высоте, что даже и согласные с ним мнения не много ему добавляли.

И, начиная со времен канонизации Писания, в различных богословских спорах — в арианском, монофизитском, монофелитском и других — стороны искали в свою пользу аргументы, основываясь именно на Писании, ибо только такое обоснование имело надежду выглядеть авторитетно в глазах оппонентов.

Ставя предание выше Писания, некоторые говорят и иначе. Они считают, что одного Писания для установления истины мало. И признающий источником христианской веры Писание, — говорят они, — тем самым признает и предание, потому что истинность Писания, богодухновенность его самимим (то есть Писанием) установлена быть не может. Далее они добавляют вовсе странные слова, что якобы Писание как совокупность откровенных истин в самом себе достоверности своей не несет. И в этом смысле предание стоит выше Писания.

Что же скажем? Неужели вся ценность Писания только лишь в том, что оно признается Церковью? Допустим столь дикую мысль, что богодухновенность Писания может требовать некоего установления, хотя такое допущение и связано с забвением слов Павла:

«Неужели нужны для вас, как для некоторых, одобрительные письма к вам или от вас?» (2 Кор 3:1). Но, и тогда, откуда следует, что предание как таковое сию богодухновенность подтверждает? \ 1 не полностью ли бессмысленна постановка вопроса об установлении богодухновенности Писания при помощи того, что само но себе сомнительно в отношении богодухновенности? Как же можно при помощи сомнительного доказывать несомненность? Правильнее было бы даже сказать, что некоторые части предания не вызывают никаких сомнений в отношении своей полной непричастности Божественному Духу, и таких примеров мы, несомненно, приведем достаточно.

Наши оппоненты намекают либо прямо указывают на то, что если кто не признает предания, то он не признает и решений Вселенских соборов, утвердивших канон или состав Священного Писания. Такой человек, — говорят они, — не должен признавать ч нынешнего, традиционного состава Писания. На это мы можем заметить, что некоторые из почитаемых традицией церковных писателей (Игнатий Антиохийский, Афинагор, Феофил) жили во времена, никак не позволявшиеим опираться на Никейский канон, и это, однако же, нисколько не мешало им почитать Евангелие от Матфея или послание Павла к Римлянам, — они не нуждались в стороннем подтвержденииих богодухновенности.

С другой стороны, мы можем сказать, что вовсе не считаем традиционный состав Священного Писания полным. Но для нас совсем не нужны, как для некоторых, одобрительные письма к традиционалистам или от традиционалистов ни в отношении канонических книг Ветхого и Нового Заветов, ни в отношении душеполезности книг Иисуса сына Сирахова или Премудрости Соломона, ни даже в отношении Евангелия Фомы, хотя мы, дабы не вводить в искушение некоторых, и выделяем последнее.

2

Нам нет смысла полемизировать с теми частями предания, которые возникали после раздела церквей (1054), ибо тогда мы должны будем вести уже два спора с каждой из традиций. Но поскольку мы ссылаемся на Писание как на непререкаемый авторитет, то разумно говорить только о той части предания, которая является ровесником Писания.

Однако уже во II веке появились мнения, с коими столь же трудно спорить, сколь и с теми, что земля стоит на трех китах. Вот, как пишет в являющейся классическим примером выражения предания книге «Против ересей» святой Ириней Лионский, вряд ли достойный обвинения в утере тайного, но своими трудами явно знаменующий определенный этап в отвержении тайного учения. По сути Ириней пытается доказать незнание Апостолами тайн и самое их отсутствие. Довод его таков: «Если бы Апостолы знали сокровенные таинства, которые они сообщали совершенным отдельно и тайно от прочих, то предали бы их в особенности тем. кому поручали самые церкви. Ибо они хотели, чтобы были совершенны и безукоризненны во всем те, кого оставляли своими преемниками и кому передавали свое место учительства, так как от их правильного действования должна происходить великая польза, а от падения их — величайшее несчастие.» (111.3:1).

Нельзя не поддержать Иринея в оценке источника происхождения великой пользы, равно как и причин величайшего несчастия, однако выразим некоторое сомнение в том, что Иринею было открыто, чего хотели и чего не хотели Апостолы. А между прочим, посоветуем читателю пофантазировать на тему того, что случилось бы на земле, если бы церкви, овладев тайным знанием, не стали бы заниматься ерундой, вознося Богу молебны о победе над другой христианской державой, но, взявшись за дело всерьез, стали двигать горы на территории противника. Рискнем предположить, что тогда столетняя война не длилась бы сто лет, а просто-напросто превратилась бы в Армагеддон, если бы мир вообще сумел дожить до нее.

Однако такого рода критика может удовлетворить только весьма невзыскательного атеиста, ибо оставляет полностью открытым вопрос о целесообразности такой церкви, которой не переданы тайны, а если и переданы, то не вполне. Все-таки должна же быть у церкви какая-то цель! «Ибо все создано для своего употребления.» (Сир 39:27).

У Клиффорда Саймака есть замечательный фантастический рассказ «Поколение, достигшее цели», который мы дерзнем представить читателю как философскую притчу.

.. .Тысячу лет, за которые успевает смениться сорок поколений, сквозь черную бездну космоса летит к цели космический корабль с земли. За это время люди уже забыли эту цель и создали Миф: «Когда-то был хаос, и вот из него родился порядок в образе Корабля, а снаружи остался хаос. Только внутри Корабля был и порядок, и закон, вернее, много законов: не расточай, не возжелай, и все остальные. Когда-нибудь настанет Конец, но каков будет этот Конец, остается тайной, хотя еще есть надежда, потому что на Корабле есть Священные Картины, и они — символ этой надежды. Ведь на картинах запечатлены символические образы иных мест, где царит порядок (наверное, еще больших кораблей), и все эти символические образы снабжены названиями: Дерево, Ручей, Небо, Облака и все остальное, чего никогда не видишь, но чувствуешь, например. Ветер и Солнечный Свет.

Начало Начал было давным-давно, так много поколений назад, что рассказы и легенды о могуществе людей тех далеких эпох были вытеснены из памяти другими людьми, тени которых все еще смутно рисовались где-то позади.»

Экипаж корабля находится в полном неведении — «Знания боялись, потому что это было зло. Много лет назад так решили те, кто решал за людей, и они придумали закон против Чтения... Земля была забыта, и появился Миф, знания были утеряны и заменены Легендой. На протяжении сорока поколений план был потерян, цель забыта, и люди всю жизнь жили в твердой уверенности, что они — это все, что Корабль — Начало и Конец... Они ни о чем не задумывались и не заглядывали в будущее, так как, что бы ни произошло, — все к лучшему.»

В конце рассказа люди попадают на планету, которая «была ожившей Священной Картиной. Там были и Ручьи, и Деревья, и Трава, и Цветы, Небо и Облака, Ветер и Солнечный Свет.» И главный герой спрашивает себя: «Может быть, культура Корабля была частью общего плана? Разве могли бы люди жить тысячу лет на Корабле, если бы знали цель и назначение?» — и приходит к выводу: «Конечно, не могли бы. Они бы чувствовали себя ограбленными и обманутыми, они бы сошли с ума... Был только один способ бороться с этим — забвение. К нему и прибегли как к лучшему.»

Мы далеки от того, чтобы прямо проецировать рассказ Саймака на нашу проблему, но не почтем здесь лишними слова легендарного прорицателя XVI века Мишеля Нострадамуса: «Если искренне поведать о том, что случится в близких и далеких временах, то современные нам... церкви, религии и мировоззрения нашли бы, что предвиденное настолько противоречитих идеалам, что они прокляли бы грядущие века, если бы знали всю правду о них наверняка.» («Послание сыну»). То есть речь вновь идет о невежестве как спасительном средстве от безумия, как единственном способе сохранить истину в неприкосновенности, пусть даже и в закодированном виде в нашей Главной Книге.

Однако вернемся к Иринею Лионскому, который в качестве доказательства совершенства и полноты предания приводит цепочку из двенадцати епископов Римской церкви, начиная с Лина, коему вручили служение блаженные Апостолы, до Элевфера — современника Иринея. Далее читаем у Иринея: «В таком порядке и таком преемстве церковное предание от Апостолов и проповедь истины дошли до нас. И это служит самым полным доказательством [?], что одна и та же животворная Вера сохранялась в церкви от Апостолов доныне и предана в истинном виде.» (111.3:3). Однако, Ириней чувствует некоторую, мягко говоря, несостоятельность сего «самого полного доказательства», и пытается поэтому оправдаться, доказывая свое методом «от противного»: «Что если бы Апостолы не оставили бы нам писаний? Не должно ли было следовать порядку предания, преданного тем, кому они вверили церкви?» (111.4:1). Вот, оказывается, о чем мечтают ревнители церковного предания в тщете принизить роль Писания, выдвинув на первое место то, что они называют преданием, ибо Писание обличает их. Ко всему трудно назвать богословом человека, способного сделать допущение о возможности существования христианства без Писаний, но понять это мнение можно, — ведь тогда практически любого инакомыслящего можно было бы объявить еретиком. Божественное Провидение же распорядилось о том, чтобы нам не остаться без Писаний.

Что же говорит Ириней о языке притчи? Критикуя гностиков как последователей еретических учений, если критикой можно назвать перемежающуюся брань, Ириней, не скрывая негативного отношения к ним, вкладывает им в уста мнение «будто Апостолы с лицемерием приспособляли свое учение к приемлемости слушателей и давали ответы сообразно с мнениями вопрошающих: для слепых выдумывали басни сообразно с их слепотою, для слабых сообразно с их слабостию, и для заблуждающихся сообразно с их заблуждением,.. а способным понять неименуемого Отца излагали неизреченную тайну посредством притчей и загадок, и что Господь и Апостолы вели дело учительства не согласно с истиною, но лицемерно и приспособляясь с приемлемостью каждого.» (111.5:2).

Приводя такое мнение, пусть даже и о еретиках, Ириней сам о себе свидетельствует, что притча, являясь в его понимании синонимом загадки и басни, не достойна иного контекста, кроме того, в коем используются слова «заблуждение», «лицемерие», что изложение тайн посредством притчей «является учительством, не согласным с истиною». А в отношении умения «приспособляться к приемлемости каждого» Ириней, очевидно, и Павла должен считать «учителем, не согласным с истиной», ибо Павел пишет именно то, что обличает Ириней: «Для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев; для подзаконных был как подзаконный, чтобы приобрести подзаконных; для чуждых закона — как чуждый закона, не будучи чужд закона пред Богом, но подзаконен Христу, — чтобы приобрести чуждых закона; для немощных был как немощный, чтобы приобрести немощных. Для всех я сделался всем...» (1 Кор 9:20-22); — и еще: «Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими.» (Рим 12:15).

Да читал ли Ириней Писание? Похоже, что читал, но сей факт являет собой иллюстрацию формулировки, на которую мы уже обращали внимание: «своими глазами смотрят и не видят, своими ушами слышат и не разумеют.» (Мк 4:12). Напомним читателю и слова из следующего стиха: «Как же вам уразуметь все притчи?» (Мк 4:13). После ознакомления с мнением о притче такого столпа церкви, как Ириней, в этом вопросе Иисуса вырисовывается весьма неутешительная риторика.

В своих дальнейших рассуждениях движимый слепой верой Ириней подходит к самому краю пропасти того греха, в коем он обвиняет своих оппонентов — еретиков, — и своим примером дает ответ на и без того ясный вопрос: «может ли слепой водить слепого? не оба ли упадут в яму?» (Лк 6:39). Стоя на краю, Ириней делает вперед еще шаг: «Учение Апостолов явно и твердо и ничего не скрывает, потому что они не учили иному в тайне, а иному явно. Такие ухищрения свойственны лжеучителям, худым обольстителям и лицемерам.» (111.15:1,2). Такой подход уже помимо воли Иринея дает весьма недвусмысленную характеристику Иисусу Христу, ибо Он учил-таки иных притчами явно, а иных в тайне — наедине: «многими притчами проповедывал им слово, сколько они могли слушать,.. а ученикам наедине изъяснял все.» (Мк 4:33,34). Опять же ученикам Он говорил: «Вам дано знать тайны,.. а им не дано.» (Мф 13:11). Видя, как падает в вырытую им же самим яму слепой Ириней, совсем не трудно понять глубину той мудрости, что заключена в словах Нова: «Если я буду оправдываться, то мои же уста обвинят меня.» (Иов 9:20). Можно предложить несколько более свежую формулу, имеющую наипрямейшее отношение к Иринею: «Каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.» (Мф 7:2).

И уже даже находясь в яме, Ириней, конечно, ни в коей мере не признает своего отношения к словам: «кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет» (Мф 13:12), ибо Ириней и себя считает имеющим, и церковь местом, сохраняющим в истинном виде предание от Апостолов. Но, если бы все было так, как хочет представить Ириней, то к чему Иисус говорил: «Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам.» (Ин 14:26) ? Ведь, если всему суждено было сохраниться в Церкви, то о чем тогда и напоминать Духу?

Некоторые традиционалисты, правда, утверждают, что Духу Святому в настоящее время уже и впрямь не о чем более напоминать, ибо обо всем Он уже напомнил Церкви в день Пятидесятницы, низойдя на Апостолов (Деяи 2:1-4). На такое мнение можно возразить, что роль Утешителя далеко не исчерпана нисхождением Его на Апостолов, и Ему и после дня Пятидесятницы есть о чем напоминать и чему учить, свидетельством чего является хотя бы необходимость напоминания об утерянных тайнах чисел. Кроме того учение о разовом, однократном, действии дара Духа Святаго, Утешителя (или Параклета по-гречески), очень похоже научение Монтана. Монтанисты утверждали, что пришествие обещанного Иисусом Христом Параклета уже в первой половине II века стало фактом, и это-то было сочтено ортодоксальной церковью ересью. Тем более и мы склонны считать утверждение о завершении, окончании действия Утешителя, Параклета, Духа Святаго, сомнительным.

Но дабы не уклоняться от главной темы, вернемся к Иринею. Об отношении его к Писанию свидетельствует могущий показаться незначительным факт. Несмотря на то, что сам же Ириней учит о необходимости принять либо все Евангелие от Луки, либо отказаться от всего, он, защищая Луку от сомнений и превратных толкований, при перечислении в качестве доказательств истинности писанного Лукой обращает внимание на многие мельчайшие особенности сего Евангелия вплоть до рассказа об исцелении женщины, страдавшей восемнадцать лет и исцеленной Иисусом в субботу (Лк 13:10-17). Однако при всем том Ириней полностью игнорирует такие бриллианты учения, как дошедшие до нас лишь благодаря Луке притчи о блудном сыне и о неверном управителе. Но это, впрочем, неудивительно, памятуя отношение Иринея к притче.

Что же скажем? — Конечно, ссылаться можно лишь на то, что разумеешь и можешь истолковать без страха быть обличенным во лжи! В этом Ириней неоригинален. Вопиющим здесь оказывается то, что ко всему Ириней прибавляет: «Лука, который всегда проповедывал вместе с Павлом... и им уполномочен передать нам Евангелие, — не научен от него ничему другому (?]... А что Павел просто, что знал. тому и учил не только бывших с ним, но и всех слушавших, это он сам показывает.» (111.14:1). Трудно сказать, что под этим подразумевает Ириней, смотря и не видя действительных слов Павла: «Мудрость мы проповедуем между совершенными... проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную.» {1 Кор 2:6,7). Ну да Бог с ним, с Иринеем...

3

Итак, единственное возражение как рассказанному нами, так и многому из последующего заключается в том, что сие не соответствует церковному преданию. Однако, что есть церковное предание, если не плод творчества человеков, по крайней мере отчасти? Пусть даже эти человеки и причислены другими человеками к лику святых, а сии другие считают себя принадлежащими к церкви, ими же самими названной непогрешимой.

Приведем в этой связи слова Гете, которые весьма точно определяют место творцов предания в религиозном развитии человечества: «Без авторитета человек не может существовать, и однако же, он приносит с собою столь же много заблуждения, сколько и истинного; он увековечивает в отдельных личностях то. что должно миновать как частность, отклоняет и пропускает мимо то, что должно быть закреплено, и является главной причиной, почему человечество не может сдвинуться с места.»

Ведь именно человеки, почитаемые авторитетами, отмели тайное учение Иисуса, отменили, в лучшем случае, большинством голосов на вселенском соборе — способом, быть может, и демократичным, но далеко не всегда достойным подражания, — вспомните, ведь и об Иисусе большинство кричало: «Распни, распни Его!» (Лк 23:21; Им Ц):6).«И превозмог крик их.» (Лк 23:23). Мы говорим «в лучшем случае», ибо церковная история и жития святых указывают и на элементарное рукоприкладство , имевшее место на соборах духовенства при расхождении мнений сторон по вопросам догматики, и даже самые сдержанные апологеты вынуждены говорить о «насильственных формах», а проще — об элементарных драках при решении догматических споров, что, согласитесь, есть гораздо менее, нежели голосование, демократичный способ отстаивания своих взглядов. А если уж во время потасовки не приходится говорить о демократичности, то вывод о том, что хотя бы одним из отцов, применяющим насилие к другому для отстаивания правоты учения любви и мира, водил Дух Святый, заставил бы нас отложить все попытки повлиять на такого оппонента, ибо это уже клинический и абсолютно безнадежный случай непонимания учения Христова.

Мы же в своих попытках доказать справедливость вышеизложенной позиции в понимании того, что стоит за словами Писания, призовем читателя помнить о словах Апостола: «надлежит быть и [ересям] {разномыслиям} между вами, дабы открылись между вами искусные.» (1 Кор 11:19). А отбросить какое-либо мнение, к тому же подкрепленное Писанием, только потому, что оно не соответствует церковному преданию, есть способ чрезмерно про стой, чтобы говорить об искусности. Имея в виду до такой степени широко понимаемое разномыслие, которое может допустить даже и ереси, мы можем согласиться с тем, чтобы читатель назвал и наше учение ересью, ибо это все-таки лучше, нежели если ложь он будет называть истиной. Другое дело, что кое-кто не столько боится разномыслии, сколько боится прослыть безыскусным, нерассудительным, невеждой. Дабы избежать позора, проще, конечно же, назваться простым.

Берясь за изложение вопроса настоящей главы, мы меньше всего хотели превратить ее в историческое исследование корней христианства с многочисленными ссылками на разного рода авторов, часто малоавторитетных в глазах убежденного верующего. Однако крайне трудно объяснить причины исчезновения тайной части христианского учения, совсем не обращаясь к историческим источникам и не упомянув ни одной даты.

Нами было уже многократно подчеркнуто, что Иисусово тайное учение не должно было дойти до всех, до внешних, но было уделом лишь избранных, посвященных. Сей подход обусловливал то, что оно не могло, не должно было излагаться в письменной форме, ибо тогда увеличивалась опасность попадания учения в недостойные руки. Блестящей иллюстрацией сказанного является фрагмент Апокалипсиса: «Когда семь громов проговорили голосами своими, я хотел было писать; но услышал голос с неба, говоривший мне: скрой, что говорили семь громов, и не пиши сего.» (Отк 10:4). Для Иоанна Богослова вообще характерна краткость и емкость в писании, и по этой причине самые краткие в Новом Завете послания принадлежат именно ему. Его любимая формулировка: «Многое имею писать вам, но не хочу на бумаге чернилами, а надеюсь придти к вам и говорить устами к устам...» (2 Ин 12; 3 Ин 13,14 см. тж. Ин 21:25). Даже Павел, с которым мало кто может сравниться в изъяснении смысла Христова учения, не писал обо всем, примером чего является его повествование о том, как он был восхищен до третьего неба, и «слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать.» (2 Кор 12:4).

И тем не менее, тайные писания все же существовали. Тут мы можем сослаться на фрагмент письма упоминавшегося нами Климента Александрийского, в котором говорится о существовании некоего тайного евангелия, написанного, якобы, самим Марком для избранных.

Но комментария требует и проблема евангелий, предназначенных ко всеобщему чтению. Дело в том, что первые христиане вообще мало думали о записи, об увековечении учения Христова. Главным для них было проповедывать новое учение, готовясь ко второму пришествию Христа. Лишь позже христиане вынуждены были перевести евангельские повествования в письменную форму. И надо отметить, что на ранних этапах существовали на равноправной основе множество евангелий, и понятия канонического богословия не существовало. Принятие канона и выбраковка определенных писаний, благовествующих о Христе Иисусе, было ускорено признанием христианства Римским императором Константином (307-337), потребовавшим для этого предоставления ему копий священных книг. Уже одно только то, что в целях скорейшей легализации церкви требовалось быстро решить вопрос о подлинности многих, находившихся в употреблении текстов, может породить серьезные подозрения в том, что нечто существенное могло оказаться упущенным. Но даже если бы на взвешивание да на обсуждение всего и было бы сколь угодно времени, разве все могло быть доверено в руки внешних? Разве можно было предоставить язычнику Константину, к примеру, тайное евангелие Марка, которое в руках-то держать мог далеко не каждый христианин.

Однако со времени принятия Миланского эдикта (313), узаконившего христианство, наступает еще более сложное время. Христианство становится государственной религией и автоматически превращается, если уж не в инструмент политики государства, то, во всяком случае, в неотъемлемую его часть. Практически это означало, что единство громадного государства — Великой Римской Империи — требовало единообразия мышления и в христианской среде. Это входило уже в прямое противоречие со словами Павла о разномыслиях, да к тому же единообразие насаждалось не проявлениями искусности как реализации принципа «дерево познается по плоду» (Мф 12:33), а постановлениями соборов духовенства — решениями человеков. Тогда-то и был нарушен принцип «отдавайте кесарю кесарево, а Божие Богу» (Мф 22:21; Мк 12:17), в результате чего были смешаны интересы кесаря и Бога — Богу стали отдавать не Божие. а то, чего хотел кесарь.

Первый Вселенский Собор явился прообразом всех последующих соборов и по духу, и по букве, посему мы позволим себе остановиться на нем чуть подробнее. Он был созван императором Константином в Никее в 325 году. Предоставим далее слово историку, которого никак нельзя обвинить в стремлении к очернению христианской церкви — профессору богословия М.Э.Поснову (1873-1931) — крупнейшему специалисту по раннему христианству. Повествуя об обстановке на Соборе, он пишет: «Нет ничего удивительного, если по условиям тогдашнего времени среди епископов были люди необразованные — и это даже среди отцов Собора.» А далее он ссылается на историка Сократа, отмечавшего, «что это обстоятельство дало повод Македонскому епископу Сабину называть отцов Собора «простоватыми и поверхностными» и даже «смеяться» над ними.» (здесь и далее М.Э. Постов «История Христианской Церкви»). Заслуживает внимания описание профессором Постовым роли императора Константина на Соборе: «Вопрос о председателе Собора очень спорный. Вероятно так нужно представить дело. Председательствование принадлежало главным епископам — митрополитам, но за ходом прений наблюдал сам император и руководил ими. Только благодаря умелому руководству Константина, такой сложный вопрос, как о лице Иисуса Христа, был решен в несколько дней.». Нам не очень хотелось напоминать читателю русские народные пословицы о том, при каких обстоятельствах хороша быстрота, что бывает, когда поспешишь, и сколько раз надо отмерять и сколько отрезать, но...

Из дальнейшего повествования Поснова со ссылкой на Евсевия читатель узнает, что после закрытия Собора Константин праздновал двадцатилетие своего царствования. «За обедом, к которому были приглашены никейские отцы, Константин, обращаясь к ним с речью, между прочим сказал: «Вы — епископы внутренних дел Церкви, а я — поставленный от Бога епископ внешних дел.» Отметим то, о чем умалчивает Постов, что сии слова принадлежат не просто человеку, крайне слабо понимавшему проблематику христианского богословия, но тому, кто в тот момент даже не был христианином, ибо Константин крестился лишь на смертном одре.

Трудно сказать, пришло ли во время той проникновенной речи на ум кому-нибудь из отцов Собора, решивших свой богословский спор помощию язычника-императора, что это для них Павел писал сии строки: «Как смеет кто у вас, имея дело с другим, судиться у нечестивых, а не у святых ?.. А вы когда имеете житейские тяжбы, поставляете своими судьями ничего не значащих в церкви. К стыду вашему говорю: неужели нет между вами ни одного разумного?..» (1 Кор 6:1,4,5). На все сии вопросы приходится ответить отрицательно, но мало того — заслуги сего язычника перед «истиной» оказались высоко оценены Церковью, и, едва крестившись, он попал в равноапостольные святые (?!). А вы говорите, что удобную религию придумали индусы»...

Вернемся, однако, к нашей главной теме — результатам Никейского собора, которые нужны были «равному Апостолам» Константину, — первый собор осудил учение Ария. Но раскол Великой Римской Империи все же был неизбежен. Неизбежен был и раскол Церкви, предпосылки к коему складывались, как мы видим еще до распада империи. Но, даже и не ставя вопроса о том, что было первично: раскол церкви или раскол империи, видно, что эти явления были строго взаимосвязаны. Иными словами, отличить ныне, где кесарево, а где Божие, не представляется возможным.

Возвращаясь к вопросу об истинности или ложности тех или иных текстов, повествующих о Христе, современная церковь настаивает на водительстве Духа Святаго отбором священных текстов на вселенских соборах. Подобный тезис вызывает некоторое недоумение, причиной коего является судьба Откровения Иоанна Богослова- (Апокалипсиса). Дело в том, что принадлежность Апокалипсиса Новому Завету, ныне не вызывающая сомнений, не всегда была бесспорной, правильнее говоря, было время, когда Апокалипсис был причтен к апокрифам. Так, списки канонических текстов, утвержденных Лаодикийским собором (363), содержали все нынешние тексты, кроме Откровения Иоанна, а вот Карфагенский собор (419) утвердил все нынешние тексты, включая и Откровение. Для разрешения интересующего нас вопроса, мы можем предположить, что либо Дух Святый ошибся в выборе на одном из соборов, либо передумал, либо, что гораздо более вероятно, решения соборов человеков не имели вовсе никакого отношения к Духу Святому. Во всяком случае Дух Святый не более позаботился о содержании принятого состава канонических книг, нежели о сохранении Евангелия Фомы или других апокрифов.

К подобному же выводу нас склоняет и размышление над окончанием послания Павла к Колоссянам: «Когда это послание будет прочитано у вас, то распорядитесь, чтобы оно было прочитано в Лаодикийской церкви; а то, которое из Лаодикии, прочитайте и вы.» (Кол 4:16). Исходя из богодухновениости послания к Колоссянам, можно заключить, что и послание к Лаодикийцам должно быть богодухновенно, однако последнее постигла та судьба, коей чудом избежало Откровение Иоанна. Существует, правда, содержащая буквально несколько строк записка, которая даже заканчивается похоже: «Распорядитесь, чтобы это послание было прочитано в Колоссах; а то, которое из Колосс, прочитайте и вы.», — однако она не добавляет к посланию к Колоссянам ничего, это псевдопослание бессмысленно читать там.

На основании анализа канонических текстов с точки зрения авторитета неканонических можно сделать и другие весьма замечательные наблюдения. Так, в посланииИуды отыскиваются сразу два подобных повода к размышлениям. Сперва Иуда приводит слова Архангела Михаила, спорящего с сатаной о Моисеевом теле (Иуд 9). В канонических писаниях невозможно найти хоть какого-то упоминания о подобном диалоге, зато слова Иуды оказываются заимствованием из так называемой книги «Успения Моисея», а это в свою очередь означает, что она находилась в обращении среди ранних христиан и до определенной степени почиталась ими. Далее в послании Иуды приводится цитата из другой долгое время считавшейся погибшей книги, не вошедшей в канон (Иуд 14,15), — «Книги Еноха». К сему можно добавить, что и кроме Иуды эту книгу цитируют многие церковные писатели. Будет неоправданной поспешностью делать вывод о том, что коль скоро Апостол Иуда не почитает постыдным заимствовать целые фразы из этих книг, то и они должны быть богодухновенными, ведь и мы, приводя фрагмент, например, Клиффорда Саймака, весьма далеки от того, чтобы рекомендовать читателю пользоваться рассказами этого писателя вместо Библии. Тем не менее упоминаемое Апостолом заслуживает большего, нежели кануть под пылью истории.

Сказанное нами в отношении Священного Писания призвано убедить читателя, если и не в необходимости, то во всяком случае в возможности использования апокрифических текстов в познании истины. Мы, тем не менее, не снимаем строгости требований к нашему повествованию и мы не будем перегружать нашего повествования апокрифами только что упомянутого рода, ибо обязаны, как и пообещали в начале, опираться лишь на признанные книги. Но зато на последние мы считаем себя в праве опираться без какой бы то ни было оглядки на человекотворчество.

Однако, конечно же, найдутся люди, не желающие слушать никаких доводов в отношении даже мельчайших противоречий церковному преданию, наипаче же в отношении нашей работы. В этом нет ничего удивительного, ибо не напрасно же пророчество Павла: «Будет время, когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху; и от истины отвратят слух и обратятся к басням.». (2 Тим 4:3,4).

В этой связи вспомним: «Другую притчу предложил Он им, говоря: Царство Небесное подобно человеку, посеявшему доброе семя на поле своем; когда же люди спали, пришел враг его и посеял между пшеницею плевелы и ушел; когда взошла зелень и показался плод, тогда явились и плевелы. Придя же, рабы домовладыки сказали ему: господин! не доброе ли семя сеял ты на поле твоем? откуда же на нем плевелы? Он же сказал им: враг человек сделал это. А рабы сказали ему: хочешь ли, мы пойдем и выберем их? Но он сказал: нет, — чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы, оставьте расти то и другое до жатвы; и во время жатвы Я скажу жнецам: соберите прежде плевелы и свяжите в снопы, чтобы сжечь их, а пшеницу уберите в житницу мою.» (Мф 13:24-30).

Подавляющее большинство притчей, символов и аллегорий остается без прямого истолкования Писанием же. С этой точки зрения притча о плевелах представляет собой исключение: «Сеющий доброе семя есть Сын Человеческий; поле есть мир; доброе семя, это сыны Царствия, а плевелы — сыны лукавого; враг, посеявший их, есть диавол; жатва есть кончина века, а жнецы суть Ангелы. Посему как собирают плевелы и огнем сжигают, так будет при кончине века сего.» (Мф 13:36-40). Казалось бы, что все ясно — притча истолкована. Однако, обратите внимание, что на предложение рабов: «хочешь ли, мы пойдем и выберем их?», — домовладыка сказал: «нет, — чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы, оставьте расти то и другое до жатвы.»

Сравним теперь сию притчу с церковной историей так, как она представлена самой церковью. Действительно, плевелов было много: гностицизм, монтанизм, манихейство, арианство, несторианство, учение Оригена, — мы перечислили лишь самые главные ереси, не упомянув еще с десяток других. Но, что характерно, все сии ереси неизменно искоренялись, а учение церкви всегда представлялось чистым от еретического влияния, а сама церковь непорочной. Церковь всегда побеждала ереси, а, между тем, из притчи о плевелах следовало бы, что плевелы должны расти наравне с пшеницей до жатвы — кончины века сего. Помимо этого церковь, если все-таки предположить ее непорочность, взялась за задачу, которую домовладыка запретил выполнять, повелев оставить расти то и другое. Нет ли тут какого-то несоответствия Иисусовой притче? А если, несмотря на поразительные успехи церкви в борьбе с ересями, прав все-таки Иисус, то что суть плевелы, которым должно пребывать до жатвы и которые и поныне пребывают?..

В качестве примера можно рассмотреть Оригена, формулировавшего свое учение в первой половине III века. Ныне, судя уже по тому, что некоторые формулы, являющиеся неотъемлемым достоянием церковного богословия, были впервые произнесены Оригеном, можно без особых сомнений составить представление о том, какую роль играл этот мыслитель и богослов в церковной истории IV и V веков. Конечно, были и несогласные с ним мнения, но Дух Святый, Который, как утверждается, водительствовал отцами в принятии важнейших решений по вопросам вероучения, никак не проявил Себя в смысле осуждения учения Оригена на первых четырех Вселенских Соборах. Может быть, Он был более озабочен осуждением Ария и Нестория? Так или иначе, но руки «непорочной» Церкви дошли до Оригена только лишь на пятом Вселенском Соборе (553), в решениях которого записано: «Если кто не анафематствует... Оригена с нечестивыми [его] сочинениями... да будет анафема.» Так был вырван очередной «плевел». Однако мы спросим, почему вдохновитель пятого Собора молчал на первых четырех? И еще спросим, не боялась ли «непорочная» церковь, выбирая плевелы, выдергать вместе с ними пшеницы? почему церковь боялась оставить расти то и другое до жатвы? или отцы пятого Собора почли себя жнецами на вплотную приблизившейся при кончине века жатве? И еще мы не можем не спросить: неужели же христианский закон — даже если и совсем закрыть бревнами глаза на запрет судить — менее справедлив, нежели закон иудейский, о котором сказано одним из фарисеев: «Судит ли закон наш человека, если прежде не выслушают его и не узнают. что он делает?» (Ин 7:51). Сии, впрочем, были слова фарисея, с мнением коего не надо, быть может, считаться, но вот слово Того, Который Один лишь верен (ср. Рим 3:4): «Как малого, так и большого выслушивайте,.. ибо суд — дело Божие.» (Вт 1:17). Выслушать Оригена, как понимает читатель, у отцов пятого собора не было возможности. Не было у них и желания прочесть Павла. Впрочем, Павел ясно показывает, что говорит это вовсе не для беззаконных: «Разве вы не знаете, братия (ибо говорю знающим закон), что закон имеет власть над человеком, пока он жив?» (Рим 7:1). И еще надо было бы прочесть такие слова: «никто из нас не живет для себя, и никто не умирает для себя; а живем ли — для Господа живем; умираем ли — для Господа умираем; и потому, живем ли или умираем — всегда Господни. Ибо Христос для того и умер, и воскрес, и ожил, чтобы (в отличие от закона] владычествовать и над мертвыми и над живыми. А ты что осуждаешь брата твоего? Или и ты, что унижаешь брата твоего? Все мы предстанем на суд Христов.» (Рим 14:7-10). Ну, да ладно, каким судом судили они, таким и будут судимы.

Вспомним и такое пророчество Павла: «Я знаю, что по отшествии моем, войдут к вам лютые волки, не жалеющие стада; и из вас самих восстанут люди, которые будут учить превратно, дабы увлечь учеников за собою.» (Деян 20:29,30). Павел не написал, но подразумевал, что «[сразу] по отшествии...» Отметим и еще, что волки все-таки суть не из среды самой церкви, но войдут извне — не Константин ли это великий? Так что плевелы, похоже, продолжают буйно расти, как о том и написано, заглушая пшеницу, и все развивается по предсказанному, включая и то, что, «отступив, некоторые уклонились в пустословие, желая быть законоучителями, но не разумея ни того, о чем говорят, ни того, что утверждают.» (1 Тим 1:6,7).

К пустословию, о котором говорит Павел, мы, понятное дело, не можем отнести без разбора все, что так или иначе отсутствует в Писании. Но те догматы и каноны, которые явно не имеют в своей основе ничего общего со Священным Писанием или же, тем более, ему прямо противоречат, те измышления, которые приводят при игнорировании Писания к явной или скрытой, внутренней или внешней антитетичности, с неизбежностью, вызывающей упоминаемое Павлом неразумение предмета учения и извращение целостности и истинности утверждения, должны быть нами отринуты без всяких сомнений.

Является ли сие требование чем-то особенным, новым, лишь ныне нами вымышленным? Нет, конечно же, ибо еще и Павел увещевал, говоря именно о том, что измышляется человеками: «Братия! говорю по рассуждению человеческому: даже человеком утвержденного завещания никто не отменяет и т прибавляет к нему.» (Гал 3:15), — не тем ли более предосудительно изменять или отменять Завет Божий?! Апостол недвусмысленно призывал, «чтобы вы научились не мудрствовать сверх того, что напиcaно.» (1 Кор 4:6). Мудрствование же в рамках Священного Писания вовсе не возбранено ни Павлом, ни кем другим. Но еще много раньше Павла сказано: «Всякое слово Бога чисто; Он — щит, уповающим на него. Не прибавляй к словам Его, чтобы Он не обличил тебя, и ты не оказался бы лжецом.» (Прит30:5,6). Последнее сказано в первую, пожалуй, очередь для тех, кто по собственному произволу вводил в Писание «для ясности речи» слова, извращающие смысл богодухновенного текста.

Здесь, как нам кажется, уместно привести такие слова: «Люди истинно благочестивые и любомудрые должны уважать и любить только истину и отказываться от последования мнениям предков, если они худы, — такова обязанность внушаемая разумом... Если же вы, подобно бессмысленным, обычаи предпочитаете истине, то делайте, что можете. Правители, предпочитающие мнение истине, не более могуществены, как и разбойники в пустом месте.» (Иустин «Апологии» 1.2,12).

Мы понимаем, что, по крайней мере, в нравственной, в духовной сфере все, что не истинно, то ложно, и все, что не ложно, то истинно. Это же Иисус формулировал так: «Кто не со Мной, тот против Меня; и кто не собирает со Мной, тот расточает.» (Мф 12:30; Лк 11:23), равно как Он говорил ученикам: «Кто не против вас, тот за вас.» (Мк 9:40). Основываясь на этом, и называя вещи своими именами, мы должны сказать, что ложь остается ложью даже в устах искренне считающего ее за истину апологета. А посему не удается уйти от вопроса Иова: «Надлежало ли вам ради Бога говорить неправду и для Него говорить ложь?» (Иов 13:7).

Между тем, время таково, что используя слова все того же Павла, переадресовав их, правда, современникам нашим, можно сказать: «О сем надлежало бы нам говорить много; но трудно истолковать, потому что вы сделались неспособны слушать. Ибо, судя по времени, вам надлежало бы быть учителями; но вас снова нужно учить первым началам слова Божия, и для вас нужно молоко, а не твердая пища. Всякий, питаемый молоком, несведущ в слове правды, потому что он младенец; твердая же пища свойственна совершенным, у которых чувства навыком приучены к различению добра и зла» (Евр 5:11-14).

4

Взглянем на исследуемую нами проблему с другой стороны.

Все вышеназванные учения были признаны еретическими и осуждены. Осуждены! Осуждены именем Христа, Того Самого, Который призывал: «Не судите, да не судимы будете.» (Мф 7:1). К этому ничего не нужно прибавлять. Кто имеет уши слышать, да слышит! Кто-то в качестве возражения вновь может пытаться привести оправдывающий подобное догмат о непогрешимости церкви. Но вспомним, что говорил Иисус: «Вы судите по плоти; Я не сужу никого.» (Ин 8:15). С этими словами перекликается следующий сюжет, проливающий свет на само понятие непогрешимости, повествующий о юноше, обратившемся к Иисусу:

«Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал пред ним на колени и спросил Его: Учитель благий!.. Иисус сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог...» (Мк 10:17,18; Мф 19:16,17). Некоторые толкователи мотивируют такой ответ тем, что Иисус, якобы видел стремление спровоцировать Себя, уловить в словах. Такими эпизодами и на самом деле изобилуют Евангелия (Мф22:15; Мк 12:13; Лк 10:25 и др.), при этом используются выражения: лукавые люди, притворившиеся благочестивыми, чтобы уловить Его в каком-нибудь слове, чтобы предать Его (ср. Лк 20:20), и Евангелисты не избегают прямого указания на подобные инсинуации книжников, фарисеев и и же с ними. Блестящим примером такого рода является следующий фрагмент: «Когда Он говорил им это, книжники и фарисеи начали сильно приступать к Нему, вынуждая у Него ответы на многое, подыскиваясь под Него и стараясь уловить что-нибудь из уст Его, чтобы обвинить Его.» (Лк 11:53,54).

В данном случае, однако, справедливость требует, чтобы подобные подозрения были сняты, ибо, хотя Матфей с Лукой здесь вполне нейтральны, то что касается Марка, у него не только нет намека на какое бы то ни было лукавство со стороны юноши, не могущее ускользнуть от взора Иисуса, но, напротив, недвусмысленно написано: «Иисус, взглянув на него, полюбил его.» (Мк 10:21), — то есть Иисус не усмотрел никакого желания со стороны юноши спровоцировать себя. И сей эпизод тем паче заставляет нас еще глубже вдуматься в проблему права человеков судить.

Попробуем коснуться сего вопроса еще с одной стороны. В начале этой главы мы уже слегка затрагивали проблему того, что Иисус не мог не предвидеть перспективы развития Своего учения, не мог не видеть тех заблуждений, к которым могли придти люди в результате действия соблазнов, которым необходимо придти (Лк 17:1). И, конечно, не только к современным Иисусу фарисеям, книжникам и саддукеям, держащимся предания старцев, обращена Его фраза: «Лицемеры! хорошо пророчествовал о вас Исаия, говоря: приближаются ко Мне люди сии устами своими, и чтут Меня языком, сердце же их далеко отстоит от Меня; но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим.» (Мф 15:7-9), «ибо вы, оставив заповедь Божию, держитесь предания человеческого... И сказал им: хорошо ли, что вы отменяете заповедь Божию, чтобы соблюсти свое предание.» (Мк 7:8,9). В любой Библии приводится указание на стих из Исаии, который упоминает Иисус: «этот народ приближается ко Мне устами своими, и языком своим чтит Меня, сердце же его далеко отстоит от Меня и благоволение их предо Мною есть изучение заповедей человеческих.» (Ис 29:13). Тем, кто не поленится сопоставить слова Иисуса с Исаией, должно броситься в глаза, что Иисус обращается со сказанным пророком весьма вольно. Между тем, именно дословная цитата должна была бы заставить задуматься фарисеев и книжников. Однако вместо этого Иисус даже добавляет целую фразу от Себя: «Но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим.» (Мф 15:9; Мк 7:7). Да любой фарисей, знающий книгу Исаии наизусть, сразу мог бы уличить Иисуса в искажении Писания, так что единственным разумным объяснением такового «искажения» является то, что Иисус обращается не только и не столько к фарисеям и книжникам, но к потомкам — к нам с вами. И, когда Он в этой фразе говорит «Меня», то и имеет в виду Себя и Свое учение и положение с Ним в современном христианском мире.

5

Проблема развития церковного предания является темой слишком серьезной, чтобы ее можно было рассматривать в одной из первых глав нашей работы только на основании исследованного нами материала о тайном учении. Сему вопросу будет посвящено изложение, приступить к которому можно лишь после ознакомления с некоторыми тайнами, кои нам дано открыть. Целью же нашей на этом этапе является просто доказательство первичности богодухновенного Священного Писания но отношению к человекотворному преданию, «развитие» которого привело к неразрешимым противоречиям последнего с Писанием.

При традиционном понимании и христианства вообще, и взаимосвязей Священного Писания с тем, что называется священным преданием, никак не уйти от мыслей, вложенных в уста таких столпов традиционной концепции христианства, как блаженный Августин (мы пользуемся православной терминологией, ибо католицизм почитает Августина за святого, тогда как лютеранство считает его учителем), заявивший, например: «Я бы тоже не верил Евангелиям, если бы мне не повелевал авторитет церкви.» (Contra Taustum Manichaeum XXV, 1,3). Более дипломатично, и потому не столь шокирующе, высказался отец протестантизма Мартин Лютер, давший такой совет: «Если возникает какая-нибудь трудность относительно Священного Писания, и мы не сможем ее разрешить, то нам просто не нужно касаться этого вопроса вообще.» В приведении подобного рода цитат нам нельзя не коснуться и высказывания одного из отцов церкви — Тертуллиана, которое можно использовать как девиз всем желающим провозгласить свою собственную глухоту, слепоту и неразумение. Вот этот перл: «Credo quia absurdum» — «Верую, ибо абсурдно». Что же скажем? Да все то же: У неимеющего отнимется и то, что имеет.

Дерзнем, однако, предположить, что праведность Евангелиста Луки превосходит праведность блаженного Августина, Тертуллиана и Мартина Лютера вместе взятых, и посему воспользуемся словами Луки: «Рассудилось и мне, по тщательному исследованию всего сначала, по порядку описать тебе,.. чтобы ты узнал твердое основание учения, в котором был наставлен.» (Лк 1:3,4). Обращаем внимание читателя на последние слова — требуется узнать основание учения, изучать его, вникать в него: «кто вникнет в закон совершенный, закон свободы, и пребудет в нем, тот, будучи не слушателем забывчивым, но исполнителем дела, блажен будет в своем действовании.» (Иак 1:25). Иаков говорит не об учении, а о законе, однако это не есть обычный закон, главным в котором является накладывание ограничений, но сей закон, напротив, — закон совершенный, закон свободы.

Сказанному Иаковом вторит и Павел: -«вникай в себя и в учение; ибо, так поступая, и себя спасешь и слушающих тебя.» (1 Тим 4:16). Вот сие вникание в учение, в закон совершенный, закон свободы, а не в заповеди человеческие, и есть наша цель.

Вникая в учение, ища истолкования благовествованного в Писании, попытаемся пойти тем же путем, каким шел и Павел, писавший: «я не стал... советоваться с плотью и кровью, и не пошел в Иерусалим к предшествовавшим мне Апостолам.» (Гал 1:17). Так же и мы не пойдем к учителям, предшествовавшим нам, говорящим о себе, что они апостолы, — мы не пойдем ни в Иерусалим, ни в Рим, ни, тем более, в Никею, ни в какой другой город, но будем искать Нового Иерусалима.

В заключение приведем еще одну цитату из Павлова послания к Тимофею: «Обманщики будут преуспевать во зле, вводя в заблуждение и заблуждаясь. А ты пребывай в том, чему научен и что тебе вверено, зная, кем ты научен. Притом же ты из детства знаешь священные писания, которые могут умудрить тебя во спасение верою во Христа Иисуса.Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления.» (2 Тим 3:13-16). Вот это-то богодухновенное Писание мы и используем в первую очередь для исправления и для научения, затем для наставления. Придет время и для обличений. Аминь.

III НАЧАЛА СИМВОЛИКИ

Кто возделывает землю свою, тот будет насыщаться хлебом.

Притчи Соломона 28:19

Пришел Сын Человеческий: ест и пьет; и говорят: вот человек, который любит есть и пить вино.

Евангелие от Матфея 11:19

Священное Писание необходимо исследовать теперь в поисках исправления и научения с точки зрения того, какие же понятия понятия сокрыты в конкретных образах и символах. Это нужно сделать прежде, нежели мы станем размышлять над притчами. Итак, дабы нам быть в состоянии продвигаться в нашей работе далее, надо новыми глазами, глазами младенцев, взглянугь на целые системы образов, которые всегда казались привычными, но оказывается, что нам нужно вновь знакомиться с ними.

Первой из таковых является система символики одежд, и встречается этот образ на протяжении всего Священного Писания. Другой достаточно сложной системой образов является символика пищи, наитеснейшим образом связанная с символикой одежд. Скажем даже, что символика пищи и символика одежд органически неотделимы друг от друга, причины чего мы тотчас же изложим читателю. Если в истолковании изучаемой нами символики следовать библейской хронологии, то лучше всего начинать с Адама и Евы. Как известно, поначалу «были оба наги Адам и жена его, и не стыдились» (Быт 2:25), а затем, уже вкусив от древа познания добра и зла, в чем отчетливо проглядывается символика пищи как познания, «узнали они, что наги и сшили смоковные листья, и «сделали себе опоясания.» (Быт 3:7).

Что же скажем? Какая здесь тайна? В размышлениях над тайной опоясания нам нужно отдать должное и новозаветной аналогии: «Да будут чресла ваши препоясаны ...» (Лк12:35). А Апостол Петр поясняет: «Препоясав чресла ума вашего, бодрствуя, совершенно уповайте на подаваемую вам благодать.» (1 Пет 1:13). Петр своими словами полностью раскрывает сию тайну, сперва говоря о чреслах ума, указывая тем самым на иносказание, и тут же раскрывая смысл сего символа — бодрствование. А ведь бодрствование, будучи противопоставлено сну, то есть наготе, обнажению чресл, является качественно более высоким по сравнению со сном состоянием сознания. Возвращаясь к Адаму с Евой, вспомним, что несколько позже «сделал Господь Адаму и жене его одежды кожаные, и одел их.» (Быт 3:21).

В этом месте будет весьма полезно заметить, что всякая система подобий, символов, образных параллелей целесообразна тогда, когда помогает понять небесные тайны при помощи знакомых, земных, понятий, и таковая система подобий должна быть разумна с точки зрения здравого смысла, рассудка, буквального значения слов, из которых состоит та или иная система положений Священного Писания. Конечно, бывают и противные рассудку и здравому смыслу фрагменты, выпадающие из всей системы, представляющие некие частные случаи, исключения, однако безрассудно изъяснять божественную премудрость на примерах сладкого уксуса, или падающего вверх камня, или тьмы, уничтожающей или подавляющей свет, или наслаждения, в котором женщина рождает детей своих, или же мужчины, вынашивающем во чреве своем младенца.

С точки зрения этого правила, представление об облачении в одежды как о Способе образного описания перехода в качественно более высокое состояния сознания, нежели нагота, представляется вполне оправданным на уровне бытовой аналогии, ведь когда человек отходит ко сну, он не облачается, а разоблачается, проснувшись же, он вновь облачается в одежды. Таким образом, явными становятся параллели: нагота — сон — отсутствие сознания, бессознательность; и облачение в одежды — бодрствование — обретение сознания.

Итак, будучи невинен, Адам с женой своей не обладал собственным сознанием, то есть, говоря на языке символов, у него не было одежд — он был наг (и не стыдился). Далее Адам вкушает от древа. Какой плод вкушает Адам? от какого древа? — От древа познания добра и зла. Вкусив же от древа познания добра и зла — обретя некое познание добра и зла, он обрел начатки сознания — самодельную и, по-видимому, крайне несовершенную одежду из листьев.

Подчеркнем, что знание и сознание, кои являются в русском языке (впрочем, не только в русском, но и, например, в греческом) однокоренными словами, несут в себе разный смысл. Знанием, причем знанием совершенным, безошибочным обладают, к примеру, перелетные птицы, точнейшим образом выдерживающие направление перелетов при сезонных миграциях, бобры, строящие плотины, пчелы, выстраивающие соты столь правильной формы, что и человеку впору брать с них пример. Но знание такого рода бессознательно. А то, о чем говорим мы, — сознание — есть нечто другое.

Само понятие сознания является неотъемлемым в любой философской и религиозной системе. Ни одна философская школа, ни одна религиозная секта никогда не смогли бы обойтись без этого понятия. Однако следует иметь в виду, что различные школы и секты понимают под сознанием нечто свое. Образованный читатель может сравнить между собой понятия сознания в представлении Хайдеггера, Фрейда и Маркса... При этом обращает на себя внимание, что всеми направлениями философской мысли понятие сознания само собой разумеется, аксиоматизируется.

То сознание, о котором говорим мы, конечно, не имеет ничего общего ни с одной предшествующей системой, и в отличие от них мы скажем, что конкретно понимаем под сознанием мы. Итак, если хотите принять,

сознание есть степень познания добра и зла.

Именно о познании добра и зла, как высшей степени развития вкуса говорится: «Различу ли хорошее от худого? Узнает ли раб твой вкус в том, что буду есть, и в том, что буду пить?» (2 Цар 19:35).Еще более блестящая формулировка содержится у Исаии, проводящего явные параллели: добро — свет — сладкое и зло — тьма — горькое: «Горе тем, которые зло называют добром, и добро — злом, тьму почитают светом, и свет — тьмою, горькое почитают сладким и сладкое — горьким!» (Ис 5:20). Читателю придется согласиться, что если в отношении тех, кто называет зло добром, можно говорить о горе и проклятии, то почитание кем-то горького сладким является его личным делом и с горем напрямую не связано, — однако это только при буквальном толковании. Чуть далее у того же Исаии читаем: «Он будет питаться молоком и медом, пока не будет разуметь отвергать худое и избирать доброе.» (Ис 7:15). Понятно, что и эти слова могут нести только иносказательный смысл, в противном случае они представляли бы из себя подозрительно легкий способ перевоспитания преступников.

Итак, обретение сознания символизировано облачением в одежды, посредством познания добра и зла (у Исаии питание молоком и медом). Обретение высшего сознания соответствует обретению свойств совершенных, «у которых чувства навыком приучены к различению добра и зла» (Евр 5:14). Сие являет собой цель пребывания человека в веке сем, и следует это из следующего отрывка: «Знаем, что когда земной дом наш, эта хижина разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворный, вечный. Оттого мы и воздыхаем, желая облечься в небесное наше жилище; только бы нам и одетыми не оказаться нагими. Ибо мы, находясь в этой хижине, воздыхаем под бременем, потому что не хотим совлечься, но хотим облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью. На сие самое и создал нас Бог и дал нам залог Духа. Итак мы всегда благодушествуем; и как знаем, что водворясь в теле, мы устранены от Господа.» (2 Кор 5:1-6). Устранены от Господа... — вот вам и изгнание из рая!

А вот какую заповедь блаженства, являющуюся продолжением нагорной проповеди, находим мы в Апокалипсисе Иоанна: «Блажен бодрствующий и хранящий одежду свою, чтобы не ходить ему нагим и чтобы не увидели срамоты его.» (Отк 16:15).

Уразумев суть символики одежд, разве не по-иному, не по новому воспримем мы теперь притчу: «никто не приставляет заплаты к ветхой одежде, отодрав от новой одежды; а иначе и новую раздерет, и к старой не подойдет заплата от новой.» (Лк 5:3 6). Внимательному читателю Библии должно было броситься в глаза отличие редакции сей притчи Луки от других синоптиков — Матфея и Марка: «Никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани: иначе вновь пришитое отдерет от старого, и дыра будет еще хуже.» (Мф 9:16; Мк 2:21). Согласитесь, что последняя редакция обрела гораздо более конкретный смысл.

Теперь напомним читателю эпизод об изгнании легиона нечистых духов из бесноватого (Мк 5:1-16; Лк 8:26-33). Версия этих событий Марка до некоторой степени странна. Дело в том, что после изгнания Иисусом духов нечистых из бесноватого, оказалось, что тот «одет и в здравом уме» (Мк 5:15), хотя Марк ни единого слова не говорит о предшествующей исцелению наготе. Но все понятно, ибо до того был он безумен и как бы наг.

В продолжение нашего исследования символики одежд отметим, что сознание может быть низким, неадекватным амбициям. Как тут не вспомнить притчу о человеке, оказавшемся на пиру без брачных одежд (Мф 22:1-14). Притчу сию целиком читатель прочтет, надеемся, сам, мы же напомним только ее последние стихи: «Царь, войдя посмотреть возлежащих, увидел там человека, одетого не в брачную одежду, и говорит ему: друг! как ты вошел сюда не в брачной одежде? Он же молчал. Тогда сказал царь слугам: связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю; там будет плач и скрежет зубов.» (Мф 22:11-13). Не имея еще и отдаленного представления о символике царя или брачного пира, мы все же понимаем, что для чего-то высшего нужно обрести некую брачную одежду — сознание — познание добра и зла определенной степени совершенства.

Мы привели пример сознания, оказавшегося явно низким. Но сознание может быть и высоким: «Если ты усердно будешь искать правды, то найдешь ее и облечешься ею, как подиром славы.» (Сир 27:8). И говоря о символике лучших одежд, нельзя упустить сцену Преображения Иисуса: «Одежды Его сделались блистающими, весьма белыми, как снег, как на земле белильщик не может выбелить.» (Мк 9:3; Мф 17:2; Лк 9:29).

В последней символике нетрудно видеть высшую степень сознания, которого может достичь человек. В отношении же Ангелов света сия символика является обычным явлением: «Вид его [Ангела Господня] был, как молния, и одежда его бела, как снег.» (Мф 28:3), — то есть Ангелы уже обладают сознанием совершен дым. Наиболее часто белые одежды встречаются в Апокалипсисе Иоанна: «Побеждающий облечется в белые одежды.» (Отк 3:5); «Советую тебе купить у Меня... белую одежду, чтобы одеться и чтобы не видна была срамота наготы твоей.» (Отк 3:18).

Богатейший материал по символике одежд дает исследование апокрифического Евангелия Филиппа, но мы приведем лишь две выдержки: «Никто не сможет отправиться к Царю [обратите внимание — вновь Царь], будучи обнажен.» (Филипп 27).

Отметим и то, что Филипп преподносит высшее сознание как нечто несовместимое с пребыванием в теле: «Те, кто носит плоть, — те обнаженные; те, кто снимет плоть, чтобы быть обнаженным, — те не обнаженные.» (Филипп 23).

Интересный эпизод ожидает нас в описании подробностей допроса Иисуса первосвященниками, старейшинами и всем синедрионом. После одного из ответов Иисуса «первосвященник разодрал одежды свои.» (Мф 26:65; Мк 14:63). Сравним это с ветхозаветными запретами: «голов ваших не обнажайте и одежд ваших не раздирайте.» (Лев 10:6; Иоил 2:13). А как же иначе можно было на исследуемом нами языке выразить помрачение, расстройство сознания? Так что и здесь все стоит на своих местах. Присем напомним, что тут сознание также надо понимать как меру познания добра и зла. И потеря сознания в нашем понимании не есть состояние, из которого выводят с помощью нашатырного спирта, но это есть состояние, когда человек не ведает, что творит, принимает доброе за худое и наоборот.

Завершая обзор символики одежд, нельзя не обратить внимание на фрагмент Иоанна, повествующего о хитоне Иисуса: «Хитон же был не сшитый, а весь тканый сверху» (Ин 19:23), — то есть не из частей, а единый. В последующих главах мы познакомимся со всем величием тайны, скрывающейся за сим словом, а вернее, числом.

2

Теперь нам следует пролить больший свет на всю систему символики, связанной с пищей, тем более, что некоторые разновидности пищи встречаются на каждом шагу. А речь действительно не о чем ином, как об иносказании, об аллегории, что следует хотя бы из слов Павла: «Все [отцы наши] ели одну и ту же духовную пищу; и все пили одно и то же духовное питие.» (1Кор 10:3,4).

Мы привели слова Исайи о молоке и меде, теперь взглянем на молоко как на пищу со стороны новозаветных текстов, примеры чего должен помнить внимательный читатель: «Я питал вас молоком, а не твердою пищею.» (1 Кор 3:2); «вас снова нужно учить первым началам слова Божия, и для вас нужно молоко, а не твердая пища. Всякий питаемый молоком, несведущ в слове правды, потому что он младенец; твердая же пища свойственна совершенным, у которых чувства навыком приучены к различению добра и зла.» (Евр 5:11-14).

Весьма интересным замечанием дополняет сию мысль Павла апологет и богослов II века Феофил Антиохийский: «Прекрасно было само по себе древо познания, прекрасен был и его плод. Ибо не оно, как думают некоторые, было смертоносно, но преслушание заповеди. В плоде его ничего другого не было, кроме только познания. Познание же прекрасно, если кто им хорошо пользуется. По возрасту этот Адам был еще младенцем, почему и не мог принять надлежащим образом познания. Ибо и теперь дитя, тотчас по рождении, не может есть хлеб, но прежде питается молоком, потом, с увеличением возраста, переходит к твердой пище. Тоже было с Адамом. Посему Бог не по зависти, как думают некоторые, запретил ему есть от древа познания.» (2 Авт 25).

Приведя слова Павла с Феофилом, обратимся и к Петру, написавшему: «Как новорожденные младенцы, возлюбите чистое словесное молоко, дабы от него возрасти вам во спасение; ибо вы вкусили, что благ Господь.» (1 Пет 2:2,3). Как видим, и Петр, хотя не столь подчеркнуто, отмечает, что молоко есть такая пища, от которой можно и должно возрастать в совершенстве.

Но молоко — это такая пища, которая свойственна новорожденным младенцам, не могущим усвоить, переварить иной пищи. «Кроме того, — добавляет Феофил, — даже и несообразно, чтобы дети мыслили более, нежели сколько потребует их возраст. Ибо каждый постепенно возрастает как летами, так и мудростию.» (2 Авт 25). Потому младенцы чуть более старшего возраста могут вкушать по слову Исайи и мед, способствующий совершенствованию умения различать сладкое от горького, доброе от худого: «Ешь, сын мой, мед, потому что он приятен, и сот, который сладок для гортани твоей.» (Прит 24:13) Каково же знание, сокрытое сим символом?

Совершенно естествен вывод, что приятный на вкус мед, так часто стоящий в библейских повествованиях рядом с молоком, оказывается символом познания того отрадного факта, что «благ Господь», что «всякое слово Бога чисто» (Прит 30:5). Это — начаток учения о том, что «Он создал все для бытия, и все в мире спасительно». (Прем 1:14). Но такое воззрение может оказаться весьма примитивным в отсутствие иного рода знания, почему Писание и учит: «нехорошо есть много меду» (Прит 25:27), — и далее: «нашел ты мед? ешь, сколько тебе потребно, [но] чтобы не пресытиться им и не изблевать его.» (Прит 25:16).

Оборот событий может быть и иным: «И взял я книжку из руки Ангела, I съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед; когда же съел ее, горько стало во чреве моем.» (Отк 10:10 ср. Иез 3:3). Теперь мы уже достаточно готовы, чтобы вместить и вывод о том, .до чистая (дозволенная законом) пища — есть источник такого познания о добре и зле, в основе которого лежит истина Божия, хотя бы человек и потреблял сию пищу как приготовленную людьми. Сия пища есть познание, научение, разумение, обнадеживание, наставление, обличение, мудрость, имеющие источником Бога, Слово Его и Дух Святый. Сии высшие дары преподносятся по-разному, излагаются на разных уровнях для людей с разным уровнем сознания. Мед с молоком оказываются пищей несведущих в слове правды, пищей младенцев, твердая же пища свойственна совершенным. Иисус говорил об сем так: «У Меня есть пища, которой вы не знаете.» (Ин 4:32). И последнее просто является образной формой изложения того, о чем мы уже напоминали: «Еще многое имею сказать вам; но вы теперь не можете вместить.» (Ин 16:12).

С самого начала сей книги мы подчеркивали и многократно будем еще подчеркивать, что язык Священного Писания таков, что позволяет внимающему ему — вкушающему сию трапезу — понимать смысл в соответствии с уровнем развития своего сознания. Ознакомившись со смыслом символа пищи, мы можем взглянуть на эту мысль с другой стороны: «Ибо свойство пищи Твоей показывало Твою любовь к детям, и в удовлетворение желания вкушающего изменялось по вкусу каждого... И тогда она [пища] изменяясь во все, повиновалась Твоей благодати, питающей всех, по желанию нуждающихся.» (Прем 16:21,25).

Символика пищи очень широко используется Павлом. Вот, что он пишет в послании к Римлянам: «Иной уверен, что можно есть все, а немощный ест овощи. Кто ест, не уничижай того, кто не ест; и кто не ест, не осуждай того, кто ест: потому что Бог принял его.» (Рим 14:2,3). Пообещав читателю еще вернуться в будущем к этому отрывку, дабы проанализировать всю заключенную в нем символику в гораздо большем объеме, скажем кратко, что и здесь имеется в виду различный уровень совершенства в Господе, дающий одному право и даже обязывающий его есть твердую пищу, в то время как других следует призывать: «как новорожденные младенцы, возлюбите чистое словесное молоко.» (1 Пет 2:2).

3

Мы рассмотрели символику познания через крайние случаи чистой пищи - молоко как пищу несведущих в слове правды и твердую пищу как пищу совершенных, у которых чувства навыком приучены к различению добра и зла. Но ведь это далеко не все.

Важнейшим символом, используемым как в Ветхом, так и в Новом Завете является хлеб. Хлеб упоминается в столь многих случаях, что нам не представляется возможным даже перечислить их все, не говоря уже о том, чтобы привести подробное истолкование. В некоторых же случаях мы просто обязаны это сделать.

Читатель должен помнить рассказ о насыщении народа пятью хлебами в первом случае и семью — во втором (Мф 14:13-21, 15:32-38; Мк 6:34-44; 8:1-21; Лк 9:12-17; Ин 6:5-13). Следует заметить, что там Иисус «учил их много». Памятуя о символике пищи, понимаем, что хлеб, коим насытил Иисус алчущих, есть не что иное, как учение Христа.

Однако такое определение символики хлеба до некоторой степени ограничено, и мы можем сделать в нем очень важное уточнение. Для этого нам придется обратиться к сцене искушения Иисуса в пустыне. Как помнит читатель, диавол говорил так: «Если Ты Сын Божий, то вели этому камню сделаться хлебом.» (Лк 4:3; Мф 4:3). Диавол, понятное дело, не мог подразумевать никакого символического толкования, ибо в в противном случае мы должны были бы признать за ним обладание даром истолкования, подаваемым Святым Духом, а это — верх абсурда. Диавол подразумевал именно буквальное превращение сего камня в хлеб. Но Иисус, давая ответ, вкладывает в него духовный, сокровенный смысл, раскрывал при этом и сам образ хлеба: «Не хлебом одним [в буквальном смысле] будет жив человек, но всяким словом Божиим.» (Лк 4:4). Потому под символом хлеба более правильно понимать всякое слово, исходящее из уст Божиих (ср. Мф 4:4), в особенности тогда, когда слово Божие понимается как животворящее учение. Иначе можно было бы сказать так: хлеб — не только учение Христа, но учение Христа — безусловный хлеб.

После уяснения этой символики особое изящество обретает почти никем не замечаемый нюанс фрагмента Евангелия от Марка, непосредственно следующего за избранием двенадцати Апостолов: «Приходят в дом; и опять собирается народ, так что им невозможно было и хлеба есть.» (Мк 3:20). Помилуйте, но какова причина того, что невозможно было им и хлеба есть? Может быть, на всех не хватало хлеба? Но ведь хватило же его на пять тысяч. И был ли дом так велик, что вместил пять тысяч? Или, быть может, стало тесно? Но ведь в отношении тесноты применяются совсем другие метафоры! Все, однако, встает на свои места, если мы вспомним о невозможности изложения всего учения, включая его тайную часть, младенцам.

Итак, буквальное понимание некоторых фрагментов Священного Писания совершенно невозможно, и поэтому особо незавидна участь тех, кто на другое толкование абсолютно неспособен. Если бы печальной славы профессор Токарев дал себе труд дочитать Ветхий Завет до следующих фрагментов, то, конечно, и иудаизм расценил бы как основанное на «возмутительных для элементарной нравственсти» «бредовых, циничных и скотских моральных правилах» учение, ибо книги Ветхого завета учат: «Земля... не может носить глупого когда он досыта ест хлеб.» (Прит 30:21,22); «Много хлеба бывает на ниве бедных; но некоторые гибнут от беспорядка.» (Прит 13:24); «не давай нечестивому; запирай от него хлеб, и не давай ему, чтобы он через то не превозмог тебя.» (Сир 12:5). Однако все сие чудесным образом превращается в мудрость при умении понимать язык символов, и мы уже говорили об этом: «Что [колючий] терн в руке пьяного, то притча в устах глупцов.» (Прит 26:9). Так можно ли давать глупому или нечестивому учение Христа во всей своей полноте? — Нет уж, пусть лучше он питается «молоком и медом, пока не будет разуметь отвергать худое и избирать доброе.» (Ис 7:15).

Поняв, что хлеб есть символ всякого слова Божия, мы можем взяться и за другой пример. Он будет гораздо менее сложным, но гораздо более назидательным: «И, когда они ели, Иисус взял хлеб и благословив, преломил, и, раздавая ученикам, сказал: примите, ядите: сие есть Тело Мое.» (Мф 26:26; Мк 14:22). То есть тот, кто почитает себя учеником Иисусовым, должен постигать Наисовершеннейшее Учение, слово Божие.

Заметим еще и то, хотя сие и не подчеркивается в Евангелиях, но легко читается между строк, что Иисус преломил именно один хлеб, а не пять, и не семь, как это было описано в других хорошо известных случаях. Тут нет наших фантазий, ибо не кто иной, как Павел подчеркивает, что евхаристический хлеб — «один хлеб» (1 Кор 10:17). Да и в важнейшем памятнике послеапостольского периода — «Учении Двенадцати Апостолов» — приводятся такие слова: «этот хлеб преломляемый быв рассеян по холмам и, будучи собран, сделался единым...» (Дид 9). И здесь мы, как и в случае с хитоном, видим явную символику единицы. Пусть же читатель сам судит, возможно ли причаститься от одного хлеба в приходах, насчитывающий несколько десятков тысяч прихожан. При буквальном понимании, конечно, сие невозможно, однако при духовном понимании причастия одного хлеба не может вызвать ни малейших затруднений.

Последний приведенный нами фрагмент свидетельствует, что слово «хлеб» (в разных языках) может обозначать не только собственно буханку, но и в более широком смысле — зерно, из которого пекут хлеб. Кроме того, в некоторых случаях речь может идти либо собственно о зерне (ср. Ин 12:24; 1 Кор 15:37), или же, хотя речь идет о хлебе, понятно, что подразумевается вовсе не каравай, как в выражении «хлеб на полях» (ср. Пс 64:14). И вот, считая для себя символику хлеба изъясненной, мы должны понимать, что хлеб, хотя и будучи продуктом родственным зерну, не обязательно являет собой его синоним в языке символов. Поэтому скрывающиеся за сими символами понятия могут быть соответственно отличны друг от друга, и отличие сие состоит в том, что если к сим образам применим такой язык, хлеб является продуктом наиболее глубокой переработки зерна, оно же, в свою очередь, есть сырье для хлеба. То есть зерно есть в известном смысле символ чего-то не столь совершенного, нежели символ хлеба. И о пшенице, из которой пекут хлеб, уже нельзя говорить как о совершеннейшем из учений, но скорее, как о присущем человеку знании. Впрочем, последнее замечание относится к нюансам.

Очень интересно взглянуть на повествующие о хлебе и его роли в учении Христа фрагменты апокрифов: «До пришествия Христа не было хлеба в мире. Как в раю, где был Адам, было много деревьев, пищи животных, не было зерна — пищи людей. Человек питался, как животные. Но когда пришел Христос — совершенный человек, Он принес хлеб с небес, чтобы человек питался пищей человека.» (Филипп 15 ). Этот взгляд тем более следует оценить, если вспомнить, что во времена Моисея символом самой совершенной пищи была манна с небес. И нас не должно смущать то, что слово Божие было и до прихода Иисуса, ибо, как будет показано чуть позже, слово сие символизируется для иудаизма камнем, а не хлебом. «Хозяин в домах нажил всякое: и детей, и рабов, и скот, и собак, и свиней, и пшеницу, и ячмень, и солому, и траву, и кости, и мясо, и желуди. Но он мудр, и он познал пищу каждого: перед детьми он положил хлеб... пред рабами он положил пшеницу, и скоту он бросил ячмень и солому... Собакам он бросил кости, а свиньям он бросил желуди... Так и ученик Божий... Формы телесные не введут его в обман, но он посмотрит на состояние души каждого... Есть много животных в мире, имеющих обличье человека [!!!]. Когда он познает их, свиньям он бросит желуди, скоту он бросит ячмень, и солому, и траву, собакам он бросит кости, рабам он даст всходы, детям он даст совершенное.» (Филипп 119).

Итак, мы пришли к выводам, которые на самом деле находились на поверхности, правда, для демонстрации этого нам пришлось бы переписать всю шестую главу Евангелия от Иоанна. Мы этого делать не будем в надежде, что читатель сам не поленится прочитать ее, однако некоторые фрагменты привести необходимо: «Вы ищете Меня не потому, что видели чудеса, но потому, что ели хлеб и насытились. Старайтесь не о пище тленной, но о пище, пребывающей в жизнь вечную, которую даст вам Сын Человеческий.» (Ин 6:26,27); «Хлеб Божий есть тот, который сходит с небес и дает жизнь миру. Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда.» (Ин 6:33,35,48); «Сей-то есть хлеб, сшедший с небес.» (Ин 6:58).

А теперь повторим вопрос, поставленный Иисусом ученикам Своим: «Кто верный и благоразумный домоправитель, которого господин поставил над слугами своими раздавать им в свое время меру хлеба?» (Лк 12:42; Мф 24:45). Ознакомившись с контекстом, читатель сам может определить степень риторичности этого вопроса, ибо из него яснейшим образом следует, что Иисус говорит совсем не о Себе.

4

Хлеб, однако, является далеко не единственной разновидностью пищи, упомянутой в Библии, и у того, кто не праздно, но со вниманием и разумением читал нашу книгу, к настоящему моменту должны были созреть вопросы о символике и других сортов пищи, в том числе, относящиеся к символике рыбы. Читателю же менее тщательному мы можем напомнить, что в обоих случаях чудес насыщения толп, рассмотренных нами при постановке вопроса об арифмологии, Иисус кормил народ не только хлебами, но и рыбами: «Он взял пять хлебов и две рыбы, воззрев на небо, благословил и преломил хлебы и дал ученикам Своим, чтобы они раздали им; и две рыбы разделил на всех.» (Мк 6:41; Мф 14:19; Лк 9:16; Ин 6:11). Отметим, что уникальность этого описания заключается в том, что оно точно совпадает во всех четырех Евангелиях. Хлеб и рыба не случайно стоят рядом, — можно привести и другие примеры подобного сочетания: «Когда вышли на землю, видят разложенный огонь и на нем лежащую рыбу и хлеб.» (Ин 21:9).

В истолковании символики рыбы некоторую помощь нам может оказать православная «Библейская энциклопедия»: «Изображение рыбы долгое время служило выразительною эмблемою для христиан первенствующей Церкви. Греческое название ихтис составлено из первых букв следующих слов: Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель.» К этому можно было бы добавить, что рыба — тварь Божия, которой из всех наиболее присуща такая черта, как безмолвие, и к этому достоинству рыбы мы советуем читателю еще вернуться. Помимо прочего рыбы суть самые высокоорганизованные создания, не совокупляющиеся для продолжения рода. Последнее наблюдение может быть развито во многих направлениях, но нам, в особенности на несколько более позднем этапе наших исследований, будет особо важен тот факт, что в отношении рыбы абсолютно бессмысленна символика блуда.

Вспомним теперь, что антитезой рыбе, самым худшим, что может быть ей противопоставлено, является змея, представляющая на протяжении всей Библии образ греховности, зла, лжи, коварства. Здесь уместно, вновь приведя высказывание Иисуса: «Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби.» (Мф 10:16), - заметить, что голубь, символизируя чистоту (простоту), вероятно, не обладает требуемой мудростью, что же до змея, то, обладая мудростью, он, понятное дело, не имеет нужной чистоты. В обоснование противопоставления рыбы змею вспомним нагорную проповедь: «Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него... рыбы, подал бы ему змею?» (Мф 7:9,10). Все сказанное приводит к выводу, что рыба является символом святости и праведности. Пообещав вернуться к этому вопросу, заметим, что святость может быть как истинной, так и ложной, фарисейской.

Последний цитированный отрывок обращает на себя внимание и другими резкими противопоставлениями, ибо этот же фрагмент Луки целиком звучит так: «Какой из вас отец, когда сын попросит у него хлеба, подаст ему камень? или, когда попросит рыбы, подаст ему змею вместо рыбы? Или, если попросит яйца, подаст ему скорпиона?» (Лк 11:11). Ясно, что и яйцо, из коего вылупляется птенец, являясь символом источника новой жизни, противопоставляется скорпиону, символизирующему в Библии страдание и смерть, и стоящему в библейских повествованиях почти всегда рядом со змеей (Вт 8:15; Лк 10:19).

Но тогда и хлеб имеет антителу в виде камня. Позволим себе заметить, что сие не есть единственное противопоставление камня хлебу. Вспомним слова искусителя: «Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами.» (Мф 4:3; Л к 4:3). Из всего этого нетрудно сделать обобщение: камень символизирует мертвый закон в противовес живому учению. Обоснованность положения об образной связи закона с камнем не вызывает никаких сомнений и с позиций Ветхого Завета. Не случайно же скрижали, на которых был начертан Божиим перстом закон, были не из чего другого, как из камня — не из золота или серебра, не из меди, не из дерева: «И сказал Господь Моисею: ...дам тебе скрижали каменные, и закон и заповеди, которые Я написал для научения их.» (Исх24:12); «и дал ему две скрижали откровения, скрижали каменные, на которых написано было перстом Божиим.» (Исх 31:18).

Взглянув на слова: «Конец закона — Христос.» (Рим 10:4), -в очередной раз утвердимся в смысле противопоставления камня хлебу. Ведь известно — «закон ничего не довел до совершенства» (Евр 7:19), а мы помним, что совершил Иисус, «упразднив... закон заповедей учением» (Еф 2:15). В этом-то и заключается тайна истинного обращения камня-закона в хлеб-учение.

Отметим, что по ознакомлении с символикой камня образ хлеба получает уточнение смысла, ибо «всякое слово Божие» может быть воспринято и как мертвый закон, тогда как хлеб есть «всякое слово Божие». составляющее учение.

Является ли обращение закона в учение, мертвого камня в хлеб живый безусловным? Конечно, нет, ибо для тех, кто судит по плоти (ср. Ин 8:15), по букве, — а «буква убивает» (2 Кор 3:6). — никакого чудесного превращения не происходит, ибо закон нельзя разуметь буквально, но «о сем надобно судить духовно» (1 Кор 2:14). Разумеющий же духовно, внимая закону, вникает в его высший смысл, чем оживляет для себя закон, ибо «дух животворит» (2 Кор 3:6).

Прежде, чем продолжить наши изыскания на тему символики, можно предложить читателю задуматься о наличии сокровенного смысла в образе, составляющем главный вид казни у Иудеев. У одних народов таковым было повешение, у других обезглавливание, у третьих распятие на кресте, но Иудеи в этом смысле уникальны, ибо у них таковым является побивание камнями. Обратив на эту тонкость внимания читателя, мы не сможем оставить без внимания и тот факт, что, несмотря на все преступления Христа в глазах Иудеев, а в глазах Иудеев Христос гораздо больший преступник, нежели с точки зрения Римлян, Он все же не был побит камнями, но был подвергнут римской казни — распят на кресте.

5

Продолжая наше исследование далее и памятуя о роли хлеба в евхаристии, мы теперь ни коим образом не можем избежать анализа символики вина. Начать, по-видимому, нужно с того, что лишение вина Ветхий Завет представляет как наказание: «За то, что вы попираете бедного... разведете прекрасные виноградники, а вина из них не будете пить.» (Ам 5:11); «Так как богачи его исполнены неправды, и жители его говорят ложь, и язык их есть обман в устах их,., выжмешь виноградный сок, а вина пить не будешь.» (Мих6:12:15). Обетование же грядущего избавления — наоборот — связывается с изобилием вина: «И возвращу из плена народ Мой,., насадят виноградники и будут пить вино из них.» (Ам9:14); «И ответит Господь и скажет народу Своему: вот, Я пошлю вам хлеб и вино и елей, и будете насыщаться ими...» (Иоил 2:19); «И сделает Господь Саваоф на горе сей для всех народов трапезу из тучных яств, трапезу из чистых вин...» (Ис 25:6); «Ты исполнил мое сердце веселием с того времени, как у них хлеб и вино [и елей] умножились.» (Пс 4:8).

Наконец, настоящий гимн вину воспевает Иисус Сирахов: «Вино полезно для жизни человека, если будешь пить его умеренно. Что за жизнь без вина? Оно сотворено на веселие людям. Отрада сердцу и утешение душе — вино, умеренно потребляемое вовремя.» (Сир 31:31-33).

Справедливости ради отметим, что Писание содержит и до известной степени спорные обетования, связанные с вином. К таковым относится пророчество Захарии: «Хлеб одушевит язык у юношей, и вино — у отроковиц!» (Зах 9:17). Может быть, некие доброхоты из фарисеев и будут насыщать юношей хлебом, но вряд ли кто согласится поить отроковиц вином без боязни прослыть растлителем и потерять свою фарисейскую праведность.

Но, чтобы уразуметь всю глубину символа вина, оставим на время и евхаристию, и гимны вину, и головоломные пророчества. В анализе символических систем одежд и пищи мы вряд ли смогли бы обойтись без первого их упоминания Священным Писанием. Точно так же и в случае вина первое о нем упоминание очень многое, если не все, разъясняет: «Ной... выпил вина, и опьянел, и лежал обнаженным в шатре своем.» (Быт 9:20,21). Считая необходимым привлечь внимание читателя к принципиально иному оттенку в развитии описанных приключений Ноя, приведем и вариант перевода этого же фрагмента с иврита: «Ной... выпил вина, и опьянел, и обнажился внутри шатра своего.» (Брейшит 9:21), — то есть безлично поданный в книге Бытия результат в Торе обретает конкретность — Ной сам себя обнажил.

Мы понимаем аналогию вина — разумения, наставления, мудрости, познания, научения, ибо оно употребляемо в пищу, однако все же отлично от того знания, которое можно было бы назвать учением, пусть даже и в виде слова Божия. Тут надо обратить внимание на то, что повествование об обнажении Ноя не было необходимо для иллюстрации того вреда, который приносит неумеренное употребление этого напитка. Однако вспоминая, а вернее ни на секунду не забывая, что одежда есть символ сознания, мы видим, что с такого рода пищей, как вино, связывается разумение, наставление, познание, которое приходит бессознательно. И называется бессознательный способ получения знания откровением.

Кто-то спросит, что за откровение получил Ной? А сие теперь нам и не столь важно — важно, что вино для Ноя повлекло обнажение. Свидетельства же, связывающие обнажение с высшим способом передачи откровения, слова Божия, — пророчеством, мы найдем в других книгах: «И снял он одежды свои, и пророчествовал перед Самуилом, и весь день тот и всю ночь лежал неодетый.» (1 Цар 19:24); «Господь сказал Исайи... так: пойди и сними вретище с чресл твоих, и сбрось сандалии с ног твоих. Он так и сделал: ходил нагой и босой.» (Ис 20:2,3).

Справедливость требует незамедлительно сделать замечание о том, что откровение, скрывающееся под символом вина, может быть различным по качеству и природе. Видим мы сие в синоптической притче о старом и молодом вине: «Никто не вливает молодого вина в мехи ветхие; а иначе молодое вино прорвет мехи, и само вытечет, и мехи пропадут; но молодое вино должно вливать в мехи новые; тогда сбережется и то и другое.» (Лк 5:37,38, Мф 9:17; Мк 2:22). Смысл сказанного сводится к тому, что нельзя выразить откровение новое лишь только в тех старых образах, в коих хранилось откровение ветхое, ибо новое откровение не умещается в ветхой букве, разрушает ее, одновременно теряясь в ней, погибая само; но Новое Откровение должно выражать обновленным языком, новыми понятиями. Сказанное нельзя понимать в том смысле, что старые мехи должно выбросить целыми только лишь по причине приобретения мехов новых. Скажем иначе: мехи остаются мехами, и их не меняют на бочку или на кувшин, то есть откровение выражается и хранится в образах и символах, но в таких, которые, будучи связаны со старыми, открываются по-новому. Поэтому-то в Новом Завете появляются понятия воскресения, спасения, блудного сына, неверного управителя и многие другие.

Только у Луки следует продолжение темы вина в таком виде: «И никто, пив старое [вино] не захочет молодого, ибо говорит: старое лучше.» (Лк 5:39). Это означает, что откровение новое требует проверки, тогда как вино старое уже испробовано и признано. В отношении же откровений Ветхого и Нового Заветов сии слова можно было бы связать со словами святого: «Я не верю Христу, если рядом с Ним нет Моисея и Илии.» Так что, если кому из читателей наших будет откровение, не сразу верьте, но испытайте его. Тема испытания вина намного серьезнее, чем может показаться с первого взгляда, и позже мы уделим ей больше места.

Мы сказали, что откровенное знание бессознательно. Означает ли сие, что обретение его не влияет на сознание, на одежды? Безусловно влияет! Еще как влияет! И свидетельство тому не замедлит: «Моет в вине одежду свою, и в крови гроздов одеяние свое.» (Быт 49:11). Сия фраза заимствована из первой книги Ветхого Завета, а вот что говорится об этом в последней книге Завета Нового: «Они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца.» (Отк 7:14).

Упоминание Крови Агнца возвращает нас к тайной вечере, к толкованию роли вина, к которой мы уже готовы: «И, взяв чашу [вина] и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов.» (Мф 26:27,28; Мк 14:23,24; Лк 22:20).

Обратимся к теме евхаристии и в изложении Иоанна: «Если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную... Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь, пребывает во Мне и Я в нем... ядущий Меня жить будет Мною.» (Ин 6:53,55-57). Итак, вино предлагает Иисус всем (это камень в огород католицизма, где лишь священство причащается вином, миряне же вкушают тело Христово всухомятку). Сие-то вино и есть Откровение Нового Завета, имеющее Единый Источник - Дух Святый.

Надо ли и теперь говорить, какова символика евхаристии в разумении того, что плоть Христова есть хлеб — Учение, слово Божие, для понимания коего требуется ключ, открывающий печати притчи, — требуется откровение Духа Святаго, символизируемое вином — Кровью Христовой. Иными словами, кто не откроет смысла тайн притчей Священного Писания, тот не будет иметь жизни в себе. Подчеркнем еще раз: одного хлеба далеко не достаточно, но требуется получаемое откровением Духа истолкование Слова Его. В дальнейшем мы покажем, что и одно вино без хлеба не только не полезно, но даже опасно.

Чрезвычайно полезно будет теперь, после раскрытия образов вина и хлеба, взглянуть на следующий отрывок из Филиппа, особенно же на его заключительную часть: «Тот, кто не будет есть Моей плоти и не будет пить Моей крови, не имеет жизни в себе. Какова Его плоть? — Логос [Учение]. А Его кровь? — ДухСвятый.

Тот, кто получит это, имеет аду, питье, и одежду.» (Филипп 23). Но всякое ли вино связано с Кровию Агнца? Иначе говоря, всякое ли откровение имеет своим источником Дух Святый? Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы отрицательно ответить на этот вопрос, ибо вино в единственном случае благо — «Не всякому духу верьте.» (1 Ин 4:1), — ведь есть и вино, символизирующее откровение нечистых духов, и в отношении него обязательно предостережение: «Не упивайтесь [таким] вином, от которого бывает распутство; но исполняйтесь Духом.» (Еф 5:18), — то есть отриньте откровение духов нечистых, зовущее к блуду, и исполняйтесь Духом Святым. Но и сие замечание больше относится к теме следующей главы.

Прежде чем продолжить наш рассказ, предложим читателю вдуматься в смысл, скрытый в известных словах: «Пришел Сын Человеческий: ест и пьет; и говорите: вот человек, который любит есть и пить вино.» (Мф 11:19; Лк 7:34). Не кажется ли, что смысл сего стал намного более бесспорным?

6

Поскольку мы коснулись пищи как символа познания, мы хотели бы взглянуть еще на одну проблему. Читатель должен понимать, что неотделимым от символики пищи является вопрос о посте. Вспомним, что сказано о постничестве в Евангелиях: «Ученики Иоанновы и фарисейские постились. Приходят к Нему [Иисусу] и говорят: почему ученики Иоанновы и фарисейские постятся, а Твои ученики не постятся? И сказал им Иисус: могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених? Доколе с ними жених, не могут поститься; но придут дни, когда отнимется у них жених, и тогда будут поститься в те дни.» (Мк2:18-20; Мф 9:14,15; Лк 5:33-35). В иносказательном смысле, понимая, что пища того или иного рода есть знание той или иной степени совершенства, пост означает изоляцию от всякого знания. И вот, могут ли воздерживаться от восприятия божественного знания те, кто находится рядом с источником сего знания? Естественно, таким образом они не могут поступать. Но в том случае, когда связь с главным источником прервана из-за того, что хлеб превратился вновь в камень, а вина-откровения они боятся, как огня, тогда и наступает голод — вынужденный пост. Что же касается учеников фарисейских, то в отношении их изоляции от божественного источника не может быть никаких сомнений.

Мы не коснулись в связи с постом учеников Иоанновых, но, попросим читателя повременить немного, ибо касательно их ответ будет дан нами вскоре.

7

Теперь нам предстоит разрешить загадку символа чрева. Однако, познав символику пищи, просто обратиться и к образу чрева, в которое пища входит. Итак, как пишет Павел: «Пища для чрева, и чрево для пищи.» (1 Кор 6:13). Сопоставив сию формулу со всем сказанным, мы неизбежно приходим к выводу, что чрево является символом аналитического разума человека, ибо вновь получаемое знание входит в разум, в память. Разом встает на место положение о несовершенном чреве младенцев, не могущих переварить ничего, кроме молока и меда.

Здесь нужно заметить, что Апостол Павел различает чрево и тело: «Пища для чрева, и чрево для пиши; но Бог уничтожит и то, и другое. Тело же не для блуда, но для Господа, и Господь для тела.» (1 Кор 6:13). Вот тут читателя ждет некоторая сложность, заключающаяся в нежелании признать смертность разума и памяти, ибо Бог уничтожит и пишу, и чрево. Но, что же? Ведь о пище и чреве есть и такое речение: «Еще ли не понимаете, что все, входящее в уста, проходит в чрево и извергается вон ?» (Мф 15:17). То есть символизированное пищей познание входит во чрево человека, и, пока находится во чреве, отражается и в памяти, но после того оно извергается вон, теряется из памяти. Здесь мы вновь, рискуя наскучить читателю повторениями, подчеркиваем отличие интеллекта, памяти, разума от сознания.

Хотя мы и изъяснили положение о смертности чрева, предупредим читателя, что впереди нас ждет еще большая глубина раскрытия сей символики.

8

В качестве продолжения наших кратких изысканий о чреве приведем еще один интересный отрывок из того же Иоанна: «Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании: из чрева потекут реки воды живой.» (Ин 7:38). Упоминание воды вновь связывает нас с повествованием о хлебе, вине и всем том, что входит во чрево. Так можем ли мы воспринять за случайное позволение, или, быть может, за требующее неукоснительного исполнения повеление подобное такому: «Впредь пей не одну воду, но употребляй немного вина, ради желудка твоего и частых твоих недугов.» (1 Тим 5:23)? Как видит читатель, вино-откровение потребно для исцеления недугов чрева — несовершенства аналитических способностей разума и слабой памяти человека.

Вино в последнем цитированном фрагменте стоит рядом с водой, но и отчасти в противопоставлении ей. Вспомним тогда уж чудо в Кане Галилейской, где Иисус претворил воду в вино (Ин 2:1 -10). Если хлеб и вино являются символами, значение которых мы выяснили, то вода является символом чего-то, что нам еще только предстоит открыть. Сия задача не столь проста, как предыдущие, и нам придется призвать на помощь все способности нашего чрева, дабы разрешить загадку — принять сию пищу, употребив, конечно, и немного вина.

Итак, то, что скрывается за символом воды, должно быть необходимым для разума-чрева, но не должно лишать сознания, как это делает вино, хотя может претворяться в откровение, что символизировано чудом превращения воды в вино в Кане Галилейской. Сие нечто очищает сознание и является необходимой средой обитания праведности, святости, символом чего, как мы выяснили, является рыба, — ведь «рыбы... гниют от недостатка воды и умирают от жажды.» (Ис 50:2), — наивное высказывание, но, как мы вскоре увидим, образно очень точное. Сие нечто может стать столь твердым, что по нему можно ходить, как по земле, однако для этого нужна вера, ибо в противном случае — без веры — можно утонуть.

Вся глубина последней символики заключена в повествовании Матфея: «В четвертую же стражу ночи пошел к ним Иисус, идя по морю... Петр сказал Ему: ...Господи! если это Ты, повели мне придти к Тебе по воде. Он же сказал: иди. И выйдя из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу, но, видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: Господи! спаси меня. Иисус тотчас простер руку, поддержал его и говорит ему: маловерный! зачем ты усомнился?» (Мф 14:25,28-30).

Скажем еще, что, как видно из только что цитированного отрывка, «из чрева потекут реки воды живой», — иными словами, аналитический разум в свою очередь может становиться источником воды живой. И, наконец, скажем об этом загадочном нечто, что сие не должно относиться к чему-то тайному, ибо является одной из проявленных стихий природы.

Почти вплотную к разрешению сей проблемы подводят нас слова из книги Премудрости Соломона: «Надежда неблагодарного растает, как зимний иней, и выльется, как негодная вода. » (Прем 16:29). Но, если бы кто хотел найти подобную мысль непременно в канонических писаниях, то мы могли бы предложить такому читателю книгу Иова: «Поднимается ли тростник без влаги? растет ли камыш без воды? Еще он в свежести своей, и не срезан, а [без них] прежде всякой травы засыхает. Таковы пути всех забывающих Бога; и надежда лицемера погибнет.» (Иов 8:11-13).

Размышления над всем сказанным приводят к выводу, что как раз надежда и обладает всеми искомыми нами свойствами. Последняя выдержка, как и пример книги Премудрости Соломона, связывает воду, влагу с надеждой в отрицательном утверждении: без воды нет надежды. И действительно, легко видеть, что без осознанной через разум надежды невозможно существование человека. Однако вода связывается с надеждой и в положительном смысле, причем здесь мы отмечаем, что надежда не только не лишает человека сознания, но способна очищать его: «Всякий, имеющий сию надежду на Него [Христа], очищает себя так, как Он чист.» (1Ин 3:3).

Являясь чистой средой, надежда необходима для существования святости, и только в надежде святость и может быть сохранена. Однако надежда может претворяться в откровение-вино. С верой надежда способна становиться твердой, подобно земле, однако в отсутствие веры надежда может предстать стихией, в которой можно утонуть. Для иллюстрации последнего, предложим читателю представить себе, на что именно может надеяться человек, не имеющий веры. Заметим еще, что, как надежда может быть без веры, так и вера может случаться без надежды — вспомните: «и бесы веруют, и трепещут» (Иак 2:19), но не могут надеяться так, как сыны света.

Для ветхозаветной традиции немаловажная символика была заключена в источении воды из камня: «И сказал Господь Моисею: ...ты ударишь в скалу, и пойдет из нее вода.» (Исх 17:5,6); «Вот, Он ударил в камень, и потекли воды, и полились ручьи.» (Пс 77:20 см. тж. Чис 20:1-13; Пс 113:8, Ис 48:21). В символическом смысле в подобной метаморфозе нет поражающего воображения чуда, ибо обетования Всемогущего, заключенные в Законе, являются источником надежды и упования.

Мы не сможем избавиться от недоумений, если не обратим большего внимания на фрагмент, свидетельствующий о чреве как об источнике воды, то есть о разуме как об источнике надежды, ибо в дальнейших словах содержится кажущееся иным изъяснение сего образа: «Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании: из чрева потекут реки воды живой. Сие сказал Он о Духе, Которого имели принять верующие в Него: ибо не было на них Духа Святаго...» (Ин 7:38,39). А как же связано сказанное Иисусом с открытой выше символикой?

Само упоминание Духа Святаго в связи с водой живой не должно ввести нас в заблуждение, ибо Дух есть и в хлебе, и в вине, и в воде, и во многих последующих образах. Но здесь Иисус говорит о Духе в связи с чревом и водой в том смысле, что чрево подразумевается одного, имеющего на себе Духа Святаго, а вода, служащая надеждой, — другого, сей надеждой очищаемого. Сей смысл перекликается с повелением Апостола Павла Тимофею: «Занимайся чтением, наставлением, учением. Не неради о пребывающем в тебе даровании... О сем заботься, в сем пребывай, дабы успех твой был для всех очевиден. Вникай в себя и в учение,.. ибо так и себя спасешь и слушающих тебя.» (1 Тим 4:13-16).

Недавно мы, говоря о вине для отроковиц, пришли к заключению, что некоторые из пророчеств спорны. Второй подобный пример ожидает нас вскоре. В обоих случаях мы сможем символическим ключом высшего разумения, разумения не по букве, но по духу, открыть смысл, заставляющий онеметь перед всем величием и изяществом заключенной в нем мудрости, в то время как богословы, не владеющие сим ключом, только недоуменно пожимают плечами: «Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его.» (Ек 11:1).

Можно отметить, что вода как надежда соответствует не только библейской символике, но и бытовому опыту. Так, без воды-надежды не может существовать человек, однако, если насыщать его одной только водой, он погибнет. Иными словами, надежда может быть и пагубной. Не в этом ли символический смысл потопа? Весьма поучительная аллегория для современного мира — века сего!

9

Вода, как мы отметили, является одной из проявленных стихий природы. Причем смысл ее символики заключен в надежде. В дальнейших попытках отыскать разрешение тайн образов остальных трех стихий нам будет легче всего пойти по пути анализа понятий, которые чаще других оказываются стоящими рядом с тем, что символизирует собою вода, — с надеждою. Проводя такой анализ, трудно начать с чего-либо иного, чем с классического для традиционного христианства сочетания трех основ, указанных Павлом: «Теперь пребывают сии три: вера, надежда и любовь...» (1 Кор 13:13).

Существует ли какое-либо соответствие сих трех стихиям мира и каково это соответствие? Кто из сих трех скрывается, например, за образом земли?

Нам кажется совершенно естественной ассоциация земли с верой. Но подобное утверждение едва ли удовлетворит любого читателя. Для того же, чтобы обосновать такое наше мнение, можно привести Иисусово истолкование знаменитой притчи о сеятеле. Но прежде сама притча:

«Вышел сеятель сеять; и, когда сеял, случилось, что иное упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то. Иное упало на каменистое место, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была неглубока; когда же взошло солнце, увяло и, как не имело корня, засохло. Иное упало в терние, и терние выросло, и заглушило семя, и оно не дало плода. И иное упало на добрую землю и дало плод, который взошел и вырос, и принесло иное тридцать, иное шестьдесят, и иное сто. И сказал им: кто имеет уши слышать, да слышит.» (Мк 4:3-9; Мф 13:3-8; Лк 8:5-8). Последнее восклицание является общим указанием на наличие тайны, которую в данном случае Иисус и разъясняет:

«Сеятель слово сеет. Посеянное при дороге означает тех, в которых сеется слово, но к которым, когда услышат, тотчас приходит сатана и похищает слово, посеянное в сердцах их. Подобным же образом и посеянное на каменистом месте означает тех, которые, когда услышат слово, тотчас с радостью принимают его, но не имеют в себе корня и непостоянны, потом, когда настанет скорбь или гонение за слово, тотчас соблазняются. Посеянное в тернии означает слышащих слово, но в которых заботы века сего, обольщение богатством и другие пожелания, входя в них, заглушают слово, и оно бывает без плода. А посеянное на доброй земле означает тех, которые слушают слово и принимают, и приносят плод один в тридцать, другой в шестьдесят, иной в сто крат.» (Мк4:14-20; Мф 13:18-23; Лк 8:11-15). То есть, каждая из описанных категорий, слушающих слово, обладает разного качества верой, способной принести и соответственно различный плод.

Так, земля при дороге оказывается такой верой, которая не способна принять слово — исчезающе малой. Особого взгляда заслуживает каменистая земля, «каменистое место», уже в силу вскрытой символики камня. И вот такая, неотделимо связанная с мертвым законом вера, не позволяет растению иметь глубокий корень, отчего вера становится непостоянной. Есть в притче и земля, «произращающая тернии и волчцы» (Евр 6:8), символизирующая неразборчивость в вере, готовность верить чему угодно. Наконец притча повествует и о доброй земле — вере, приносящей много плода.

В притче о сеятеле ассоциация человека с растением очевидна. Похожие сравнения характерны и для Ветхого Завета. Вот какая судьба ждет нечестивого: «Бог сокрушит тебя вконец... и истрогнет... корень твой из земли живых.» (Пс 51:7). Имея в виду такие уподобления, поставим рядом с приведенной синоптической еще одну притчу из Марка, тем более, что их разделяют всего несколько стихов: «Царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, не знает он, ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе.» (Мк 4:26-28). Но для роста растения необходимы не только вода-надежда и земля-вера, но и нечто еще.

В понимание же того, что скрывается за этим нечто, весьма определенную ясность нам вновь внесут самые первые слова первой книги Библии, хотя, как мы покажем ниже, они могут быть прочитаны чуть иначе: «В начале сотворил Бог небо и землю.» (Быт 1:1). Вот та искомая нами стихия, причем мы должны различать свет, исходящий с неба, от собственно неба как переизбытка воздуха, столь необходимого для роста растения. Такое замечание приобретает особый смысл еще и в той мере, что свет исходит с неба только днем, воздух же является неотъемлемой стихией даже тогда, когда тьма становится почти осязаемой (ср. Исх 10:21).

Мы не станем обосновывать никакими библейскими ссылками то тривиальное положение, что небесное является безусловным синонимом божественного, — достаточно вспомнить, что «Царство Небесное» по Матфею соответствует «Царствию Божию» у остальных Евангелистов. При этом мы должны самым серьезным образом принять мысль Иоанна, что «любовь от Бога;.. В том любовь, что не мы возлюбили Бога, но Он возлюбил нас...» (1 Ин 4:7,10), что «Бог есть любовь.» (1 Ин 4:8). Все сказанное дает достаточное обоснование символики стихии неба, воздуха, как любви Божией. Итак, признав безусловную правоту Павла, повторим вослед ему: «Теперь пребывают сии три: вера, надежда и любовь; но любовь из них больше.» (1 Кор 13:13).

Однако мы смело говорим о необходимости дополнения «сих трех» некой четвертой, ибо и стихий тварного мира тоже четыре. Ревнители традиций христианства не могут быть за это в слишком большой претензии на нас, ибо концепция четырех стихий, из которых состоит физический мир, не является чем-то сугубо еретическим, присушим, кроме отстраненных апокрифов, быть может, лишь буддизму или иного рода язычеству. Говоря так, мы можем сослаться на апокалипсис одного из апостольских мужей, лежащий чуть ли не в самом основании святоотеческой литературы. Мы имеем в виду «Пастыря» Ерма: «Мир поддерживается четырьмя стихиями.» (1.3:13). Приводя цитату из апокалипсиса Ерма, нельзя игнорировать факт, что эту книгу считали богодухновенной и причисляли к Священному Писанию такие церковные писатели, как Ириней, Тертуллиан и Ориген.

10

Вера, надежда и любовь. Имена сии известны даже детям. Но в современном христианстве среди них не нашлось места четвертому — софии — мудрости или, если хотите принять, познанию Божию. Между тем, тот же Павел писал: «хотя я и невежда в слове, но не в познании.» (2 Кор 11:6). Мы уже не говорим об Иисусовом обетовании обретения свободы через познание: «познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин 8:32). Так не случилось ли, что вера, надежда и любовь выступают в Новом Завете под своими настоящими именами, а знание выступает под именем чужим?!

Нам вновь, как и в случае с землей, представляется абсолютно естественным связывать свет со знанием, и к этому нас подталкивает сложившаяся едва ли не во всех языках этимология — такие, например, слова, как «просвещение» и «озарение», напрямую заимствованные из языка образов, просто не имеют адекватных несимволических синонимов возрастания в знании. Однако мы вновь обратимся к свидетельствам Писания ради тех, кто желает точности и строгости. Прежде, нежели отослать читателя к библейским свидетельствам, нам нужно заметить, что знание не может быть отделено от разума, поэтому без обладания разумом невозможно воспринять знание. Именно о таких людях говорит Давид, вводя аллегорию тьмы как незнания: «не знают, не разумеют, во тьме ходят» (Пс 81:5). Ему вторит Екклесиаст: «глупый ходит во тьме» (Ек 2:14).

Познание как антитеза невежеству и глупости существеннейшим образом связывается со светом, и потому-то риторикой полон вопрос псалмопевца: «Разве во мраке познают чудеса Твои, и в земле забвения правду Твою?» (Пс 87:13). Тайна же, что сокрыта до предопределенных времен, хранится не в свете (знания), а во мраке (неведения), но когда тайна открывается, когда Бог «сокровенное выносит на свет» (Иов 28:11), то тайна превращается в явь знания, Бог Всевышний «разливает учение, как сеет.» (Сир 24:29), и Он «выведет, как сеет, правду твою» (Пс 36:6). Последняя мысль наилучшим образом объяснена Апостолом Павлом: «Все же обнаруживаемое делается явным от света, ибо все, делающееся явным свет есть.» (Еф 5:13), — для непосвященного действительно неудобопонятно, однако взгляните, сколь чудесное преображение происходит с сей формулой, если мы понимаем, что свет есть знание: все, что сокрыто, но обнаруживаемо, становится явным в познании, ибо все, что перестает быть сокрытым, становится явным, то есть, будучи познано, становится знанием само.

Уразумев, что свет символизирует собой познание, прочтем следующую выдержку из Филиппа: «Слепой и тот, кто видит, когда оба во тьме, не отличаются друг от друга. Если приходит свет, тогда зрячий увидит свет, а слепой останется во тьме.» (Филипп 56). То есть один способен воспринимать знание-свет, а другой нет. И, «если слепой ведет слепого, оба упадут в яму.» (Фома 34). Впрочем, сие есть уже чисто синоптическая притча, как и понятие света, являющееся чуть ли не основным и во всяком случае не менее важным для Священного Писания, чем вера, надежда и любовь.

Ну и, наконец, такие слова из Филиппа, которые стоило бы включить в основное повествование: «Строение мира — из четырех стихий, в хранилище их содержат: из воды, земли, воздуха и света. И Царство Божие подобно этому — из четырех: из веры, надежды, любви и знания. Наша земля есть вера, в которую мы пустили корень, вода есть надежда, которой мы питаемся, воздух есть любовь, благодаря которой мы растем, а свет есть знание, благодаря которому мы созреваем.» (Филипп 115). Присем заметим, что, если свет будет слишком ярким и превратится в огонь, то огонь сожжет всходы уже вне зависимости от качества земли, типа веры.

У читателя не должно оставаться сомнений относительно дуализма символики, скрывающей понятие знания, ибо на самом деле сии два суть разные знания. То знание, что символизировано светом, есть Высшее знание, которым обладает Бог. По-гречески сие понятие носит имя «софия», и, может быть, было бы более правильно говорить не о знании даже, а о Премудрости Божией, как это слово переводится в Священном Писании. Что же касается знания, сокрытого под символом пищи, то сие есть знание, доступное для обладания человеку, сие есть знание того, что человек может увидеть в свете. Это познание различного рода — в зависимости от рода пищи: начиная с познания действий Божиих и истины, познания добра и зла, и, кончая познанием методов чародейства и черной магии. По-гречески познание обозначается словом gnosis (гносис).Еще раз отметим, что таковое познание может быть по своей природе как божественным, так и небожественным, о чей мы будем говорить в следующей главе.

Завершить тему символики света как познания, данного от Бога, нам не удастся прежде, нежели мы разрешим одно кажущееся противоречие, которое может быть замечено читателем, хорошо знающим Библию. Сие замечание мы изложим ниже, но в качестве промежуточного итога приведем слова Иоанна Богослова об Иисусе Христе, в коих проявлена тесная связь между светом и познанием: «Знаем также, что Сын Божий пришел и дал нам свет и разум, да познаем Бога истинного...» (1 Ин 5:20).

Ознакомившись с самыми главными символами библейского словаря, нам будет интересно констатировать, что многие фрагменты Писания, не вызывавшие ранее сомнений в истинности, при буквальном понимании, обретают и второй, не менее разумный смысл, который оказывается, однако, гораздо более истинным. Сей принцип справедлив по отношению ко всему языку Священного Писания, и, конечно же применим не только к уже рассмотренным символам, но и ко многим другим. Например: «Главная потребность для жизни — вода, и хлеб, и одежда, и дом, прикрывающий наготу.» (Сир 29:24). Из всех перечисленных Иисусом сыном Сираховым главных потребностей человека для нас остался непонятым лишь дом, «прикрывающий наготу». Последний нюанс в отношении дома дает нам определенные основания считать и дом неким символом, чего, впрочем, при желании можно и не замечать. Мы и сделаем пока вид, будто не замечаем сей символики, и продолжим наше исследование, обращая, тем не менее, особое внимание на употребление этого слова в будущих фрагментах.

11

Вопрос символа света как премудрости Божией требует разрешения упомянутого противоречия, без устранения которого все наши рассуждения оказываются не ценнее выеденного яйца. И для изложения сути сего противоречия нам потребуется ознакомиться с некоторыми фрагментами Священного Писания и сравнить их между собой. Первую группу таких фрагментов открывает монолог из книги притчей Соломоновых, ведущийся от лица самой премудрости:

«Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони; от века я помазана, от начала, прежде бытия земли. Я родилась, когда еще не существовали бездны, когда еще не было источников, обильных водою. Я родилась прежде, нежели водружены были горы, прежде холмов, когда еще Он не сотворил ни земли, ни полей, ни начальных пылинок вселенной. Когда Он уготовлял небеса, я была там. Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны, когда утверждал вверху облака, когда укреплял источники бездны, когда давал морю устав, чтобы воды не переступали пределов его, когда полагал основание земли: тогда я была при Нем художницею, и была радостью всякий день, веселясь пред лицем Его во все время, веселясь на земном кругу Его, и радость моя была с сынами человеческими.» (Прит 8:22-31).

Другими высказываниями, абсолютно синоптичными с Соломоном, являются фрагменты Иисуса сына Сирахова: «Прежде всего произошла Премудрость.» (Сир 1:4):; «Прежде века от начала Он произвел меня [Премудрость]...» (Сир 24:10).

Мы обращаем внимание читателя на то, что согласно приведенным отрывкам премудрость была прежде и земли, и неба (воздуха) . Однако символическим соответствием премудрости является, на чем мы настаиваем, свет. Иначе говоря, свет был сотворен прежде всего. Здесь-то и сталкиваемся мы с трудностью, ибо другой, и, быть может, самый известный фрагмент Библии, открывающий все Писание, фрагмент, который известен всякому, кто хоть раз в жизни открывал эту книгу, — сей фрагмент гласит: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.» (Быт 1:1-3).

Но ведь сей фрагмент повествует совсем об ином — о том, что свет был сотворен лишь после творения неба и земли. Первый напрашивающийся вывод из всего сказанного заключается в следующем: поскольку премудрость была прежде неба и земли, а свет был сотворен после них, премудрость и свет не связаны тем образом, который отстаиваем мы. Последнее, в свою очередь, означает не только полный крах системы символов четырех стихий, на коих строится мир, но ставит под серьезное сомнение и всю систему предлагаемой экзегетики. Мы, однако, не только не близки к тому, чтобы сдаться перед напором кажущихся столь неопровержимыми Фиатов, но, разрешая сие противоречие, сделаем очень важное для всей христианской экзегетики уточнение всей системы космогонии.

Для разрешения вставшей перед нами проблемы, предложим читателю ознакомиться не только с общепринятым переводом начала первой книги Моисеевой, но и вариантом перевода Торы с иврита, коему переводу разумно предпослать замечание, что письменный еврейский язык, а значит и тексты Торы, не содержат гласных, и в зависимости от огласовки они могут обретать различный смысл, о чем и напоминает, к примеру, вопрос Иисуса законнику: «В законе что написано? как читаешь?» (Лк 10:25) (при этом в обоих случаях, как мы это делали и в других местах, выделим скобками то, что не соответствует оригиналу буквально, либо же введено в повествование для «ясности речи»):

Бытие 1:

Брейшит 1:

1 В начале сотворил Бог небо и землю.

1 В начале сотворения Богом небесного и земного,

2 Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.

2 [когда] земное было невообразимым хаосом, и тьма [покрывала] бездну, а Дух Бога витал над поверхностью вод,

3 И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.

3 Сказал Бог: «Да будет свет!» И возник свет.

4 И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы.

4 И увидел Бог, что свет — [это] хорошо, и отделил Бог свет от тьмы.

5 И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один.

5 И назвал Бог свет днем, а тьму ночью; и был вечер, и было утро — день один.

6 И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. [И стало так.]

6 Сказал Бог: «Да будет свод посреди воды, и да будет он разделять между водами!»

7 И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так.

7 И создал Бог [сей] свод, и отделил воду, под сводом, от воды, [оставшейся] над сво дом, и стало так.

8 И назвал Бог твердь — небом. [И увидел Бог, что это хорошо.] И был вечер, и было утро: день второй.

8 И назвал Бог [этот] свод небом; и был вечер, и было утро — день второй.

9 И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так. [И собралась вода под небом в свои места, и явилась суша.]

9 Сказал Бог: «Пусть соберется вода, под небом, в одно место, и появится суша!»; И стало так.

10 И назвал Бог сушу землею, а собрание вод назвал морями. И увидел Бог, что [это] хорошо.

10 И назвал Бог сушу землею, а скопление вод Он назвал морями; и увидел Бог, что [это] хорошо.

Итак, даже поверхностное ознакомление со смыслом древнееврейского текста устраняет противоречие, которое могло бы показаться столь угрожающим нашему толкованию премудрости как света, ибо согласно первой книге Торы, прежде сотворения Богом небесного и земного, Бог сказал: «Да будет свет!», — и лишь после того только создано было небо (Брейшит 1:6,7) и — земля (Брейшит 1:9,10). Добавим и вывод, сделанный Феофилом: «Начало творения есть свет, потому что свет делает видимым то, что созидается.» (2 Авт 11). Итак, ничего не было сотворено прежде света.

Сделав такой вывод, мы устранили создаваемое неточностью перевода противоречие, вернее целую серию неточностей и несогласованностей различных частей Писания. Первым противоречием, которое наиболее очевидно, является то, что согласно книге Бытия: «В начале сотворил Бог небо и землю.» (Быт 1:1), но только на второй день творения появились, отделившись от воды небо (Быт 1:6,7) и земля (Быт 1:9,10). Однако мы не можем удовлетвориться этим, и не можем не воспользоваться плодами исследования, которое нам пришлось провести. И читатель, проникшийся духом нашего повествования, быть может, ожидал этого, ибо без видимых до сих пор причин мы выделили то обстоятельство, что творение осуществлялось тем, что «Бог сказал». То есть все, созданное Богом появилось, стало быть через Слово.

И нельзя не провести явной параллели между началом книги Бытия (Брейшит) и Евангелием от Иоанна, открывающимся тем же Словом: «В начале было Слово, и Слово Было у Бога...» (Ин 1:1). Тут нельзя забыть и Павла: «Веки устроены Словом [в синодальном издании, к сожалению, со строчной буквы] Божиим.» (Евр 11:3). И именно «Словом Божиим сотворены небеса.» (Пс 32:6). Понятно, что и для премудрости нет исключения: «Источник премудрости — Слово Бога Всевышнего.» (Сир 1:5); «Я [Премудрость] вышла из уст Всевышнего.» (Сир 24:3). Все это мы говорим к тому, что, несмотря на согласие канонического и прямого переводов в той части, что многое сотворено Словом (Быт 1:11,14,20,24), традиционный перевод оставляет нас в некотором неведении относительно того, как же были сотворены небо и земля. Во всяком случае читая первую строку книги Бытия, читатель никак не видит, что начало творения хоть как-то связано с Логосом-Словом.

Таким образом мы еще с одной стороны показали, что вариант перевода, приведенный выше, более точен. И приведение более точного перевода, равно как выводы, сделанные в этой связи, являют собой обещанное важное уточнение космогонической экзегетики даже и для традиционного христианства, ибо на самом деле все было сотворено Словом, и, лишь творя человека, не говорил Бог: «да будет человек!», — но сказал «сотворим человека...» (Быт 1:26). Вот как пишет об этом упомянутый Феофил: «Сотворив все Словом, Он [Бог] как бы почитал это маловажным, и только создание человека бессмертного почитает делом достойным Своих рук.» (2 Авт 18). Впрочем, делая последнее замечание, мы вторгаемся в темы будущих глав...

12

Библейские повествования содержат и некоторые другие понятия, сокрытые при помощи символов, имеющих отношение к пище. Одно из таких понятий скрывается за символикой соли. В нагорной проповеди Иисус возглашает: «Вы — соль земли.» (Мф5:13). Далее у Матфея написано: «Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленой? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям.» (Мф 5:13). Последнее у Марка звучит следующим образом: «Ибо всякий огнем осолится и всякая жертва солью осолится. Соль — добрая (вещь); но ежели соль не солона будет, чем вы ее поправите? Имейте в себе соль и мир имейте между собой.» (Мк 9:49,50).

Прежде чем приступить к толкованию сих важнейших слов, нам нелишне вспомнить о том, что соль не только употребляется в пишу в качестве приправы: «Едят ли безвкусное без соли?» (Иов 6:6), но, как указывает Библейская Энциклопедия, используется в качестве консерванта, предохраняющего пищу от порчи. Памятуя, что пища есть символ познания, отдадим себе отчет, что мы имеем дело с чем-то, что большей частью людей воспринимается как некая, не содержащая питательных веществ, то есть знания, но тем не менее придающая вкус приправа, которая не дает знанию испортиться при передаче оного от поколения к поколению, из века в век.

Напомним, с другой стороны, то, с чего мы начинали наше повествование, — о языке притчи. Ведь язык притчи играет ту же роль по отношению к слову Божию, что соль по отношению к пище: он, с одной стороны, украшает повествование Писания, разнообразя его, а, с другой стороны, язык притчи скрывает за собой тайны Царствия Божия.

Вот мы и нашли ключ, ибо символ соли скрывает за собой понятие сокровенной тайны. И теперь мы понимаем, что большинство не находит в соли питательных веществ, ибо для них не существует ничего сокровенного в притче, но лишь занимательная история, присказка, дающая разрядку при чтении Писания и не позволяющая скуке овладеть читателем. То есть соль для них в виде притчи лишь приправа. Другие же, и их меньшинство, видят за притчей или символом тайну, и в той степени, в которой они способны расшифровать притчу, проникнуть в сокровенное знание, соль для них перестает быть приправой, обращаясь в питательное вещество, обращаясь в знание.

Понятно теперь и то, почему, если соль потеряет силу, то ее уже ничем не сделать соленой, но можно лишь отдать на попрание людям, ибо, если тайна разглашена, сделана достоянием широкой публики, то как сокроешь сие разглашенное знание вновь? - остается отдать ее на попрание людям. Понятно и то, что соль земли означает тайну веры, и в данном случае вовсе не выступает в качестве консерванта, как трактуют сие высказывание Иисуса многие экзегеты, подразумевая тут, что ученики Христовы, а в более широком смысле институт монашества, якобы не дает окончательно испортиться миру сему.

Критикуя последнее истолкование, мы можем заметить, что, во-первых, Иисус прилагал весьма мало заботы о мире сем, и даже более того, — Иисусу принадлежат слова: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как бы желал, чтобы он уже возгорелся!.. Думаете ли, что Я пришел дать мир земле? Нет говорю вам, но разделение.» (Лк 12:49,51). Во-вторых, смеем заметить, земля, равно как и мир сей, ни в одной предложенной традиционной экзегетикой системе символов не является пригодным в пищу субстратом. В-третьих, если учеников Иисуса или монахов представлять как предотвращающий гниение мира субстрат, то остается совершенно непонятным, что бы значило, что кто-то из них потеряет силу, и как его в этом случае выбрасывают вон на попрание людям. Посему единственно верным толкованием соли земли является именно тайна веры. А такое словосочетание вовсе не чуждо языку Павла, говорящего именно о тайне веры (1 Тим 3:9), хотя в русском переводе идет речь о таинстве.

А в истории с манной небесной (Исх 16:15-39) соль могла бы стать тем, что могло предохранить манну от того, что в ней заводились черви, и она начинала смердить (Исх 16:20). Но в манне не было соли — она была знанием, предназначенным ко всеобщему пользованию.

Понимание символики соли дает истинный ключ к повелению Павла: «слово ваше да будет всегда с благодатию, приправлено солью, дабы вы знали, как отвечать каждому.» (Кол 4:6). Смысл сего соотносится с уже приводимой нами формулой: «До чего мы достигли, так и должны мыслить и по тому правилу жить.» (Флп 3:16). Только на сей раз речь идет не об уровне понимания слова, а об уровне умения сие слово излагать, то есть слово должно при передаче другим быть изложено с применением языка притчи, скрывающей тайну для каждого в своей степени, то есть приправление речи солью в нашем понимании дает возможность излагать слово, дабы каждый понимал сказанное в соответствии с уровнем своего сознания.

Вместе с пониманием символики соли мы получаем и разумение относительно того, что засоленная земля «не засевается, не произращает она, и не выходит на ней никакой травы.» (Вт 29:23). И здесь все встает на свои места, ибо учение, которое превращается в герметическую секту, то учение, которое не имеет в себе экзотерической, внешней, всеобщей составляющей, подобно соляной пустыне, не дающей плода.

Соль является чрезвычайно важным символом, и нет ничего Удивительного, что Священное Писание за каждым упоминанием соли скрывает тайну. Но могло ли быть иначе при такой особенности этого символа? Так, интереснейший фрагмент, связанный с тайной ролью соли, ожидает нас в описании жития пророка Елисея: «И сказали жители того города Елисею: вот, положение этого города хорошо, как видит господин мой, но вода нехороша и земля бесплодна. И сказал он: дайте мне новую чашу и положите туда соли. И дали ему. И вышел он к истоку воды, и бросил туда соли, и сказал: так говорит Господь: Я сделал воду сию здоровою, и не будет от нее впредь ни смерти, ни бесплодия. И вода стала здоровою до сего дня, по слову Елисея, которое он сказал.» (4 Цар 2:19-22).

Чтобы понять тайну чудесного превращения, описанного в этом отрывке, нам придется прежде прояснить символику воды нехорошей. Нам не приходится идти по ложному пути, связанному с предположением наличия чего-то худого или грязного в надежде, которую питает плохой ли, или хороший человек, ибо никто не станет надеяться на неблагополучный, скверный для себя исход, — бояться, быть может, будет, но слово «надежда» здесь совершенно неприменимо, и о воде поэтому в такой связи мы говорить не сможем. Перспективы гораздо большего успеха сулит нам возможность размышления над смыслом словосочетания «надежда неблагодарного» (Прем 16:29), приведенного при исследовании символа воды. Иными словами, дело, очевидно, не в качествах объекта надежды, того, на что надеется человек, но в качествах субъекта надежды, то есть в качествах обладателя её, которые и могут сделать воду или истинно очищающей, или нехорошей. Ключ к окончательному разрешению загадки «нехорошей воды» находим в книге Иисуса Сирахова: «При мысли об умилостивлении не будь бесстрашен, чтобы прилагать грех ко грехам, и не говори: «милосердие Его велико, Он простит множество грехов моих.» (Сир 5:5,6).

Надежда на такое милосердие Господа и такое искупление, когда от прощаемого грешника не требуется никаких усилии, а достаточно одной лишь с его стороны веры, и есть негодная вода. Причем обратим внимание, что вместе с нехорошей водой и земля была бесплодна. То есть такая вера, которая не предусматривает какой-либо активности со стороны спасаемого или выкупаемого, представляется бесплодной землей, даже если бы вода была наичистейшей. А ведь подавляющее большинство традиционных христиан, буквально понимая смысл искупительной жертвы Христа (Рим 3:24; Еф 1:7; Кол 1:14), возлагая на Него все свои надежды, не видя в этой воде соли, делает ее «нехорошей», заставляя говорить именно о бесплодии и смерти. Да какое там подавляющее большинство! Сказать так — это все равно, что ничего не сказать! И вот такая-то надежда и «растает, как зимний иней, и выльется, как негодная вода.» (Прем 16:29).

И вот в эту воду брошена соль — надежду спасения нет возможности и далее понимать буквально, ибо отныне она содержит в себе сокровенную тайну. Сия есть тайна искупительной жертвы, которую прежде предстоит открыть, и по этому откровению соизмерять свою веру и свои дела, потребные для истинного обретения спасения через ставшую здоровой воду. Отметим, что после совершения сего чуда, не остается места и бесплодию со смертью, хотя никаких манипуляций с землей Елисей не производил. Вот такое чудо-пророчество о новозаветных событиях пророка Елисея.

13

Читатель, вероятно, обратил внимание, что мы перешли к рассмотрению приправ, употребляемых для сдабривания пищи, и нам придется исследовать еще один символ, хотя он и стоит несколько обособленно от символики пищи, ибо имеет множественное употребление. Таким продуктом является масло, елей, миро, и употребляется сие не только в пищу, но и для других целей, пример чего являет целение: «Многих больных мазали маслом и исцеляли.» (Мк 6:13 см.тж. Иак 5:14). Масло также горит в светильниках: «Вели сынам Израилевым, чтобы они приносили тебе елей чистый... для освещения, чтобы горел светильник всякое время.» (Исх 27:20).

Последнее свидетельствует, что елей, масло являются обязательными продуктами для получения света. Заметим и то, что масло и вино очень часто стоят в Писании рядом. Свидетельство такого рода являет собой притча о добром самарянине (Лк 10:30-37), который «увидев [попавшегося разбойникам раненного], сжалился и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино.» Те же слова стоят рядом в Откровении: «Елея же и вина не повреждай» (Отк 6:6; 18:13). Маслу и вину нередко сопутствует и другая провизия, примером чего является множество фрагментов Ветхого Завета: «За то, что ты не служил Господу Богу твоему... не оставит тебе ни хлеба, ни вина, ни елея, ни плода волов твоих.» (Вт 28:47,51). Но, коль скоро все сие пропитание, как мы выяснили, является источником познания Божественного, а вино источником откровения, то и масло должно быть символом чего-то родственного.

Обратимся к маслу как к горючему для освещения, для получения света, исходящего из светильника. Для этого прежде всего нужно выяснить смысл символа светильника. Чтобы не оставить у читателя сомнений о наличии светильника у каждого человека, можно сразу заметить, что оные имелись как у мудрых, так и у неразумных дев из притчи, изложенной у Матфея (Мф 25:1-12). Помимо этого призыв «Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи.» (Лк 12:35), — также носит всеобщий характер, о том же свидетельствуют и следующие слова: «Светильник тела есть око; итак, если око твое будет чисто, то и все тело твое будет светло; а если оно будет худо, то и тело твое будет темно. Итак, смотри: свет который в тебе, не есть ли тьма? Если же тело твое все светло и не имеет ни одной темной части, то будет светло все так, как если бы светильник освещал тебя сиянием.» (Лк 11:34-36; Мф 6:22-23). Всю нашу аргументацию перекрывает риторический вопрос ветхозаветного мученика Иова: «Часто ли угасает светильник у беззаконных?..» (Иов 21:17). И нам не столь важно найти ответ, сколь важно отметить сам факт наличия светильника даже у беззаконных, у грешников. Все это подразумевает отсутствие необходимости сперва приобретать светильник, ибо он есть у каждого, правда, не у каждого есть масло, в сем светильнике горящее.

После того, как мы сделали этот важный вывод, для нас не останется большим поводом к соблазну известнейшая формула Иисуса: «Да светит свет ваш пред людьми.» (Мф 5:16), ибо сей свет при наличии масла исходит именно из светильника.

Разрешит ли наше исследование простая логика или же мы обоснуем результат озарением, но вовсе не трудно сделать вывод, что за символом светильника скрывается опять-таки разум, но на этот раз, в отличие от чрева, разум не аналитический, а тот, о коем принято говорить как о творческих, созидательных способностях человека. Так мы говорим, ни на мгновение не забыв, что творить и созидать может один лишь только Господь Бог, и все творческие способности человека имеют единый несомненный источник.

Не будет лишним отметить, что светильнику уподобляется Слово Божие: «Этот глас, принесшийся с небес, мы слышали, будучи с Ним [Иисусом] на святой горе. И притом мы имеем вернейшее пророческое слово; и вы хорошо делаете, что обращаетесь к нему, как к светильнику, сияющему в темном месте, доколе не начнет рассветать день и не взойдет утренняя звезда в сердцах ваших.» (2 Пет 1:18,19). Столь же значительно продвигают нас в нашем исследовании слова псалмопевца: «Слово Твое — светильник ноге моей и свет стезе моей.» (Пс 118:105). А не то ли это Божественное Слово, Божественный Логос, о котором говорится в первых строках Иоаннова Евангелия: «В начале было Слово (Логос), и Слово (Логос) было у Бога... В нем была жизнь, и жизнь была свет человеков...» (Ин 1:1,4)?! Завершит наши выкладки греческо-русский словарь, где черным по белому написано, что одним из значений слова «логос» является разум, смысл.

Итак, поскольку светильник есть у каждого, постольку и данный от Бога разум пребывает в каждом из человеков, хотя, мы повторимся, не у каждого есть масло, чтобы зажечь его в светильнике своем, и вот, именно к такому-то человеку обращен вопрос: «Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» (Мф6:22). После того, как вскоре мы разрешим тайну масла, читатель сможет вернуться к последнему вопросу, дабы понять весь ужас последней риторики.

Тут уместно отметить возможность следующего поворота событий для того, кто отказывается от применения своего светильника для должной цели: «Вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела; а если не так, скоро приду к тебе, и сдвину светильник твой с места твоего, если не покаешься.» (Отк 2:5). Спросим, не встречается ли в Библии описание чего-либо подобного других выражениях? Отчего же? Вот, пожалуйста: «Как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму.» (Рим 1:28). Но вопрос, о ком это сказано, уведет нас в непроходимую на данном этапе область, посему подождем до конца книги.

Возвращаясь от темы светильника к символу масла, мы почтем преступным небрежением игнорирование фрагмента Луки о грешнице, которая принесла алавастровый сосуд с миром и целовала ноги Иисуса и мазала миром (Лк 7:36-50). В сем фрагменте есть следующие слова: «она миром помазала Мне ноги... она возлюбила много.» (Лк 7:46,47). Немедленно же разъясняется упомянутая нами тайна исцеления при помощи масла. Ведь болезнь есть расплата за грех, и сие очевидно и прямо следует из обращенных к исцеленному слов Иисуса: «Ты выздоровел, не греши больше, чтобы не случилось с тобой чего хуже.» (Ин 5:14). А Иисус Сирахов говорил так: «Кто согрешает перед Сотворившим его, да впадет в руки врача.» (Сир 38:15). И вот, если болезнь есть расплата за грех, то как же мы забудем: «любовь покрывает множество грехов.» (1 Пет 4:8); или даже, как в Притчах: «любовь покрывает все грехи.» (Прит 10:12)!

Наконец-то мы поняли, что говорим об одном из основных понятий христианства и традиционного, и тайного. И, поскольку о любви Христовой сказано достаточно в рамках традиционного христианства, и сказано не зря, то мы ограничимся сим, ибо, если кто не понимает роли любви в христианстве, то пусть он читает более доступные книги.

Здесь мы должны сделать замечание аналогичное тому, что мы сделали в отношении двойственности символики знания. Как мог заметить читатель, подобно знанию и любовь символизируется двояко. В первом случае мы говорим о воздухе, и сия совершенная любовь — любовь, которой «возлюбил нас Бог» (1 Ин 4:11). Что же касается любви, которая скрывается за символикой масла, то она есть любовь земного, менее совершенного уровня (хотя мы и не имеем в виду эротическую окраску). Ее несовершенство может быть разной степени, подобно тому, как и масло может быть разной степени чистоты.

Скажем еще и о том, что точно так же, как человек может видеть только при свете, уравниваясь со слепым во тьме, так и для горения масла необходим воздух.

Масло — разновидность пищи, и это лишь на первый взгляд может показаться, что любовь есть понятие, мало связанное с познанием: «Я люблю всех вас любовью Иисуса Христа; и молюсь о том, чтобы любовь ваша еще более возрастала в познании и всяком чувстве, чтобы познавая лучшее, вы были чисты и непреткновенны в день Христов.» (Флп 1:8-10).

По уяснении символики, изложенной в настоящей главе, для нас уже не составит труда, вернувшись к словам «Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи.» (Лк 12:35), дать их истинное истолкование: пребывайте в сознании (бодрствуйте), и да позволит любовь, что есть в вас, водвориться в сердце вашем Божественному Разуму, несущему свет вокруг вас [чтобы люди «видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного.» (Мф 5:16)]. Обратим внимание и на прояснение смысла ветхозаветных фрагментов: «Да будут во всякое время одежды твои светлы, и да не оскудевает елей на голове твоей.» (Ек 9:8), — непрестанно пребывай в совершенном сознании. Как тут не вспомнить: «будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф 5:48), — и да не оскудеешь ты любовью — будь помазанником.

Следующее наше свидетельство, оставленное на конец, для читателя, воспринявшего наши рассуждения о символике хлеба, соли и масла, может послужить причиной шока: «Иисус... сказал: истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня... тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок [в соль?, в масло?], подал Иуде Симонову Искариоту.» (Ин 13:21,26)...

14

После упоминания в начале главы дерева познания добра и зла наше повествование не будет полным без слова о древе жизни. Ведь весь стих, впервые упоминающий о сих замечательных деревьях, звучит так: «И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и древо жизни посреди рая, и древо познания добра и зла.» (Быт 2:9). Заметим еще, что свойства древа жизни были таковы, что после вкушения Адамом от древа познания добра и зла Господь приложил достаточно заботы о том, «как бы [Адам] не простер руки своей, и не взял также от древа жизни, и не стал жить вечно. И поставил на востоке у сада Едемского херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к древу жизни.» (Быт 3:22,24).

Загадка древа жизни раскрывается (впрочем, для кого-то, может быть, запутывается пуще прежнего) тем, в каком контексте упоминается сие древо в Апокалипсисе Иоанна: «Побеждающему дам вкушать от древа жизни, которое посреди рая Божия.» (Отк 2:7). Не ломая более голову над символикой древа жизни, просто почитаем со вниманием Писание: «Блажен человек, который снискал мудрость... Она — древо жизни для тех, которые приобретают ее, и блаженны, которые сохраняют ее.» (Прит 3:13,18). Зная это, мы уже не увидим особой загадки в словах: «Хороша мудрость с наследством, и особенно для видящих солнце... Превосходство знания в том, что мудрость дает жизнь владеющему ею.» (Ек 7:11,12),- «Через нее я достигну бессмертия.» (Прем 8:13); «В родстве с премудростью бессмертие.» трем 8:13); «Любящий ее, любит жизнь.» (Сир 4:13).

«Итак, дети, послушайте меня [Премудрость]; и блаженны те, которые хранят пути мои! Послушайте наставления и будьте мудры, и не отступайте. Блажен человек, который слушает меня, бодрствуя каждый день у ворот моих! Потому что, кто нашел Меня, тот нашел жизнь, и получит благодать от Господа; а согрешающий против меня, наносит вред душе своей.» (Прит 80:32-36).

По поводу древа жизни можно задать тот же вопрос, что разобран нами в отношении времени возникновения премудрости и времени насаждения древа жизни. На это мы ответим, что слова «на востоке» (Быт 2:8), вообще относящиеся к насаждению Едема — по-еврейски «микедем» — могут быть также прочитаны как и «издревле». То есть деревья древнее, чем можно было подумать.

В главе о языке притчи, мы постарались сколь сие было возможно растолковать причины необходимости столь строгого охранения пути к древу жизни. Это, тем не менее, не является непреодолимой трудностью для побеждающего, как то описано Иоанном Богословом: «Побеждающему дам вкушать от древа жизни, которое посреди рая Божия.» (Отк 2:7). А на ветхозаветном языке сие изложено так: «Плод праведника — древо жизни, и мудрый привлекает души.» (Прит 11:30).

15

Книга премудрости Иисуса сына Сирахова, фрагмент коей о воде, хлебе и одежде мы недавно приводили, содержит самый, пожалуй, полный перечень главных потребностей человека, начинающийся так же, как и упомянутая выдержка: «Главное из всех потребностей для жизни человека — вода, огонь, железо, соль, пшеничная мука, мед, молоко, виноградный сок [т.е. вино], масло и одежда; все это благочестивым служит в пользу, а грешникам может обратиться во вред.» (Сир 39:32). Обратим особое внимание на последнюю часть сего фрагмента, и не только потому, что она подчеркивает иносказательный смысл сего перечня благ, но потому, что для грешника обращается во вред злоупотребление именно тем, символом чего являются перечисленные блага. А уж какова тьма того разума, который не имеет в себе любви!..

Заключим наше исследование символики одежд и пиши словами Павла: «Мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести из него. Имея пропитание и одежду, будем довольны тем.» (1 Тим 6:7,8). Пользуясь теми же образами, мы также скажем: мы обрели некоторое пропитание. Дерзнем умножить пропитание и обрести еще одежды, и будем довольны тем. Аминь.

IV ГНОСЕОЛОГИЯ

Но есть на небесах Бог, открывающий тайны.

Книга пророка Даниила 2:28

Приобретайте себе друзей богатством неправедным.

Евангелие от Луки 16:9

У кого-то из читателей — несмотря на то, что, дабы не вводить некоторых из них в искушение, мы всячески избегали комментариев по поводу источника знания, обязывающего нас излагать все сие на бумаге — на языке вертится содержащий изрядную долю сарказма вопрос: а кто вообще дал право автору высказывать свои мнения о Священном Писании и давать свои истолкования его, и не бес ли продиктовал сии слова и мысли? Иной „выражаясь более сдержанно, памятуя заповедь «не суди, да не судим будешь», осторожно спросит, не страшно ли было высказывать мысли, столь явно противные канонам всех ныне существующих христианских конфессий, и помнит ли автор о том, что называется «страх Господень»?

Вопрос о нашей правомочности в изъяснении Писания мы не считаем заслуживающим слишком пространного ответа. Повторим лишь вслед за Павлом: «На личность ли смотрите? Кто уверен в себе, что он Христов, тот сам по себе суди, что, как он Христов, так и мы Христовы.» (2 Кор 10:7). Мы уж не говорим о том, что в раннем христианстве существовал перешедший из иудаизма обычай, согласно которому каждый правоспособный член общества имел право изъяснять слово Божие, и в той мере, в коей мы стремимся к истокам истины, мы и считаем себя в праве истолковывать и изъяснять слово Божие так, как оно открывается нам.

Что же касается того, что слово Божие открывается нам не так, как предшествовавшим нам, толкуется нами не так, как толковалось оно всеми существующими церквами, то вновь вослед Павлу спросим у представителей любой только себя считающей непорочной церкви: «Разве от вас вышло слово Божие? Или до вас одних достигло?» (1 Кор 14:36), далее же мы скажем еще: «мы не смеем сопоставлять или сравнивать себя с теми, которые сами себя выставляют: они измеряют себя самими собою и сравнивают себя с собою неразумно. А мы не без меры хвалиться будем, но по мере удела, который назначил нам Бог в такую меру, чтобы достигнуть и до вас. Ибо мы не напрягаем себя, как [предшествующие] не достигшие до вас, потому что достигли и до вас благовествованием Христовым. Мы не без меры хвалимся, не чужими трудами, но надеемся, с возрастанием веры вашей, с избытком увеличить в вас удел наш, так чтобы и далее вас проповедывать Евангелие, а не хвалиться готовым в чужом уделе.» (2 Кор 10:12-16), дабы кто и о нас не сказал так, как у Иисуса Сирахова: «Уста многоречивых рассказывают чужое.» (Сир 21:28).

Вопрос же того, кто открывает нам сокровенное и вопросы, связанные со страхом Божиим заслуживают особого изучения. Нижеследующие рассуждения носят, конечно, общий характер, и то, что они объясняют в нашей книге, есть только частный случай всеобщего принципа. Начать, видимо, следует с самого важного: «Всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам; если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святого, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем.» (Мф 12:31,32; Мк 3:29; Лк 12:10). Речь, конечно же, не идет о ком-то, кто будет в тайне ли, публично ли хулить Духа в буквальном смысле слова, ибо этот человек, кроме глупости своей, ничего продемонстрировать не сможет. Дух же не станет хуже от облеченной в слова хулы: «Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает.» (Гал 6:7).

Но согласитесь, что возвести хулу на Духа или на Отца можно, и не прибегая к хулению как к таковому, — например, признавая дары Духа Святаго за дары диавола. Вот от чего остерегает заповедь о хуле на Духа! Вот ее истинный смысл! «Духа не угашайте, пророчества не уничижайте», — говорит Апостол Павел (1 Фес 5:19,20), и, предупреждая о необходимости отличать темное от гласа Духа, он продолжает: «Все испытывайте, хорошего держитесь.» (1 Фес 5:21).

С этим положением в теснейшей связи находится еще два отрывка: «Когда вы видите облако, поднимающееся с запада, тотчас говорите: дождь будет, и бывает так; и когда дует южный ветер, говорите зной будет, и бывает. Лицемеры! лице земли и неба распознавать умеете, как же времени сего не узнаете? Зачем же вы и по самим себе не судите, чему быть должно?» (Лк 12:54-57); «как говорит Дух Святый, ныне, когда услышите глас Его, не ожесточите сердец ваших.» (Евр 3:7,8). К этому главному, заключающему в разумении заповеди о хуле на Духа Святого, прилагается очень многое Как вам понравится, например, такое: «Блажен, кто не осуждает себя в том, что избирает. А сомневающийся... осуждается, потому что не по вере; а все, что не по вере, грех.» (Рим 14:22,23). Это высказывание сразу обрастает огромным количеством перекрестных ссылок: «Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия.» (Лк 9:62); «Не обращайтесь назад. Вспоминайте жену Логову.» (Лк 17:31,32); или так: «Возлюбленные! если сердце наше не осуждает нас, то мы имеем дерзновение к Богу.» (1 Ин 3:21).

Это, конечно, совсем не единичный случай, когда Писание говорит о дерзновении. Не пожалеем места и времени, дабы взглянуть на контексты, в каких появляется сие понятие:

«Мне [Павлу]... дана благодать сия — благовествовать... богатство Христово,.. дабы ныне соделалась известною... многоразличимая премудрость Божия, по предвечному определению, которое Он [Бог] исполнил во Христе Иисусе, Господе нашем, в Котором [Христе] мы имеем дерзновение и надежный доступ через веру в Него [Бога].» (Еф 3:10-12); «дабы мне дано было слово — устами моими открыто с дерзновением возвещать тайну благовествования, для которого я исполняю посольство в узах, дабы я смело проповедывал, как мне должно.» (Еф 6:19,20);

«При всяком дерзновении, и ныне, как и всегда возвеличится Христос в теле моем, жизнью ли то, или смертью.» (Флп 1:20);

«Имея такую надежду, мы действуем с великим дерзновением.» (2 Кор 3:12);

«Христос — как Сын в доме Его [Бога]; дом же Его — мы, если только дерзновение и упование, которым хвалимся, твердо сохраним до конца.» (Евр 3:6);

«Да приступаем с дерзновением к престолу благодати, чтобы получить милость и обрести благодать для благовременной помощи.» (Евр 4:16);

«Итак, дети, пребывайте в Нем [Сыне], чтобы когда Он явится, иметь нам дерзновение и не постыдиться пред Ним в пришествии Его.» (1 Ин2:28);

«И вот какое дерзновение мы имеем к Нему [Сыну Божию], что, когда просим чего по воле Его, Он слушает нас. А когда мы знаем, что Он слушает нас во всем, чего бы мы ни просили, — знаем и то, что получаем просимое от Него.» (1 Ин 5:14,15).

Можно привести много и других примеров (Деян 2:29; 4:31; 13:46; 28:31; 1 ТимЗ:13; Фил8). Исам словарь Иисуса в передаче Матфея и Луки весьма характерен: «Дерзай, чадо!..» (Мф 9:2); «Дерзай, дщерь! вера твоя спасла тебя.» (Мф 9:22; Лк 8:48).

В этом, собственно, и заключается ответ на вопросы тех, кто апеллировал к страху Господню. Кстати, словосочетания «страх Божий» и «страх Господень» вообще ни разу не встречаются в Евангелиях, а всего в Новом Завете такие сочетания можно найти только в пяти случаях (Деян 9:31; Рим 3:18; 2 Кор 5:11; 7:1; Еф5:21). Если мы сравним частоту употребления сих слов с Ветхим Заветом, то увидим разительнейшее отличие, — там только эти словосочетания, без учета иных фраз о богобоязни, встречаются круглым счетом пятьдесят раз. Если же произвести подобное сравнение в отношении слова «любовь», то мы получим противоположное соотношение — около тридцати раз в Ветхом и более ста двадцати в Новом Завете. Ничего удивительного в том нет, ибо основой закона Моисеева, данного Иудеям «по жестокосердию их», был страх, основой же учения Иисуса стала любовь, а никак не страх. И сие подчеркивается Новым Заветом во многих местах. Приведем один из этих фрагментов, где еще раз встретимся с дерзновением: «Любовь до того совершенства достигает в нас, что мы имеем дерзновение в день суда, потому что поступаем в мире сем, как Он. В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви.» (1Ин4:17,18). Обратив внимание на слово «мучение», не упустим в связи со страхом и такого: «Страх есть не что иное, как лишение помощи от рассудка. Чем меньше надежды внутри, тем больше представляется неизвестность причины, производящей мучение.» (Прем 17:11,12).

Иисус учит отвержению страха: «Да не смущается сердце ваше и да не устрашается.» (Ин 14:27), и именно в этом контексте говорит: «Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам.» (Ин 14:26). Из сего ясно, что люди не вместили всего, чему учил Иисус, что им есть о чем напомнить. На ветхозаветном языке нужно было бы сказать, что сие напоминание и научение придет лишь к понимающему то, что, «если будешь призывать знание и взывать к разуму; если будешь искать его, как серебра, и отыскивать его, как сокровище: то уразумеешь [что есть] страх Господень и найдешь познание о Боге. Ибо Господь дает мудрость; из уст Его - знание и разум» (Прит 2:3-6). Обратим внимание с какими условиями связано уразумение смысла страха Господня. Да, Господь дает мудрость; из уст Его — знание и разум. «Если же у кого из вас недостает мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков, - и дастся ему.» (Иак 1:5).

А вот, какой совет дает Игнатий Антиохийский: «Проси большего разумения, нежели какое имеешь... Молись, чтобы тебе открыто было сокровенное, дабы не иметь ни в чем недостатка.» (Полик 1,2). В очередной раз отмечая неразрывную связь разумения и сознания, стоит отметить, что желание обрести нечто — неотъемлемо от предварительного осознания в себе отсутствия этого нечто, а поэтому сокровенное не открывается тому, кто считает себя уже все уразумевшим, но тому, кто, сознавая свое несовершенство, стремится к большему разумению.

Взглянем в этой связи на известные слова нагорной проповеди: «Блаженны жаждущие и алчущие правды, ибо они насытятся.» (Мф 5:6). А теперь отдадим себе отчет, что обратное утверждение заключается в истине: тот, кто считает себя уже насыщенным, обладающим всей истиной, никогда не будет алкать и не получит правды, не будет иметь своей доли в обетованном Иисусом блаженстве, — как здесь не вспомнить притчу о первых и последних на пиру (Лк 14:7-11).

В словах Иоаннова Евангелия об Утешителе, Духе Святом (Ин 14:26), и заключен ответ читателю, имеющему сомнение в отношении источника того разумения, которое мы излагаем на сих страницах. И по мере обретения большего разумения, нежели какое имеем, по мере открытия нам сокровенного, и, дабы напомнить тем, кто считает, что верно уразумел учение Христа, а посему не ищет большего разумения сам, — дабы напомнить то, что говорил Иисус, мы и не имеем права дать сердцу своему устрашиться и смутиться. Ибо такое устрашение и смущение было бы равно утешению Духа Святаго. Дерзнем еще повторить вслед за Павлом: «Такую уверенность мы имеем в Боге через Христа, не потому, чтобы мы сами способны были помыслить что от себя, как бы от себя, но способность наша от Бога. Он дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворит.» (2 Кор 3:4-6).

В отношении же разумения открывшегося нам, будет нелишне пояснить, что мы ни в коей мере не хотели сказать, будто настоящее откровение, данное нам, явилось в виде готового текста, и что нам сознательно ли, бессознательно ли оставалось лишь перенести готовые слова на бумагу, как кто мог бы подумать. Таковое механистическое понимание откровения примитивно, и если бы все было так просто, то и самому Павлу не пришлось бы говорить: «Хотя я и невежда в слове, но не в познании.» (2 Кор 11:6). На самом же деле речь идет о неких неизреченных словах (ср. 2 Кор 12:4), кои удается услышать. Итак, мы не способны были помыслить что от себя, «но есть на небесах Бог, открывающий тайны.» (Дан 2:28). А далее же дело за способностью передать сии неизреченные тайны, потому таковая их передача несовершенна, то есть и не совсем верна. Но, как сказал Апостол Павел, «если верность Божия возвышается моею неверностью к славе Божией, за что еще меня же судить, как грешника?» (Рим 3:7).

Что же скажем? Неужели же вовсе забудем о страхе Божием? Никак! Но для правильного понимания смысла его, не пожалеем места для притчи о некоем человеке, «который, отправляясь в чужую страну, призвал рабов своих и поручил им имение свое: и одному дал он пять талантов, другому два, иному один, каждому по его силе; и тотчас отправился. Получивший пять талантов пошел, употребил их в дело и приобрел другие пять талантов; точно так же и получивший два таланта приобрел другие два; получивший же один талант пошел и закопал его в землю и скрыл серебро господина своего. По долгом времени, приходит господин рабов тех и требует у них отчета. И, подойдя, получивший пять талантов принес другие пять талантов и говорит: господин! пять талантов ты дал мне; вот, другие пять талантов я приобрел на них. Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего. Подошел также и получивший два таланта и сказал: господин! два таланта ты дал мне; вот, другие два таланта я приобрел на них. Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего. Подошел и получивший один талант и сказал: господин! я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал, и, убоявшись, пошел и скрыл талант твой в земле; вот тебе твое. Господин же его сказал ему в ответ: лукавый раб и ленивый! ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал; посему надлежало тебе отдать серебро торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью; итак возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов, ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет; а негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов. Сказав сие, [Иисус] возгласил: кто имеет уши слышать, да слышит!» (Мф 25:14-30).

Надо ли еще толковать о рабе, получившем свыше дар, и угасившем его, сокрывшем свой талант в земле? Надо ли еще обращать внимание на мотивировку этого лукавого раба — «убоявшись»?! Надо ли еще напоминать, что «от всякого, кому много дано, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут.» (Лк 12:48) ? Не исполнить того, что тебе вверено — вот в чем заключается страх Господень, страх Божий, — вот чего надобно бояться, и, боясь, иметь дерзновение к Богу. Последнее наше открытие совсем в другом свете выставляет принцип так называемого «недеяния», подразумевающий в нашем понимании именно зарывание своего таланта в землю со всеми последствиями, из сего вытекающими, вплоть до тьмы внешней, плача и скрежета зубов. Как бы ответом на последнюю притчу или ее продолжением, моралью, являются слова все того же Игнатия Антиохийского: «Взносом вашим пусть будут дела ваши, чтобы после получить вам следующую вам прибыль.» (Полик 6). Во всяком случае он говорит тем же самым языком. Обратим в этой связи внимание на сии слова: «Жатвы много, а делателей мало; итак молите Господа жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою.» (Мф 9:37,38; Лк 10:2). Наши рассуждения о наказании за превратно истолкованный страх Господень не будут полны без блестящей формулы Откровения Иоанна: «Побеждающий наследует все, и буду ему Богом и он будет мне сыном. Боязливых же и неверных, и скверных, и убийц, и любодеев, и чародеев, и идолослужителей, и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою.» (Отк 21:7,8). Заслуживает внимания не просто вид наказания за боязливость, и даже не то, с кем в одной компании оказываются в итоге боязливые, но то, что они достойны наказания прежде всех — прежде убийц, любодеев и идолослужителей. Вот уж, воистину — имеющий уши, да слышит!!!

2

Коль скоро мы привели слова Павла, что «все, что не по вере, грех» (Рим 14:23), мы должны более ясно высказаться и по поводу самого смысла, вкладываемого в понятие веры. Для этого ответим для себя на вопросы касательно символов веры традиционного христианства, предварительно вспомнив, что «если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас.» (Мф 17:20). Итак...

Достаточно ли верить, что Единый Бог Отец, Вседержитель сотворил небо и землю всем видимым и невидимым? Достаточно ли верить, что Иисус Христос есть Господь Единый, Сын Божий Единородный, рожденный от Отца прежде сего века, несотворенный и единосущный Отцу, ради людей и их спасения сошел с небес и воплотился от Духа Святаго и девы Марии и вочеловечился? Достаточно ли верить, что Он распят за нас при Понтийском Пилате, страдав и будучи погребен, воскрес в третий день? Достаточно ли верить, что Он взошел на небеса и сел одесную Отца и вновь придет со славою судить живых и мертвых? Достаточно ли верить, что Царствию Его не будет конца?

Очевидно, что при Иисусовом критерии веры, — «Если будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: перейди отсюда туда, и она перейдет...» (Мф 17:20), — сказанного не достаточно для того даже, чтобы поколебать кисейную занавеску, а об остальном мы не станем и заикаться. Но что нужно прибавить к той вере? Достаточно ли будет веры в непорочное зачатие Иисуса или же, как это принято католичеством, необходимо верить и в непорочное зачатие Марии также? Или, быть может, ключом к тому, чтобы сотворить больше, чем Иисус (ср. Ин 14:12) является вера в Пресвятую Троицу, таинственнейшим образом ни разу не упомянутую не только в Библии, но и вообще в раннехристианской литературе вплоть до середины второго века, а в нынешнем ее понимании так и до четвертого века? Однако горы, несмотря на все потуги в вере, продолжают стоять на месте. Так, быть может, надо прибавить и еще что-нибудь? Благо придумать мы сможем что угодно!

Давайте прибавим веру в заступничество и чудотворение икон, к примеру, Николая Чудотворца. А нет, так измыслим, что Святый Дух исходит не только от Отца, но и от Сына, а заодно будем верить и в непогрешимость Римского папы. Достаточно ли будет этого? К сожалению для многих, и на этот вопрос мы вынуждены будем ответить отрицательно, — во всяком случае землетрясений, вызванных массовым передвижением гор верующими в заступничество святого Николая или верующими в чью-либо непогрешимость опасаться не приходится.

Заметил ли читатель два печальных следствия, коими сопровождался описанный нами процесс? Первое заключается в том, что, чем больше мы будем к вере прибавлять, видя бессилие ее, тем больше будем разделяться: сперва по вопросу папской непогрешимости, затем в связи с исхождением Духа от Сына, затем по вопросу того, сколькими перстами должно осенять себя крестным знамением. В итоге не придется удивляться обилию вер, считающих себя единственно истинными. Второй фактор состоит в том, что, чем больше мы прибавляем, тем более вопиет Иисусова формула: «Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом.» (Лк 16:10). Зачем же прибавлять все больше и больше, вместо того, чтобы отыскать то малое?

Одним словом, вопрос о том малом, в чем по слову Иисуса нужно быть верным, остается с новозаветных времен открытым, о чем и свидетельствует пространность и множество символа веры никейских отцов.

«Кому уподоблю род сей?

Он подобен детям, которые сидят на улице

и, обращаясь к своим товарищам, говорят:

мы играли вам на свирели, и вы не плясали;

мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали.»

(Мф 11:16,17):

Иначе говоря, то, во что они предлагают верить — сомнительно. Проще — они предлагают верить в то, что верить нужно именно в то, чему учат они. Но они не могут дать нам знания того, во что нужно верить. Вопрос верности в малом неизбежно приводит нас к проблеме неведения или даже невежества о предмете веры. И что же тут удивительного? еще Павел говорил о людях развращенных умом, невеждах в вере (2 Тим 3:8). Вот как вера, оказывается, связана с ведением, со знанием.

Надо знать, во что верить!

В послании к Тимофею Апостол Павел произносит слова, из которых мы можем вынести весьма многое в разных аспектах, Павел говорит о священных писаниях, «которые могут умудрить тебя во спасение верою во Христа Иисуса» (2 Тим 3:15). Лишь слепец не увидит в этих словах смысла, подразумевающего познания из Писания мудрости, которая и приведет к истинной, спасительной вере во Иисуса Христа. Как видим и тут познание с верой оказались не существующими одно отдельно от другого понятиями. Заметим мимоходом, хотя это стоило сделать раньше: Писание умудряет, а не упрощает, и уж тем более не делает юродивым.

Взглянем теперь, что говорит о существе вопроса веры это самое Писание, через какие понятия определена вера там. И вот, у Павла находим такое слово, такое определение: «Вера {же} есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом.» (Евр 11:1). О чем он говорит? что такое невидимое? и как связывается сие невидимое с верой в других текстах? Ответ находим у Павла же: «невидимое Его [Бога], вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы.» (Рим 1:20); а «мы смотрим не на видимое, но на невидимое, ибо видимое временно, а невидимое вечно.» (2 Кор 4:18). Невидимое как первооснова и первопричина видимого и уверенность в этом невидимом составляют таким образом неотъемлемый аспект веры. Говоря о ней, мы неизбежно обращаемся к понятию невидимого, и потому приведем еще одно высказывание: «Верою познаем, что веки устроены словом Божиим, так что из невидимого произошло видимое.» (Евр 11:3). Так, может быть, ключом является именно это — «верою познаем»? Тем более, что это слово встречается в иной известнейшей формуле: «познаете истину, и истина сделает вас свободными.» (Ин 8:32).

Сей есть первый аспект Павлова определения веры, причем аспект достаточно прозрачный, но, как же быть со вторым, с тем, что вера есть осуществление ожидаемого, ведь горы ну никак не хотят переходить с места на место? Это уже тяжелее перенести тому, кто считает себя обладающим до такой степени универсальной верой, что к ней уже не нужно прилагать познания, в особенности же тяжело это тому, кто не просто считает себя верующим, но именно этой-то своей немощной верой думает спастись. Но не будем торопиться.

3

Познание и вера... Как часто противопоставлялись эти понятия, а на поверку выходит, что познание, ведение, есть неотъемлемая часть учения, первооснова веры, и что вера в свою очередь есть инструмент познания, слова, корнем коего является по-гречески тот же гносис (gnosis). Шокирующий вывод, не правда ли? А, между тем, сей вывод находится в прямой связи с тем, о чем идет речь в четырнадцатой главе послания Павла к Римлянам, с Цитаты из которого мы и начали наше изложение понятия веры, а также в двух главах первого послания к Коринфянам. В них теснейшим образом переплетаются вопросы веры и познания, хотя и на языке символов. Познание, как было нами показано, сокрыто в этих эпистолах символом пищи.

Добавим, что, хотя главной темой для нас является вопрос о связи веры с познанием, мы не можем гнушаться и этических вопросов, которые Павел почел возможным излагать именно в связи с познанием. Для нас это совсем не удивительно, ибо вера, как будет видно, связывается с сознанием, которое мы определили как меру познания человеком добра и зла, а сей вопрос уже очевидно этический. Итак, взглянем на основные стихи этой части Писания (Рим 14). Для удобства приведем сей фрагмент с канонической разбивкой:

1 Немощного в вере принимайте без споров о мнениях. 2 Ибо иной уверен, что можно есть все, а немощный ест овощи. 3 Кто ест, не уничижай того, кто не ест; и кто не ест, не осуждай того, кто ест, потому что Бог принял его. 4 Кто ты, осуждающий чужого раба? Перед своим Господом стоит он, или падает. И будет восставлен, ибо силен Бог восставить его.5 Иной отличает день от дня, а другой судит о всяком дне равно. Всякий [поступай] по удостоверению своего ума. 6 Кто различает дни, для Господа различает; и кто не различает дней, для Господа не различает; Кто ест, для Господа ест, ибо благодарит Бога, и кто не ест, для Господа не ест, и благодарит Бога.7 Ибо никто из нас не живет для себя, и никто не умирает для себя; 8 а живем ли — для Господа живем; умираем ли — для Господа умираем; и потому, живем ли или умираем — всегда Господни. 9 Ибо Христос для того и умер, и воскрес, и ожил, чтобы владычествовать и над мертвыми и над живыми. 10 А ты что осуждаешь брата твоего? Или и ты, что унижаешь брата твоего? Все мы предстанем на суд Христов.'' Ибо написано: живу Я, говорит Господь, предо Мною преклонится всякое колено, и всякий язык будет исповедывать Бога. 12 Итак каждый из нас за себя даст отчет Богу. 13 Не станем же более судить друг друга, а лучше судите о том, как бы не подавать брату случая к преткновению или соблазну. м Я знаю и уверен в Господе Иисусе, что нет ничего в себе самом нечистого; только почитающему что-либо нечистым, тому нечисто. 15 Если же за пищу огорчается брат твой, то ты уже не по любви поступаешь. Не губи твоею пищею того, за кого Христос умер. 16 Да не хулится ваше доброе. 17 Ибо Царствие Божие не пища и питие, но праведность и мир и радость во Святом Духе. 18 Кто сим служит Христу, тот угоден Богу, и [достоин] одобрения от людей. 19 Итак будем искать того, что служит к миру и ко взаимному назиданию. 20 Ради пищи не разрушай дела Божия. Все чисто, но худо человеку, который ест на соблазн. 21 Лучше не есть мяса, не пить вина и не [делать] ничего [такого], отчего брат твой претыкается, или соблазняется, или изнемогает. 22 Ты имеешь веру? имей ее сам в себе, пред Богом. Блажен, кто не осуждает себя в том, что избирает. 23 А сомневающийся, если ест, осуждается, потому что не по вере; а все, что не по вере, грех.

Воспользуемся полученным нами в предыдущей главе ключом для перевода данного фрагмента с языка символов.

Из того, что откровение, то есть данное человеку Духом Святым знание, имеет своим символом вино, ясно, что все иные виды пищи означают то, что человек потребляет, познавая сие «обычным» образом: от учителей, из книг. В отношении такого способа познания возникает та проблема, что мы ничего не знаем об истинности источника чужого знания. Но не будем пока никого подозревать в преднамеренной лжи.

1. Не вступайте в споры (о мнениях) с тем, кто по уровню своего сознания не готов еще вместить совершенное. Напомним читателю три выдержки, находящиеся в прямой связи с сим много раз описанным нами положением: «Глупых же состязаний и родословий, и споров и распрей о законе удаляйся, ибо они бесполезны и суетны.» (Тит 3:9); «а если бы кто захотел спорить, то мы не имеем такого обычая, ни Церкви Божий.» (1 Кор 11:16); «До чего мы достигли, так и должны мыслить и по тому правилу жить.» (Флп 3:16). Тут вновь надо вспомнить то, что вся книга наша стремится донести до читателя тот принцип, что познание истины возможно на различных уровнях в зависимости от уровня сознания ищущего. Споры между людьми разного уровня тщетны. Ну, например, бессмыслен спор о мнении существования или несуществования Бога, бессмыслен спор о богодухновенности Писания. Потому атеиста мы воспримем «без споров о мнениях». Без споров о мнениях воспримем мы и тех, кто премудрости Соломона и Иисуса сына Сирахова предпочитает миллионные тиражи сомни тельных домыслов.

Казалось бы, с этим стихом все предельно ясно и можно пере ходить к следующему, однако стоит обратить внимание на то, с кем именно не советует Павел вступать в споры о мнениях: с немощным в вере. Как раз немощь в вере-то и препятствует возможности вместить идеи, отличные от привычных, а не несовершенство в познании. Впрочем, оказывается, что разница между немощным в вере и несовершенным в познании не так уж и велика. Если же мы вспомним, что верою должно познавать, то сам собой родится вопрос: о какой степени познания можно говорить при скудости и немощи веры?

К положительным суждениям о взаимоотношениях ведения и веры, кои до некоторой степени непросты, можно прибавить и суждения отрицательные, и они-то оказываются просты до предела, до синонимизма, ибо неведение и неверие ничем и не отличаются друг от друга, почему и Павел ставит их рядом, даже о себе говоря, что он некогда поступал «по неведению, в неверии.» (1 Тим 1:13).

И еще. Павел говорит о немощных в вере. Раз так, то, безусловно, есть и сильные в вере, к которым тема приятия без споров о мнениях не относится. Сие свидетельствует о том, что, очевидно, должно пересмотреть общепринятый взгляд на веру как на некое дискретное состояние — либо она есть, либо нет. Ибо, на самом деле, есть вовсе бессильные в вере, есть немощные и есть в разной степени сильные в вере. Вера же может непрерывно возрастать, подобно тому, как можно возрастать в познании Бога (Кол 1:10). Если же не так, что бы значили тогда слова Апостола Павла: «надеемся, с возрастанием веры вашей, с избытком увеличить в вас удел наш.» (2 Кор 10:15)?

Но, коль скоро вера может, не оставаясь ограниченной рамками лишь двух ясно различимых состояний, возрастать, на что уповает Павел в отношении слушающих его, то позволительно задать вопрос: до каких пределов возможен сей рост? Ответ без больших усилий находит внимательный читатель, — тот, кто не просто имеет глаза и уши, но знает, для чего они даны ему. Потому что Апостол Павел черным по белому пишет: «Если я... знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять...» (1 Кор 13:2). Из сего короткого придаточного предложения видящий и слышащий вынесет достаточно: во-первых, можно иметь всю веру, но можно и лишь некую часть ее; во-вторых, обладание всей верой дает возможность по свидетельству Павла «и горы переставлять», что может послужить простым критерием для того, кто считает веру дискретной категорией, одновременно обольщая себя иллюзией обладания ею всею, и, наконец, в-третьих, обращает на себя внимание, что Павел вновь ставит рядом веру и познание.

Сделать вывод о том, что вера, подобно любви и познанию, имеет непрерывный спектр состояний, а не просто определяется как либо есть, либо нет, было нетрудно. Однако сей вывод обязывает нас ответить на весьма неожиданный вопрос: коль скоро веры может быть больше или меньше, то какова же мера той веры, которой спасается человек? Ведь Апостол Павел пишет: «Мы признаем, что человек оправдывается верою.» (Рим 3:28), «получая оправдание даром, по благодати Его [Божией].» (Рим 3:24). Одним словом, сколько надо иметь веры, чтобы получить оправдание, спастись верою? По сравнению с этой проблемой даже Иаков со своим: «и бесы веруют, и трепещут» (Иак 2:19) уходит на второй план. И, если оправдание связано со столькими вопросами, то как же спастись?

Напомним читателю: «Они же [ученики] чрезвычайно изумлялись и говорили между собою: кто же может спастись? Иисус, воззрев на них, говорит: человекам это невозможно, но не Богу, ибо все возможно Богу.» (Мк 10:26,27; Мф 19:25,26, Лк 18:26,27). Не здесь ли надо искать разрешения нашей новой проблемы? Сей вопрос представляет из себя предмет настолько далеко уводящего нас от главной темы исследования, что отложим его до времени, когда мы сможем серьезно взяться за него, и вернем наши взоры к Павлу.

2. А Павел как раз объясняет разницу между крепким в вере и немощным. И состоит различие в том, что иной уверен в своей способности принять, вместить знание любой степени совершенства, а другой способен познать лишь не очень сложное. Но тут для нас важно положение корней: быть уверенным — иметь веру, и вкушать пищу, то есть на символическом языке опять-таки познавать.

3. Кто совершен в познании, не презирай того, кто в познании несовершен. И кто несовершен в познании, не почитай еретиком того, кто познает совершеннее, познает неясное для тебя, ибо совершенное угодно Богу. Смысл сих слов ясен, однако искушение к осуждению тех, кто способен изучить непонятное для других так велико, что Павел просто вынужден оставить на время тему пиши и истолковывать этические принципы.

4. С первого взгляда может показаться, что этот и последующие стихи просто повторяют заповедь «не суди, да не судим будешь». Однако такое понимание этих стихов весьма неполно. Мы же, со своей стороны, подчеркнем, что независимо от того стоит ли раб, падает ли, — он будет восставлен в конце концов. Вся глубина этой мудрости откроется нам лишь в последующих главах.

5. Прежде всего бросается в глаза согласие сего стиха с иными словами: «Итак никто да не осуждает вас за пищу, или питие, или за какой-нибудь праздник, или новомесячие, или субботу... Никто да не обольщает вас самовольным смиренномудрием и служением Ангелов, вторгаясь в то, чего не видел, безрассудно надмеваясь плотским своим умом... Итак, если вы со Христом умерли для стихий мира, то для чего вы, как живущие в мире, держитесь постановлений: «Не прикасайся», «не вкушай», «не дотрагивайся» {[того] что все истлевает от употребления}, — по заповедям и учению человеческому. Это имеет только вид мудрости в самовольном служении, смиренномудрии и изнурении тела, в некотором небрежении о насыщении плоти.» (Кол 2:16,20-23). Вот последнее-то как раз и составляет неизбежный итог веры, не имеющей ничего общего с познанием, — скажем просто: веры фанатической.

В последующих главах мы еще будем возвращаться к этой теме, которая поднимается Павлом в стихе о различении дня ото дня и к более развернутому исследованию отрывка из послания к Колоссянам. По сути же речь, конечно, идет не о способности отличать церковные праздники от будней, но все о том же различении добра от зла. И в этом деле роль человека заключается не в том, чтобы порицать и наказывать дурное в других, а в том, чтобы различать худое и доброе в себе и соизмерять по удостоверению своего ума свои деяния в отношении различения добра и зла.

6-11. Последнюю мысль Павел и повторяет на разные лады, подчеркивая, что все происходящее с человеком находится в руке Божией: «Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению.» (Фил 2:13); «Бог один и тот же, производящий все во всех.» (1 Кор 12:6). Проявления благоволения Божия не могут вызвать у читателя сомнении, но ведь есть проявления и изволения которое уже не всякий сочтет благом: «Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, делаю все это.» (Ис 45:7); «Господь сильный посылает бедствия, — и кто отвратит их?» (3 Езд 16:8), — на это наилучшим образом обращают внимание Амос и Иеремия: «Бывает ли в городе бедствие, которое не Господь попустил бы?» (Ам 3:6); «Кто это говорит: «и то бывает, чему Господь не повелел быть» ? Не от уст ли Всевышнего происходит бедствие и благополучие ? » (Плач 3:37,38). Последнее свидетельствует, что ни сам человек творить зла не может, ни человеку не может быть причинено зло без ведома Божия, а когда случается зло, то о том написано так: «Предал их Бог в похотях сердец их нечистоте,., предал их Бог постыдным страстям,., предал их Бог превратному уму...» (Рим 1:24, 26, 28). Раз так, то, судя брата своего, человек претендует на первенствующую праведность своего суда по сравнению с судом Божиим. Вспомним: «Неизвинителен ты, всякий человек, судящий [другого], ибо тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя, потому что, судя [другого], делаешь то же. А мы знаем, что поистине есть суд Божий на делающих такие дела.» (Рим 2:1,2). Человеку не позволено судить о внешнем, сие есть нарушение заповеди, и жалобы на внешнее суетны и бесплодны: «Зачем сетует человек живущий? всякий сетуй на грехи свои. Испытаем и исследуем пути свои...» (Плач 3:39,40).

12-13. Еще одно повторение этой основополагающей мысли, которая удерживает нас у этической линии повествования. Сия мысль настолько проста, что кажется ненужным вновь и вновь разжевывать сию пищу, но это приходится делать, ибо более чем часто праведность выливается в осуждения внешнего, чем и оскверняется внутреннее. Поэтому повторим еще раз: умение различать добро и зло или уровень сознания не тогда высок, когда умеешь применять его для осуждении брата своего, но тогда, когда он помогает не подавать соблазна брату и удерживать его от преткновения. И за это-то каждый и даст ответ Богу.

14. «Я знаю и уверен...» Да, Павел не позволяет слишком далеко уходить от темы взаимоотношений познания и веры, и он не случайно вновь ставит рядом слова, столько противопоставлявшиеся друг другу. Что же связано для Павла в равной степени и с познанием, и с верой? — А вот, что: Нет в познании высшего ничего нечистого, кроме как для того, кто, почитая иначе, веря в противное, хулит Духа. Этот стих сразу освежает и такие слова: «Для чистых все чисто; а для оскверненных и неверных нет ничего чистого, но осквернены и ум их и совесть.» (Тит 1:15), — после этой фразы мы предоставляем читателю решать, что осквернено у тех, кто отвергает познание, в тщетной попытке спастись одной лишь слепой, фанатической верой.

15. Если же несовершенный (в познании) брат не может воспринять твоего более совершенного познания высшего, то, давая ему свое, ты нехорошо поступаешь, ибо он может ложно понять изучаемое тобой и может соблазниться твоим знанием. Спрячь знание сие и потребляй его тайно. И не губи твердой пищей чрева младенца, который еще не в состоянии переварить .совершенного, но должен питаться молоком или хоть овощами. Основа учения — любовь. А знание приходит потом, как сказано: «Кто любит Бога, тому дано знание от Него.» (1 Кор 8:3).

16. Береги совершенное от поругания, дабы не соделать лишнего греха пред тем, кто будучи не в состоянии вместить совершенное, может соблазниться о знании твоем. И дело не только в том, что сказано: «Не давайте святыни псам, и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас.» (Мф 7:6), хотя и об этом нельзя забывать, а в том, что твое знание может стать для немощного (в вере) брата соблазном к осуждению тебя и твоего доброго.

17-19. Каждый, вкушающий даже самую чистую и совершенную пишу, ни в коем случае не должен забывать, что Царствие Божие, познание Бога, не могут быть достигнуты за счет лишь одного усердия человека в изучении учений. Да и откровения, если их получение зависит от одного лишь желания человека, не могут заслуживать большого доверия. Однако, даже откровения Святаго Духа бывает недостаточно, ибо оно может в свою очередь нуждаться в истолковании. Разве редки случаи, когда пророки не понимали Божественных откровений? Всем сим Павел говорит о том, что познание без мира и праведности и радости стоит мало. Но и этих дел будет недостаточно для достижения познания Бога, ибо мы должны помнить, что не потому можем познать Бога, что сами хотим того, но лишь в той мере, в какой Он Сам Себя хочет нам открыть.

20. Ради познания не разрушай основ учения. Все высшее свято, но худо человеку, для которого совершенное познание становится поводом для ложного его понимания по причине невозможности вместить его.

21. Лучше не давать несовершенному в познании, немощному в вере, высшего знания, божественного откровения или чего-либо подобного, ибо для него они могут послужить причиной греха, вреда или гибели. Ибо твердая пища свойственна лишь совершенным, тем, кто обладает развитым сознанием, то есть тем, у которых «чувства навыком приучены к различению добра и зла» (Евр5:14).

22. Храни тайну в себе, держи ее пред Богом. И блажен тот, кто не осуждает себя в своем познании, в том, что избирает.

Интересно отметить и то, что тема пятого стиха, объединенная с главной идеей стиха настоящего: «Всякий поступай по удостоверению своего ума.»; и «Блажен тот, кто не осуждает себя в том, что избирает», — является вариацией на тему фрагментов книги Иисуса Сирахова: «Без рассуждения не делай ничего, и когда сделаешь, не раскаивайся; Во всяком деле верь душе твоей.» (Сир 32:21,24); «Держись совета сердца твоего; ибо нет никого для тебя вернее его. Душа человека иногда более скажет, нежели семь наблюдателей, сидящих на высоком месте для наблюдения.» (Сир 37:17,18).

23. Тот же, кто имеет сомнение в высшей истине, совершенном познании, тот сам себя осуждает, сомневаясь, колеблясь в вере своей, ибо вера несовместима с недоверием к Богу. Вернемся еще раз к Иакову: «Если же у кого из вас недостает мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков, — и дастся ему. Но да просит с верою, нимало не сомневаясь, потому что сомневающийся подобен морской волне, ветром поднимаемой и развеваемой. Да не думает такой человек получить что-нибудь от Господа. Человек с двоящимися мыслями нетверд во всех путях своих.» (Иак 1:5-8). Лучшее, что можно добавить к сказанному, это слова «Пастыря» Ерма: «Когда сомневающийся предается какому-нибудь делу и не получает в нем успеха по причине своего сомнения, то печаль входит в сердце такого человека, и опечаливает Духа Святого, и изгоняет его... Ибо Дух Божий, данный в это тело, не терпит печали.» (11.10:2). Впрочем, не вообще печали, ибо «печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть.» (2 Кор 7:10).

В заключение истолкования сего фрагмента подчеркнем на всякий случай, что пища в данном контексте — образ высшего, совершенного, истинного, божественного знания, а не знание, полученное кем-то из иного источника, ибо знание этого рода шифруется на языке библейских иносказаний иными символами. Мы должны предупредить читателя, что наше нынешнее истолкование этого рода пищи, а мы будем говорить об идоложертвенных яствах, носит предварительный характер и не будет полным до тех пор, пока мы не осознаем полностью всей глубины опасности идолов и идолопоклонства.

4

Обращаясь к теме идоложертвенного и иного рода нечистой пищи, мы считаем нужным заметить, что мы ни в коем случае не можем разделить мнения тех, кто привык думать, что мол, разъясняя вопрос идоложертвенного в послании к Коринфянам, Апостол Павел просто дает буквальные указания жителям города, на торговой площади которого часто продавалась пища, принесенная в жертву ложным богам. Те, кто придерживается такого примитивного взгляда, по сути утверждают, что богодухновенная проповедь Павла преходяща и суетна, ибо из их рассуждений с очевидностью следует, что слова Апостола уже отжили свое и не имеют в наше время никакой иной ценности, кроме чисто исторической. Отстаивая наше мнение в полемике с обладателями такой точки зрения, мы не имеем права не напомнить читателю в очередной раз, что «чисто слово Господа» (2 Цар 22:31); «всякое слово Бога чисто» (Прит 30:5).

Итак, всякое слово Бога чисто и вечно, оно не может быть суетно и преходяще, а если так и кажется кому-то, то это не свидетельствует ни о чем другом, как о том, что этот кто-то просто заблуждается. К дальнейшим нашим рассуждениям присовокупим другие слова Павла: «Все Писание богодухновенно.» (2 Тим 3:16), - а это означает, что — мы в десятый раз повторяем эту прописную истину — помимо буквального смысла существует в Писании и высший, духовный смысл. Так вот, о нем-то мы и прилагаем столь много заботы в анализе указаний Павла об идоложертвенных яствах и иного рода нечистой пищи, о которой идет речь в Писании.

Хотя мы и упомянули об идолах и идолопоклонстве, логика нашего повествования требует рассмотрения в первую очередь иных видов нечистой пищи. Говоря о запретной пище, нельзя оставить без внимания две выдержки из Деяний, где речь идет о том, чтобы христиане «хранили себя от идоложертвенного, от крови, от удавленины и от блуда.» (Деян 21:25; 15:20). Коль скоро в настоящей главе идет речь о пище, то оставим блуд в качестве материала будущих исследований, и зададим вопрос: образами чего являются такие разновидности нечистой пищи? И в чем смысл такого запрета?

Начав с крови, мы должны сразу сказать, что корни подобных запретов восходят к самым древним Писаниям, к первой книге Моисеевой: «плоти с душею ее, с кровью ее, не ешьте.» (Быт 9:4). Запрет на потребление в пищу крови основывается на том, что «душа тела в крови; ...душа всякого тела есть кровь его.» (Лев 17:11,14).

В поисках ответа на вопрос о запрете потребления крови в пищу мы не имеем права обойти и заповедь Иисусову — призыв противоположный: «пейте... ибо сие есть Кровь Моя...» (Мф 26:27,28; Мк 14:23,24). Но, как мы уже выяснили, Кровь Христова обращается в вино, что символизирует откровение Духом Святым. Любая же другая кровь подпадает под запрет на потребление в пищу, ибо она связана с таким откровением, источником которого могут быть любые духи, но никак не Дух Святый, а такие духи названы Священным Писанием нечистыми духами, бесами.

Философский аспект откровения, даваемого бесами, равно как и продажи души диаволу, достаточно освещен мировой литературой, чтобы и нам останавливаться на этом вопросе. Приведем лишь один пример. Итальянский скрипач и композитор XVIII века Джузеппе Тартини не скрывал, что видел сон, в котором он заключил с диаволом договор, подобный тому, что был заключен с доктором Фаустом, и протянул диаволу скрипку, на которой тот сыграл композитору удивительную по красоте сонату. Проснувшись, скрипач первым делом взялся за инструмент и попытался воспроизвести слышанную от диавола музыку. Но тщетно. И все же написанная по мотивам слышанного во сне соната, впоследствии и названная соответственно — «Дьявольская трель», является, по всеобщему признанию, лучшим произведением Тартини.

Посему Иоанн призывает: «Возлюбленные! не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире. Духа Божия (и духа заблуждения) узнавайте так: всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога; а всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста, о котором вы слышали, что он придет и теперь есть уже в мире. Дети! вы от Бога, и победили их; ибо Тот, Кто в вас, больше того, кто в мире. Они от мира, потому и говорят по-мирски, и мир слушает их. Мы от Бога; знающий Бога слушает нас; кто не от Бога, тот не слушает нас. По сему-то узнаем духа истины и духа заблуждения.» (1 Ин 4:1-6).

Закончим этим рассуждения о запрете на кровь и перейдем к удавленине. Казалось бы, с таким видом пиши все просто, ибо удавленина есть такая плоть, из коей кровь не вытекала, а поэтому-то она и не может быть потребна в пишу: «Крови не ешьте: на землю выливайте ее, как воду.» (Вт 12:16), — а из удавленины кровь не вытекала. Вроде бы все совершенно ясно, однако наше толкование не ограничивается сим, ибо Павел отдельно говорит об удавленине и о крови, разницу между которыми трудно найти в Ветхом Завете. И сие должно настроить нас на поиск расшифровки в другом направлении.

А не в том ли тут дело, что удавленина связана с отсутствием воздуха, а воздух, согласно выясненному в предыдущей главе, является символом любви, которой возлюбил нас Бог? То есть символ удавленины скрывает за собой такие учения и знания таких школ, которые не основываются на божественной любви, а таковых, к сожалению, предостаточно. Заметим, что невытекшая кровь, с которой мы начали истолкование, тотчас заняла присущее ей место, ибо ясно, что, если в основе того или иного учения нет любви, то кровь того учения безусловно есть негодное в пишу откровение духа нечистого.

Кто-то из наших читателей, возможно, почел бы лучшим, если бы мы привели примеры учений, скрывающихся под символами крови и удавленины. Однако, если бы мы сделали так, то это означало бы осуждение этих учений, на что мы по вполне понятным причинам пойти не можем. Другое дело, что кто-то из представителей сих учений может и без упоминания имен их узнать себя и оскорбиться. Если такое случится, это и будет первым признаком нашей правоты.

Некоторая простота, позволяющая не говорить подробнее о крови и удавленине, заключается в том, что в сыром виде сии виды нечистой пищи не могут никого кроме слепых ввести в заблуждение. Такую пишу можно красиво приготовить, но и тут чувство вкуса — умение воспринять доброе и отвергнуть худое — должно различить привкус крови. Совсем другое дело идоложертвенное...

5а

Дерзнем теперь разгадать и символику идоложертвенного в той мере, в какой это для нас возможно при нынешнем понимании сути идольства. Толкование фрагментов о нечистой пище следует предварить комментарием по поводу того, что же собственно является идоложертвенным, ибо сказать, что сие есть просто знание небожественной, ложной природы, означает непростительную неопределенность. Отметем как абсурдную мысль, что идоложертвенным Павел считал магию с шаманизмом или какую-нибудь тантра-йогу, — много чести! Да и что ему было судить внешних (ср. 1 Кор 5:12)! Нельзя думать и того, что под сим образом скрывается знание материалистическое, — для него достаточно и другой символики, изъяснение которой, кстати, еще ждет нас впереди.

Но тогда остается лишь одно решение: идоложертвенное есть учение, приготовленное кем-то, кто не смог верно распознать источник откровения и духов нечистых принял за Духа Святаго. То есть под таким символом скрыты мистические знания, не имеющие ничего общего ни с Единым Богом, ни со Словом Его, ни с откровением Его, которое Он дает Духом Своим. И еще: читатель, надеемся, понимает, что идоложертвенное в отличие от крови и удавленины неотличимо ни по внешнему виду, ни на вкус от пищи чистой, годной в пищу, и уже поэтому учения подобные тантре отпадают.

Итак, что же говорит Павел об идоложертвенном (1 Кор 8):

1 О идоложертвенных [яствах] мы знаем, потому что мы все имеем знание; но знание надмевает, а любовь назидает. 2 Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать. 3 Но кто любит Бога, тому дано знание от Него. 4 Итак об употреблении в пищу идоложертвенного мы знаем, что идол в мире ничто, и что нет иного Бога, кроме Единого. 5 Ибо хотя и есть так называемые боги, или на небе, или на земле, так как есть много богов и господ много, — 6но у нас один Бог Отец, из Которого все, и мы для Него, и один Господь Иисус Христос, Которым все, и мы Им. 7 Но не у всех такое знание: некоторые и доныне с совестью, [признающею] идолов, едят [идоложертвенное] как жертвы идольские, и совесть их, будучи немощна, оскверняется. 8 Пища не приближает нас к Богу: ибо едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем. 9 Берегитесь однако же, чтобы эта свобода ваша не послужила соблазном для немощных. 10 Ибо если кто-нибудь увидит, что ты, имея знание, сидишь за столом в капище, то совесть его, как немощного, не расположит ли и его есть идоложертвенное? 11 И от знания твоего погибнет немощный брат, за которого умер Христос. 12 А согрешая таким образом против братьев и уязвляя немощную совесть их, вы согрешаете против Христа. 13 И потому, если пища соблазняет брата моего, не буду есть мяса вовек, чтобы не соблазнить брата моего.

Итак, расшифровка приведенного отрывка следующая:

1. Мы все знаем, что не всякое учение истинно, не всякое дающее знание учение исходит от Единого Бога, с Небес, полных света и воздуха. Надо помнить, что знание вторично по отношению к любви, которая более всего важна. Отвергните знание, которое не связано с любовью, — «Если... знаю все тайны и имею всякое познание,., а любви не имею, — то я ничто.» (1 Кор 13:2). Истинная любовь, как мы видели и как еще увидим, способствует совершенству в знании. Ну, а голое знание не только не способствует совершенству в любви, но даже надмевает. По месту в нем любви узнаете учение. Как может заметить читатель, мы просто повторяем запрет на употребление в пищу удавленины.

2. На первый взгляд может показаться, что речь идет не о совершенстве способа познания, а о мере удовлетворенности своим познанием. Ведь тот, кому начинает казаться, что он познал что-нибудь, должен тут же вспомнить сию фразу Павла, ибо дальнейшее познание будет открыто только осознавшему свое несовершенство. Сию мысль мы до некоторой степени развили, говоря о дерзновении. Однако мысль, заключенная в словах Павла, должна быть рассмотрена более широко. Очевидно, что если кто, познавая через научение у людей, то есть несовершенно, думает, что он может знать что-нибудь, как то следует, то он ничего еще не знает так, как должно знать. И тут нужно вспомнить, что знание символизировано не только пищей, но и светом, который от Бога, и сей-то свет потребен нам, дабы не оказаться вкушающими нашу трапезу во мраке.

3. Кому-то из читателей может показаться, что в исследовании Павловых посланий мы вновь удалились от первоначальной темы, темы взаимоотношений познания и веры, однако это, конечно, лишь кажется. Ведь то, о чем говорит Павел в этом стихе, — любовь к Богу — никак не может существовать без веры в Него. Итак, тому, для кого основой является любовь к Богу и истинная вера, тому будет дано от Него совершенное знание. И вера, и любовь должны быть истинными. Если верить в мертвое дерево, то никакого знания не откроется. Здесь мы не можем придумать ничего лучшего, нежели повторить еще раз: «Где обитает Господь, там много разума; поэтому прилепись к Господу, и все поймешь и уразумеешь.» («Пастырь» 11:10.1); и «будешь, как Мои уста. Они сами будут обращаться к тебе, а не ты будешь обращаться к ним.» (Иер 15:19).

4-6. Итак, о познании того, что исходит не от Единого, мы отдаем себе отчет, ибо нет Бога, кроме Него, и все, что не от Него, исходит от богов ложных. И есть Единый источник познания истины, и все, что не из Него - ложно.

7 Но не все понимают сие и, признавая небожественное знание за истину, а источник ложного знания — за истинного Бога, причиняют вред себе, ибо такое познание служит не повышению уровня сознания, но искажению его, и одежды их и без того несовершенные не очищаются, но оскверняются. Здесь можно пояснить, что одно дело, когда некое учение, образ которого представлен идоложертвенным, изучается нами хотя бы для критики, а совсем другое дело, если мы вкушаем сию пишу, думая, что идоложертвенное приведет к совершенству. Последний случай и подразумевает Павел, говоря о людях, кои вкушают идоложертвенное не с сознанием праведности Единого Бога, но именно «как жертвы идольские», то есть освященное ложными богами, теми, которые есть ничто.

8. Одно только голое знание готовых учений не приближает нас к Богу, ибо «все, входящее в уста, проходит в чрево и извергается вон.» (Мф 15:17). Посему одним только знанием рожденных человеком учений не можем приблизить себя к Богу, равно как и, отвергнув даваемое нам помимо того, что от Единого, мы не теряем ничего. И тут мы опять не имеем права забыть, что помимо знания, которое надмевает, есть еще и иное знание — даваемый Богом свет. Сей-то свет и поможет отличить идоложертвенное, делая его безвредным, ибо пища ложных богов лишь тогда смертоносна, когда воспринимается, как чистая.

Однако в этом стихе Павел не говорит лишь об идоложертвенном, что оно не приближает нас к Богу, — это и без того ясно, но Павел говорит, что вообще никакая пища не приближает нас к Богу. Здесь будет нелишним повторить, что наше познание Бога, приближение к Нему, происходит не в силу нашей старательности, иными словами, не в силу наших дел, но по Божественной благодати. То есть мы познаем Бога не непосредственно из учений, но только лишь в той степени, в какой Он желает открыть нам Себя. Нам именно сейчас следует повторить это замечание, дабы при чтении дальнейших стихов не соблазниться словами о свободе.

9. Павел говорит в сем стихе о свободе, но нам не следует понимать свободу в его устах, как абсолютную категорию, ибо свобода достигается лишь с познанием истины, и тот, кто ее познал, не нуждается уже в чьих-либо проповедях, но Павел говорит об относительной свободе, достигнутой теми, кто познал праведность Единого Бога. Он дает нам Духом Своим все дары, и даже та самая вера, которой мы уделяем столь много места, и та есть дар Божий, дар Духа Святаго, не зависящий от дел человека (ср. 1 Кор 12:8,9).

Раз уж мы заговорили о свободе, то надо отметить, что и себя Павел почитает не свободным, но узником. И, если бы он говорил о своей абсолютной свободе, то не сказал бы: «Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но не все назидает...» (1 Кор 10:23), — ибо свободный, познавший истину, не нуждается в назидании: «не будут учить друг друга, брат брата,.. ибо все сами будут знать Меня.» (Иер 31:34). Потому сей стих надо понимать так: Берегитесь, чтобы вам, обладающим таким разумением, не ввести в соблазн тех, кто по несовершенству своему подумает иначе.

10. Ибо, если несовершенный застанет тебя — совершенного в познании, исследующим ложное, то он может, соблазнившись, решить, что именно сие небожественное ведет к совершенству.

11. А для несовершенного сие знание может быть гибельным. Оно может привести к оставлению Бога и повороту к идолам.

12. Обращение от Бога к идолам сделает недейственной и жертву Христа, Который умер и за него тоже, и тем самым ты будешь повинен в гибели немощного брата, согрешая таким образом против Христа.

13. Посему не буду изучать непонятных и сложных учений, дабы сие не послужило гибели того, кто куплен такой дорогой ценой. Последние два стиха переводят речь Павла в область сотерологии, учения о спасении. Однако на настоящем этапе мы не можем касаться этой сложнейшей темы.

Можно было бы удовлетвориться тем, в какой мере завершено не истолкование даже, но просто перевод этого фрагмента с языка символов, однако обратим внимание, что, начиная с девятого стиха, мысль Павла делает ответвление, заметное тому, кто продолжает чтение того же послания. И с сего места читатель может перейти к десятой главе без какого бы то ни было нарушения последовательности повествования:

«Берегитесь однако же, чтобы эта свобода ваша не послужила соблазном для немощных.» (1 Кор 8:9). «Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но не все назидает...» (1 Кор 10:23). И далее:

25 Все, что продается на торгу, ешьте без всякого исследования, для спокойствия совести; 26 ибо Господня земля, и что наполняет ее. 27 Если кто из неверных позовет вас, и вы захотите пойти, то все, предлагаемое вам, ешьте без всякого исследования, для спокойствия совести. 28 Но если кто скажет вам: это идоложертвенное, — то не ешьте ради того, кто объявил вам, и ради совести. Ибо Господня земля, и что наполняет ее. 29 Совесть же разумею не свою, а другого: ибо для чего моей свободе быть судимой чужою совестью?

Двадцать третий стих десятой главы по сути разобран нами в комментарии к девятому стиху восьмой главы, поэтому мы начинаем двадцать пятым стихом.

25. У читателя может сложиться впечатление, что Павел попросту противоречит сам себе, ибо здесь он призывает есть все без исследования, в то время как в другом послании он учит: «Все испытывайте, хорошего держитесь.» (1 Фес 5:21). Притом, однако, что под пищей, продаваемой на торгу, понимается всякое без разбора знание, становится понятно, что не требуется по слову послания к Коринфянам исследовать пищу на идоложертвенность, хотя бы из опасения случайно осудить что-либо достойное; но, уже потребив сие знание, нужно переварить сию пищу, испытать согласно послания к Фессалоникийцам, отвергнув, или, если хотите, извергнув вон худое и держась хорошего.

26. С первого взгляда может показаться, что эта фраза — или прописная до банальности истина, или просто излишнее загромождение повествования, однако она не напрасно повторена в столь коротком фрагменте дважды. Ответ, накрепко привязывающий сию мысль к теме идоложертвенного, заключен в послании к Титу: «Для чистых все чисто; а для оскверненных и неверных нет ничего чистого, ибо осквернены и ум их и совесть.» (Тит 1:15). Дозволительно ли христианину изучать нечто, подобное тантре? Конечно, если он понимает, что она есть пища ложных богов. Да ведь и из тантры знающий, что «для чистых все чисто», сможет извлечь хоть какую-то крупицу пользы. Другое дело, когда человек, изучающий подобные учения одержим идеей, что они спасут его, возведя на некоторую более высокую ступень сознания. Такой человек вкушает сию пищу именно «как жертвы идольские», а конец его тот же, что и у гостя без брачных одежд.

Мы можем пояснить и то, почему оскверняются одежды при вкушении идоложертвенного как жертв идольских. Ведь те состояния, которых стремятся достичь последователи разных ложных учений, быть может, и влияют на уровень воображения. Но каким образом повышают они меру познания добра и зла? Да никаким! Хорошо еще, если они не понижают ступень познания добра и зла - не пятнают одежд. А какой уж брачный пир в запятнанных одеждах, с оскверненной совестью?!

Завершая комментарий этого стиха, заметим — мысль о том, что «для чистых все чисто» особенно полезна в разумении слов: «Господня земля, и что наполняет ее». А то, что «для оскверненных и неверных нет ничего чистого», более относится к последующим из ныне анализируемых стихов.

29 Здесь Павел поясняет истинную причину отвержения идоложертвенного: для чего моей свободе (не пред Богом, но в глазах тех, кто берется судить, хотя сие и заповедано) быть судимой (то есть хулимой) чужой совестью? — «Да не хулится ваше доброе.» (Рим 14:16).

В заключение нашего исследования нечистой пищи, мы можем отметить, что все вышесказанное совершенным образом согласуется со следующим фрагментом Иисуса Сирахова: «Не все полезно для всех, и не всякая душа ко всему расположена. Не пресыщайся сластью, и не бросайся на разные снеди; ибо от многоядения бывает болезнь, и пресыщение доводит до холеры; от пресыщения многие умерли, а воздержный прибавит себе жизни.» (Сир 37:31-34), а также с Павловым изречением, которое является по сути тем же, о чем говорили мы, но в незашифрованном виде: «Учениями различными и чуждыми не увлекайтесь, ибо хорошо благодатью укреплять сердца, а не [идоложертвенными] яствами, от которых не получили пользы занимающиеся ими.» (Евр 13:9). Некто может быть спросит, зачем было писать столько слов, если вывод и без того сформулирован Павлом в последней фразе. Но, дорогой читатель, ведь наше исследование открыло и много такого, что прямо не сказано, последние же слова Павла послужили как бы проверке того, что мы на верном пути.

Наше исследование нечистой пищи и, в первую очередь, идоложертвенного могло оставить у читателя чувство некоей незавершенности. Мы и сами видим это. Причиной такого итога является то, что мы рассматривали вышеприведенные отрывки чисто умозрительно, не приведя практически ни одного ясного примера, если не считать вскользь брошенного намека на тантру. Дело в том, что если бы мы стали такие примеры приводить, у нас не осталось бы иной возможности, кроме как осудить нечто голословно, а сие явно противоречило бы проповеди о запрете на осуждение. Поэтому мы предпочитаем оставить наш рассказ таким, как он есть, а на более поздних этапах наших исследований приведем примеры идоложертвенного в церковной истории, дабы не судить, но, основываясь на Писании, обличить их. Ведь обличения, как помнит читатель, ждут впереди.

Пролив некоторый свет на тот аспект веры, который по Павлу заключается в уверенности в невидимом, мы в сем свете должны осмыслить и оставшийся аспект Павлова определения, того, что вера есть осуществление ожидаемого. Тут же мы должны заметить, что ожидаемое может заключаться в проявлениях Невидимого Единого, но точно так же сие ожидание может быть связано и с воображаемой бедой, связываемой с перебежавшей дорогу черной кошкой или составленным астрологом-недоучкой гороскопом. Все это, включая наибольшие несчастья, может стать осуществленным ожидаемым, если сие подкреплено верой. Разве не иначе воспримем мы теперь слова «по вере вашей да будет вам» (Мф9:29)?

И что может познать человек такою верою, которая заключается в ожидании невзгод от черной кошки или от дурного сна? Да это, вообще говоря, и верой-то назвать нельзя, и даже связывание сего нечто с идоложертвенным делает ему слишком много чести. Мы и не будем более уделять внимание подобной «вере» и разбирать связанные с этим случаи, ибо это собственно и не вера вовсе, а суеверие, то есть то, что неотъемлемой частью своей имеет суету, хотя и такого рода ожидаемое может осуществиться и иметь далеко идущие последствия. Относительно подобных вещей, уже в силу упомянутой их характеристики, у человека не должно быть никаких иллюзий или самообмана.

Насколько же менее безобидной в смысле самообмана становится ситуация, если человек даже из лучших побуждении, не говоря уже о злом умысле, приписывает Высшему несвойственную Ему атрибутику. Тем самым человек искажает истинность веры и ожидает уже не того, что может и хочет дать ему Тот Невидимый, которому эта атрибутика приписана, и не того, что этому человеку истинно нужно.

Для более ясного понимания того, о чем мы хотим сказать, мы можем предложить читателю поставить рядом определение веры по Павлу, где говорится об осуществляемом ожидаемом и уверенности в невидимом и уже приведенные нами как-то раз слова, которые связывает с верой Тертуллиан: «Верую, ибо абсурдно.» Об осуществлении какого ожидаемого можно говорить, если то, с чем связана вера, абсурдно? Как можно быть уверенным в невидимом, если в этом невидимом есть хоть доля абсурда? Что можно познать абсурдной верой? О какой благодати, связываемой с такой верой можно говорить? И истинна ли такая вера или суетна?

Другие, путая глаголы «познавать» и «видеть» объявляют Невидимого и непознаваемым, и верят в непознаваемость Бога или какой-то части Его Закона. И, коль скоро они так верят, то по вере их и бывает им (Мф 9:29): они оказываются в роли «всегда учащихся и никогда не могущих дойти до познания истины» (2 Тим 3:7), и, ясное дело, свободы им не видать...

5б

Хотя мы и оговорились, что для тантры слишком много чести быть уподобленной идоложертвенным яствам, примеры, которые мы приводили, все же могут оставить читателя в соблазне относительно того рода пищи, которую именно тантра и иже с ней символизируют. Дело даже не в собственно тантре, ибо на ее место можно поставить и некоторые другие учения. Забудем о тантре. А поговорить нам нужно еще об одном символе того, что входит или может входить в чрево. То, о чем мы хотим говорить, в пищу непригодно — непригодно настолько, что даже нет смысла включать в закон или в учение соответствующую заповедь. О чем мы говорим? Да о яде, конечно же!

То, что яд — не могущий быть понимаем буквально символ, следует хотя бы из слов о нечестивом: «Если сладко во рту его зло, и он таит его под языком своим, бережет и не бросает его, а держит его в устах своих: то эта пища его в утробе его превратится в желчь аспидов внутри его. Имение, которое он глотал, изблюет: Бог исторгнет его из чрева его. Змеиный яд он сосет; умертвит его язык ехидны.» (Иов 20:12-16), — тут ясно видна и связь с пищей, и все, что с употреблением и приготовлением такой пищи связано. «С самого рождения отступили нечестивые; от утробы [матери | заблуждаются, говоря ложь. Яд у них — как яд змеи...» (Пс 57:4,5); «Они злое мыслят в сердце, всякий день ополчаются на брань| изощряют язык свой, как змея; яд аспида под устами их. (Пс 139:3,4 );«Яд аспидов на губах их.» (Рим 3:13). Не вызывает никакого удивления связь яда со змеями, аспидами, да и с производящими мучения (ср. Отк 9:5) скорпионами тоже — эти символы нам уже знакомы.

Связано ли то познание с другими видами запрещенной пищи? Безусловно, и вот пример такой связи с вином — ложным откровением: «Виноград их от виноградной лозы Содомской и с полей Гоморрских; ягоды их ягоды ядовитые, грозды их горькие; вино их яд драконов и гибельная отрава аспидов.» (Вт 32:32,33).

И еще одно предупреждение относительно вина: «У кого вой? у кого стон? у кого ссоры? у кого горе?.. У тех, которые долго сидят за вином, которые приходят отыскивать [вина] приправленного. Не смотри на вино, как оно искрится в чаше... впоследствии оно, как змей, оно укусит, и ужалит, как аспид; глаза твои будут смотреть на чужих жен, и сердце твое заговорит развратное.» (Прит 23:29-33). Как видим укусы змей и жала аспидов, хотя, быть может, и не совсем логично, ведут к тому греху, который мы пока сознательно выпустили из рассмотрения — разврата, блуда.

Ограничимся этим упоминанием символики яда —вряд ли такого рода входящее во чрево заслуживает большего. Тем более, что «ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека.» (Мк 7:15). Именно на это следует обратить внимание и в приведенных словах о яде нечестивых. Мы же не забудем: «Уверовавших же будут сопровождать сии знамения... будут брать змей; и если что смертоносное выпьют не повредит им.» (Мк 16:18). Боимся, однако, что сии слова относятся не ко всем нашим читателям.

6

То, к чему мы собираемся перейти теперь, может на первый взгляд показаться совсем не относящимся к тому, о чем мы говорим в этой главе. Однако мы увидим, что последующий материал имеет прямейшее отношение к теме познания и веры. Не интригуя читателя более, сообщим, что речь идет о притче о неверном управителе, которую мы уже упоминали в начале нашей книги.

Прежде, чем мы перейдем непосредственно к исследованию, заметим, что притча эта, приведенная одним только Лукой, является уникальным в своей оторванности от остального библейского материала фрагментом, ибо она не имеет ни малейших намеков на наличие параллельных мест во всем Священном Писании. Начиная этот раздел, мы сказали слова «на первый взгляд», но сие не совсем верно, а вернее совсем неверно, ибо притча о неверном управителе оказалась во тьме неразумения не только с первого, но и с тысячного взгляда, и потому ни один из экзегетов, независимо от конфессиональных пристрастии, так и не смог дать такого ее истолкования, которое было бы свободно от внутренних или иных противоречий, что также являет собой уникальность этой притчи. Вот вам и правило, согласно которому считается, что чем ближе толковник стоит ко времени откровения, тем больше у него шансов проникнуть в тайну Священного Писания, откуда и берет начало обычай возвеличивания мнений так называемых отцов. Так, что же, если мы стоим дальше, нежели многие отцы и учителя, от времени ставшего законом откровения, то неужели же нам нужно и вовсе опустить руки. Никак! Но мы верим, что «есть на небесах Бог, открывающий тайны.» (Дан 2:28), и что Он Всемогущи в открытии нам Своих тайн, да и Самого Себя.

В начале будет совсем нелишне вспомнить слова Моисея Маймонида: «повествование, которое противоречит и рассудку, и здравому смыслу... содержит иносказание... и чем более нелепость буквы, тем глубже мудрость духа.» Ибо именно с таким случаем предстоит нам иметь дело, и еще даже не найдя вовсе никакого смысла притчи о неверном управителе, лишь на основании полной бессмысленности попыток толковать притчу сию буквально, можно было бы сделать вывод о несомненной первостепенности пребывающего в сей притче в одиночестве иносказательного, образного, смысла по отношению к смыслу буквальному. Что же касается других исследованных в настоящей главе фрагментов, то в них наличествует и не лишенное смысла буквальное понимание, которое читатель может без особого труда отыскать в библейских словарях и энциклопедиях.

Итак, притча о неверном управителе (Лк 16:1-12):

1 Сказал же и к ученикам Своим: один человек был богат и имел управителя, на которого донесено было ему, что расточает имение его.2 И, призвав его, сказал ему: что это я слышу о тебе? дай отчет в управлении твоем, ибо ты не можешь более управлять. 3 Тогда управитель сказал сам в себе: что мне делать? господин мой отнимает у меня управление домом; копать не могу, просить стыжусь; 4 знаю, что сделать, чтобы приняли меня в домы свои, когда отставлен буду от управления домом. 5 И, призвав должников господина своего, каждого порознь, сказал первому: сколько ты должен господину моему? 6 Он сказал: сто мер масла. И сказал ему: возьми твою расписку и садись скорее, напиши: пятьдесят; 7 Потом другому сказал: а ты сколько должен? Он отвечал: сто мер пшеницы. И сказал ему: возьми твою расписку и напиши: восемьдесят. 8 И похвалил господин управителя неверного, что догадливо поступил, ибо сыны века сего догадливей сынов света в своем роде. 9 И Я говорю вам: приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители. 10 Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом. 11 Итак, если вы в неправедном богатстве не были верны, кто поверит вам истинное? 12 И если в чужом не были верны, кто даст вам ваше?

1. Начиная истолкование этого замечательного фрагмента, мы вновь, как и во всех остальных притчах, с первых строк узнаем в хозяине Единого Бога. Этот хозяин обладает имением. Что же это за имение? Каково содержание этого символа? Первое само собой напрашивающееся объяснение заключается в истолковании Божия имения как нашего бренного мира, однако внимательность при чтении Священного Писания не допускает сделать такой простой вывод. У мира — совсем иной управитель, миром правит совсем не тот, о ком повествует настоящая притча, — миром правит другой — тот, кто так и назван, — «князь мира сего» (Ин 12:31; 14:30). Если мы предположим, что имение Божие символизирует собой мир, то, следовательно, мы должны были бы и неверного управителя связать с диаволом. Однако против последней параллели говорит хотя бы тот простой довод, что неверный управитель заслуживает в итоге похвалы хозяина, а это по человеческому разумению было бы трудно себе представить в отношении диавола, ибо «князь мира сего осужден» (Ин 16:11), — осужден, а никак не принят «в.вечные обители» (9), как о сем говорит притча. Но, раз интерпретация неверного управителя как диавола не подходит, то значит и хозяйское имение не есть мир, но нечто иное, символический смысл чего нам следует отыскать.

Хотя мы занимаемся только первым стихом, довольно много пользы мы смогли извлечь и из стихов последующих, поэтому в поиске истолкования образа имения нам необходимо внимательнейшим образом прочесть притчу до конца. И тут-то мы найдем, что имение синонимизируется с символом дома, ибо притча говорит и об отставлении главного ее героя от управления имением, и об отнимании у него «управления домом» (3), отставке «от управления домом» (4). Дом — чуть более знакомый нам символ, однако полного истолкования его мы сейчас же дать не можем, и в этом читателю придется запастись терпением. Впрочем, не дожидаясь исчерпывающего истолкования, мы можем удовлетвориться пока изъяснением Павла из знакомой нам фразы: «Дом... Его [Бога] - мы...» (Евр 3:6). То есть дом есть образ человека, причем, конечно, не плоти человеческой и даже не только души, но всего того, что составляет человека, в том числе и те составляющие, о существовании которых человек, быть может, и не подозревает. Понятно, что имение представляет собой несколько более широкий символ, и помимо дома к имению относятся и земля, на которой стоит дом, и вода, необходимая для возделывания на сей земле доброго (или какого другого) плода, и воздух, и свет.

Если же человек считает себя, что вовсе не обязательно, неотъемлемой частью мира, то и упоминание о мире не будет уже непоправимой ошибкой. Имение, с которым мы имеем дело в нынешней притче управляемо неверно, и в образе такого рода имения мы видим человека, находящегося в миру, человека от мира сего, человека, сознанию которого безусловно противны слова: «не люби мира, ни того, что в мире» (1 Ин 2:15). Что же правит таким человеком? Может быть, им правит идея традиционного христианства? — абсурд! И отрицательный ответ на сей вопрос заключается в словах Павла: «{Вы стали царствовать без нас.} О, если бы вы и в самом деле царствовали, чтобы и нам с вами царствовать!» (1 Кор 4:8). Что же в таком случае правит человеком в веке сем? уж не вера ли с надеждой и любовью?..

Здесь можно было бы привести пространный анализ мнений, кои высказывали на эту тему многочисленные философы и мудрецы, однако мы этого делать не будем, ибо единственное, что требуется от нас — это никакое не обладание высшими дарами, но просто умение внимательно читать Писание. Причем вновь, в который уже раз, исчерпывающий и не допускающий двух мнений ответ мы находим в посланиях Апостола Павла, и это нисколько не удивительно, ибо Лука, передавший нам притчу о неверном управителе, был неизменным спутником Павла — неужели же они учат разному? Итак, в послании к Галатам Павел пишет: «Наследник, доколе он в детстве, ничем не отличается от раба, хотя и господин всего: он подчинен попечителям и домоправителям до срока, отцом назначенного. Так и мы, доколе были в детстве, были порабощены вещественным началам мира.» (Гал 4:1-3).

Итак, самым точным определением символики неверного управителя являются слова Павла: управитель — «вещественные начала мира». Сей управитель назван и несколько менее точно «мудростью века сего». Отдавая должное упомянутым определениям сего образа, мы дерзнем дать ему еще и третье название, которое гораздо более привычно уху нашего современника — материализм. При этом будем надеяться, что читатель не поймет нас так, будто под материализмом мы понимаем лишь немецкую философию материализма и ее последования разных направлений, разглагольствующие о примате материи над сознанием и тому подобном бреде. Ведь дело в том, что многие из тех, кто почитает себя правоверным, на самом деле в гораздо большей мере управляемы материализмом, вещественными началам мира, нежели те, кто, открыто называя себя так, по сути дела уже по уши погрязли в одной лишь тине идеи материализма, и не имеют в этом болоте ничего материального под ногами.

Итак, сей-то материализм и является неверным управителем человека от мира сего, он-то и губит человека — расточает имение, ему не принадлежащее. Насколько же верно положение о том, что материализм расхищает имение своего господина, каждый может судить хотя бы по тому, что неспроста наибольший уровень самоубийств регистрируется в материально наиболее благополучных странах. Сюда же можно было бы добавить, хотя это и чрезмерно плотские, буквальные примеры, что неверно управляемый человек, следуя вещественным началам мира, в погоне за материальной выгодой, довел дело до необратимых изменений в климате планеты, а в страхе потери сей материальной выгоды подошел к краю пропасти ядерного самоубийства. Говоря о неверном управителе человека, мы хотели бы призвать читателя к пониманию, что неверный управитель не есть некая внешняя по отношению к человеку субстанция, ибо в определенном смысле неверный управитель сидит в каждом, привязывая человека к миру сему.

2. Человеку со временем становится ясно, что дальше так идти нельзя, и все больше людей понимает, что «не [материальным] хлебом одним будет жить человек» (Мф 4:4; Лк 4:4), что нельзя в той же степени, как раньше, доверяться сему неверному управителю. Как мы сказали, приведенные выше доводы и обоснования неверности управителя чрезмерно буквальны, а потому в дополнение к сказанному, и это мы будем считать самым главным, материализм со своей позитивной наукой все более часто сталкивается с явлениями чисто духовного плана, к каковым относятся, к примеру, телепатия, телекинез, ясновидение, практика целительства на расстоянии, объяснить которые с позиций вещественных начал мира вовсе невозможно, но для этого нельзя не привлечь учений, ничего общего с материализмом не имеющих. Во всем этом и заключается опасность для материализма быть отставленным от управления человеком, имением, домом Божиим.

3. Но помощью материальных начал мира совершенно невозможно работать в духовной области, в чем и признается неверный управитель из нашей притчи: «копать не могу». К символике копания нам еще придется вернуться, а пока отошлем читателя к следующей короткой притче у того же Луки: «Всякий, приходящий ко Мне и слушающий слова Мои и исполняющий их, скажу вам, кому подобен: он подобен человеку, строящему дом, который копал, углубился и положил основание на камне...» (Лк 6:47,48). То есть под копанием разумеется работа в духовной области, чего материализм не способен признать. Материализм не может также и обратиться за помощью к направлениям философии, считающим духовное за основу, не может он обратиться и к религии — «просить стыжусь».

4-5. Для понимания того, что происходит далее, нам необходимо определить, символом кого или чего являются должники хозяина, и в чем состоит их долг ему. Нетрудно заключить, что остальные персонажи притчи, или, как они названы чуть позже, «сыны света», суть разного рода нематериалистические учения — учения о Боге со своими теологическими и космогоническими концепциями, претендующие на единоличное обладание истиной. Но, поскольку они сей истиной целиком все равно не обладают, они и не могут являться пред Богом ни кем иным, как должниками. И долг их перед Богом, да и перед человеком тоже, заключается в их ошибках, заблуждениях и, как сие названо библейским языком, в соблазнах, отличающих их учения и концепции от единой истины. А учение каждого из должников и представляет его долговую расписку. Среди этих должников, как бы ни хотелось кому-то иного, пребывают и все направления традиционного христианства, находящиеся в положении, описанном пророком Исайей: «И ухватятся семь женщин за одного мужчину в тот день и скажут: свой хлеб будем есть и свою одежду будем носить, только пусть будем называться твоим именем, — сними с нас позор.» (Ис 4:1). Предупреждая возможные возражения, а также ради строгости повествования, сделаем замечание, что все-таки не все должники являются сынами света, но все сыны света являются должниками истины.

6-7. Что же означает дальнейшее поведение неверного управителя, которое при буквальном понимании давало бы весьма дурной пример не только христианину или вообще верующему человеку, но даже материалисту в самом навязчивом смысле этого слова? Да простит нам читатель такую непоследовательность, но логика нашей экзегетики требует рассмотрения второго должника в первую очередь. Однако предварительно заметим, что наиболее простым было бы изложение притчи в таком виде, где должники оказывались бы должны хозяину чистые деньги. На самом деле все не так — долги «сынов света» разделены: пшеница и масло. И этому есть совершенно определенные причины. Прежде чем мы приведем конкретное изъяснения, мы хотели бы сказать, что в данном случае традиционное христианство нам и по плоти и по духу гораздо ближе, нежели нетрадиционный индуизм или буддизм, поэтому и примеры мы будем приводить из того, что нам ближе.

7. Итак, приобретя, например, знание того, что земля - шар, неверный управитель обращается к некоей религии, содержащей положение о том, что она плоска, и говорит: твой долг, составляющий отличие твоего учения от истинного положения дел, столь велик! — в вашем учении так много заблуждений и соблазнов! Сейчас же откажись от своей концепции, возьми твою расписку и уничтожь ее, и напиши новую расписку — новое учение, находящееся в соответствии с уровнем достижений позитивной науки. Тем самым твое учение хоть в какой-то, пусть и малой, мере будет приближено к истине, и долг твой будет уменьшен. Или, к примеру, он обращается к церкви, отстаивающей геоцентрическую космологию: твое знание несовершенно, и ты имеешь долг пред хозяином. Но вот — гелиоцентрическая космология — сейчас бери свою старую расписку, где ты учишь, что земля представляется центром вселенной, и пиши новую расписку, и ты будешь должен меньше. Иным должникам, которые считают, что Бог в буквальном смысле обитает на небе, неверный управитель возвращает расписку после полетов человека в космос и прочее, — читатель без труда продолжит умножение примеров подобного рода. Так неверный управитель меняет расписку о долге в сто мер пшеницы на расписку с несколько меньшим долгом пшеницы, а мы помним, каким символом является пшеница.

6. Вернемся, однако, и к тому должнику, долг которого перед Богом составлял сто мер масла. Мы никак не можем пренебречь качественным отличием долга первого должника. И мы не имеем права забывать о тайне символики масла, открытой нами в предыдущей главе. Итак, в данном случае мы сталкиваемся с тем, что должники — «сыны света» имеют слишком мало любви друг к другу. Вместо взаимной любви мы наблюдаем картину, где сия любовь почти полностью уступила место нетерпимости и вражде, доходящей до готовности применения силы одним «сыном света» по отношению к другому. И даже более того, как это ни печально, но в силу искаженности своих представлений об истине, они имеют и слишком мало любви к Богу, ибо должны были бы любить его «всем разумением своим» (Мф 22:37), однако их домыслы и измышления часто по их же собственному признанию не доступны разумению человеческому — они являются должниками пред Ним и в этом. Вот в чем заключается символика долга масла в данном случае.

Так в чем же тут заслуживающая похвалы роль неверного управителя? Ответ обнаруживается в том, что познание устройства мира материалистическим путем, приближая непримиримые друг к другу учения к истине, неизбежно уменьшает и взаимные противоречия «сынов света» и, хоть не прибавляет им ни любви, ни духовного знания, о чем, кстати, нет ни единого слова в притче, но, устраняя для нее почву, уменьшает их взаимную ненависть и смягчает их вражду друг с другом, уменьшая их долг в любви.

Отметим — в притче не говорится о том, что управитель неверный полностью погашает долг кого-то из должников, хотя кажется, что этим он еще в большей степени приобрел бы себе друзей, которые с тем большей радостью приняли бы его впоследствии в свои обители. Однако материализм и не способен к тому, риторика чего заключена в вопросе Иова: «Можешь ли ты исследованием найти Бога?» (Иов 11:7). Но исследованием воз можно уменьшить долг для каждого в своей мере, иначе говоря, — повторимся — вещественные начала мира способны приблизить знание должников — богословских учений — к истине. Над оставшемся долгом в пятьдесят мер масла и восемьдесят мер пшеницы наш неверный управитель не властен, и в отношении этого долга «сынам света» предстоит еще и копать, и просить, дабы перестать быть должниками, иначе говоря, дабы привести свои учения к истине, познать истину духовно. Заметим, коль скоро это приходится к слову, что числовое выражение долга, который не может быть прощен управителем неверным, не является случайным, и цифры сии имеют конкретный сокровенный смысл, который ждет своего открытия в будущих главах.

8-9. И как же было хозяину не похвалить за это неверного управителя?! В своем роде он, сын века сего, постоянно находясь в движении, действительно догадливее сынов света — должников, постоянно грешащих попытками превратить живую и познаваемую истину в соляной столб закона, выдуманного человеками с претензией на абсолютную истинность. Вернуть их от мертвого к живому есть дело воистину заслуживающее похвалы.

Прежде чем продолжить рассказ, стоит вновь отметить факт бессмысленности попыток буквального толкования. Последним своим шагом неверный управитель, хотя и заслужил благодарность от должников хозяина, как бы еще более увеличил преступление свое перед господином, еще больше расхитив его имение. Тем не менее, он не только не наказывается хозяином, но, напротив, получает от него похвалу. А от должников, для которых он содеял такое благодеяние, он вообще ничего не получает, если не считать обещания, также исходящего не от них самих, принять его в свои обители, когда он обнищает. «Приобретайте себе друзей богатством неправедным», — означает, что материальное знание, мудрость века сего должна быть использована на благо света, для приобретения себе друзей в Боге.

10. Мы было отвлеклись от основной темы этой главы, но тут-то вдруг, как холодный душ, на нас выливаются те самые слова, которые и подвигли нас на исследование связей веры с познанием: «Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом.» (Лк 16:10). Но каков смысл появления слов о вере, о верности в малом ли, или во многом, посреди притчи, проясняющей роль материализма? Однако, коль скоро слова сии вкраплены в повествование о неверном управителе, то произошло такое не случайно. А не означает ли вкрапление сих слов, что даже неверное управление, материализм, оправдывается тогда, когда человек становится верным в том малом, в чем надо быть верным?

11-12. Читая следующие стихи притчи, мы не сможем не дать положительного ответа на последний вопрос. Более того, из следующих стихов, становится ясно, что этап, который связан с постижением мудрости века сего, с приобретением неверного богатства, является неизбежной частью пути — подобием экзамена на поверку в истинном. И лишь тому, кто был верен » неправедном богатстве, будет поверено истинное. Да, вещественные начала мира сего чужды божественной мудрости, но тот, кто не был верен в этом чуждом, чужом, тому не будет дано то, наследником чего должен стать человек.

Не будем и далее развивать тему последних трех стихов, ибо в противном случае мы рискуем сильно отдалиться от мотива взаимоотношения веры и познания, тем более, что к этому у нас еще будет время вернуться. Для того, куда уводят нас последит слова сей притчи, мы уделим отдельное место, где поймем и то, что притча о неверном управителе не случайно текстуально примыкает к притче о блудном сыне. Теперь же мы вернемся к символу неверного богатства.

Итак, мы пришли к тому, что богатство неправедное или, что то же, богатство неверное, есть не что иное, как мудрость века сего. Теперь для читателя не будет чрезмерно сложной задачей расшифровка символики богатых одежд, ибо ясно, что человек с мировоззрением вещественных начал мира на языке библейских символов и должен быть представлен, как человек в богатых одеждах.

У читателя ни в коем случае не должно сложиться впечатления, будто мы пытаемся отвести материализму место выше того, которое ему подобает, но мы не можем и лишить его какого бы то ни было места только «потому, что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания — умножает скорбь.» (Ек 1:18). Последнее, кстати, вообще не должно пугать христианина, ибо сказано Иисусом: «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир.» (Ин 16:33).

Там Иоанн передает слово своего Учителя. А вот что говорит Иоанн сам: «Всякий рожденный от Бога, побеждает мир; и сия есть победа, победившая мир, вера наша.» (1 Ин 5:4). Сие свидетельствует об особой роли веры во взаимоотношениях с познанием. И без веры познание есть истинно скорбь. И это-то — отсутствие веры как в малом, так и во многом — действительно ограничивает роль управителя, собственно и делающего его неверным.

Не преувеличивая, однако, роли неверного управителя и его неверного богатства, мы теперь знаем, что оно может способствовать приобретению друзей в Господе. С другой стороны, не преуменьшая его значения, нельзя забывать и о Павловой наставлении: «Богатых в настоящем веке увещевай, чтобы они не высоко думали о себе и уповали не на богатство неверное, но на Бога живаго, дающего нам все обильно для наслаждения.» (1 Тим 6:17).

Нами оставлена без истолкования фраза об обнищании, о смысле которой читатель, все же может догадываться, памятуя о том, что же символизирует богатство неправедное. Более же подробное освещение вопроса об обнищании мы приведем в следующей главе, где поймем и символ человека, одетого в рубище, власяницу.

Однако логика последовательности нашего повествования еще не позволяет нам перейти к следующей главе, не порассуждав подробнее о тайнах, скрытых в Священном Писании под символикой понятий, связанных с неверным богатством и под соответствующими иносказаниями. Эти символы образуют цельную систему, хотя и подобную системе символов того, что входит во чрево, но, без сомнения, отличную от последней. Подобие это вызвано тем. что обе системы эти призваны сокрыть тайны знания, однако они определенным образом отличны друг от друга, ибо знания духовной сферы, символизированные пищей, противопоставлено символике богатства — знания материального мира, «мудрости века сего», «вещественным началам мира».

Главным символом, без которого невозможно сколь-нибудь серьезное рассмотрение иносказаний о неверном богатстве является серебро и мало отличающееся от него по сути сего своего употребления золото. Эти драгоценные металлы, как нетрудно догадаться, являются мерой мудрости века сего, итоговым продуктом вещественного восприятия мира, опытом материального мира. Последнее заключение требует определенного уточнения, к чему подталкивает нас уже известная нам притча о господине и рабах его (Мф 25:14-30), которую мы приводили в начале главы.

Из сей притчи ясно видно, что каждый человек от рождения получает некое богатство — кто пять, кто два, а кто один талант. И в ходе своей жизни каждый должен по своим силам приобрести другие таланты, причем талант понимается тут именно как способность, потенциальная расположенность к чему-либо. Естественно, что сие получает человек от Бога. На данные ему от рождения таланты человек должен приобрести другие тем, что он употребит их в дело сам (Мф 25:16), либо отдавая торгующим, коль скоро талантов человека не хватает на ведение своего собственного дела (Мф 25:27).

Понятно, что от Бога человек получает таланты, в подлинности коих не приходится сомневаться, — «Для того Он и дал людям знание, чтобы прославляли Его в чудных делах Его.» (Сир 38:6). Но не каждый умеет правильно распорядиться этим богатством. И дело тут совсем не только в том, что кто-то зароет свой талант в землю, а в том, что в руках иных, оказывается, «потускло золото, изменилось золото наилучшее!» (Плач 4:1), потому что, как говорит Господь: «Вы взяли серебро Мое и золото Мое, и наилучшие драгоценности Мои внесли в капища ваши.» (Иоил 3:5), сделали «оклад истуканов из золота своего» (Ис 30:22); «Из серебра своего и золота своего сделали себе идолов: оттуда гибель.» (Ос 8:4).

Что же делать нам с потускневшим золотом? Не является ли одним из возможных решений последование совету Откровения Иоанна: «Советую тебе купить у Меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться...» .(Отк 3:18). Причем понятно, что если кто и покупает нечто, то за деньги, причем не за бумажные деньги, но даже если бы и так, то такой человек и без того богат, иначе как смог бы купить золото бедняк или нищий? Об этом следует задуматься, имея в виду два фрагмента Откровения, связывающие определенную нищету со своего рода богатством: «Знаю твои дела, и скорбь, и нищету (впрочем ты богат)...» (Отк 2:9); и «ты говоришь: «я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды», а не знаешь, что ты несчастен, и жалок и нищ...» (Отк 3:17), после чего собственно и следует совет купить очищенное огнем золото — истинное богатство — купить на богатство неправедное, и таким образом приобрести друзей богатством неправедным.

Упоминание золота, очищенного огнем, настойчиво подталкивает нас к анализу символики испытания, очищения золота огнем: «Золото, серебро... и все, что проходит через огонь, проведите через огонь, чтоб оно очистилось.» (Чис 31:22,23).

Как мы вскользь упоминали, свет, символизирующий Божественное знание или Премудрость, может стать столь ярким, что превратится в огонь, — тогда он уже не просвещает (ср. Ин 1:9), но уничтожает все ложное, неистинное, неправедное. Зато истинное проходит через огонь не только без вреда для себя, но очистившись, становится уже не материальным знанием, но знанием абсолютным.

Об этом абсолютном знании, которое не требуется зарабатывать, трудясь на винограднике или торгу, мы еще будем говорить несколько более подробно в главе о блудном сыне, где свяжем абсолютное знание не с неверным богатством, а с имением как частью имения Отца.

Прежде чем мы оставим в покое нашего «бедного» неверного управителя с его неправедным богатством, нам нужно сделать некоторые пояснения в отношении символики тех операций, кои проводятся с богатством неверным. Мы имеем в виду, конечно же, ростовщичество и торговлю.

7

Прежде всего, не вызывает сомнений отрицательное отношение Священного Писания к такому способу умножения неверного богатства, как ростовщичество, причем негативное отношение выражается и в прямых заповедях, и в косвенных указаниях. Можно начать велением Божиим, не оставляющим никакой почвы для сомнений: «Если брат твой обеднеет и придет в упадок у тебя, то поддержи его, пришелец ли он, или поселенец, чтобы он жил с тобою. Не бери от него роста и прибыли,.. Серебра твоего не отдавай ему в рост, и хлеба твоего не отдавай ему для получения прибыли.» (Лев 25:35-37); «Не отдавай в рост брату твоему ни серебра, ни хлеба, ни чего-либо другого, что можно отдавать в рост.» (Вт 23:19).

Однако большой интерес представляют и косвенные свидетельства, примером чего являются сетования пророка Иеремии: «Никому не давал я в рост, и мне никто не давал в рост, а все проклинают меня.» (Иер 15:10). При этом для пророка ясно, и это читается между строк, — если бы он давал в рост, то всеобщие проклятия не вызывали бы его удивления. Чуть более внимательное прочтение этих строк дает понять, а это уже несколько более странно, что проклятия в адрес пророка были бы обоснованы и в том случае, если бы кто-либо давал ему в рост, а пророк бы брал.

Иначе говоря, как дача чего-либо в рост, так и взятие взаймы являют собой предосужденный грех, и только сохранивший себя от него, может рассчитывать на спасение. Примеры таких обетовании без труда обнаруживаются в Библии, Мы приведем лишь два. опустив из них остальные условия обретения жизни: «Господи! кто может пребывать в жилище Твоем? кто может обитать на святой горе Твоей? ...кто серебра своего не отдает в рост...» (Пс 14:1,5); «Если кто... в рост не дает и лихвы не берет,., то он праведник, он непременно будет жив, говорит Господь Бог.» (Иез 18:5,8,9).

Изъяснение символического смысла сих образов для читателя, принявшего аллегории неверного богатства, не должно представлять значительной трудности, ибо ясно, что, с одной стороны, дача денег в рост имеет в виду умножение неверного богатства не за счет труда на ниве Божией, а за счет лишь обладания сим неверным богатством, — то есть богатство служит приобретению нового столь же неверного богатства.

С другой стороны, взятие неверного богатства под обязательство вернуть еще большее неверное богатство, как понимает читатель, не менее предосудительно при правильном понимании сей символики, и именно по этой причине Иеремия отдельно подчеркивает, что и ему «никто не давал в рост».

Подводя итог теме, связанной с ростовщичеством, приведем слова другого великого пророка — Исайи: «Вот, Господь опустошает землю и делает ее бесплодною... и что будет с народом, то и со священником; ...что с покупающим, то и продающим; что с заемщиком, то и заимодавцем; что с ростовщиком, то и с берущим вроет.» (Ис 24:1,2).

Сей фрагмент естественным образом возвращает наше исследование к теме купли и продажи. И мы едва ли обретем более удобную возможность изъяснить основы символики, связанной с торговлей, нежели под занавес этой главы, ибо ясно, что торговля вряд ли менее связана с образностью неверного богатства, чем ростовщичество. И вот, если мы взглянем на библейские повествования, не забывая об аллегорическом соответствии стихий мира сего и небес, то обнаружим и здесь интереснейшие параллели.

Начав с торговли землей, мы увидим, что такой тип приобретения богатства не приветствуется Священным Писанием, почему и не стоит удивляться пророчеству Иоиля: «Я соберу все народы, и... произведу над ними суд за... [то, что]... землю Мою разделили.» (Иоил 3:2). Итак, имея в виду неправедное богатство, торговля землей имеет отчетливо негативную окраску (ср. Деян 1:18; 5:8). Однако не только допускается, но и приветствуется приобретение поля с сокровищем, скрытым на сем поле, если покупающий предварительно отдает свое неверное богатство: «Подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нем, идет и продает все, что имеет, и покупает поле то.» (Мф 13:44).

Торговля водой встречается в Писании уже реже, при этом, не выражая буквального запрета на торговлю водой, многие фрагменты, особенно Нового Завета, призывают к тому, что воду надо давать даром: «жаждущий пусть приходит, и желающий пусть берет воду жизни даром.» (Отк 22:17).

Оставшиеся же стихии — воздух и свет столь недостижимы для обладания ими человеком, что, хотя нам и так кажется мерзким любой вид торговли ими, Библия не только не содержит таких примеров, но делает такую торговлю невозможной, ибо стихии эти не поддаются измерению и взвешиванию: «Иди и взвесь тяжесть огня, или измерь мне дуновение ветра...» (3 Езд 4:5 ср. Лев 19:36; Вт 25:13-16).

Зато зерно и хлеб, масло и вино можно купить за деньги: «хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; {елея же и вина не повреждай}.» (Отк 6:6). Более того, именно в силу необходимости отлучиться для приобретения у торгующих столь нужного для спасения масла остались во тьме внешней, не попали на брачный пир, в чертог брачный, пять неразумных дев, от которых отказался жених (Мф 25:1-12).

Мы не сможем не обратить внимания на то, как именно человек может купить хлеб, и вино, и елей, и воду, и землю своим неверным богатством. Ибо и Павел пишет: «Что можно знать о Боге, явно {для них}, потому что Бог явил {им}. Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы.» (Рим 1:19,20). Ведь мудрость века сего только тем и занимается, что рассматривает творения, — больше она ничего не может. Но в том-то и дело, что через рассматривание творений можно придти к выводу о существовании Творца.

Ведя разговор на тему торговли, мы должны отметить, что хотя мы рассматриваем неверное богатство в первую очередь как материальное знание и даже обмолвились о позитивной науке, ибо таковой смысл неверного богатства прямо следовал из толкования притчи о неверном управителе, нельзя забывать и того, что в более широком значении неверное богатство несет в себе смысл вообще любого опыта, даваемого материальным миром, мудрости века сего. А последнее понятие может подразумевать и нечто, совсем ничего общего с наукой не имеющее. К такому выводу нас подталкивает то обстоятельство, что на иврите слово «мелкий торговец» означает также «сплетник», который ходит из дома в дом, как бы продавая и покупая слухи и сплетни, словно товар, умножая тем самым свой опыт о мире сем, — то, что он получает есть также мудрость века сего. Последнее значение неверного богатства, конечно, не имеет ничего общего с позитивной наукой, однако в смысле устранения от Бога и обращения вместо этого к миру между сими двумя понятиями нет никакой разницы.

Нам будет полезно обратить внимание на то, что мелкий торговец, разносчик, редко имеет дело с серебром или тем более с золотом — основной материал, являющийся мерой неверного богатства такого уровня, — медь. Но тут надо заметить, что мы пока говорим не вообще о меди, но только о медных деньгах. Это дает нам возможность сделать вывод, что та медь, которая является мерой соответствующего неверного богатства, символизирует собой разновидность мудрости века сего, связываемую с бытовым опытом. Пустоту и суетность такого рода богатства можно было бы засвидетельствовать многими цитатами Библии, но мы приведем лишь один фрагмент, где медь низводится до уровня достойного гнушения: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, но любви не имею, то я — медь звенящая.» (1 Кор 13:1).

Возможно, мы сказали о меди меньше того, что исчерпывает связанную с ней символику, возможно, много больше, нежели потребуется нам в настоящей книге, — пусть наш читатель не торопится делать поспешных выводов — мы и сами признаем, что, раскрывая одни тайны, мы находим новые загадки.

8

Итак, чтобы хозяин получил свое с прибылью, требуется или употребить имеющееся от него в дело, или отдать серебро торгующим. В любом случае мы сталкиваемся с торговлей как способом умножения богатства. То есть торговля есть образ того, откуда человек приобретает опыт материального мира. При этом надеемся, что все сказанное нами выше уже в достаточной мере избавляет нас от необходимости давать пояснения символу торга: «Все, что продается на торгу, ешьте без всякого исследования.» (1 Кор 10:25). Вот еще замечательные слова: «Все Иудеи,., придя с торга, не едят, не омывшись.» (Мк 7:3,4).

Незнакомство читателя со многими символическими понятиями библейского языка удерживает нас от раскрытия всей мудрости и тайны аллегории торговли. Будучи и далее вынуждены говорить притчами в силу неясности многих образов, предложим читателю самостоятельно поразмышлять о соли рассказа об изгнании Иисусом торгующих из храма (Ин 2:13 17; Мк 11:15,16; Мф21:12,13; Лк 19:45,46). К символу этому читателю сможет вернуться после того, как поймет, что же есть образ храма Божия. Не грех будет подумать и о времени, когда наступают условия, запрещающие приобретение неверного богатства: «Продающий пусть будет, как собирающийся в бегство, и покупающий — как готовящийся на погибель; торгующий — как не ожидающий никакой прибыли.» (3 Езд 16:42,43),

Незнакомство с арифмологией оставляет сокрытой и такую тайну, несомненно связаннуюв первую очередь с торговлей, с пребыванием на торгу: «Всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум. тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть.» (Отк 13:10-18). Подчеркнем в этой связи, что сказанное касается всех, — малых и великих, богатых и нищих, свободных и рабов, — говорит обо всех. «Итак, если вы в неправедном богатстве не были верны, кто поверит вам истинное? И если в чужом не были верны, кто даст вам наше?» (Лк 16:11,12).

V О БЕЗМОЛВИИ

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Евангелие от Матфея 5:3

Открыто искал я мудрости в молитве моей.

Книга премудростей Иисуса сына Сирахова 51:18

Систематичность и логическая последовательность нашего повествования требует сделать некоторое отступление для того, чтобы логически продолжить тему, начатую в предыдущей главе. Отступление это будет заключаться в исследовании вопроса взаимоотношения человеческого разума с волей Божией.

Полное изложение вопроса воли Божией затруднено, как это ни странно, слишком подробным освещением этого вопроса в Писании. В Библии, особенно в Новом Завете, имеется такое обилие речений, формул, перекрестных ссылок, что возникает сомнение, возможно ли еще что-либо к сему прибавить, что-то объяснить. Ведь одно только цитирование может занять объем не одной главы.

Прочтем лишь несколько выдержек, начав с Апостола Павла: «Не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная.» (Рим 12:2); «не будьте нерассудительны, но познавайте, что есть воля Божия.» (Еф 5:17). Подчеркнем, что в обоих случаях Апостол призывает к познанию воли Божией.

Взглянем теперь на реченное Иисусом: «Я ничего не могу творить Сам от Себя. Как слышу, так и сужу, и суд Мой праведен, ибо не ищу Моей воли, но воли пославшего Меня Отца.» (Ин 6:38); «Ничего не делаю от Себя, но как научил Меня Отец Мой.» (Ин 8:28), — «Не может человек ничего принимать на себя, если не будет дано ему с неба.» (Ин 3:27). Он учит и в других местах: «Истинно говорю вам: Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего: ибо, что творит Он, то и Сын творит также. Ибо Отец любит Сына и показывает Ему все то, что творит Сам; и покажет Ему дела больше сих, так что вы удивитесь.» (Ин 5:19,20).

Та же тема познания воли Божией отчетливо различима и в молитвах Иисуса: «Отче наш... да будет воля Твоя и на земле, как на небе.» (Мф 6:9,10; Лк 11:2); «Да минует Меня чаша сия, впрочем не как Я хочу, но как Ты.» (Мф 26:39); «Отче Мой!., да будет воля Твоя.» (Мф 26:42); «Отче!., не Моя воля, но Твоя да будет.» (Лк 22:42).

Для читателя, воспринявшего всю совокупность символики, связанной с пищей-познанием, и в теме познания воли Божией должны прозвучать новые нотки: «Моя пища есть творить волю Пославшего Меня и совершить дело Его.» (Ин 4:34).

За исключением последнего примера, Иисусу нет необходимости обращаться к языку иносказания, доступному немногим. Тут истина не нуждается в сокрытии от внешних из-за опасности ложного с ней обращения и причинения себе или другим вреда. Иисус зовет всех своим примером: «кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни.» (Ин 8:12). Но человек должен не просто провозгласить это, — ибо только произнесенные слова эти не ценнее слов книжников и фарисеев, — но каждый должен осуществить в себе принцип «да будет воля Твоя». Однако сделать это чрезвычайно трудно — как сказано: «много званых, а мало избранных» (Мф 20:16; 22:14); «званые не были достойны.» (Мф 22:8). Иначе говоря, несмотря на призыв Иисуса, человеки продолжают...

Кому-то может покажется, что нужно продолжить, сказав: продолжают творить свою собственную волю, но на самом деле они продолжают быть всего лишь игрушкой в руках князя мира сего, и не понимают, что нужно освободиться от «сети диавола, который уловил их в свою волю.» (2 Тим 2:26). И еще говорит Иисус: «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти [волю] отца вашего.» (Ин 8:44). Сразу же заметим, что вот тут-то речь идет не о каком-то неверном управителе, а о настоящем князе мира сего, другое дело, что к влиянию диавола гораздо более склонен тот, кто управляем неверно, кто не отставил от управления расхитителя дома Божия, приняв, впрочем, его в дом свой в качестве слуги. Впрочем об отставлении неверного управителя мы заговорили еще рано.

Итак, люди продолжают творить волю диавола, исполнять похоти его, будучи облечены в «плотские помышления [которые] суть вражда против Бога.» (Рим 8:7). Это к таким людям обращены слова: «Вы ни гласа Его никогда не слышали, ни лица Его не видели, и не имеете Слова [в синодальном тексте со строчной буквы] Его, пребывающего в вас.» (Ин 5:37,38). Поэтому «грешников Бог не слушает, но кто чтит Бога и творит волю Его, того слушает.» (Ин 9:31). Обратим внимание, что в последнем фрагменте рядом стоит: «чтит Бога» и «творит волю Его». Сие почитание, взаимонеотъемлемое от творения Его воли, и составляет у Христа наибольшую заповедь в законе: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь.» (Мф 22:37,38).

2

Итак, Иисус учит замене того, что мир привык называть свободной волей, но что на самом деле есть не иное, как похоти князя мира сего, на волю Божию. Говоря чуть иначе, Он учит замене мудрости века сего на мудрость Божию — «мудрость, сходящую свыше» (Иак 3:17), недостижимую иначе, как отказом от мудрости века сего, ибо последняя несопоставима по малости своей с мудростью Божией, ибо эти «разновидности» мудрости исключают друг друга: «Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость века сего есть безумие перед Богом.» (1 Кор 3:18,19).

Достижение этого требует устранения плотских помышлений, то есть любых помышлений, идущих от плоти, от мира. Отвергающий сии помышления, отвергающий мудрость века сего, мира сего, освобождает тем самым место для сходящей свыше мудрости. Он должен установить внутреннее безмолвие, внутренний покой, мир. Тот самый мир, о котором Апостол Иаков говорит: «Плод же правды в мире сеется у тех, которые хранят мир.» (Иак 3:18).

О внутреннем покое, внутреннем мире говорит, конечно же, не только Иаков. Вот что пишет о предмете нашего исследования Апостол Павел: «мир Божий, который превыше всякого ума, соблюдет сердца ваши и помышления ваши во Христе Иисусе.» (Флп 4:7), — «да владычествует в сердцах ваших мир Божий.» (Кол 3:15). Присовокупим к этим словам и выдержку более почтенного возраста, внеся в нее пояснения, единящие ее с новозаветными формулами: «Блажен человек, который снискал мудрость [сходящую свыше], и человек, который приобрел [высший] разум! Потому что приобретение ее лучше приобретения серебра, и прибыли от нее больше, нежели от золота. Она дороже Драгоценных камней;., пути ее — пути приятные, и все стези ее - мирные.» (Прит 3:13-15,17). Обратим внимание в последнем Фрагменте на противопоставление искомой мудрости серебру и золоту — сия символика известна читателю — о меди нет и речи...

Кому-то может показаться, что «мир» и его производные можно истолковать в политическом смысле — как отсутствие войны, однако не представляет труда показать, что подобная попытка имеет весьма мало общего с учением Иисуса Христа. И вспомнить достаточно лишь две выдержки: «Думаете ли вы, что Я пришел дать мир -земле? Нет, говорю вам, но разделение. Ибо отныне пятеро в одном доме станут разделяться, трое против двух, и двое против трех. Отец будет против сына, и сын против отца; мать против дочери, и дочь против матери.» (Лк 12:51-53); «Когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба, подобно как мука родами постигает имеющую во чреве, и не избегнут.» (1 Фес 5:3).

Вот в последней-то выдержке речь как раз идет о мире в политическом смысле — «подумают, что настал мир; но тогда-то и постигнут землю бедствия — меч, голод и великое смятение.» (3 Езд 16:22).

Вернувшись к приведенным ранее речениям Апостола Павла о мире, отметим, что в обоих случаях Павел говорит о сердце. И сие в определенном смысле есть ключ, особенно, если вспомнить то, что сердце является символом очень важной части человеческого существа, а не только анатомическим органом: «извнутрь, из сердца человеческого исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство.» (Мк 7:21,22; Мф 15:19). И человек, устанавливающий в своем сердце безмолвие, мир Божий, неизбежно должен отречься от этих помыслов.

Таковое отречение есть обрезание в сердце — истинное обрезание: «Итак обрежьте крайнюю плоть сердца вашего.» (Вт 10:16); «и обрежет Господь, Бог твой, сердце твое и сердце потомства твоего, чтобы ты любил Господа Бога твоего, от всего сердца твоего и от всей души твоей, дабы жить тебе.» (Вт 30:6). Последняя выдержка ясно говорит, зачем нужно обрезание в сердце. Так же недвусмысленно связывает и Иеремия злые желания с призывом снять «крайнюю плоть с сердца вашего» (Иер 4:4). О людях, водимых похотями князя, можно найти указание и в новозаветном учении из пророчества Стефана, говорившего силою Духа о людях противоположного качества: «Люди с необрезанным сердцем и ушами.» (Деян 7:51). Ну про уши, допустим, нам и без того все было понятно — это люди, которые своими ушами слышат и не разумеют, о чем не сказать лучше, чем то сделал Иеремия: «Вот, ухо у них необрезанное, и они не могут слушать.» (Иер 6:10). А теперь мы знаем, что есть обрезание и в сердце. Прекрасно говорит о сем Павел: «Не тот Иудей, кто таков по наружности, и не то обрезание, которое наружно, на плоти; но тот Иудей, кто внутренно таков, и то обрезание, которое в сердце, по Духу, а не по букве: ему и похвала не от людей, но от Бога.» (Рим 2:28,29). В другом месте Павел также пишет об обрезании нерукотворном (Кол 2:11).

Фома: «Ученики сказали Ему: Обрезание полезно или нет? Он сказал им: Если бы оно было полезно, их отец зачал бы их в матери обрезанными. Но истинное обрезание в духе обнаружило полную пользу.» (Фома 53).

Рассматривая вопрос мира с чуть иной стороны, скажем, что человек, беспрерывно и громко говорящий, не слышит обращенного к нему шепота, да и станет ли кто обращаться к тому, кто не слушает ничего, кроме себя, в худшем смысле этого слова. Здесь заслуживает упоминания Иисус сын Сирахов, хотя пока мы еще и не сможем оценить всю глубину тайны его слов: «Говори, юноша, если нужно тебе, едва слова два, когда будешь спрошен. Говори главное, многое в немногих словах. Будь, как знающий и, вместе, как умеющий молчать... и, когда говорит другой, ты много не говори.» (Сир 32:9-11). О том, кто этот «другой», не приходится долго ломать голову, памятуя о том, в чьей власти находится человек. И когда этот «другой» замолкает, пусть даже поначалу ненадолго, то тут человеку может посчастливиться стать сотаиником Иова: «Тихое веяние, — и я слышу голос... И вот, ко мне тайно принеслось слово, и ухо мое приняло нечто от него.» (Иов 4:16,12). А не надо ли было написать здесь «Слово»?

Подчеркнем вновь, что самый простой и естественный способ услышать Слово — услышать его из тишины: «И сказал [Господь]: выйди и стань на горе пред лицем Господним. И вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом; но не в ветре Господь. После ветра землетрясение; но не в землетрясении Господь. После землетрясения огонь; но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра, и там Господь.» (3 Цар 19:11,12);

«Когда все окружало тихое безмолвие, и ночь в своем течении достигла средины, сошло с небес от царственных престолов на середину погибельной земли всемогущее слово Твое...» (Прем 18:14,15).

К молчанию призывает Господь:

«Умолкни пред лицем Господа Бога!» (Соф 1:7);

«А Господь — во святом храме Своем: да молчит вся земля пред лицем Его!» (Авв 2:20);

«Да молчит всякая плоть пред лицем Господа! Ибо Он подни мается от святого жилища Своего.» (Зах 2:13), — так передавали слово Божие пророки.

Итак, мир, покой, безмолвие на всех уровнях человеческого существа, и, прежде всего, в сердце, является ключом для последующего восприятия в себе воли Божией, сходящей свыше мудрости, ключом к тому, чтобы увидеть и услышать Отца Творящего (Ин 5:19,20,30).

Необходимо подчеркнуть, что речь идет не об устранении лишь тех помышлений, кои считаются плотскими, греховными, а об установлении полного безмолвия разума, полной пустоты, дабы сия пустота могла быть затем заполнена волей Божией или, если хотите, Духом Святым целиком, не оставляя места для постороннего. Ведь нечто малое, будучи неуничтожено, может послужить тем, о чем сказано: «малая закваска квасит все тесто» (1 Кор 5:6; Гал 5:9), и, оставив неуничтоженной малую часть, мы тем самым оставляем и то, что не от Бога, а «никакой слуга не может служить двум господам, ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне.» (Лк 16:13; Мф 6:24). Сие означает в числе прочего, К сожалению, и то, что милосердие и другие добродетели могут быть добродетелями кажущимися, они могут быть не от Бога, чему мы столь часто бываем свидетелями, — за ними может скрываться, например, фарисейское самолюбование или гордыня — прямая антитеза того идеального состояния, о котором мы говорим.

В «Пастыре» Ерма тема несовместимости разнородных помыслов, несовместимости света и тьмы, звучит с несколько иными мотивами, хотя и заключает в себе одинаковый с синоптиками смысл: «Когда человек наполнит сосуды хорошим вином, и между ними поставит несколько сосудов неполных, то, приходя испытать и попробовать сосуды, не думает о полных, ибо знает, что они хороши; а отведывает неполные, не скисли ли они, потому что неполные сосуды скоро окисают и теряют вкус вина. Так и диавол приходит к рабам Божиим, чтобы искусить их. И все те, которые полны веры, мужественно противятся ему, тогда он приступает к тем, которые не полны веры, и имея возможность войти, входит в них, делает с ними, что хочет, и они становятся его рабами.» (II.12:5).

Вопросам, связанным с миром, безмолвием, апокрифические Евангелия уделяют места едва ли меньше, нежели Евангелия канонические. Для иллюстрации сего, прочтем первые строки так называемого Апокрифа Иоанна: «Учение Христа и откровение тайн, скрытых в молчании всех вещей, коему Он обучил Иоанна, своего ученика.» (Апокриф Иоанна 1:1-4).

А вот другой пример: «Когда нечто станет пустым, оно наполнится светом, но когда оно становится разделенным, оно наполняется тьмой.» (Фома 61). Очевидно, что на этом этапе мы еще не можем дать полного толкования всего высказывания, но нам важно, что, дабы наполниться светом, необходимо сделать сие «нечто» пустым. Как видим, и здесь разделение влечет, как и у Ерма, худые последствия — наполнение тьмой.

Будет несправедливо, если мы, говоря о безмолвии, не коснемся и послеапостольских писаний. И несправедливость сия проявилась бы прежде всего в отношении Игнатия Богоносца, ибо его перу принадлежат строки, заслуживающие самого серьезного внимания: «Лучше молчать и быть, нежели говорить и не быть. Хорошее дело учить, если тот, кто учит, и творит. Поэтому один только Учитель, Который сказал и исполнилось, и то, что совершил Он в безмолвии, достойно Отца. Кто приобрел слово Иисусово, тот истинно может слышать и Его безмолвие, чтобы быть совершенным, дабы и словом действовать и в молчании открываться.» (Еф 15).

Теперь мы не сможем пропустить и следующего: «Дела человека происходят от его силы. Поэтому их называют силами. Его дела — его дети, которые происходят из покоя. Поэтому его сила обитает в его делах, а покой открывает себя в детях... Он делает свои дела благодаря своей силе, но благодаря покою он порождает своих детей.» (Филипп 86).

Не с целью укрепить читателя в важности понятия внутреннего безмолвия, но больше для интереса к будущему повествованию, приведем еще несколько отрывков, имеющих отношение к исследуемой нами в настоящей главе теме: «Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии.» (1 Тим 2:11,12);

«Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит.» (1 Кор 14:34);

«[Жены,] Да будет украшением вашим... сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом.» (1 Пет 3:3,4).

3

Смысл сказанного выше об установлении полного внутреннего безмолвия и покоя перекликается и с уже приводимой нами известной притчей: «никто не приставляет заплаты к ветхой одежде, отодрав от новой одежды; а иначе и новую раздерет, и к старой не подойдет заплата от новой.» (Лк 5:3 6). Зная теперь уже, символом чего является одежда, можем добавить, что ее надо не латать в надежде сохранить старые воспоминания о ее удобстве и тепле, а менять на другую, для чего старую одежду необходимо предварительно снять.

Правильно поняв отличие истинной мудрости от «мудрости века сего», мы чуть иначе прочтем слова Павла: «И Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, для Еллинов безумие.» (1 Кор 1:22,23). И теперь мы можем без затруднений обратиться к вопросу о том, почему Христос «для Еллинов безумие». При разумении принципа внутреннего безмолвия, внутреннего молчания, мы поймем, почему Павел писал так, а не иначе. Дело тут вовсе не в политеистичности культуры и философии эллинов — политеистическими в те времена были религии всех народов мира, кроме иудеев — но в том, что с цивилизацией Еллинов неразрывно связано зарождение науки, в которой невозможно назвать ни одной отрасли — будь то астрономия, математика, механика, оптика, биология, медицина,

— стоящей на ином фундаменте, нежели заложенный греками. В известном смысле Еллины — прародители «мудрости века сего». Именно мудрости пека сего ищут Еллины. И неудивительно, что отказ от мудрости пека сего в пользу внутреннего безмолвия, пустоты, есть для них полнейший абсурд и равносилен настоящему безумию, которое хуже всякого бреда. Конечно, что же еще являет собой учение Христа для Еллинов, если не безумие?

Продолжая тему внутреннего безмолвия, зададим и такой вопрос: не связан ли внутренний мир с тем малым, о котором сказано: «Верный в малом и во многом верен; а неверный в малом неверен и во многом.» (Лк 16:10; Мф 25:21)? Ведь сие малое столь мало, что представляет из себя ничто, пустоту. И ведь человек, постигший это малое, имеет слово Господне, пребывающее в нем, а тот, кто не имеет сего малого, или кто в этом малом неверен, тот может считать себя сколь угодно праведным или быть святым в глазах других, однако это о нем слова Павла: «Мы безумны Христа ради, а вы мудры во Христе; мы немощны, а вы крепки.» (1 Кор 4:10). Но мало того, что они не восприняли сего малого — ведь и следующее обращено тоже к ним: «Вы стали царствовать без нас. О, если бы вы [и в самом деле] царствовали, чтобы и нам с вами царствовать!» (1 Кор 4:8). Прервем это направление рассуждений, дабы не возвращаться к вопросу об учениях человеческих.

Но уж, коль скоро мы употребили понятие праведности, нам сразу следует сделать уточнение, а именно, что праведность заключается не в следовании правилам человеческого закона и учений, и не в строгом исполнении буквально понятых заповедей Писания, и даже не в высоком мнении окружающих людей, часто склонных поклоняться ложным авторитетам. Праведность, и это следует уже из самой морфологии этого слова, заключается в познании истины — в ведении правды, которое обретается через безмолвие.

Поняв принцип внутреннего мира и смысл формулы «безумны Христа ради» (1 Кор 4:10), становится просто понять известнейшие заповеди блаженства. Истинное разумение мира дает осмысление реченного о сынах Божиих: «Блаженны миротворцы; ибо они будут наречены сынами Божиими.» (Мф 5:9).

И не этим ли ключом внутреннего мира открывается тайна, заключенная в словах: «Не придет Царствие Божие приметным образом; и не скажут: «вот, оно здесь», или: «вот, там». Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть.» (Лк 17:20,21)!!! Впрочем не будем торопиться в отношении того, что в нас.

4

Вернемся к вопросу установления внутреннего безмолвия, мира, как ключа к тому, чтобы «вы исполнились познанием воли Его.» (Кол 1:9), дабы «остальное во плоти время жить уже не по человеческим похотям, но по воле Божией.» (1 Пет 4:2), ибо «Бог производит в вас и хотение и действие» (Флп 2:13).

Вот что говорит о применении сего ключа Иисусом Апостол Павел: «Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу, но уничижил Себя Самого... смирил Себя, быв послушным... Посему и Бог превознес Его.» (Фил 2:6-9). Вот! Мы нашли, наконец, словарное соответствие изложенного выше понимания внутреннего безмолвия понятию современного христианства — смирение! Сразу вспоминаются и другое: «Возьмите иго Мое на себя, и научитесь от Меня; ибо Я кроток и смирен сердцем; и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко» (Мф 11:29,30). «Сколько ты велик, столько смиряйся, и найдешь благодать у Господа. Много высоких и славных; но тайны открываются смиренным. Ибо велико могущество Господа, и Он смиренными прославляется.» (Сир 3:18-20).

Заговорив о смирении, мы хотели бы сразу договориться с читателем о правильном понимании сего термина. Дело в том, что в современном употреблении «смирение» означает по сути непротивление, согласие, покорность. Мы же говорим не об этом — для нас в с слове «смирение» важен только корень «мир», и именно такое смирение представляется тем самым ключом, который открывает путь к высшему сознанию. Не все считают нужным делать сию оговорку, потому читатель должен понимать, что иные учителя, говоря об отрешенности (как Мейстер Экхарт) или успокоении (как Шри Ауробиндо), имеют в виду именно смирение в библейском, то есть в подразумеваемом нами, смысле.

Мы вообще рекомендуем читателю задумываться над смыслом слов, ибо мир сей до неузнаваемости исказил смысл некоторых из них, и уже никто не видит лжи в прелести (лесть — ложь на славянском), хищения в восхищении, вранья в превращении, осуждения в критике (krisis — кризис — суд), вести в совести.

Смирение как установление мира имеет преимущество перед смирением как покорностью и непротивлением, ибо можно иметь последнее и не иметь первого, но нельзя, имея первое, не иметь и второго. И мир в душе вместе с покорностью Божией воле лучше, нежели смирение перед злом со смятением в душе.

Тут уместно заметить, что греческие переводчики Ветхого Завета знали, что еврейское слово «анав» — нуждающийся, нищий, неимущий — не несет в себе смысла лишь материальной нужды, и они переводили сие слово не только вышеназванными словами, но и как «смиренный», «кроткий»: «Господи! Ты слышишь желания смиренных...» (Пс 9:38); «Кроткие наследуют

землю, и насладятся множеством мира.» (Пс 36:11). Это наблюдение позволяет, если не сказать заставляет, сделать предположение, что в несохранившемся арамейском оригинале Евангелия от Матфея, то есть в проповеди Иисуса, было использовано именно то слово, правильным переводом которого на еврейский было бы «анав».

Вот, оказывается, кто такие «нищие духом» из известнейшей формулы: «Блаженны нищие духом; ибо их есть Царство Небес ное.» (Мф 5:3; Лк 6:20). И все-таки мы никак не можем обвинить Матфея ни в сознательной ошибке при переводе, ни в плохом знании греческого, потому что этот перевод единственно возможен, ибо аллегорически он наилучшим образом связывает тему смирения с обещанным нами в предыдущей главе обнищанием!И именно о таком обнищании сказано: «Всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником.» (Лк 14:33). Это высказывание теряет содержащуюся в нем соль при владении тайнами раскрытой символики неверного богатства. И разве не иными глазами должны мы ныне смотреть на многие ветхозаветные речения, подобные такому: «Мудрость лучше силы, и однако же мудрость бедняка пренебрегается, и слов его не слушают.» (Ек 9:16).

«Близок Господь к сокрушенным сердцем, и смиренных [нищих] духом спасет.» (Пс 33:19); «Так говорит Высокий и Превознесенный, вечно Живущий, — Святый имя Его: Я живу на высоте небес и во святилище, и также с сокрушенными и смиренными [нищими] духом, чтобы оживлять дух смиренных и оживлять сердца сокрушенных.» (Ис 57:15); «Сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже.» (Пс 50:19); «Высок Господь, и смиренного видит, и гордого узнает издали.» (Пс 137:6); «Вот на кого Я призрю: на смиренного и сокрушенного [нищего] духом.» (Ис 66:2); «Молитва смиренного проникнет сквозь облака.» (Сир 35:17); «Смиритесь пред Господом, и вознесет вас.» (Иак 4:10); «Смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесет вас в свое время.» (1 Пет 5:6). Подобным речениям нет числа.

«Взыщите Господа, все смиренные земли, исполняющие законы Его; взыщите правду, взыщите смиренномудрие...» (Соф 2:3). «Облекитесь смиренномудрием, потому что Бог гордым противится, а смиренным дает благодать.» (1 Пет 5:5; Иак 4:6).

В двух последних из приведенных фрагментов, один из которых взят нами из Ветхого, другой — из Нового Заветов, нам встречается достойная внимания модификация слова, весьма близкого к смирению — смиренномудрие. Внимания сие слово заслуживает по двум важным причинам.

Во-первых, такая производная корня «мир» естественным образом заставляет нас увидеть связь между миром, смирением и мудростью, которая сходит свыше. И не случайно, что такое словообразование, характерное только для новозаветного греческого языка, не встречается в эллинистической литературе. Естественно сделать предположение, что такой неологизм явился буквальным переводом, калькой соответствующего слова иврита (ср. Соф 2:3; Мих 6:8).

Во-вторых, такое словообразование еще более укрепляет нашу уверенность в правильности понимания связи обретения мудрости через смирение не как непротивление и покорность, но именно как мир, в коем сеется плод правды (ср. Иак 3:18).

Вместе с пониманием смысла смирения становится понятно, почему не убийство, не хищение, не прелюбодеяние, а именно упомянутая уже раз гордыня считается самым тяжким грехом: «Отвратительно для гордого смирение.» (Сир 13:24). Гордыня есть отражение устремлений прямо противоположных формуле «Не Моя воля, но Твоя да будет». «Начало гордости — удаление человека от Господа и отступление сердца его от Творца его; ибо начало греха — гордость.» (Сир 10:14,15). Она есть иллюзия принципа «Не Твоя воля, но моя да будет». При этом бывает забыто, что «Погибели предшествует гордость, и падению — надменность. Лучше смиряться духом с кроткими, нежели разделять добычу с гордыми.» (Прит 16:18,19); «Придет гордость, придет и посрамление; но со смиренными — мудрость.» (Прит 11:2):; «Гордость человека унижает его, а смиренный [нищий] духом приобретает честь.» (Прит 29:23), — последнее на языке Иисуса звучало так: «всякий, возвышающий сам себя, унижен будет; а унижающий себя возвысится.» (Лк 14:11; Мф 23:12).

5

Одна из приведенных выдержек («смиритесь пред Господом») дает ответ на вопрос, какое именно смирение имеет в виду Иисус, и как взаимоотносятся смирение пред Богом со смирением перед человеками. И разве Иисус казался Сам всегда смирен пред людьми? Откроем Писание: «Вошел Иисус в храм Божий, и выгнал всех продающих и покупающих в храме.» (Мф 21:12), — попробуйте представить себе Иисуса смиренно выгоняющего торговцев из храма...

«Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение.» (Лк 12:51); «порождения ехиднины!» (Мф 12:34); «пойдите, скажите этой лисице...» (Лк 13:32). Разве в сих отрывках есть хоть что-нибудь, указывающее на смирение пред людьми?! Приходится признать, что если Христос и призывал к смирению пред людьми, то лишь в той степени, в какой сие соответствовало воле Божией, смирению пред Господом.

Читаем далее: «Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам.» (Деян 5:29); «Не подчиняйся человеку глупому, и не смотри на сильного.» (Сир 4:31). И даже более того: «Ни сыну, ни жене, ни брату, ни другу не давай власти над тобою при жизни твоей.» (Сир 33:19). Об этом же и слова Павла: «Вы куплены дорогою ценою; не делайтесь рабами человеков.» (1 Кор 7:23). Именно смирение пред Господом и познаваемая сим воля Божия должна определять Христовым сонаследникам их отношения с другими людьми, и, конечно же, могут возникать ситуации, подобные той, когда Иисус говорит Петру: «Отойди от Меня, сатана!» (Мф 16:23). Где тот актер, который произнесет такое смиренно?!

Здесь нельзя упустить, что вопрос гордыни пред людьми должен рассматриваться чрез призму исполнения или неведения воли Божией. К нашей теме прямейшее отношение имеют слова Апостола: «Если мы выходим из себя, то для Бога; если же скромны, то для вас.» (2 Кор 5:13). Иначе говоря, если воля Божия состоит в том, человек, ее исполняющий, может повести себя так, что это может быть иными истолковано как гордыня. Дабы предвосхитить всевозможные недоразумения, мы должны тут же оговориться, что в решении вопроса проявления того, что может или не может быть истолковано как гордыня, надо решительно отделить себя от гнева, не говоря уже о насилии, ибо «гнев человека не творит правды Божией.» (Иак 1:20), — как пишет Иаков, а Павел призывает: «Гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдет во гневе вашем. И не давайте места диаволу. Всякое раздражение, и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас.» (Еф 4:26,27,31). Почитаем и Ветхий Завет: «Глупца убивает гневливость, и несмысленного губит раздражительность.» (Иов 5:2); «Не будь духом твоим поспешен на гнев; потому что гнев гнездится в сердце [!] глупых.» (Ек 7:9). Посему при всяком случае, связанном то ли с раздражением, то ли с яростью, то ли с гневом, то ли со злоречием и всякою злобою и речи быть не может об исполнении осознанной, познанной воли Божией. Вот вам и «гнев праведный» в отношении человека. Выделив в только что цитированном фрагменте слово «ярость», обратим внимание на слова из жития некоего почитаемого за святого человека, который умел соединить кротость с яростью. За сим чудотворцем числится целый ряд и других подвигов, однако величайшее чудо его состоит именно в этом — в умении соединить с кротостью ярость, ибо легче насытить толпу несколькими каменными сухарями, ходить по воде, отверзать очи слепым, оживлять мертвых, двигать горы, нежели сделать то, что невозможно сделать ни с какой точки зрения — ярость несовместима с миром, кротостью, смирением, смиренномудрием.

Мы не собирались приводить в настоящей книге синоптичных нашему мнений, не относящихся к древней христианской литературе, но один из таких фрагментов, выдержку из Иоанна Лествичника, с которым мы, вообще говоря, далеко не во всем согласны, мы не можем обойти вниманием, настолько важна и точна она и в концептуальном аспекте с точки зрения изъяснения сути установления внутреннего безмолвия, и — самое главное — с точки фения практического осуществления этой задачи для читателя, коему все, писанное в сей книге, представляется чем-то большим, нежели развлечением. Итак: «Если признак крайней кротости состоит в том, чтобы и в присутствии раздражающего сохранять тишину сердечную и залог любви к нему; то, без сомнения, крайняя степень гневливости обнаруживается тем, что человек наедине сам с собою, словами и телодвижениями как бы с оскорбившем его препирается и ярится.» («Лествица» 8:13).

Обращаем внимание читателя, что Иоанн Лествичник говорит о признаках крайних степеней того, что связано с миром. Но ведь существуют и степени, лежащие между этими краями. Человек, например, может наедине сам с собою как бы с собеседником «мирно» спорить по некоторым вопросам. Но, если мы задумаемся над этим, то откроем совсем иной смысл завета Иисуса: «Не заботьтесь наперед, что вам говорить, и не обдумывайте...» (Мк 13:11). Мы, как нам кажется, сказали достаточно, дабы понять, почему нельзя обдумывать и заботиться наперед, что говорить. Вместо этого нужно хранить мир. И, если исполните этот завет, сохраняя мир, освобождая место для сходящей свыше мудрости, освобождая место для Духа Святаго, сии заботы устранятся сами собой, и «что дано будет вам в тот день и час, то и говорите: ибо не вы будете говорить, но Дух Святый.» (Мк 13:11).

В качестве итога промежуточного этапа этой главы сделаем замечание, что кому-то из читателей может показаться, что смирение пред Богом антитетично дерзновению к Богу, о коем столько было сказано в предыдущей главе. Однако это далеко не так, и, прежде всего, потому, что оба эти понятия имеют свои собственные антитезы. Если смирение противопоставляется гордыне как упованию на свои собственные силы в познании мудрости века сего, то противопоставлением дерзновению является боязливость в получении познания от Бога, познания совершенного, сомнение в получаемом или тем паче отвержение мудрости, сходящей свыше. А мы надеемся, читатель не станет сомневаться в бессмысленности всерьез ставить на одну чашу весов гордыню упования на свои силы и боязливость. Таким образом, как видит читатель, и здесь все стоит на своих местах.

6а

Мы остались в долгу перед читателем в части данного в прошлой главе обещания завершить изложение темы поста в отношении учеников Иоанновых и самого Иоанна Крестителя. Тогда мы сказали, что в отношении изоляции учеников фарисейских от Божественного знания не может быть двух мнений. А как быть с Иоанном Крестителем?

Как уже может догадаться читатель, вопрос поста Иоаннова имеет более чем непосредственное отношение к нынешней теме. Действительно, вспомним: «Пришел Иоанн Креститель: ни хлеба не ест, ни вина не пьет...» (Лк 7:33; Мф 11:18). Владея ключом изложенного нами словаря символов, мы можем понять, что Иоанн Креститель олицетворяет безмолвие, сохраняемое за счет отказа от того, что входит во чрево, и от бессознательного знания. Но ведь помимо того, что Иоанн есть Креститель, он же и Предтеча Христа, для Коего должно было приготовить пути, прямыми сделать стези Ему (Мф 3:3; Мк 1:3; Лк 3:4). И Иоанн Креститель не пребывал в безмолвии, но сам собою безмолвие символизировал! Эта образность столь же проста, сколь и несравненна по глубине мудрости: коль скоро позволительно говорить о рождении Христа в сердце верующего, то Предтечей Христа в его сердце должен быть мир и безмолвие, которые приносите сердце Иоанн Креститель!

Если к величию сей мудрости стоит прибавлять что-либо, сказанное о посте, то пусть первым будет фрагмент «Пастыря» Ерма: «Бог не хочет такого [обыкновенного, понимаемого буквально] суетного поста; ибо постясь таким образом [по обыкновению], ты не совершаешь правды. Постись же Богу следующим постом: не лукавствуй в жизни своей, но служи Богу чистым сердцем; соблюдай заповеди Его, ходи в Его повелениях, и не допускай никакой злой похоти в сердце твоем... прежде всего воздерживайся от всякого дурного слова и злой похоти, и очисти сердце твое от всех сует века сего...» (111.5:1,3). Фрагмент «Пастыря» Ерма стоило привести еще и потому, что он созвучен обличению пророков Захарии и Исайи: «Скажи всему народу земли сей и священникам так: когда вы постились и плакали в пятом и седьмом месяце, притом уже семьдесят лет, для Меня ли вы постились? для Меня ли? И когда вы едите и когда пьете, не для себя ли вы едите, не для себя ли вы пьете?» (Зах 7:5,6); «Они вопрошают Меня о судах правды, желают приближения к Богу: «почему мы постимся, а Ты не видишь? смиряем души свои, а Ты не знаешь?» — Вот, в день поста вы исполняете волю вашу... Вы поститесь для ссор и распрей... Таков ли тот пост, который Я избрал?.. Это ли называешь постом и днем угодным Господу?» (Ис 58:2-5). Тому, кто воспринял символический язык хотя бы в отношении поста, должны быть ясны глубина греха и полный абсурд буквы: «в день поста вы исполняете волю вашу».

Традиционное христианство во главе с православием обосновывает необходимость соблюдения плотских постов такими словами Иисуса: «Могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених? Доколе с ними жених, не могут поститься, но придут времена, когда отнимется у них жених, и тогда будут поститься в те дни.» (Мк 2:19,20; Мф 9:15; Лк 5:34,35). Тем самым, не желая признать свою полную непричастность чертогу брачному, они тем не менее явно признают, что жених у них отнят, а того, что «Христос в вас» (Кол 1:27), они просто не замечают, да последние слова Павла к ним и не относятся. Но не будем забегать вперед...

Мы сказали, что к величию тайны Иоаннова поста вряд ли можно что-либо прибавить. Это так, но тему безмолвия нельзя оставить без изъяснения тайны Иоаннова крещения: «Я крещу вас в воде в покаяние...» (Мф 3:11). В греческом оригинале на месте глагола «крестить» — baptizo (баптизо), что значит «мыть». Иоанново крещение есть омовение водой — отмывание чрева от скверн помыслов, рождаемых миром (космосом), которым управляет князь. Сие есть не что иное, как освобождение разума от скверных, плотских помышлений. Причем именно с помышлениями связано и покаяние, ибо оно по-гречески есть metanoia (метанойа) — перемена помышлений. Таким образом омовение чрева, очищение помышлений обязательно должно последовать исполнению Духом: «Но идущий за мною сильнее меня; я недостоин понести обувь Его. Он будет крестить вас Духом Святым и огнем.» (Мф 3:11).

Уяснение символики воды, в которой происходит крещение — омовение чрева, избавляет нас от подробных объяснений но поводу того, что чрево очищается чистой надеждой. А вот о том, что является сутью этой надежды, нам говорить рано. Но не ясно ли уже теперь, что плоть свою человек может мыть сколь угодно часто, и можно даже называть это крещением или перекрещиванием (анабаптизмом), но, подобно тому, как обрезание плоти ничего не стоит без обрезания в сердце, так же и омовение плоти, как бы мы ни называли сие, напрасно (о, если бы только напрасно!), если не сопровождено очищением разума от скверн мира, покаянием.

Говоря в контексте поста, отказа от еды и пития, о безмолвии, являющемся ключом к высшему разумению, будет безрассудно упустить обстоятельства обращения того человека, которому мы более всего обязаны в истолковании Учения Христа. Мы говорим, конечно же, об Апостоле Павле. Нам нет необходимости пересказывать историю Савла-Павла, ибо она изложена в Деяниях Апостолов. Мы же приведем такие слова: «Савл встал с земли, и с открытыми глазами никого не видел... И три дня он не видел, и не ел, и не пыл.» (Деян 9:8,9). Завершением же поста Савла было то, что он «...исполнился Святаго Духа. И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел; и, встав, крестился, и приняв пищи, укрепился.» (Деян 9:18,19).

Быть может, до знакомства с символическим языком читатель и воспринимал сей рассказ только буквально, однако ныне совсем иначе надо понимать, почему исполнению Духом должно было предшествовать трехдневное воздержание от еды и пития. Да и продолжительность Павлова поста с точки зрения тайн чисел также не вызывает сомнений. Не должно вызывать сомнений и обстоятельство, связанное со слепотой Савла. Кстати, если читатель думает, что он более зряч, нежели Павел до исполнения Духом Святым, когда «как бы чешуя отпала от глаз его», то советуем подумать над такими словами: «Ты говоришь: «я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды»; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг... глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть.» (Отк 3:17,18)...

6б

Понимание вопроса о мире затрудняется помимо общих трудностей, обусловленных применением языка символов и иносказаний, еще и тем, что в современном русском языке слова «мир» как мир, покой и безмолвие и «мир» в качестве среды, окружения, космоса, имеют одинаковое написание. (До реформы орфографии этой проблемы не существовало, ибо мир как покой и безмолвие имел написание «миръ», в то время как мир как среда писался через «1» — «мiръ».) Неискушенный читатель рискует перепутать мир с миром, а между тем, эти понятия противопоставлены друг другу в библейском понимании. Мир как покой и безмолвие являет собой ключ к высшему, необходимое условие на пути к совершенству богоподобному, в то время как мир в качестве окружения, в коем мы живем, таков, что «дружба с миром есть вражда против Бога.» (Иак 4:4), что надо быть «не от мира сего» (Ин 8:23), ибо мир есть препятствие, подлежащее преодолению на пути к совершенству. Учтя сказанное, прочтем еще раз: «Мир [мiръ, окружающее] проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек.» (1 Ин 2:17); «Мир [миръ, покой] оставляю вам, мир (миръ, покой) Мой даю вам; не так, как мир [мiръ, внешнее] дает, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается.» (Ин 14:27). Вот мы и вернулись вновь к сердцу.

7

Слегка изменив направление наших рассуждений, заметим, что принцип внутреннего безмолвия, достигаемого концентрацией и медитацией, существует уже многие века в религиях востока. Однако это не должно отталкивать христианского читателя, заставляя его отрицать сей принцип лишь потому, что он более воспринят представителями буддизма и индуизма. Наоборот, такое единообразие должно лишь радовать нас, ибо сие дает возможность убедиться в единстве основ, составляющих творение Божие и его принципы, при их истинном понимании.

Однако принцип внутреннего безмолвия отнюдь не чужд и христианству, хотя практика достижения безмолвия именуется не медитацией, не концентрацией, а молитвой: «Открыто искал я мудрости [сходящей свыше] в молитве моей.» (Сир 51:18). Чтобы К0му-то наше добавление не показалось необоснованно спекулятивными отметим, что Иисус Сирахов говорит именно о мудрости, сходящей свыше: «Не обманывайтесь, братия мои возлюбленные. Всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца светов...» (Иак 1:16,17).

Поняв то, о чем мы говорим в сей главе, становится ясно, что только та молитва может собственно называться молитвой, которая совершается при полном внутреннем молчании и отрешении от всего постороннего. Теперь ясно, что в молитве, которая, будучи заучена наизусть, совершается под аккомпанемент размышлений о мирском, о плотском, не больше пользы, чем в раскладывании пасьянса или в разгадывании кроссворда. Однако молитва может послужить незаменимым помощником в установлении внутреннего молчания как способ концентрации для отвлечения от плотских помышлений. Многие приверженцы и традиционного христианства пользуются этим приемом, стремясь совершать молитву, которая бы не прерывалась ни на секунду сперва под контролем разума, а далее как бы сама по себе, беря под контроль самый разум, независимо от того, занят ли молящийся беседой с кем-то или работой по хозяйству.

А вот связанный с внутренним безмолвием завет посвящения молитвы Богу в иудаизме не допускает подобной вольности: «День седьмый — суббота — Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришелец, который в жилищах твоих.» (Исх 20:10; Вт 5:14). Само слово «суббота» или «шабат» по еврейски означает покой (см. Быт 2:2,3). Но дело, конечно, не в том, чтобы обеспечить гарантии права на отдых, как это сделано в трудовых законодательствах, ибо и здесь речь идет о том, что одной из целей шабата является достижение внутреннего мира, речь идет о том же безмолвии, мире.

Итак, молитва ни в коем случае не есть способ выражения своего я в обращении к Всевышнему уже хотя бы потому, что «мы не знаем, о чем молиться, как должно.» (Рим 8:26). Бог не нуждается в молитве человека. В ней нуждается человек! И молитва не есть творческий акт, как думают некоторые, ибо человек ничего не может творить от себя: «Не может человек ничего принимать на себя, если не будет дано ему с неба.» (ИнЗ:27). Вспомним еще раз: «Истинно говорю вам: Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего: ибо, что творит Он, то и Сын творит также. Ибо Отец любит Сына и показывает Ему все то, что творит Сам, и покажет Ему дела больше сих, так что вы Удивитесь.» (Ин 5:19,20). Так вот, молитва и есть способ «увидеть Отца», после чего только и может стать возможным творить.

Молитва есть способ смирения своего я с целью услышать ответ на прошение у Него того, что Он знает лучше человека, прежде осознания им своей нужды в просимом: «Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными. Испытующий же сердца знает, какал мысль у Духа.» (Рим 8:26,27).

«И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться пред людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно. А молясь, не говорите лишнего, как язычники; ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны. Не уподобляйтесь им; ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него. Молитесь же так:

Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.» (Мф 6:5-13).

Да! Но как нам оценить с точки зрения их многословия подавляющее большинство и православных, и католических, и протестантских молитв, кои подчас в десять — пятнадцать раз превосходят указанную молитву? Читатель, надеемся, понимает, что, приняв во внимание наши аргументы, чтение такой молитвы по книге для установления внутреннего мира не более полезно, нежели чтение газеты, ибо такое чтение разрушает внутренний мир, а не устанавливает его. А заучивание наизусть длинных молитв ничем не лучше заучивания коротких из-за знания Отцом нужд человека и без того. Итак, любая молитва, ставящая целью иное, чем установление внутреннего безмолвия, тщетна и суетна.

Молитва есть способ обращения к Богу — обращения не в смысле изложения Ему своих нужд и даже не в смысле изъявления Ему своей любви, ибо Бог и без молитв наших знает нам цену, но молитва — способ поворота, обращения лица своего от сует мира, от мира, лежащего во зле, к Богу: «Я снял с себя одежду мира [мiра] и оделся вретищем моления моего; буду взывать к Вечному во дни мои. Дерзайте, дети, взывайте к Богу, и Он избавит вас от насилия, от руки врагов.» (Вар 4:20,21).

Ну, а тот, кто, сняв одежду мира, постоянно обращен к нему спиной и лицом к Богу, будучи облечен во вретище, нуждается ли в молитве? Воздержимся от суждения, оставив его риторическим в рамках канонических текстов, хотя «знаем, что любящим Бога, призванным по [Его] изволению, все содействует ко благу.» (Рим 8:28).

Но взглянем на следующий стих Евангелия Фомы: «Они сказали Ему: Пойдем помолимся и попостимся. Иисус сказал: Каков же грех, который Я совершил или которому поддался?» (Фома 108).

Добавим, ибо это весьма уместно сделать именно теперь, что обнищание не противоречит тому, чтобы приобретать себе друзей богатством неправедным, и неверный управитель вовсе не водворяется в геенну огненную, но, напротив, принимается в вечные обители. При этом нужно правильно понимать эту кажущуюся антиномию, ибо тот, кто принимается в вечные обители уже не является более по нищете своей управителем, но слугой, приносящим частичную пользу в виде возможности уменьшить при его помощи долг хлеба и масла. И услугами отставленного от управления мы не преминем воспользоваться в будущем. Однако вернемся к теме молитвы.

8

Рассуждения о молитве как о практическом способе обретения столь необходимого для достижения совершенного сознания внутреннего безмолвия и обращения от мира к Богу ведут нас к потребности провести краткий анализ еще одного символа, хоть сие и может показаться кому-то из читателей странным скачком логики повествования. Взглянем на два фрагмента, говорящих о молитве: «Услышь голос молений моих, когда я взываю к Тебе, когда поднимаю руки мои к святому храму Твоему.» (Пс 27:2); «Итак, желаю, чтобы на всяком месте произносили молитвы мужи, воздевая чистые руки без гнева и сомнения.» (1 Тим 2:8).

Опираясь на приведенные фрагменты, можно заключить, что руки являются теми членами, роль которых в молитве не может быть в символическом понимании сравнена ни с чем иным. Последний фрагмент свидетельствует к тому же, что руки должны быть чисты (ср. Ис 1:15; Иак 4:8; Пс 23:4).

Чему нас это учит? — спросит нетерпеливый читатель. А дело в том, что главной функцией рук является работа, делание дел, и это свидетельствовано тем, что словосочетание «дела рук» встречается в Писании бессчетное число раз, едва ли имея конкурентов по частоте употребления. Ну, например: «Твое дело скажет ли о тебе: «у него нет рук»?» (Ис 45:9).

Теперь мы можем обратить внимание на единство задач рук: взывание при молитве и делание дел во исполнение воли Божией. Исполнение же воли Божией мы несомненно связываем с упоминавшейся нами притчей: «Всякий, приходящий ко Мне и слушающий слова Мои и исполняющий их, скажу вам, кому подобен. Он подобен человеку, строящему дом, который копал, углубился, и положил основание на камне; почему, когда случилось наводнение, и вода наперла на этот дом, то не могла поколебать его, потому что он основан был на камне. А слушающий и неисполняющий подобен человеку, построившему дом на земле без основания, который, когда наперла на него вода, тотчас обрушился; и разрушение дома сего было великое.» (Лк 6:47-49. Мф 7:24-27).

Не показалось ли вам, что круг замкнулся?

Руки — молитва — мир — познание воли Божией; и опять: руки — дела рук — исполнение воли Божией?

Сколь более интересной после всего сказанного окажется сия мысль: «Рука человека — начало его.» (3 Езд 6:10).

Хотя в нашей настоящей книге это наблюдение и будет ценным лишь для малого числа читателей, но мы можем указать, что у человека есть правая рука и левая, и, как известно из бытового опыта, задачи правой и левой руки не одинаковы. А с точки зрения духовного опыта весьма полезно будет отметить роль правой руки: «Ты держишь меня за правую руку. Ты руководишь меня советом Твоим.» (Пс 72:23,24). При этом нельзя упустить из виду, что правый является синонимом правильного далеко не только в русском языке.

9

Мы сказали недавно, что молитва может оказаться суетной. Но не слишком ли мы изысканны в выражениях, не желая обидеть кого-то из читателей? Ведь невозможно представить себе такого верующего, перед которым не стоял хотя бы один из вопросов: откуда я? куда я иду? зачем? почему в мире — зло?.. Ответы на эти вопросы для христианина естественно искать в Библии, исследуя Закон, прося большего разумения, превращая камень в хлеб. Одно из звеньев этой цепи — молитва. Однако разумения чего можно просить, не зная Писания? Суета ли это? Если бы только: «Кто отклоняет ухо свое от слушания закона, того и молитва — мерзость.» (Прит 28:9); «и молитва его да будет в грех.» (Пс 108:7)!

Поэтому, раскрывая тему молитвы, мы прежде всего имеем в виду тот ее аспект, который связан с хлебом насущным на каждый день (Лк 11:3, Мф 6:11), понимаемый в оговоренном нами аллегорическом смысле. Иначе говоря, мы ведем речь о подготовке путем установления молчания места для мудрости, сходящей свыше, о молитве вопрошания большего разумения, нежели то, которое имеешь. То есть мы говорим о такой молитве, что дана в Третьей книге Ездры: «Молю Тебя, Господи, да дастся мне смысл разумения.» (3 Езд 4:22). В конечном счете речь идет об откровении тайн Царствия Божия — «Без откровения свыше народ необуздан.» (Прит 29:18). И было бы крайне странно, если бы мы не могли найти связей молчания с образом откровения — вином, и тут мы возвращаемся к словам, уже встречавшимся нам: «Что смарагдовая печать в золотой оправе, то приятность песней за вкусным вином. Говори, юноша, если нужно тебе, едва слова два, когда будешь спрошен. Говори главное, многое в немногих словах. Будь, как знающий и, вместе, как умеющий молчать... и, когда говорит другой, ты много не говори.» (Сир 32:8-11).

Глянем еще на один фрагмент сей книги, начало которого о хлебе может показаться не относящимся прямо к нынешнему повествованию: «Щедрого на хлебы будут благословлять уста, и свидетельство о доброте его верно. Против скупого на хлеб будет роптать город, и свидетельство о скупости его справедливо. Против вина не показывай себя храбрым; ибо многих погубило вино... Вино испытывает сердца гордых — пьянством. Вино полезно для жизни человека, если будешь пить его умеренно. Что за жизнь без вина? оно сотворено на веселие людям. Отрада сердцу и утешение душе — вино, умеренно потребляемое вовремя. Горесть для души — вино, когда пьют его много.» (Сир 31:27-34).

За обширностью списка мы не можем даже перечислить, да и не хотим этого делать, всех, появившихся через откровение конфессий, конгрегации, учений, теорий и школ, претендующих на правоту в истине, космогонии, устройстве мира, главный недостаток которых описан чуть не три тысячи лет назад Иисусом сыном Сираховым — неумеренное употребление их авторами вина-откровения при чрезвычайной скупости в отношении хлеба-учения, «ибо многих ввели в заблуждение их предположения, и лукавые мечты поколебали ум их.» (Сир 3:24).

Обращает на себя внимание крайняя противоречивость того знания, которое приходит к представителям различных направлений и ветвей теологии, космогонии и т.д. Удивительно ли это? Откроем книгу пророка Иеремии: «Скажи им слово сие: так говорит Господь, Бог Израилев: всякий винный мех наполняется вином. Оки скажут тебе: «разве мы не знаем, что всякий винный мех наполняется вином?» А ты скажи им: так говорит Господь: вот, Я наполню вином до опьянения всех жителей сей земли и царей, сидящих на престоле Давида, и священников, и пророков, и всех жителей Иерусалима, и сокрушу их друг о друга, и отцов и сыновей вместе, говорит Господь, не пощажу и не помилую, и не пожалею истребить их. Слушайте и внимайте; не будьте горды, ибо Господь говорит.» (Иер 13:12-15).

Параллели Ветхому Завету свойственны не только каноническим текстам новозаветного времени: «Иисус сказал: Я встал посреди мира, Я явился им во плоти. Я нашел всех их пьяными, Я не нашел никого из них жаждущими, и душа Моя опечалилась за сынов человеческих. Ибо они слепы в сердце своем, и они не видят, что они приходят в мир пустыми; они ищут снова уйти из мира пустыми. Но теперь они пьяны. Когда они отвергнут свое вино, тогда они покаются.» (Фома 28).

Отрывок из Исайи, приводимый ниже, хотя, возможно, и не блещет эстетичностью, но образно предельно точен: «Горе венку гордости пьяных... шатаются от вина и сбиваются с пути от сикеры; священник и пророк спотыкаются от крепких напитков; побеждены вином, обезумели от сикеры, в видении ошибаются. в суждении спотыкаются. Ибо все столы наполнены отврати тельною блевотиною, нет [чистого] места.» (Ис 28:1.7,8). — действительно для некоторых нет другой пиши, кроме непереваренной блевотины, которая символически исторгается из чрева, пресыщенного вином. Блестящий по стройности образ!

10

Излагая тему познания воли Божией посредством внутреннего мира и безмолвия, мы должны предостеречь читателя и еще раз подчеркнуть, что установление внутреннего мира не есть самоцель, но лишь первый этап всего пути, который должен завершиться исполнением волею Божией. Безмолвие есть лишь инструмент для поиска того фундамента, на коем должно быть построено все здание. И тот, кто избрал сие поприще, должен понимать сложность его, должен соразмерить свои силы — не для того, конечно, чтобы, убоявшись трудностей, отказаться, но чтобы быть готовым к дальнейшему.

Сие предостережение мы находим в Евангелии в форме иносказаний: «Никто, войдя в дом сильного, не может расхитить вещей его, если прежде не свяжет сильного; и тогда расхитит дом его.» (Мк 3:27; Мф 12:29; Лк 11:21,22). Безмолвие, соотнесенное с этой притчей, зашифровано символом связывания сильного — князя мира сего. Блестящей в этом смысле является строка послания Игнатия Богоносца: «Нужна мне кротость, которою низлагается князь века сего.» (Тралл 4) . Напомним, что Игнатий считался учеником Иоанна Богослова.

У Луки есть более прозрачная притча: «Кто из вас, желая построить башню, не сядет прежде и не вычислит издержек, имеет ли он, что нужно для совершения ее, дабы, когда положит основание и не возможет совершить, все видящие не стали смеяться над ним, говоря: «этот человек начал строить, и не мог окончить»? Или какой царь, идя на войну против другого царя, не сядет и не посоветуется прежде, силен ли он с десятью тысячами противостать идущему на него с двадцатью тысячами? Иначе, пока тот еще далеко, он пошлет к нему посольство просить о мире.» (Лк 14:28-32). Прежде чем продолжить рассказ, напомним, что мотив, похожий на цитированный фрагмент, встречается у Луки и в другом месте: «Когда сильный с оружием охраняет свой дом. тогда в безопасности его имение; когда же сильнейший его нападет на него и победит его, тогда возьмет все оружие его, на которое он надеялся, и разделит похищенное у него.» (Лк 11:21,22).

Итак, соразмерив прежде свои силы, требуется при помощи внутреннего мира, безмолвия, смирения, положить основание башни, достигающей со временем Царствия Божия. Без сего безмолвия достичь Царствия Божия нельзя, ибо башня не может строиться без фундамента. Об этом говорит Иисус: «Всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником.» (Лк 14:33). Мы приводили эти слова в смысле обнищания, а тут подчеркиваем ими невозможность достижения высших целей при любом ином подходе, не предусматривающем внутреннего безмолвия. Заметим также, что существует и еще одно похожее высказывание, понимание которого неотделимо от вопроса безмолвия: «Кто станет сберегать душу свою, тот погубит ее; а кто погубит ее, тот оживит ее.» (Лк 17:33, Ин 12:25), — но мы пока только привлекаем внимание читателя к ней, ибо изъяснение сказанного не так просто.

Вернемся к естественному вопросу: а в чем же собственно заключается опасность построить один только фундамент? В том лишь, что все видящие сие будут смеяться? Или же надо принять во внимание, что сильнейший возьмет оружие наше, на которое мы надеялись, и разделит похищенное? Такая опасность подстерегает тех последователей индуизма, буддизма и теософии, которые видят основную свою задачу в том, чтобы избавиться от жажды жизни, освободиться от всех желаний. Присем ясно, что человек, сделавший все в духе упомянутых учений, перестает творить зло. Это хорошо, но легко видеть, что так же точно он перестает творить и добро, становясь бесстрастным и неспособным на любовь. И тут-то мы не можем не вспомнить таких слов о бесстрастии: «Знаю твои дела; ты не холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих.» (Отк 3:15,16); и о любви: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.» (1 Кор 13:1-3). Стоит обратить внимание на выделенную нами часть сего фрагмента: Если я отрешаюсь от всего, что имею, устанавливая полное внутреннее молчание, но любви не имею, то нет мне в том пользы.

Как мы и договорились, мы не будем давать развернутого объяснения роли любви в учении Христа, однако считаем необходимым привести следующее высказывание из апокрифа Филиппа просто в силу небольшой распространенности сего Евангелия: «Вера получает, любовь дает. Никто не сможет получить без веры, никто не сможет дать без любви. Потому, чтобы получить, мы веруем, а чтобы истинно дать, мы любим. Ибо если некто даст без любви, нет ему пользы от того, что он дал... Любовь ничего не берет. Как возьмет она нечто? Все принадлежит ей. Она не говорит: это — мое, — или: это — мое. Она говорит: это твое.» (Филипп 45,111).

11

Однако, как можно охарактеризовать положение современного христианского мира в свете темы настоящей главы?

Ответ можно найти у пророка Иеремии, обличения которого, к сожалению, не потеряли злободневности и ныне: «К кому мне говорить и кого увещевать, чтобы слушали? Вот, ухо у них необрезанное, и они не могут слушать; вот, слово Господне у них в посмеянии: оно неприятно им... и от пророка до священника — все действуют лживо; врачуют раны народа Моего легкомысленно, говоря: «мир! мир!», а мира нет. Стыдятся ли они, делая мерзости? нет, нисколько не стыдятся и не краснеют.» (Иер 6:10,13-15).

Иеремия говорит о превращении способности слышать слово Божие, а у Филиппа встречаются слова о подобном же превращении способности видеть Истину: «Многие видят истину, когда сеют ее, но лишь немногие видят ее, когда убирают [урожай].» (Филипп 16). Но мы снова забегаем вперед.

Эхом Иеремии звучат слова Павла: «Слышим, что некоторые из вас поступают бесчинно, ничего не делают, а суетятся. Таковых увещеваем и убеждаем Господом нашим Иисусом Христом, чтобы они, работая в безмолвии, ели свой хлеб.» (2 Фес 3:11,12). Возымели ли действия увещания и убеждения Апостола?

Кому уподоблю род сей?

Риторика сего вопроса свидетельствует, что, несмотря на наступление новозаветных времен, обличения Иеремии вовсе не потеряли силу (Иер 5:30,31): «Изумительное и ужасное совершается в сей земле: пророки пророчествуют ложь, и священники господствуют при посредстве их, и народ Мой любит это.

Что же вы будете делать после всего этого?»

«Неужели Я не накажу за это? говорит Господь; и не отметит ли душа Моя такому народу, как этот? Восходите на стены его и разрушайте, но не до конца; уничтожьте зубцы их, потому что они не Господни.» (Иер 5:9,10).

VI АНТРОПОЛОГИЯ

Господи! Что есть человек...

Псалтирь 143:3

Оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут одна плоть.

Бытие 2:24

Ход изложения открываемого нам учения требует выяснить вопрос того, что же скрывается за символом дома, и это необходимо сделать, памятуя о тех немногих словах Апостола Павла, которые дали нам возможность предварительно связать с символом дома человека, и именно с этой позиции мы должны подойти к следующей теме. То есть мы должны выяснить, что же есть человек.

Начнем мы, как может показаться на первый взгляд, неким отклонением от основного повествования. Определим связь между следующими Иисусовыми речениями, кои мы ставим рядом по признаку прямого, не завуалированного символикой упоминания Царствия Божия (или Царства Небесного у Матфея):

«Царство Небесное подобно зерну горчичному, которое человек взял и посеял на поле своем, которое, хотя меньше всех семян, но когда вырастет, бывает больше всех злаков и становится деревом, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях его.» (Мф 13:31,32; Мк 4:30; Лк 13:18);

«Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее.» (Мф 13:45,46);

«Еще подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нем, идет и продает все. что имеет, и покупает поле то.» (Мф 13:44).

Те речения мы ставим по одну сторону, — а эти по другую:

«Царствие Божие внутрь вас есть.» (Лк 17:21);

«Ищите же прежде Царства Божия и правды его, и... все приложится вам.» (Мф 6:33; Лк 12:31).

Прежде, нежели продолжить наши рассуждения с тем, чтобы сделать выводы из сказанного, будет совсем нелишне посмотреть, что обо всем этом говорят апокрифы. Во многих случаях неканонические евангелия просто дословно повторяют притчи и прямые повествования Евангелий канонических, причем наибольшее сходство притчи апокрифов имеют с синоптиками, что, вообще говоря, ничуть не удивительно, ибо на то они и синоптики. Мы не видим смысла дублировать апокрифическими притчами то, что имеется в канонических писаниях.

Однако в некоторых случаях попадаются заслуживающие внимания вариации, подобные этим: «Царствие Отчие подобно торговцу, имеющему товары, который нашел жемчужину. Этот торговец — мудрый; он продал товары и купил себе одну жемчужину. Вы также — ищите его сокровище, которое не гибнет, которое пребывает там, куда не проникает моль, чтобы съесть, и где не губит червь.» (Фома 76);

«Царствие подобно человеку, который имеет на своем поле тайное сокровище, не зная о нем. И когда умер он, то оставил сыну, и сын не знал, он взял и продал его. И тот, кто купил, пошел сеять и нашел сокровище. Он стал давать деньги в рост, кому хотел» (Фома 109). (Стоит ли делать то замечание, что в рост дается не неверное богатство, а сокровище, подобное Царствию.) По другую сторону можно с теми же замечаниями поставить фрагменты того же Фомы: «Если те, которые ведут вас, говорят вам: смотрите, Царствие в небе! — тогда птицы небесные опередят вас. Если они говорят, что Оно в море, тогда рыбы опередят вас. Но Царствие внутрь вас и вне вас.» (Фома 3).

Другой фрагмент Фомы, содержащий призыв к поиску и обетование обретения искомого, можно было бы почесть чисто синоптическим, однако он сопровожден столь важным уточняющим замечанием, что мы не можем отказаться от ссылки на этот апокриф, хотя реальное значение этого замечания сможем оценить лишь спустя несколько глав: «Ищите и вы найдете, но не те вещи, о которых вы спрашивали Меня в те дни, — Я не сказал вам тогда. Теперь Я хочу сказать, но вы не ищите их.» (Фома 92).

Не будет слишком смелым обобщением, если из всего вышесказанного мы вынесем следующее: внутри человека, «внутрь вас», есть нечто малое, тайное — некая жемчужина, некое сокровище, — которое можно и должно отыскать, несмотря на то, что сие сокровище мало, подобно горчичному зерну. Зато, будучи найдено, оно станет подобно дереву.

Может быть, сделать этот вывод и трудно, но еще труднее найтисие малое, и быть в сем малом (Лк 16:10; Мф 25:21) верным, познать сие малое, ибо «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его.» (Мф 11:12; Лк 16:16).

А разве не о том же усилии, не о той же работе говорится в известной притче: «Всякий, приходящий ко Мне и слушающий слова Мои и исполняющий их, скажу Вам, кому подобен. Он подобен человеку, строящему дом, который копал, углубился и положил основание на камне; почему, когда случилось наводнение, и вода наперла на этот дом, то не могла поколебать его, потому что он основан был на камне. А слушающий и неисполняющий подобен человеку, построившему дом на земле без основания, который, когда наперла на него вода, тотчас обрушился; и разрушение дома сего было великое.» (Лк 6:47-49; Мф 7:24-27). Отметим уже знакомые нам символы, а также подтвердим то, что обнаружено нами ране дом можно строить на земле, символика которой открыта нами как вера, однако вера может иметь основание, но может оказаться и не основанной ни на чем — на песке. Мы выделили слова «копал», «углубился», ибо они являются наиважнейшими новыми ключевыми образами, а также мы выделили слово «камень», — не связан ли этот камень с раскрытой нами символикой?

Внимательный читатель должен был отметить, что в этой главе мы использовали пока лишь евангельские заимствования, ни коим образом не касаясь других новозаветных текстов. Конечно, было бы более чем странно, если бы эта тема оказалась вне освещения Апостолами. Вот что пишет Павел в послании к Тимофею: «Вникай в себя и в учение; занимайся сим постоянно; ибо так поступая, и себя спасешь и слушающих тебя.» (1 Тим 4:16). Итак, в числе прочего, Павел требует постоянного занятия вниканием в себя. Чуть иначе прозвучала та же мысль в послании к Коринфянам: «Испытывайте самих себя, в вере ли вы; самих себя исследывайте. Или вы не знаете самих себя, что Иисус Христос в вас?» (2 Кор 13:5).

А не то ли это исследование себя, познание себя, вникание в себя, искание в себе, копание в себе, на которое не был способен неверный управитель? Ведь то, символом чего он является, — вещественные начала мира — способны к познанию лишь находящегося вокруг, человека, вовне его, и даже психологию — науку, само название которой, казалось бы, должно было характеризовать интровертное направление исследования, — материализм свел к изучению реакций человека на те или иные внешние воздействия, коим образом наука о душе превратилась по сути в науку о рефлексах.

Подводя промежуточный итог, соединяя в краткую формулу все вышесказанное, получаем такую заповедь: ищите Царства Божия, которое находится внутрь вас. Понимание важности и незаменимости сего поиска объединяет две Иисусовы заповеди: «Блаженны алчущие и жаждущие правды; ибо они насытятся.» (Мф 5:6) и «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.» (Мф 7:7,8; Лк 11:9).

К удивлению читателя, пришедшего вместе с нами к этим выводам на основании канонических писаний, в апокрифических все сие преподносится прямо: «Познай то, что пред лицем твоим, и то, что сокрыто от тебя, будет открыто тебе. Ибо нет ничего тайного, что не станет явным.» (Фома 5);

«Пусть тот, кто ищет, не перестает искать до тех пор, пока не найдет, и когда он найдет, он будет потрясен и, будучи потрясен,., он будет царствовать над всем. Когда вы познаете себя, тогда вы будете познаны, и вы узнаете, что вы — дети Отца живаго.» (Фома 2,3); «Тот, кто нашел самого себя, — мир недостоин его.» (Фома 111).

«Не всем тем, кто всем обладает, положено познать себя. Однако те, кто не познает себя, не будут наслаждаться тем, чем они обладают. Но лишь те, кто познал себя, будут наслаждаться сим.» (Филипп 105).

Итак, надобно копать и углубиться в себя, надо познать себя. А что же есть внутри человека?.. Начаток ответа на этот вопрос для внимательного читателя Павловых посланий не станет недоразумением, ибо исполняющий, как мы только что прочитали, подобен человеку, «который [строя дом] копал, углубился и положил основание на камне» (Лк 6:48), а Павел пишет черным по белому: «Никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос.» (1 Кор 3:11). Вот сколько надо копать, вот до каких пор надо углубиться!

2

Отвлечемся еще немного.

Дело в том, что на протяжении почти всего повествования мы столько внимания уделяем теме познания, что обязательно найдется кто-нибудь, желающий навесить на все наши рассуждения ярлык гностицизма. Это удивительно, насколько необходимо людям все расклассифицировать, всему дать название и все к чему-либо отнести. Причем, как правило, бывает так, что та или иная концепция на основании двух или трех признаков причисляется к некоему учению, которое «уже было в веках, бывших прежде нас» (Ек 1:10), а после сего на первоначальную концепцию переносятся все недостатки и соблазны того известного с негативной стороны и раскритикованного учения, печать которого по произволу судей уже стоит на предлагаемой идее. И мы не очень рассчитываем, что наши оппоненты привыкли следовать совету Иустина мученика: «По одному имени, помимо действий, которые соединены именем, нельзя судить, хорошо ли что, или худо. Одно имя не может представлять разумного основания ни для похвалы, ни для наказания, если из самих дел не откроется что-либо похвальное или дурное.» (Апологии 1.4).

Все это мы приводим в надежде на то, что отдавая должное роли познания в учении Христа, читатель не будет переносить соблазны гностиков первых веков христианства на наш труд.

Нисколько не защищая положений гностицизма как религиозной системы, а читатель, знакомый с историей религии и философии, сам поймет о каких положениях идет речь, мы, тем не менее, должны признать, что в гностицизме как в методе нет ничего предосудительного, — ведь не отвергаем же мы любовь к ближнему лишь потому, что тому же учит раджа-йога! Надо лишь сверять то познание, тот гносис, который человек способен получать через откровение, со словом Божиим.

Нужно добавить, что многие авторы, писавшие о раннем христианстве, не могли уйти от темы гностицизма и его взаимоотношений с христианством. Причиною тому являлись в числе прочих и приводимые нами Евангелия от Фомы и от Филиппа. Мы смогли, однако, показать, что теми же свойствами, правда, в несколько менее явном виде, обладают и все четыре канонических Евангелия вкупе с апостольскими посланиями. Что же касается Откровения Иоанна, то приходится лишь удивляться, как выглядящее столь «гностически» писание не оказалось в одной мусорной корзине с отстраненными апокрифами.

Гносис по-гречески означает знание. «Знание вместо веры» — таково понимание его сущности критиками, а, вернее, таково их непонимание, ибо оно извращает идею. Ведь знание есть лишь один из аспектов Христова учения, однако по признаку наличии такого аспекта, на учение навешивается ярлык ереси.

Читатель сам решит, насколько уместно еще раз привести слова Филиппа: «Наша земля есть вера, в которую мы пустили корень, вода есть надежда, которой мы питаемся, воздух есть любовь, благодаря которой мы растем, а свет есть знание, благодаря которому мы созреваем.» (Филипп 115).

Безусловно, что без веры, надежды и любви «знание надмевает» (1 Кор 8:1), но ведь мы говорим о таком гносисе, который никоим образом не отвергает ни веры, ни любви, ни надежды, не стремится стать главенствующей, а тем паче единственной основой.

В защиту знания можно привести не одну сотню фрагментов Священного Писания. Вот некоторые из них: «Примите учение мое, а не серебро; лучше знание, нежели отборное золото; потому что мудрость лучше жемчуга, и ничто из желаемого не сравнится с нею. Я, премудрость, обитаю с разумом и ищу рассудительного знания.» (Прит 8:10-12); «Истина обращается к тем, которые упражняются в ней.» (Сир 27:9); «Помни завет Всевышнего, и презирай невежество.» (Сир 28:8); «От юности твоей предайся учению, и до седин твоих найдешь мудрость.» (Сир 6:18); «Любящий ее, любит жизнь.» (Сир 4:13).

Итак, не признавая принадлежности нашего понимания сути вещей к гностицизму, мы все же не можем обойтись без знания — гносиса, поэтому предлагаем читателю называть нашу систему взглядов нетрадиционным гностицизмом, точно так же, как ее можно было бы назвать нетрадиционным христианством, — и в этом отражается наш взгляд на то, что христианство и гностицизм в истинном понимании не могут противопоставляться друг другу.

Вероятно, стоит привести пример того, в чем наши взгляды несовместимы, с одной стороны, ни с традиционным гностицизмом, ни с традиционным христианством, с другой стороны. Для этого чрезвычайно удачным является вопрос о так называемой трихотомии. Одним из взглядов гностиков, вменяемых их оппонентами в вину, является трихотомия — деление всех людей на три категории или группы: пневматиков, в которых имеет перевес Божественный Дух, психиков, в которых смешивается духовное и материальное начало, и, наконец, соматиков или гиликов, с господствующим материальным началом. Возможно и излишне делать такое добавление, но традиционное христианство не считает нужным подчеркивать какое-то деление людей.

Чтобы рассмотреть обоснованность указанного деления, нам придется еще раз сменить направление нашего исследования, что все же вернет нас в конце концов к той теме, от которой мы отвлеклись для того, чтобы сказать несколько слов о гностицизме. 1так, упоминание слов с греческими корнями «пневматики», «психики» и «соматики» не должно нас обескуражить, ибо по сути мы имеем дело с терминами, хорошо знакомыми нам по предшествовавшему анализу текстов Священного Писания: психик есть не что иное, как «душевный человек», соматик — плотский, а пневматик - духовный. Сии три суть персонажи, упоминаемые Апостолом: «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно. Но духовный судит о «сем, а о нем судить никто не может. Ибо кто познал ум Господень, чтобы мог судить его?» (1 Кор 2:14-16).

«И я не мог говорить с вами, братия, как с духовными, но как с плотскими, как с младенцами во Христе... ибо вы были еще не в силах, да и теперь еще не в силах, потому что вы еще плотские.. Ибо когда один говорит: «я Павлов», а другой: «я Аполлосов», то не плотские ли вы?» (1 Кор 3:1-4);

«Живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу о духовном. Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и мир.» (Рим 8:5,6).

Кажется, мы доказываем существование именно трихотомии. Однако позволим заметить, что в указанных отрывках духовный человек противопоставляется как плотскому (1 Кор 3:1-4; Рим 8:5,6), так и душевному (1 Кор 2:14-16), но, к нашему удивлению, во всем Писании мы не находим и намека на различение плотского и душевного, более того, Апостол Иаков практически стирает грань между плотским и душевным, ставя последнее на одну чашу весов с бесовским: «[Зависть и сварливость] не есть мудрость, нисходящая свыше, но земная, душевная, бесовская...» (Иак 3:15). Столь же недвусмысленно отношение к душевному выражено в послании Иуды, который говорит о людях душевных, не имеющих Духа (Иуд 19), — то есть душевность и обладание дарами Духа Святаго являются несовместимыми состояниями, и, будучи душевным, невозможно иметь Духа. Итак, плотское и душевное, будучи так же близки друг другу, как и оба далеки от духовного, могут уподобиться льду, снегу и пару соответственно, — и, хотя снег легче растопить, чем лед, он так же далек от состояния пара, как и последний. Другое сравнение — плотского человека можем уподобить углю, а душевного графиту, тогда как духовный подобен алмазу, при том, что все три суть разновидности одного химического элемента — углерода. Конечно, графит меньше пачкает руки, чем уголь, но по сравнению с алмазом, он очень недалек от угля.

Изъяснение близости плотского и душевного нуждается в некоем примере, иллюстрирующем сказанное нами. В качестве такого примера можно рассмотреть две из десяти Моисеевых заповедей. Так, седьмая заповедь гласит: «Не прелюбодействуй.» (Исх 20:14). Сразу можно отметить, что сия заповедь безусловна — вообще не прелюбодействуй. И тот, кто не совершил сего плотского греха, ее исполнил. При этом сама седьмая заповедь ничего не говорит о возможном состоянии души исполнившего ее: с легкостью ли и радостью сделал он это, или же для усмирения плоти ему пришлось приковывать себя к камню или закапываться в землю? Теперь лил обращаем наши взоры на слова десятой заповеди: «Не желай жены ближнего своего.» (Исх 20:17). Как видим, за исключением гипотетически почти абсурдного случая, если бы жена ближнего насильно склонила человека к прелюбодеянию, сия заповедь даже и не говорит о плотском грехе, но о грехе душевном, грехе похоти. Сии заповеди чрезвычайно близки одна другой, ибо в их буквальном понимании обращены одна к плотским, другая к душевным, но за буквой их стоит глубочайший духовный смысл, о существовании коего нам тем более стоит напомнить, что впереди читателя «Дет изъяснение духовного смысла подобного рода запретов.

В отношении же греха, состоящего в нарушении означенных заповедей, надо сказать, что традиционное христианство без всяких сомнений считает гораздо более тяжелым грехом само прелюбодеяние, нежели одну только мысль о нем. И это только лишь один из примеров того, что самыми страшными и тяжелыми считаются грехи плоти. Менее тяжкими и легче искупаемыми считаются душевные грехи. Грехи же духовные считаются уже чем-то абстрактно-эфемерным, и разговоры о грехах в духе воспринимаются как попытка отвлечь внимание от более серьезных тем или, в лучшем случае, как разговор «за жизнь». Между тем для того, кому открыт смысл духовного греха, ясна несоизмеримо большая опасность именно духовного блуда, ибо тот, кто блудодействует по плоти, оскверняет плоть свою, которая и без того греховна, тот, кто блудодействует в душе, оскверняет душу, а тот, кто блудодействует духовно, оскверняет данный от Бога дух. Что же страшнее: осквернить то, что тленно и что и без того будет уничтожено (плоть), или то, что вечно (дух)? Однако, дабы соблюсти духовную чистоту, надо понять духовный смысл закона.

И да простит нам читатель очередной повтор, но плотские и душевные, с одной стороны, и духовные, с другой стороны, суть люди с качественно различающимися уровнями сознания, что влечет за собой различающееся понимание Слова Божия. Вспомните место, где Иисус, изъясняя отношения мужай жены, сказал: «не все вмещают слово сие, но кому дано». Он учит: «есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит.» (Мф 19:12). — Пожалуйста, выбирайте путь в меру своей способности вместить. Однако не забудем, что Павел, освещая ту же тему — тему мужа и жены — говорил: «Если кто почитает себя пророком или духовным, тот да разумеет, что я пишу вам, ибо это заповеди Господни. А кто не разумеет [ибо не является ни тем, ни другим, так как иначе уразумел бы], пусть не разумеет.» (1 Кор 14:37,38). Но поскольку никто не хочет признаваться в своей плотскости или, что почти то же самое, душевности, то пусть тогда, выдавая сие за истинное разумение, исполняет заповеди Господни буквально.

Не надо думать, что описанное представление о делении людей по сути на две категории мгновенно исчезло из ортодоксальной церковной среды, закончившись упомянутыми Иудой, Иаковом и Павлом. Вот, что пишет ученик Иоанна Богослова Игнатий Антиохийский: «Плотские не могут делать духовного, и духовные плотского, подобно как и вера дел, свойственных неверию, и неверие дел веры.» (Еф 8).

Вернемся к Апостолу Иакову и посмотрим, что он пишет о душевном чуть далее: «Желаете — и не имеете; убиваете и завидуете — и не можете достигнуть; препираетесь и враждуете — и не имеете, потому что не просите. Просите и не получаете, потому что просите не на добро, а чтобы употребить для ваших вожделений.» (Иак 4:2,3). Добавим, что, когда человек, не имея и не разумея, .прикидывается духовным и все разумеющим, то он никак не может получить ни духовности, ни разумения, и, лишь осознав отсутствие в себе чего-то, он может последовать заповеди «Ищите, „росите, стучите» (ср. Мф 7:7,8; Лк 11:9). (Вот мы и вернулись к тому, от чего отвлеклись.)

Некто спросит: а ну, как не найду? а что, как не дадут? а вдруг не отворят? Ответим словами Иисуса: «никто не может придти ко Мне, если то не дано будет ему от Отца Моего.» (Ин 6:65). Сие может быть истолковано в том смысле, что человек еще недостаточно собрал себе масла в светильник, и сокровищ на небесах (Мф 6:20). Обращаем внимание читателя на то, что «с этого времени [после такого ответа Иисуса] многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним.» (Ин 6:66).

3

Основным вопросом, должным быть решенным тем или иным образом в первую очередь, но оставленным почти вовсе без внимания, является вопрос о тех тонких субстанциях, которые христианство называет душой и духом. Мы говорим «тем или иным образом», ибо сей вопрос может быть решен несколькими путями, в числе которых лишь одной из возможностей является введение догмы об их существовании.

Итак, начнем с того, что человеческий разум лишен прямой связи со всем тем, что принято называть душой, или, если хотите, сия тонкая субстанция не целиком, не вполне влияет на разум личности, с телом которой она связана в физическом мире. В лучшем случае в некоторых крайних обстоятельствах человек неподдающимся описанию способом «чувствует» вред или (крайне, исчезающе редко) пользу, которую могут принести его душе те или иные деяния. Чаще же человек, лишь уже соделав некое зло, испытывает определенное раскаяние или угрызения совести, или внутреннюю опустошенность, посредством чего он способен подпадать под влияние души. Не требуется обладать богатой фантазией, чтобы представить себе ситуации, когда человек не способен сознательно определять степень того вреда или пользы, которую те или иные его деяния могут принести его душе (по человеческому разумению говорим). Вообще говоря, и свое тело человек не осознает, а лишь чувствует, но сие чувствование неизмеримо более развито, и к тому же оно не оставляет сомнений в реальности тела.

В связи с вышеизложенным в отношении души приходится признать, что человек вынужден обращаться за руководством к Закону или к духовному наставнику. С телом ситуация чуть иная, ибо, за исключением явно патологических случаев, никто не станет спрашивать совета о том, можно ли жечь свою плоть огнем или резать ее ножом, «ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти» (Еф 5:29). Однако в отношении иного, например, пьянства — вновь говорим по человеческому разумению — человек столь же успешно не слушает советов. На такой случай слепоты разума в видении проблем души высказана Иисусом известная формула: «Какал польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мф 16:26). Следует отметить, что в любом случае риторика Иисуса свидетельствует о непонимании человеком потребностей своей души, о том, что современный христианин в лучшем случае лишь слабо чувствует, но ни коим образом не осознает самого наличия у себя души. Вопрос души по сути сводится не к осознанию, а к вере в существование у себя души, и лишь после утверждения сей веры становится возможно говорить о посмертном или вечном существовании души и о ее судьбе после физической смерти человека — о спасении ее или о муках в геенне огненной. А не приняв во внимание душу, нельзя всерьез говорить и о Боге вообще, и вопрос того, что в человеке, еще в силу этого является основным.

Эквивалентно ли понятие души разуму? — конечно нет!; нашим эмоциям и чувствам? - тоже нет!; нашей интуиции? — опять нет!; может быть совести? — вновь не вполне! Так что же мы собираемся спасать?!

Но если такие трудности встречаем мы в понимании проблемы души, то что же можно сказать о духе как о сверхтонкой субстанции, лежащей еще выше, в еще более труднопознаваемой области? Ведь даже в рамках православия существуют богословы, считающие, что дух — это такая составляющая человека, которая не гибнет, но возвращается к Богу, даже если душа оказывается в геенне огненной.

Все, о чем мы рассуждаем, свидетельствует, что внутри человека есть очень многое, что требует познания. И, если мы посмотрим в новом свете на вопрос: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?» (Мф 16:26), то мы поймем, что выкупом за душу может быть не меньше, чем весь мир! И, таким образом, копания, углубления в себя — задача столь же, если не более, грандиозная, как и приобретение, познание, всего мира!!! При сем скажем: человек стоит по собственному разумению перед выбором — либо приобретать, познавать окружающий мир за счет неизбежного вреда своей душе, или познавать себя, выкупать свою душу ценою отказа от внешнего мира и всех богатств его. Последний мотив не должен остаться незамеченным при внимательном прочтении повествования о третьем по Матфею или о втором по Луке искушении Иисуса от диавола: «И, возведя Его на высокую гору, диавол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени, и сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое. Иисус сказал ему в ответ: отойди от Меня, сатана; написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи.» (Лк 4:5-8; Мф 4:8-10). Таким образом, каждый по-знает либо того, «Кто в вас», либо того, «кто в мире.» (ср. 1 Ин 4:4).

4а

Впрочем, все наши рассуждения, с которыми мы ознакомили читателя, и вопросы, перед ним поставленные, в известной мере тщетны. Тщетность их констатирована еще Павлом, поставившим вопрос: «Кто из человеков знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем?» (1 Кор 2:11).

Поэтому обратимся к свидетельствам, имеющимся в Священном Писании. А Писание свидетельствует, и это заметно без особого таланта видеть и толковать притчи, о присутствии, наличии Высшего в человеке, о присутствии в человеке Бога. Эти свидетельства бывают косвенными: «Бог производит в вас и хотение и действие по [Своему] благоволению.» (Флп 2:13); «Да будет Бог все во всем.» (1 Кор 15:28), «Бог один и тот же, производящий все во всех.» (1 Кор 12:6); А разве можем мы исключить из рассмотрения слова Творца: «Сотворим человека по образу Нашему... И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотвори л [их].» (Быт 1:26,27). Мы вынужденно забежим вперед, отмечая, что вариант прочтения последнего фрагмента по древнееврейскому оригиналу первой книги Моисеева Пятикнижия гласит: «Сделаем человека в образе нашем, по подобию нашему... и сотворил Бог человека в образе его: по божественному образу сотворил он его; мужчиной и женщиной он сотворил [их].» Ведь уже только перечисленного было бы достаточно, чтобы вынести тезис о присутствии Божества в человеке. Сие, правда, заняло бы некоторое время, но нам нет необходимости упражняться в логике, ибо мы имеем более чем достаточно и прямых свидетельств, кои касаются и Отца, и Сына, и Святаго Духа в человеке.

Начнем со свидетельств присутствия Бога-Отца в человеке:

«Вы храм Бога живаго, как сказал Бог: вселюсь в них и буду ходить в них... И буду вам Отцем, и вы будете Моими сынами и дщерями, говорит Господь Вседержитель.» (2 Кор 6:16,18);

«Дети! вы от Бога... ибо Тот, Кто в вас, больше того, кто в мире.» (1 Ин 4:4). А разве может быть обойдено вниманием следующее высказывание из того же послания:

«Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас. Что мы пребываем в Нем и Он в нас, узнаем из того, что Он дал нам от Духа Своего... Кто исповедует, что Иисус есть Сын Божий, в том пребывает Бог, и он в Боге... Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем.» (1 Ин 4:12,13,15,16). И тут не просто открывается тайна присутствия Божия в человеке, но и даются условия того. Мы и здесь не будем давать сколь-нибудь развернутого комментария о роли любви, будучи в надежде, что читатель понимает ее и сам, помня и о следствии отсутствия любви: «Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь.» (1 Ин 4:8).

Любовь является необходимым условием пребывания Бога в человеке. И если мы не забудем, что символом любви является масло, то мы увидим явную параллель притче о пяти девах, имеющих масло в светильниках своих и потому взятых внутрь, и пяти, не имеющих масла-любви и посему оставленных во тьме внешней. Тому же, кто нуждается в подробном комментарии на эту тему или до сих пор не вполне понимает, о какой именно любви идет речь, можно только посоветовать поискать чтиво полете, и, уж во всяком случае, такому читателю еще рано интересоваться тайными, эзотерическими учениями.

Весьма интересно переплетается наша нынешняя тема с темой молитвы в Евангелии Филиппа: «Войди в свой дом, закрой свою дверь за собою и молись своему Отцу, Который в сокрытом, то есть Тому, Кто внутри всех.» (Филипп 69).

Теперь вернемся к Павлу и приведем еще одно замечательнейшее высказывание, которого единственного хватило бы, чтобы показать и засвидетельствовать присутствие Бога, присутствие Отца в человеке: «Один [есть] Бог и Отец всех, Который над всеми, и через всех, и во всех наел (Еф 4:6). Не удержимся повторить сие еще раз:

Один Бог и Отец во всех нас !!!

4б

Теперь обратимся к свидетельствам присутствия в человеке Сына, или Христа:

«Пребудьте во Мне и Я в вас.» (Ин 15:4), — завещает Сын.

В следующей выдержке пересекаются свидетельства присутствия в человеке и Отца, и Сына: «Узнаете вы, что Я в Отце Моем, и вы во Мне, и Я в вас.» (Ин 14:20).

Подобный мотив виден и в следующей выдержке, принадлежащей на сей раз Павлу: «Смотрите, братия, чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу; ибо в Нем обитает вся полнота Божества телесно, и вы имеете полноту в Нем, Который есть глава всякого начальства и власти. » (Кол 2:8-10). Замети м, что тут говорится не о некой части Бога — Бог не разделим на части, -но о всей Его полноте. И это наблюдение не оставляет места разного рода спекуляциям по поводу пресловутой «искры Божией» в человеке, о которой с воодушевлением говорят те, кто настаивает на Богоподобии человека, но не может вместить простой идеи о том, что Господь Бог всею Своею полнотою пребывает в нем.

«Христос в вас, упование славы.» (Кол 1:27), — читаем мы далее. Подчеркнем, что сие открывается читателю Нового Завета как тайна, «сокрытая от веков и родов» (Кол 1.26), «о которой от вечных времен было умолчано.» (Рим 14:24);

«Нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос.» (Кол 3:11);

«Христос, - как Сын в доме Его [Отца], дом же Его - мы, если только дерзновение и упование, которым хвалимся, твердо сохраним до конца.» (Евр 3:6);

«Да даст вам [Отец]... крепко утвердиться Духом Его во внутреннем человеке, верою вселиться Христу в сердца ваши,.. дабы вам исполниться всею полнотою Божиею.» (Еф 3:16,17, 19). В этих словах заключено много больше того, что являет собой тему нашего исследования в данный короткий момент. Предупредим читателя, что нам предстоит еще по крайней мере дважды вернуться к этим словам. Однако не будем торопить событий и продолжим наше исследование: «Не я живу, но живет во мне Христос.» (Гал 2:20), — говорил Павел. В другом месте он использует оборот: «Христос в теле моем» (Флп 1:20).

После двух ссылок на Иоанна мы приводим свидетельства, принадлежащие только Павлу. Но это не должно внушать мысли о нашей пристрастности. Да и проведенное нами исследование символики светильника подготовило вывод, который согласно вписывается в канву повествования. Напомним, что речь идет о параллельном анализе нескольких речений: «Светильник тела есть око; итак, если око твое будет чисто, то и все тело твое будет светло; а если оно будет худо, то и тело твое будет темно. Итак, смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма? Если же тело твое все светло и не имеет ни одной темной части, то будет светло все так, как если бы светильник освещал тебя сиянием.» (Лк 11:34-36; Мф 6:22-23).

Итак, у человека имеется светильник, способный, правда, лишь тогда, когда в светильнике хватает масла, чтобы ему не угаснуть, давать свет: «Бог есть свет, и нет в нем никакой тьмы.» (1 Ин 1:5). При символически понятых условиях Христос являет Себя в человеке: «Я свет миру.» (Ин 8:12; 9:5). «И свет во тьме светит и тьма не объяла его.» (Ин 1:5);

Вывод яснее всего сформулирован у Фомы: Ученики Его сказали: Покажи нам место, где ты, ибо нам нужно найти его. Он сказал им: Тот, кто имеет уши, да слышит! Есть свет внутри человека света, и он освещает весь мир. Если он не освещает, то — тьма.» (Фома 24). «Я — свет, который на всех.» (Фома 77).

Доказывая факт пребывания Отца в человеке, мы приводили свидетельство, которое, если вдуматься, по сути противопоставляет внутреннее, где и обитает Бог, внешнему, где владычествует совсем иной: «Тот, Кто в вас, больше того, кто в мире.» (1 Ин 4:4). Тот же принцип справедлив и в отношении Сына: «Если кто скажет вам: вот, Здесь Христос, или там, — не верьте. Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно и избранных. Вот, Я наперед сказал вам. Итак, если скажут вам: «вот, [Он] в пустыне», — не выходите; «вот, [Он] в потаенных комнатах», — не верьте.» (Мф 24:23-26).

Коль скоро мы столь часто в этой главе заглядываем в апокрифы, то позволим себе привести фрагмент и из евангелия которое мы лишь с большой осторожностью можем использовать даже как иллюстративный материал по причине неудовлетворительной сохранности дошедшего до наших дней текста. Речь идет об евангелии от Марии (Магдалины), фрагмент коего фактически повторяет только что сказанное: «Берегитесь, как бы кто-нибудь не ввел вас в заблуждение, говоря: «Вот, сюда!» или «Вот, туда!». Ибо Сын Человеческий внутри вас. Следуйте за ним! Те, кто ищет его, найдут его.» (Мария 8:15-21).

Что, быть может, самое главное, и о чем мы должны будем и обязательно поговорим в дальнейшем — это явственно звучащий во всем Священном Писании мотив необходимости попадания внутрь, в чем роль Христа неоценима и незаменима: «Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется.» (Ин 10:9).

Перечисление свидетельств о Сыне можно закончить вопросом того же Павла (2 Кор 13:5):

«...или вы не знаете самих себя, что Иисус Христос в вас?»

4в

Наконец, и присутствие Святаго Духа в человеке не оставлено без внимания:

И здесь Павел вопрошает: «Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас». (1 Кор 3:16). Позже он продолжает: «Тела ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа, Которого вы имеете от Бога, и вы не свои...» (1 Кор 6:19); «Храни добрый залог Духом Святым, живущим в нас.» (2 Тим 1:14).

Еще раз подчеркнем, что все сии свидетельства составляли прежде тайну, сокрытую от веков и родов, «ныне же открытую святым Его, которым благоволил Бог показать, какое богатство славы в тайне сей... есть.» (Кол 1:26,27).

Последний короткий параграф нашего исследования завершим, повторив:

Дух Божий живет в вас!

4г

Приведя сии свидетельства, мы приходим к идее имманентности Бога человеческой душе, но сия идея не нова. Идея Христа в сердце находит место в сочинениях раннехристианских мужей послеапостольского периода. Так, упоминавшийся нами Игнатии Антиохииский был настолько проникнут таковым духом, что создал в своих писаниях призванные сделать эту истину более очевидной неологизмы, называя христиан Феофориями (Богоносцами) и Христофориями (Христоносцами), за что и сам получил прозвание Богоносец.

Однако его высказывания в известной мере более осторожны, все приведенные свидетельства. Так, нам представляетхуг, что в нижеследующем отрывке из его письма к Ефесянам слова «как бы» несколько обесценивают дальнейшее его утверждение — «действительно есть». Вот этот фрагмент: «будем все делать, как бы Он Сам был в нас, чтобы мы были Его храмами, а Он был в нас Богом нашим, — как Он и действительно есть, и некогда явится пред лицем нашим, потому мы справедливо и любим Его.» (Еф 15).

Прежде чем мы продолжим наше продвижение в исследовании того, что есть в человеке, мы хотели бы обратить внимание читателя на слова Павла о соблазне Иисуса Христа для Иудеев (1 Кор 1:23). Подчеркнем, что Христос является соблазном для Иудеев, много раз бравших камни, чтобы побить Его. Причем под именем «Иудеи» надо понимать всех претендентов на роль исповедника единобожия, монотеизма, — ведь кроме иудеев, являвшихся монотеистами, все остальные народы, как мы уже отмечали, исповедывали политеизм. И христиане, как это ни парадоксально прозвучит, должны были бы также относиться к этому понятию, используемому на протяжении всего Нового Завета. И, если кому-то непонятно, в чем же соблазн Христа для иудея-монотеиста, то приведенные выдержки должны рассеять сомнения. Действительно, монотеисту крайне трудно вместить, что Бог, Которого он всегда представлял Единым, не разделяясь, оставаясь Единым, находится всею полнотою Своею в нем самом и во всех других людях. Причем, если читатель будет, как за соломинку, хвататься за представления трехмерного мира, подобно тому, как средневековая церковь хваталась за геоцентрическую космологию, то такой читатель неизбежно увидит в наших выводах пантеистические идеи. Вот тут-то и заключен соблазн для человека, не понимающего, что в вопросе о Боге нельзя оперировать привычными понятиями и представлениями трехмерного мира.

В самом деле, трудно объяснить неподготовленному оппоненту четырехмерную модель мира. Но, давайте попробуем приобрести Друзей богатством неправедным, и для понимания того, что есть высшее измерение, перейдем в воображаемый двумерный мир, моделью которого будет, к примеру, исчезающе тонкий лист бумаги. Фантастическому жителю этого мира будет казаться, что более высоких измерении в его космосе нет. Но, если мы сложим его лист, его мир, его космос, гармошкой, чего он не сможет заметить, ибо воспринимает лишь те изменения, что происходят в известных ему двух измерениях, а затем проткнем эту гармошку иглой, то житель того двумерного мира увидит появляющиеся одно за другим отверстия, коих будет множество, но ему и в голову не придет, что все отверстия суть результат действия одной единственной иглы. Такое стало возможным благодаря преобразования двумерного объекта в более высоком, не принадлежащем самому этому объекту, третьем измерении.

Теперь мы можем попытаться сделать подобное преобразование и с привычным для нас трехмерным миром, правда тут нам потребуется совершенно непривычное «здравому смыслу» и чуждое «традиционному богословию» четвертое измерение. И вот тут-то то, что в трехмерной картине видится рассеянным и беспорядочно разбросанным по всему миру кажущимся неподдающимся разумению образом, может оказаться в четвертом измерении чем-то единым, точно так же, как и хаотически расположенные на листе бумаги точки на самом деле образованы одной иглой.

Мы сказали сейчас, что понятие четвертого измерения чуждо «здравому смыслу» и «традиционному богословию», но так ли уж чуждо такое понятие библейскому языку? Взглянем, как выражается Апостол Павел в послании к Ефесянам, контекст которого заставит нас еще достаточно поговорить о себе: «постигнуть со всеми святыми, что широта и долгота, и глубина и высота...» (Еф 3:18), — не странно ли, что и он говорит о четырех... Можем ли мы подобрать здесь иное слово, нежели измерение? Однако даже если кто-то подберет лучший термин, это ничего не изменит по сути — пусть будет другое слово, определяющее предмет того, о чем мы говорим. Тут важна суть, а не то, в какие слова человек пытается облечь истину.

Оставим притчу с гармошкой и иглой и отметим, что, несмотря на все соблазны иудеев по поводу многомерности, в книге великого Исайи мы находим стихи, которым могли бы позавидовать самые тайные из апокрифов: «Душею моею я стремился к Тебе ночью, и духом моим я буду искать Тебя во внутренности моей с раннего утра.» (Ис 26:9); «Я, Господь, первый и в последних Я тот же.» (Ис 41:4). Не меньшего внимания достойны и слова Софонии: «Господь, царь Израилев посреди тебя... Господь Бог твой среди тебя, Он силен спасти тебя.» (Соф 3:15,17)

Итак, мы собрали воедино свидетельства присутствия в человеке того, для чего традиционное христианство изобрело термин трех ипостасей Божества.

Сделанные нами выводы, тем не менее, ни в коем случае не могут стать поводом к самообольщению в отношении божественности природы человека, ибо, несмотря на то, что человек сотворен «по образу Божию» (Быт 1:27), мы не в праве забывать, что «водворяясь в теле, мы устранены от Господа... {Богу же мы открыты.}» (2 Кор 5:6,11). Сие отделение, устранение человека от Господа и определяет главную задачу его (человека) в своей телесной, земной жизни. Сие же отделение от Господа и затрудняет ее решение, требуя немалых усилий: «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его.» (Мф 11:12).

По сравнению с величиной упомянутых у Матфея усилий уразумение только что изложенного не требует ни особых способностей, ни напряжении со стороны читателя. Посему призывы к исследованию себя (2 Кор 3:15), к вниканию в себя (1 Тим 4:16) легко объединяются с призывами к поискам Бога и Его Царствия (Мф 6:33; Лк 12:31). Вот как сформулировано это у Исайи: «Ищите Господа, когда можно найти Его; призывайте Его, когда Он близко.» (Ис 55:6). А в Деяниях Апостолов мы находим последнюю задачу в чрезвычайно тонко сформулированном виде:

«От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся и существуем...» (Деян 17:26-28).

Обратим внимание: Бог не просто недалеко от кого-то из нас, но недалеко от каждого из нас — ведь те слова сказаны Павлом вовсе не в христианском собрании. Бог недалеко и от православного, и от католика, и от иудея; от австралийца и от гренландца, хотя расстояние между ними весьма велико. А такое может быть в единственном случае — если Он находится внутри каждого из нас. Здесь получает разрешение существующая для многих и по сей день проблема Иова: «О, если бы я знал, где найти Его... Но вот, я иду вперед, и нет Его, назад, и не нахожу Его; делает ли Он что на левой стороне, я не вижу; скрывается ли на правой, не усматриваю.» (Иов 23:3,8,9).

Таким образом на основании свидетельств Священного Писания мы показали, что Бог обитает внутри человека, — заметим тут, что Бог находится и в одном, и в другом, и в третьем... в каждом из нас. Заставит ли нас это открытие изменить понимание известнейшей Иисусовой формулы: «В доме Отца Моего обителей много.» (Ин 14:2) ? Ведь каждый, в ком обитает Отец, потому и является Его обителью. Последняя мудрость имеет и продолжение, которое читатель без труда найдет в Евангелии от Иоанна, однако мы еще пока слишком далеки от возможности истолковать все следующие за приведенными слова, почему и ограничиваемся лишь сказанным.

5

То, с чего мы начали — с проблемы символики дома, не позволяет нам закончить наше исследование того, «что в человеке»? К тому же мы только что предупредили читателя, что в отношении одного из свидетельств вселения Христа в сердца верующих нам еще придется продолжить исследование того, «что в человеке». Итак, мы не останавливаемся в исследовании, но переходим к новому его аспекту — к Павлову учению о внешнем и внутреннем человеке, изложенном в нескольких посланиях.

Отметим, что нам, дабы не соблазниться, по человеческому разумению следует быть осторожными в употреблении понятий внутреннего и внешнего, как о них речь пойдет ниже, и тех же слов со знакомым нам смыслом, когда речь шла о тех, кому дано знать тайны, и о «внешних», коим все бывает в притчах (ср. Мк 4:11) Возвратимся к посланию Апостола Павла к Ефесянам, в коем он намеревается «открыть всем, в чем состоит домостроительство тайны, созывавшейся от вечности в Боге.» (Еф 3:9). Какое домостроительство он имеет в виду, естественно следует из притчи о человеке, строящем дом на камне, для чего ему пришлось копать и углубиться. В этой-то связи Павел и уповает: «Да даст вам [Отец], по богатству славы Своей, крепко утвердиться Духом Его во внутреннем человеке...» (ЕфЗ:16,17), «дабы вам исполниться всею полнотою Божиею.» (Еф 3:19).

В послании к Римлянам, в контексте, с которым мы рекомендуем читателю ознакомиться самостоятельно, говоря о законе, Павел пишет: «По внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием.» (Рим 7:22). А вот выдержка из послания его к Коринфянам: «Если внешний наш человек и тлеет [подвержен тлению], то внутренний со дня на день обновляется.» (2Кор 4:16). Сие уже прямо указывает на то, что создание, называемое человеком, по сути состоит по крайней мере из двух составных частей, — из определенно противопоставленных один другому внутреннего и внешнего человеков. После упоминания о непрерывном обновлении внутреннего человека будет уже непростительной небрежностью не сопоставить сказанное Павлом с уникальной Марковой притчей: «Царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю; и спит, и встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, не знает он. Ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе. Когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва.» (Мк 4:26-29).

Зная об обновлении внутреннего человека, мы можем осмысленно комментировать эту притчу с пониманием того, что речь идет о некоем процессе внутри человека, ибо Царствие Божие, подобие коего приведено у Марка, находится внутри человека, но внешний человек, будучи подвержен тлению, не знает о сем процессе. Развитие внутреннего человека и тление внешнего проистекают раздельно — внешний человек отделен от внутреннего. Тем не менее разделение это не вечно, и завершается жатвой. На настоящем этапе мы не сможем еще оценить всей глубины мудрости, заключающейся в том, что при наступлении жатвы, «когда созреет плод» внутри, внешний человек посылает серп сознательно (и немедленно). Но уже тут мы видим из притчи, что грядет и момент единения — устранения разделения.

С темой разделенности человека косвенно призыв Иисуса: «Да будут все едино.» (Ин 17:21). Однако разве можно призывать к принятию Духа усыновления (Мф 5:45, Рим 8:15) Того, Кто уже является Сыном, можно ли призывать к совершенству (Мф 5:48) того, кто и так совершен, к единству того, кто уже и без того един? Посему то состояние, из которого можно придти к единению, есть не что иное, как состояние разделенности, и мы показали, что разделенность эта есть разделейность на внешнее и внутреннее.

Апокриф точно и лаконично говорит о сем разделении внешнего и внутреннего: «Каждый будет разорван в своей основе от начала.» (Филипп 10).

Коль скоро мы упомянули призыв Христа к единению, то сие стоит сопроводить несколькими словами. Комментария заслуживает простецкое понимание слов Иисуса о всеединстве. Ведь едва ли не всеми они толкуются как призыв к всемирному или, если будет угодно, ко вселенскому, кафолическому, единству христиан - нечто вроде лозунга — «Христиане всех стран, соединяйтесь!» И это даже стало своего рода девизом экуменического движения. Меж тем, такое буквальное понимание всеединства заставляет вновь и вновь повторять все тот же вопрос (Мф 11:16):

«Кому уподоблю род сей?»

Однако предположим, что Писание надо понимать буквально, — но будем тогда и остальное понимать буквально же: «Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее.» (Мф 10:35). А если отец и сын, мать и дочь, невестка и свекровь — христиане?! — быть ли им едиными по Иоанну, или разделенными по Матфею? Читаем далее: «Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение; ибо отныне пятеро в одном доме стану! разделяться, трое против двух, и двое против трех: отец против сына, и сын против отца; мать против дочери, и дочь против матери; свекровь против невестки своей, и невестка против свекрови своей.» (Лк 12:51 -5 3). Как видите, сочетания буквального понимания этих двух высказываний не получается. Следовательно, буквального смысла ни в одной из сих фраз искать не приходится. Иначе говоря, и разделение двух против трех, и единение всех по образу единства Христа с Отцом надо понимать не первым напрашивающимся образом.

5а

Мы уделяем весьма много места изложению этой темы Павлом и даже назвали предмет сего повествования Павловым учением о внешнем и внутреннем. Действительно, во многих случаях он почти незаменимо помогал и будет еще помогать нам в расшифровке символики Писания. Однако не надо думать, что в Евангелиях теме внешнего и внутреннего не нашлось места, хотя там она и в большей степени скрыта символикой. Попробуем прочесть следующие отрывки, вкладывая в них только что понятый смысл внешнего и внутреннего: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем, как внутри они полны хищения и неправды.» (Мф 23:25);

«Ныне вы, фарисеи, внешность очищаете, а внутренность ваша исполнена хищения и лукавства. Неразумные! не Тот же ли, Кто сотворил внешнее, сотворил и внутреннее?» (Лк 11:39,40);

«Фарисей слепой! очисти прежде внутренность чаши и блюда, чтобы чиста была и внешность их. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты. Так и вы по наружности кажетесь праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония.» (Мф 23:26-28).

Отметим тут, что нас не должна смущать картина несовершенства внутренности, ибо, если бы внутренний человек был изначально совершен, то куда было бы ему и совершенствоваться, «день на день» обновляясь.

Уже само введение понятий внешнего и внутреннего подразумевает различение, разделение их некоторой преградой, преодоление которой предполагает возможность войти внутрь. Понимание этого сразу дает новое истолкование таких слов: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам, ибо сами не входите, и хотящих войти не допускаете.» (Мф 23:13); «Горе вам, законникам, что вы взяли ключ разумения : сами не вошли, и входящим воспрепятствовали.» (Лк 11:5 2).

Сделаем два неравноценных замечания, во-первых, обратив внимание читателя на грубую ошибку перевода — в греческом оригинале вместо слова, стыдливо переведенного как разумение стоит слово gnosis — знание, и Иисус обличает законников в утаивании не ключа разумения, но ключа знания. Во-вторых, войти можно лишь внутрь чего-то, но ведь и «Царствие Божие внутрь вас есть», хотя и затворено фарисеями и законниками человекам. Итак, отобрав у них ключ знания, можно сим ключом отворить Царствие Божие и войти внутрь. Надеемся, что читателю и без пространных пояснений понятно, что фарисеем и законником, затворяющим Царствие Божие человекам, отнимая у них знание, можно быть и с пеной у рта проповедуя Христа.

Соединяя вместе результаты достигнутого нами к данному этапу исследования, скажем, что Писание открывает наличие в человеке внешнего, внутреннего, а также Бога, отличного от первых двух уже тем, что Он не может ни тлеть, как внешний, ни обновляться, подобно внутреннему, ибо у Господа Бога нет «изменения и ни тени перемены» (Иак 1:17; ср. Чис 23:19).

6

Вспомним теперь о символике человека как храма, о чем мы уже говорили: «Вы храм Божий» (1 Кор 3:16); «Тела ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа» (1 Кор 6:19); «Он говорил о храме тела Своего.» (Ин 2:21). И тут, кто с удивлением, а кто с уверенностью в ожидаемом, обнаружит, что описания храмов тоже содержат понятия внешнего, внутреннего и, забегая вперед, внутреннейшего. Ветхозаветные описания храмов — столь обширная тема, примером чего является описание видения храма пророком Иезекиилем, занимающее восемь глав его книги (Иез 40-47), что сие может стать основой не одной главы в нашей книге, но многотомного исследования. Посему мы на данном этапе ограничимся лишь тем, чем ограничился Новый Завет, приведя тем не менее пояснения из Пятикнижия.

Скиния — шатер, устроенный Моисеем по повелению Божию в пустыне для Богослужений. Вне ее собирался весь водимый Моисеем израильский народ, «все общество» (Лев 8:3,4), почему она названа «скиниею собрания» (Исх 27:21; 29:44; 31:7; 40:6,32,34, Лев 8:35; 16:16,17; Чис 4:28; 11:16; 16:42,43; 17:4; 2 Пар 24:6 Пусть читателя не удивляет та наша тщательность, с которой мы перечисляем ссылки, единящие скинию с собранием, — сим мы закладываем фундамент наших дальнейших изысканий).

Заметим далее, что внутреннее пространство скинии отделено от остающегося вовне ее покрывалами (Исх 26:1-14; 36:8-19): «Соединил одно покрывало с другим, и стала скиния одно целое.» (Исх 36:13), - и завесою (Исх 26:36; 35:15; 36:37; 40:5). И еще раз заметим, что «вне завесы Аарон и сыны его» (Исх 26:36; 27:21; 40:28; Лев 24:3); «и они не должны подходить смотреть святыню, когда покрывают ее, чтобы не умереть.» (Чис 4:20).

Прибегнем, как мы уже многократно и делали, к изъяснениям Апостола Павла, ибо большей помощи не сможем ожидать мы ни от кого из новозаветных толковников. Павел обращает в послании к Евреям свой взор к прообразу храма Бога Всевышнего — скинии: «устроена была скиния первая, в которой был светильник, и трапеза, и предложение хлебов, и которая называется «святое».» (Евр 9:2), — у читателя не должно вызвать недоумений символическое содержание первой скинии, скрытой завесой. Читаем дальше: «За второю же завесою была скиния, называемая «Святое-святых», имевшая... о чем не нужно теперь говорить подробно.» (Евр 9:3-5). Ну, Павлу виднее — не нужно, так не нужно — и мы не будем говорить о содержании второй скинии подробно.

Подведем теперь некий промежуточный итог. Итак, прообраз храма Бога Всевышнего представляет собой внешнее пространство или двор для собрания всего общества, отделенный от внутрен него помещения покрывалом или завесою. Далее, внутри внутреннего помещения было отделенное второй завесой еще более внутреннее, внутреннейшее, самое святое. А разве не к таким же выводам пришли мы, изучая тему того, «что в человеке» ?

Перенесем теперь символику храма, скинии, на антропологию и скажем, что внешний человек отделен от внутреннего некой завесою. Но обновляющийся день ото дня внутренний человек не есть еще Бог, Который и без того совершен, и в ветхозаветной символике он в свою очередь отделен второю завесою от обители Господа — отвнутреннейшего, «Святого-святых». Теперь дерзнем задать вопрос: А не та ли это завеса, что «раздралась надвое, сверху донизу» (Мф 27:51; Лк 23:45), когда Иисус распятый испустил дух? Изложение Апостола Павла свидетельствует, что по этому вопросу не может быть двух мнений, ибо Павел же повелевает: «Имея дерзновение, входить во святилище [или Святое-святьгх] посредством Крови Иисуса Христа, путем новым и живым, который Он вновь открыл нам через завесу, то-есть плоть Свою.» (Евр 10:19,20).

Не стоит труда показать, что завесой, оказавшейся разорванной искупительной жертвой Христа, является вторая завеса, отделявшая внутреннее от внутреннейшего, «Святое-святых» от «святого». Следует сие хотя бы из того, что если бы разорванной оказалась первая завеса, это означало бы устранение преграды между внешним и внутренним, падение первой скинии, Однако Павел пишет: «Дух Святый показывает, что еще не открыт путь во святилище [Святое-святых], доколе стоит прежняя [то есть первая, внешняя] скиния. Она есть образ настоящего времени...» (Евр 9:8,9).

Итак, Христос открыл путь из святого в Святое-святых, и, говоря о завесах в храме, мы не можем не отметить, что православная церковь в большей мере, католическая в меньшей, сохранили в букве своих традиций сии образы, их храмы состоят не из трех, как у иудеев, но из двух частей — помещения для собрания всего общества и отделенного от него святилища, куда не имею права заходить женщины. Таким образом, ни мало не заботясь о смысле разумения сего, восточная и западная церкви соблюли тайну веры в чудесное превращение человека, достигнутое крестной жертвой Христа. Вот вам и «соль земли»... Что же до того, что в алтарную часть христианских храмов не пускают жен, то будучи бессмысленным по букве, такой запрет имеет глубочайший смысл в образном понимании, и его читатель поймет вскоре.

Однако, почитаем еще раз: «...Доколе стоит скиния...» Значит, не вечно стоять скинии, являющей собой образ настоящего времени! Ведь грядет и новое время, коего образ будет иным! И тогда, когда падет прежняя скиния, отверзется, откроется путь во святилище, во Святое-святых, описание чего дано в Откровении: «Вот, отверзся храм скинии свидетельства на небе.» (Отк 15:5); «И отверзся храм Божий на небе, и явился ковчег завета Его в храме Его; и произошли молнии и голоса, и молнии и землетрясение и великий град.» (Отк 11:19). Однако, не торопим ли мы события? Остановимся и не будем ускорять естественный ход повествования, ибо устремиться к образу грядущего времени мы можем, лишь познав образ времени настоящего.

Справедливость требует признать, что нижеследующее является наиболее важным апокрифическим фрагментом из всех цитированных до настоящего времени:

«Чертог брачный сокрыт. Это святое в святом. Завеса утаивала сначала, как Бог правит творением. Но когда завеса разорвется и то, что внутри, откроется, — будет покинут тогда дом сей пустынный! Более того, он будет сокрушен... Поэтому завеса разорвалась ни только вверху, ибо тогда было бы открыто только тем, которые принадлежат вышине, ни только внизу она не разорвалась, ибо тогда было бы явлено только тем, которые принадлежат низу. Но она разорвалась сверху донизу. Верх открыт нам, которые внизу, чтобы мы вошли в сокровенное истины. Это действительно то, что почитаемо, то, что сильно. Но мы проникаем туда путем символов презираемых и вещей слабых. Но презираемы они пред лицом славы совершенной. Есть слава — выше славы, есть сила — выше силы. Поэтому совершенство открыто нам с сокровенным истины. И святое-святых открылось, и чертог брачный призвал нас внутрь...» (Филипп 125).

Таковы образы отделенных завесою внутреннего и внешнего.

Необходимо обратить внимание читателя, что приведенное выше являет собой не буквальное описание жилища Бога, но символическую структуру человека. Буквальное же понимание храма Божия как возведенного для собраний и богослужений руками людей строения, на мельчайшие осколки разбивается о библейские свидетельства:

«Небо и небо небес не вмещают Тебя [Бога], тем менее сей храм, который я построил.» (3 Цар 8:27);

«Всевышний не в рукотворенных храмах живет, как говорит пророк: Небо — престол Мой, и земля — подножие ног Моих. Какой дом созиждете Мне, говорит Господь, или какое место для покоя Моего? Не Моя ли рука сотворила все сие?» (Деян 7:48-50); «Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание и все.» (Деян 17:24,25).

Только что приведенные фрагменты ни в коей мере не входят в противоречие с тем, что «Господь — во святом храме Своем» (Авв 2:20; Мих 1:2; Пс 10:4), — напротив, сие есть еще одно подтверждение местоположения жилища Бога именно внутри человека. Залогом этого является строгое различение рукотворенного храма, где Бога быть не может, и нерукотворного, святого храма Божия, которым и является человек. Окончательно расставить акценты, не оставляя в сем вопросе и тени сомнения, помогает нам вновь Павел — конечно, и мы повторим это еще раз: Господь пребывает во святом храме Своем, и «храм Божий свят; а этот храм — вы.» (1 Кор 3:17).

Если читатель в достаточной мере понял, что же является домом, жилищем, Господним, то фрагмент на который мы, быть может, слишком еще рано обращаем теперь внимание, должен заставить очень глубоко задуматься: «И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним? И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца. И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе.» (Отк 13:3-6).

Не меньше пищи для размышлений дает необходимость переосмысления следующей символики: «Когда увидите мерзость запустения, реченную через пророка Даниила, стоящую на святом месте, — читающий да разумеет [!!!], — тогда...» (Мф 24:15).

Но не будем прерываться на столь угрожающей ноте — почитаем такое (Отк 7:9,13-15): «Взглянул я, и вот, великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племен и колен, и народов и языков, стояло пред престолом и пред Агнцем в белых одеждах... Сии облеченные в белые одежды кто, и откуда пришли?., это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца. За это они пребывают перед престолом Бога и служат Ему день и ночь в храме Его, и

Сидящий на престоле будет обитать в них.»

7

Мы подошли к последней и самой сложной системе символов, имеющих отношение к тому, что есть в человеке. Система эта является самой сложной с точки зрения того, как вместить, принять ее, а не с позиции механической расшифровки, которая как раз является весьма простой. Этой система — символика мужа и жены, брачного чертога, встречающаяся во многих местах Священного Писания. Приведем интересующие нас отрывки, после чего попытаемся подобрать ключ к сказанному:

«Хочу также, чтобы вы знали, что всякому мужу глава Христос; жене глава — муж; а Христу глава — Бог. Всякий муж, молящийся или пророчествующий с покрытою головою, постыжает голову свою. И всякая жена, молящаяся и пророчествующая с открытой головою, постыжает свою голову; ибо это то же, как если бы она была обритая. Ибо если жена не хочет покрываться, то пусть истрижется; а если жене стыдно быть остриженной или обритой, пусть покрывается. Итак муж не должен покрывать голову, потому что он есть образ и слава Божия; а жена есть слава мужа. Ибо не муж от жены, но жена от мужа; и не муж создан для жены, но жена для мужа. Посему жена и должна иметь на голове своей знак власти над нею, для Ангелов. Впрочем ни муж без жены, ни жена без мужа, в Господе. Ибо как жена от мужа, так и муж через жену; все же — от Бога. Рассудите сами, прилично ли жене молиться Богу с непокрытою головою? Не сама ли природа учит вас, что если муж растит волосы, то это бесчестье для него; но если жена растит волосы, для нее это честь: так как волосы даны ей вместо покрывала? А если бы кто захотел спорить, то мы не имеем такого обычая, ни церкви Божий.» (1 Кор 11:3-16);

«Жены ваши в церквах да молчат; ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит. Если же они хотят чему научиться, то пусть спрашивают о том дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви. Разве от вас вышло слово Божие? Или до вас одних достигло?» (1 Кор 14:34-36). Сразу после этих слов идет фраза, которая должна бы насторожить того, кто попытался понять сказанное буквально: «Если кто почитает себя пророком или духовным, тот да разумеет, что пишу вам; ибо это заповеди Господни. А кто не разумеет, пусть не разумеет.» (1 Кор 14:37,38). Иными словами, если кто не увидел, что речь идет о чем-то сокровенном, то пусть понимает сказанное буквально, а тот, кто почитает себя за духовного, должен понять символику сказанного. Впрочем, мы столько раз обращались к этой теме, что читатель, согласный с нами, уже досадует на подобные повторы, тот же, кто не может понять столь простого принципа, все равно не поймет, сколько ни повторяй одно и то же.

Ради плотских порассуждаем, тем не менее, о буквальном смысле приведенных в послании к Коринфянам отрывков. На первый взгляд оба эти фрагмента могут быть истолкованы с позиций фундаментализма, однако уже чуть более тщательный анализ текста вынуждает отказаться от разумения по букве. Во-первых, бросается в глаза: «ни муж без жены, ни жена без мужа», что звучит явным диссонансом тому, что говорит Павел в том же послании к Коринфянам чуть ранее: «Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я. {Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться.}» (1 Кор 7:8,9). И как теперь быть с теми, кто дал обет безбрачия?

Во-вторых, дадим себе отчет, что указания, кому следует обрезать волосы и как требуется покрываться, дает тот же, человек, который сам о себе говорит: Бог «дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворит.» (2 Кор 3:6), и учит: «Если вы со Христом умерли для стихий мира, то для чего вы, как живущие в мире, держитесь постановлений: «не прикасайся», «не вкушай», «не дотрагивайся» {[того] что все истлевает от употребления}, по заповедям и учению человеческому? Это имеет только вид мудрости...» (Кол 2:20-23).

А теперь мы спросим: Приближает ли нас к Богу вид волос и убранство их? Неужели же буквального исполнения указаний об уходе за волосами требует тот же самый человек, который увещевает: «Так ли вы несмысленны, что, начав духом, теперь оканчиваете плотью?» (Гал 3:3). Мы добавим и такой вопрос: если бы мы все понимали буквально, и в том числе, что «пища не приближает нас к Богу» (1 Кор 8:8), то не с большим ли правом нужно было бы сказать, что и уборы головы не приближают нас к Богу?

В-третьих, отмечая, что для нас, конечно, не вызывает сомнений подчиненное, более низкое стояние мужав сравнении со Христом, спросим: если жена занимает столь же униженное положение по отношению к своему мужу, как и муж стоит ниже Христа, так что ей и говорить нельзя, а должно молчать и учиться только у мужа, а также столь тщательно в буквальном смысле покрываться (хорошо еще, что не в паранжу, как у мусульман), то — это ли то бремя для жены, которое легко, и то ли это иго, которое благо, как сказал Иисус: «иго Мое благо, и бремя Мое легко.» (Мф 11:30)? И в большей или в меньшей степени сие справедливо в отношении жены по сравнению с мужем? И почему муж и жена несут разные бремена?

В-четвертых, отмечая, что Павел вовсе не возбраняет христианским женам иметь мужей — нехристиан (1 Кор 7:12-14), спросим и об этом: чему может научиться дома жена, спрашивая у мужа идолопоклонника или безбожника?

В-пятых, обратим внимание на фразу: «если жена не хочет покрываться, то пусть и стрижется», — но не как на страшную угрозу, страх перед которой является решающим побудительным мотивом к покрыванию голов женами, но как на альтернативу покрывания головы: не хочешь покрываться, — пожалуйста, но тогда стригись! И теперь зададим еще один вопрос: Почему ни одной конфессией не воспринято это позволение, хотя бы и на уровне буквы? Почему в некоторых конфессиях осуждают тех жен, которые пусть и по незнанию последовали совету Павла?

Итак, раз мы не смогли найти удобовразумительного смысла по букве, то попытаемся вникнуть в смысл, который должны уразуметь те, кто почитает себя пророками или духовными. А для этого нам нужно попытаться почитать приведенные фрагменты, пытаясь опознать хотя бы ту символику, которая уже в некоторой степени не чужда нашему разумению. Таковых символов мы видим несколько.

Первым, не по порядку поступления, но по логике истолкования, мы поставим то, что женам полагается спрашивать о том, чему они хотят научиться не в каком ином месте, а дома, строя который, человек копает, углубляется, чтобы положить твердое основание. Вторым символом мы приведем пострижение волос. Пусть читатель сам судит, имеет ли таковой символ нечто общее с обрезанием истинным, обрезанием в сердце, о коем мы говорили в контексте установления внутреннего безмолвия, связанного с устранением плотских помышлений. Тем более, что третье ключевое слово, которое в нашем поиске нельзя даже назвать символом, ибо мы говорим о фразе: «Жены ваши в церквах да молчат», — явно и прямо связано с темой смирения.

Читатель будет прав, если отметит в своем суждении, что обрезание крайней плоти присуще мужам, а вовсе не женам, но обратим, однако, внимание на то, что у пострижения волос есть очень близкий символике внутреннего молчания смысл, употребимый в равной степени по отношению к обоим полам. Мы говорим о скорби и покаянии, без коих невозможно обращение: «Господь Саваоф... призывает вас в этот день плакать и сетовать, и остричь волоса, и препоясаться вретищем.» (Ис 22:12); «Сними с себя волосы, остригись, скорбя...» (Мих 1:16); «Остриги волоса твои и брось, и подними плач на горах.» (Иер 7:29), — как видим, острижение волос — более чем существенный символ плача и покаяния (Иов 1:20; Ис 15:2; Иер 48:37,38).

Дальнейшие наши рассуждения необходимо предварить словами, из книги великого Исайи, которые весьма недвусмысленно изъясняют смысл символики покрывания голов и его следствие: «Навел на вас Господь дух усыпления, и сомкнул ваши глаза, пророки, и закрыл ваши головы, прозорливцы. И всякое пророчество для вас то же, что слова в запечатанной книге, которую подают умеющему читать книгу и говорят: «прочитай ее»; и тот отвечает: «не могу, потому что она запечатана». И передают книгу тому, кто читать не умеет и говорят: «прочитай ее»; и тот отвечает: «я не умею читать.» (Ис 29:10-12). Как видим, закрывание или покрывание голов поставлено в один ряд с усыплением, лишением зрения и — мы не сделаем большой ошибки, если добавим от себя — с лишением слуха, необрезанностъю ушей, да и сердца тоже. Иными словами, все это представляет ту самую предосторожность, благодаря коей «не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют...» (Дан 12:10).

Посему мы не можем не обратить внимания на необходимость для жены носить покровы, которые она, тем не менее, может снять, если обрежет волосы свои. Последний символ, — самый новый из тех, с которыми мы ознакомились в Павловых посланиях, — побуждает нас к анализу возможности связать персонажей Павловых посланий меж собой, отыскать параллели, с одной стороны, между символическими парами внутреннего и внешнего человеков, и мужа и жены, с другой. Это тем более следует сделать, что подобно тому, как строение описанной Моисеем и Павлом скинии явилось точной копией структуры человека, точно так же и между иерархическим подразделением храма и иерархической структурой, связующей с Богом мужа и жену, заметно не могущее быть игнорированным соответствие. Приведем очевидные иерархии в восходящем порядке: внешний двор — святое (первая скиния) — Святое святых (Святилище или внутренняя скиния); и жена, которой глава муж, которому глава Христос, во главе с Богом. И теперь мы увидим подобие символических систем.

Что же скажем?

Дерзнем проявить подобия между внешним человеком и женой, между внутренним человеком и мужем.

Точность нашего изложения требует признания, что мы не сможем исчерпывающе толковать символику мужа и жены, покуда не определим нагрузку, несомую словом «церковь», ибо женам следует в первую очередь молчать именно в церквах. Однако на данном этапе наших изысканий мы еще не в силах разъяснить, символом чего является церковь, но это, впрочем, не означает, что нам вовсе нечего сказать по этому вопросу. Дело в том, что в оригинальном тексте, равно как и в переводах на многие иные языки, вместо этого слова используется термин «собрание» (ekklesia — екклесия). Сие может облегчить читателю восприятие нашей экзегетики. Итак, будем пока понимать церковь или собрание как среду, где может, но не должно происходить общение жен, в отличие от дома, где она может учиться у мужа, а в дальнейшем уточним сие понятие. И что же мы получим в итоге расшифровки приведенных фрагментов? Попробуем изложить результат в том же порядке, как и у Павла:

Внутреннему человеку глава — Христос, внешнему человеку — внутренний, а Христу глава — Бог. (Заметим тут, что если Христа понимать не как Сына Божия. но как Бога-Сына, чему учит предание, то последняя часть высказывания Павла становится анекдотичной: Христос — Сам Себе глава.) Если внутренний человек отделяет себя от Христа, то делает постыдное, ибо наносит себе вред. А внешний человек, коль скоро не хочет быть отделенным завесою ли, или покровами, обязан совершить истинное обрезание в сердце, не по букве, а по духу; если же сей внешний человек не готов к такому обрезанию, то он обречен на изоляцию от источника вечной жизни покрывалами и завесой. Итак, внутренний человек — слава и образ Божий, а внешний человек — слава, сияние, отражение внутреннего. И не внутренний человек от внешнего, но, наоборот, внешний человек от внутреннего, и не внутренний создан для внешнего, но внешний для внутреннего. Впрочем, внешний и внутренний человеки не могут существовать сами по себе, ибо они — через Бога. Не сама ли природа учит, что если внутренний человек необрезан, то это бессмысленность, но у внешнего человека необрезанность образует завесу. Если кто не может вместить сего, а вместо того, будет препираться, то мы не станем с ним бесполезно спорить, ибо имеющему разумение дано будет и прибавится, а у неимеющего отнимется и то разумение, которое он имеет, (ср. 1 Кор 11:3-16).

Внешний человек должен установить внутреннее безмолвие, мир, ибо он должен подчиниться человеку внутреннему. Если же внешний хочет чему-нибудь научиться, то пусть обращается внутрь, ко внутреннему человеку. Если кто понял изложенное так, то может почитать себя имеющим разумение; тем же, кто не может понимать иносказаний, не препятствуйте пытаться истолковать сие буквально (ср. 1 Кор 14:34-38).

Поясним, что вторая завеса разорвана искупительной жертвой Христа, что подразумевает объединение внутреннего и внутреннейшего. В последней символике сие означает, что муж не имеет права покрывать голову. Прежде же того, как Христос, разорвав вторую завесу, стал посредником между мужем и Богом, муж был полностью изолирован от Всевышнего, голова его была покрыта, а на языке символики сие звучало как ветхозаветная заповедь: «голов ваших не обнажайте» (Лев 10:6).

На этом можно было бы поставить точку, однако у Павла есть еще несколько фрагментов, касающихся сей темы:

«Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу; потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела. Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее, чтобы освятить ее, очистив банею водною посредством слова; чтобы представить ее Себе славною Церковью, не имеющею ни пятна или порока, или чего-либо подобного, но дабы она была свята и непорочна. Так должны любить мужья своих жен, как свои тела; любящий свою жену любит самого себя. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как и Господь Церковь; потому что мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его. Посему оставит человек отца своего и мать, и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть. Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и Церкви. Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена, да боится своего мужа.» (Еф 5:22-33).

Как видим, и в этом фрагменте важнейшая роль принадлежит тому, что скрывается под образом церкви, расшифровка коего только еще ждет нас впереди. И прежде чем мы продолжим наши комментарии, связанные с сим понятием, отметим, что все уподобления в исследуемом отрывке находятся в подчиненных придаточных предложениях. Дерзнем посему, как промежуточный этап исследования, привести сей отрывок без притчей о церкви:

Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены. Мужья, любите своих жен. Так должны любить мужья своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть. Тайна сия велика. Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена, да боится своего мужа.

Полученный при помощи такого преобразования фрагмент так напоминает только что разобранные нами выдержки из послания к Коринфянам, что можно оставить почти всю сию экзегетику читателю для самостоятельного упражнения, тем более, что смысл последнего фрагмента недвусмысленно перекликается с мыслью уже разобранного материала — «ни муж без жены, ни жена без мужа, в Господе. Ибо как жена от мужа, так и муж через жену; все же - от Бога.» (1 Кор 11:11,12).

Однако в этом же фрагменте содержится тайна, раскрытие которой не терпит и намека на спекуляцию: «Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть. Тайна сия велика [! ]; я говорю по отношению ко Христу и Церкви.» Кто-то может подумать, что лишь та тайна велика, которая касается взаимоотношений Христа и Церкви, однако более справедливо положение, что коль скоро нечто низшее (отношения между мужем и женой) построено по подобию содержащего тайну высшего (отношения Христа и Церкви), то и само низшее должно нести в себе сию тайну, в особенности при понимании символики, вложенной в понятия мужа и жены, а если не так, то либо не будет подобия, либо не будет тайны в Вышних. Итак символический смысл того, что «оставит человек [муж] отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть», составляет великую тайну, не имеющую отношения к браку земному.

В отношении же уподоблений, связанных с церковью, мы должны сделать следующие замечания. Во-первых, написание слова «Церковь» с заглавной буквы не совсем корректно по причине, которую мы подробнее рассмотрим позже. И в иноязычных изданиях можно встретить, наряду с синодальным вариантом — «глава Церкви», и вариант «Глава церкви», и даже «Глава Церкви». Все это системотворчество, на открытом нами языке символов характеризуется тем, что многие жены пытаются учить, не обрезая своих волос.

Во-вторых, должно отметить, что слова «Славная Церковь, не имеющая ни пятна, ни порока, или чего-либо подобного», «свята и непорочна» едва ли относятся к какой-либо из ныне существующих конфессий, едящих свой хлеб и одевающихся в свое одеяние, но лишь называющих себя именем Христовым (ср. Ис 4:1).

В-третьих, хотя сей комментарий и несколько опоздал, мы должны сказать, что если бы мы воспринимали понятия мужа и жены по плоти, то есть буквально, то довольно трудно было бы представить себе такой плотский брак, который строился бы по небесному подобию святости и непорочности. А ведь такая проблема возникает не только из анализа последнего отрывка, но и из других текстов, описывающих отношения мужа и жены. И тут нам предстоит столкнуться и с еще одной тайной, связанной с сей символикой:

«Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить женене позволяю, ни властвовать над мужем, но пребывать в безмолвии. Ибо прежде создан Адам, а потом Ева; и не Адам прельщен, но жена, прельстившись, впала в преступление; впрочем спасется через чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием.» (1 Тим 2:11-15).

Первая часть сего фрагмента нам, знакомым уже с предыдущими, не дает почти ничего нового, что же касается второй, то она должна убедить даже наиболее упрямых приверженцев буквального понимания мужай, в особенности, жены. Таких толковников сейчас самое время попросить: научите человеческих жен чадорождению при одновременном сохранении целомудрия и святости!!! Если же средой, потребной для спасения святости и целомудрия, считать освященный церковью плотский брак, то куда же денется тогда тот самый первородный грех, о коем говорит и Павел, вспоминая Адама с Евой, и который не позволяет жене ни властвовать, ни учить? Или сей грех снимается с жены с рождением первого чада? И если нет, то сколько раз жена должна чадородить?

В отношении второй части этого фрагмента мы можем задать и еще один вопрос: чем заняты ваши монахини в монастырях, и через какого рода чадородие собираются спасаться они? Или они верят, что зачнут непорочно?.. Или, быть может, они спасены уже своим монашеством, и к ним уже не относятся слова, что «все согрешили» (Рим 3:23)?

В заключение приведем фрагмент, принадлежащий другому Апостолу, коим на сей раз будет Петр, ходивший, в отличие от Павла, след в след со Христом во плоти: «Также и вы, жены, повинуйтесь своим мужьям, чтобы те из них, которые не покоряются слову, житием жен своих без слова приобретаемы были, когда увидят ваше чистое, богобоязненное житие. Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный [внутренний] сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом.» (1 Пет 3:1-4). Толкование и этого фрагмента мы оставляем читателю имеющему, дабы ему прибавлено было.

Итак, «Или признайте дерево хорошим и плод его хорошим; или признавайте дерево худым и плод его худым.» (Мф 12:33), — то есть, если понимаете Писание буквально, то или исполняйте буквально, или вам придется отвергнуть самое Писание.

8

Читатель, воспринявший нашу экзегетику символики мужа и жены, как субстанций, образующих по Божию замыслу существо, называемое человеком, получает, как мы уже говорили, в свои Руки ключ, при помощи коего может совершенно новыми глазами взглянуть на такой объем библейского материала, одно перечисление которого является в рамках нашей работы почти невыполнимой задачей. Например, оказываются устраненными любые сомнения, вызванные приведенным в начале этой главы фрагментом Торы: «И сотворил Бог человека в образе его: по божественному образу сотворил он его; мужчиной и женщиной он сотворил.» (Брейшит 1:27). То есть сотворенный человек содержит в себе и мужчину, и женщину, и именно этот-то человек, состоящий из мужа и жены, имеющий в одной плоти и внешнего человека, и внутреннего, только и может претендовать на божественное подобие.

Поняв эту великую тайну — тайну того, что человек содержит в себе и мужчину, и женщину как по плоти нераздельные в этом мире, в веке сем, части, мы сможем разрешить еще одно кажущееся противоречие Священного Писания. Сие противоречие заключается в несоединимости двух библейских эпизодов — согласно первому в шестой день сотворил Бог мужчину и женщину (Быт 1:27), но чуть позже оказывается, что сотворенная женщина куда-то подевалась, ибо Господь говорит: «Не хорошо человеку быть одному.» (Быт 2:18), — а далее происходит и вовсе нечто непонятное, — будто забыв описанное о Нем в первой главе книги Бытия, заново «создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку.» (Быт 2:22). Подобный казус с Создателем дал многочисленные поводы для негативной критики не просто богодухновенности, но вообще разумности Торы и всей Библии.

Мы, однако, устраняем всякую возможность для критики подобного рода, ибо Творец не ошибся, «заново творя» жену, не ошибся и Моисей, записавший сие. А все дело в том, что начиная с момента, описанного в двадцать седьмом стихе первой главы, и вплоть до восемнадцатого стиха второй главы первой книги Моисея, мужчина и женщина составляли одно — целое, нераздельное во всем, и прежде всего, в духе. Что же касается единства во плоти, то о нем пока столь же преждевременно говорить, сколь рано говорить о самой плоти. Далее же Господь Своей Высочайшей Премудростью решает, что «не хорошо человеку быть одному.» С тем, что происходило далее, мы предлагаем ознакомиться по двум версиям. При этом обращаем внимание читателя на то, что ребро в оригинальном древнееврейском варианте и ни какое не ребро вовсе, а некая часть, составлявшая первоначально единое целое с Адамом, а впоследствии ставшая материалом для сотворения из нее Евы — внешней части того, чем на самом деле является человек.

Бытие 2:

Брейшит 2:

21 И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и когда он уснул, взял одно из ребр его, и закрыл то место плотню.

21 Тогда навел Господь Бог глубокий сон на человека, и [когда] тот уснул взял одну из частей [человека], а плоть замкнул.

22 И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку.

22 И создал Господь Бог из той части, которую взял у человека, женщину, и привел ее к человеку.

24 Потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут [два] одна плоть.

24 Потому оставит мужчина отца своего и мать, и прилепится к жене, и станут [они] единой плотью.

Отметим последнее, что Бог, хотя введение понятия части почти автоматически вызывает у читателя ассоциацию с нецелостностью, определил жене и мужу быть одной плотью, — Он не разделял их, что является задачей совсем иного персонажа Священного Писания. Но даже и после такого разделения мы не можем воспринимать мужа и жену буквально, но как субстанции, образующие Божию тварь, которую мы привыкли называть человеком.

Читателю, укорененному в традициях христианского идеала семьи и брака, естественным представляется требование мужу и жене быть одной или единой плотью. Но как же быть с этим заветом в иудаизме, допускающем многоженство: царь Соломон имел семьсот жен, не считая наложниц, патриархи Авраам и Иаков были многоженцами. Как же можно говорить об одной плоти? — А по букве и не нужно об этом говорить, — другое дело в духе, но эта тайна открыта нами: муж и жена — одна плоть.

Обратим внимание читателя на то, что в истории со вкушением первочеловеком от древа познания добра и зла муж-Адам не входил в прямой контакт со змеем-искусителем, и Творец не в первую очередь ставит ему в вину запретный плод, но говорит: «За то, что ты послушался голоса жены твоей...» (Быт 3:17). Вот этого-то Адаму и не следовало делать, все же остальное грехопадение является лишь следствием первого поступка. С другой стороны, Творец говорит: «Вражду положу между тобою [змеем] и между женою.» (Быт 3:15), — но о вражде между мужем и змеем нет ни слова.

Мы считаем полезным рассмотреть еще два примера расшифровки сей символики, которым нужно предпослать замечание о том, что ту же образную нагрузку, что и муж с женой, несут, правда с поправкой на степень зрелости, юноша и девица, отрок и отроковица: «Говори, юноша, если нужно тебе, едва слова два, когда будешь спрошен. Говори главное, многое в немногих словах. Будь, как знающий и, вместе, как умеющий молчать... и, когда говорит другой, ты много не говори.» (Сир 32:9-11). Как понимает читатель, сей фрагмент имеет наипрямейшее отношение к только что сказанному, ибо юноша не должен говорить тогда, когда говорит упомянутый другой, и лишь тогда, когда он умолкает, тогда начинает говорить муж, юноша, внутренний человек. И тот, кому хоть раз удавалось услышать неизреченные слова, оценит глубину сказанного о многой мудрости в немногих словах, ибо неизреченное воистину немногословно.

Ранее нам встречалась и такая формула: «Хлеб одушевит язык у юношей, и вино у отроковиц.» (Зах 9:17). Начав со второй части сей мудрости, мы должны еще раз отметить незаменимую в развитии внешнего человека роль откровения, образом коего, как мы выяснили, является вино. Более чем часто рядом с вином стоит, как и в данном случае, хлеб, более потребный для насыщения внутреннего человека. Последнее утверждение должно удивлять нас не больше, нежели Павлова формула: «По внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием.» (Рим 7:22), ибо символ, связанный с мужским началом, соответствует внутреннему, непознанному человеку. Последнее Павлово высказывание, кажущееся новым, по сути является чуть более высокой степенью изъяснения пророчества Иеремии: «Вложу закон Мой во внутренность их.» (Иер 31:33).

Чем же обусловлено именно такое распределение ветхозаветной евхаристии: хлеб — внутреннему человеку, а вино — внешнему? Все объясняется весьма, просто. Внешний человек, могущий научаться только лишь через вопрошание у мужа, внутреннего человека, в одиночку не способен к истинному восприятию слова Божия, ибо «о сем надобно судить духовно» (1 Кор 2:14), для чего необходимо откровение-вино, получаемое женой (или отроковицей) от Бога, через Христа и мужа (ср. 1 Кор 11:3). Сказанное должно убедить читателя, что потребность в вине-откровении неизмеримо выше у внешнего человека.

С другой же стороны, внутренний человек обладает не конкретными формулами закона, могущими быть истолкованными и приложенными тем или иным образом, а абсолютными истинами, существующими в форме (если только, говоря об абсолютном, можно вести речь о форме) неизреченных слов, «которых человеку нельзя пересказать» (2 Кор 12:4). Конкретизация их, облечение в словесную форму, приемлемую для понимания внешним человеком, требует хлеба-учения, знания слова Божия. Кроме всего того, общее познание добра и зла внутренним человеком осуществляется им, мужем, через жену, внешнего человека, который служит посредником для научения. Посему ценность хлеба для внутреннего человека определенно повышена по сравнению с желанием внешнего. Таким образом все вновь встает на свои места. И даже в полном безмолвии трудно жене ждать научения «дома у мужа», трудно внешнему человеку стараться услышать голос внутреннего человека, ежели язык его будет оставаться неодушевленным без хлеба.

А вот и другие фрагменты, взятые почти наугад из книги премудрости Иисуса Сирахова: «Кроткая жена — дар Господа.» (Сир 26:17), — истолкование сего тривиально;

«Досада, стыд и большой срам, когда жена будет преобладать над своим мужем.» (Сир 25:24), — вариант того, чему учил и Павел;

«От жены начало греха, и через нее все мы умираем.» (Сир 25:27), — как нетрудно видеть из контекста, повествование ведется не о Еве, но, даже в предположении о первородном грехе, мы вынуждены признать невозможность буквального понимания сего;

«Друг и приятель сходятся по временам, но жена с мужем всегда.» (Сир 40:23), — при буквальном понимании это либо тавтология, либо бессмыслица;

«Счастлив муж доброй жены, и число дней его — сугубое.» (Сир 26:1), а сие и вовсе не только убеждает нас в наличии иносказания, но и ставит перед нами новый вопрос, так же как и следующее:

«Если есть на языке ее [жены] приветливость и кротость, то муж ее выходит из рядов сынов человеческих» (Сир 36:25).

Напоследок заметим, что данная система символов дает ключ и к уникальной по количеству расходящихся между собой толкований книге — книге, чья спорность ставила под сомнение саму принадлежность ее к Священному Писанию. Мы говорим о Песне Песней, которую рекомендуем прочитать, имея в виду новый смысл мужа и жены, жениха и невесты.

Итак, вернувшись к главному вопросу этой главы, к вопросу о доме, обратим внимание, скольких обитателей дома мы открыли — оказывается дом это не механический символ человека, но в доме том живут муж и жена. Мы, правда, никак не приближались к вопросу о возможности существования в доме детей. Но не указывает ли нам и на правомочность этого вопроса, и на путь его решения те самые слова Павла, которые всех ставят в тупик: «жена... спасется через чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием.» (1 Тим 2:14,15). Однако не будем пока касаться этой проблемы.

Кто-то из наших читателей, это ясно видно, высокомерно усмехается, спрашивая: это ли ваши обещанные «тайны»? — Да, то, что мы успели рассказать в настоящей главе — громадная тайна, хотя и кажется, что величие ее не страшно познать. Однако читатель увидел лишь самую верхушку айсберга, который, будучи увиден целиком заставит содрогнуться и многое перевернет. Ибо следствия символики сей воистину громадны.

VII О ПАЛИНГЕНЕЗИИ

Когда умрет человек, то будет ли опять жить?

Книга Иова14:14

То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет.

Первое послание Павла к Коринфянам 15:36

Разумению замечательнейшей системы символики, связанной с понятиями мужа и жены, открывшемуся нам в предыдущей главе, предстоит сыграть неоценимую роль во всем нашем исследовании. Однако открытие одного неизбежно заставляет видеть другое скрытое, и ответ на один вопрос ставит новый вопрос, который без ответа на первый часто не только трудно задать, но даже и заподозрить его существование бывает невозможно. Мы говорим о том, что у кого-то из читателей, вероятно, уже возник вопрос, связанный с возможностью интерпретации полигамного брака: Что бы значило, что у одного мужа может быть несколько жен? И хотя мы в этой главе будем говорить о вещах, как кажется, не имеющих к этому отношения, в конце концов мы Дадим ответ именно на сей вопрос, который в ближайшем будущем станет для нас главным.

Итак, есть в нашем учении очень важный момент, который, быть может, стоило изложить в самом начале. Тем не менее мы этого не сделали, дабы опять-таки не вводить кое-кого из наших читателей в соблазн. Хотя, конечно, тот, кто хотел непременно впасть в соблазн, впал в него, несмотря на все наши старания. Но вот мы подошли к той стадии исследований, когда, хотя бы даже и ценой введения в искушения тех, кого мы берегли сначала нужно вводить новое понятие. Ибо иначе вся суть изложенного учения может быть поставлена под угрозу: «Никто не вливает молодого вина в мехи ветхие; а иначе молодое вино прорвет мехи и само вытечет, и мехи пропадут; но молодое вино должно вливать в мехи новые; тогда сбережется и то и другое.» (Лк 5:37,38; Мф 9:17; Мк 2:22). И, дабы наше вино не прорвало старые мехи' нам надобно взять мехи новые, дабы сбереглось и то, и другое.

Итак, теперь нам предстоит вместе с читателем пройти по страницам Священного Писания, чтобы, собирая по крупицам утерянную мудрость, найти ответ на кажущийся риторическим вопрос из книги Иова: «Когда умрет человек, то будет ли он опять жить?» (Иов 14:14), — или, говоря чуть более осторожно, является ли человеческая жизнь на земле однократным актом?

Читатель, надеемся, поймет, почему мы не хотели начинать наше повествование с этого вопроса без риска быть обвиненными в теософском уклоне. А уж как только мы заговорили бы об эзотерике христианства, у нас вовсе не оставалось бы никаких шансов в отношении восприятия кем-то излагаемого нами учения как родственного тому, о чем учили А.Безант, Е.П.Блавацкая или Р.Штайнер, с которыми у нас на самом-то деле столь же мало общего, сколько и с Иринеем Лионским.

В том, что мы отложили настоящий вопрос практически до самого последнего момента, есть, однако, и преимущество, заключающееся в том, что подойти к нему мы можем, вооружившись знаниями о строении человека, знаниями о внутреннем и внешнем человеке, знаниями о муже и жене, знаниями, которыми не обладали ни Ириней, ни Блавацкая, ни Рерих.

2

Начнем мы издалека, ибо прежде стоит сделать замечание, что основным методом, используемым нами для отыскания духовного смысла библейских текстов, является анализ буквального прочтения некоторых из них с точки зрения выявления полной бессмысленности их буквы. В этом мы следуем совету Моисея Маимонида, выбирая в первую очередь такие фрагменты, которые наиболее абсурдны. Таким выбором мы готовим себе почву, ставя определенную задачу: коль скоро буква бессмысленна, коль скоро она убивает, то мы знаем, что надо искать дух разума, который животворит.

Однако мы вовсе не собирались обобщать принцип поиска, основанного на бессмысленности мертвой буквы высшего смысла Священного Писания, на все наше повествование. Говоря такие слова, мы имеем в виду, что в поисках бессмысленности буквы очень важно чувство меры, — нельзя перегнуть палку. А чтобы читатель лучше понял, что мы хотим этим сказать, можно привести пример противоположного рода.

Автором одного из самых обширных исследований символического смысла Библии является новозеландский теософ Джеффри Ходсон (Jeoffrey Hodson), который пользуется тем же методом: показать бессмысленность буквального понимания, с тем чтобы далее искать тайное истолкование. И вот, в рамках такого подхода он анализирует цепь событий страстной пятницы.

То был действительно долгий день — в пятницу, накануне еврейской пасхи, происходила тайная вечеря, описание которой занимает пять (!) глав Иоаннова Евангелия (Ин 13:1-17:26), моление в Гефсиманском саду, во время которого ученики Его три раза успели уснуть и три раза были разбужены (Мф 26:36-45), арест Иисуса с предательством Иуды, успевшего тем временем сходить за стражей (Мф 26:46-56), допрос у Анны (Ин 18:13), который «послал Его связанного к первосвященнику Кайафе» (Ин 18:24). Допрос у Кайафы также не был минутным делом, что мы ясно видим из повествования синоптиков (Мф 26:5 7-68). «От Кайафы повели Иисуса в преторию» (Ин 18:28) на допрос к Пилату. Пилат же, «узнав, что Он из области Иродовой, послал Его к Ироду» (Лк 23:7). Ирод «отослал Его обратно к Пилату» (Лк 23:11). Повторный допрос у Пилата был явно намного дольше первого, собственно то был уже не допрос даже, а суд (Лк 23:13 25). Далее был мучительный и долгий путь на Голгофу (Лк 23:26-32). «Был третий час и распяли Его» (Мк 15:25). Около шести часов провел Иисус на кресте, а «в девятом часу возопил Иисус громким голосом» (Мк 15:34) и испустил дух (Мк 15:37). Еще до наступления темноты вечером в пятницу, ибо еврейский шабат начинается в пятницу после захода солнца, все было кончено, и даже тела были сняты с крестов (Ин 19:31).

Из всего сказанного Ходсон делает вывод, что столько событий просто физически не могло произойти за одни сутки. В поисках тайного смысла событий страстной пятницы теософ почти открыто утверждает, что самой страстной пятницы, по крайней мере в том виде, как она описана у Евангелистов, не было. Если мы хотя бы на мгновение согласимся с таким мнением, то нам придется всерьез сомневаться и в том, а жил ли вообще на земле человек Иисус из Назарета. Мы нисколько не возражаем идее о наличии тайного смысла всех произошедших в ту пятницу событий, но, как писал Павел: «Если Христос не воскрес, то... тщетна и вера ваша.» (1 Кор 15:14), — и тут мы спросим: если тщета связана с неверием в воскресение Христа, то каким словом назвать неверие в само существование Его?!

Такое длинное вступление мы сделали для тех из наших читателей, кто склонен весь смысл Евангельских повествований перенести в символическую область, полностью игнорируя то, что в качестве реальных исторических фигур существовали и Кайафа, и Ирод, и Пилат, и Симон Киринеянин, и Иоанн Креститель. Вот о последнем-то нам и придется несколько более подробно говорить в этой главе уже не как об образе безмолвия и мира, но как о человеке, рожденном от Захарии и Елисаветы.

И теперь, имея в виду только что сказанное, нам надо обратить внимание на связь Иоанна Крестителя с пророчествами о приходе пророка Илии. Вот как описывается благовестие Ангела Господня отцу Иоанна — Захарии: «Ангел же сказал ему: жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь ему имя Иоанн. Он будет велик пред Господом; не будет пить вина и сикера, и Духа Святаго исполнится еще от чрева матери своей; и многих... обратит к Господу Богу их; и предъидет пред Ним в духе и силе Илии...» (Лк 1:13,15-17).

Стараясь избежать известной критики, заметим сразу, что речь, конечно, не идет об Илие как личности, как человеке, но здесь говорится о духе Илии. Глупо было бы настаивать на тождественности Иоанна Илие или на сходстве их внешности. То есть дух Илии предъидет в теле новом — теле Иоанна Предтечи. Зададим себе вопрос: смогут ли воспринять или, говоря Иисусовым языком, вместить такое люди? иными словами, разве пред ними предъидет Иоанн в духе и силе Илии? Прочтем еще раз отрывок из Луки - ведь Иоанну предстоит придти в духе и силе Илии не пред людьми, а пред Самим Господом Богом, и это уже само по себе не нуждается в комментариях.

То были слова Архангела Гавриила, а вот что рек Иисус: «И спросили его: как же книжники говорят, что Илии надлежит придти прежде? Он сказал им в ответ: правда, Илия должен придти прежде и устроить все... Но говорю вам, что и Илия пришел, и поступили с ним, как хотели, как написано о нем.» (Мк 9:11-13). В этом отрывке Иисус не говорит, в чьем лице пришел Илия, но пока нам достаточно и того, что Илия пришел и во второй раз, тем более, что все сомнения рассеиваются Матфеем. Первая выдержка почти синоптична предыдущей Марковой: «И спросили Его ученики Его: как же книжники говорят, что Илии надлежит придти прежде? Иисус сказал им в ответ: правда, Илия должен придти прежде и устроить все; но говорю вам, что Илия уже пришел, и не узнали его, а поступили с ним, как хотели... Тогда ученики поняли, что Он говорит им об Иоанне Крестителе.» (Мф 17:10-13).

Следующая выдержка приводится в таком контексте, что должна, казалось бы, убедить самого упорного защитника ортодоксии: «И если хотите принять, то он [Иоанн] есть Илия, которому должно придти.» (Мф 11:14). И тут же, без отвлечений и перерыва, не оставляя никакого сомнения в том, что следующая фраза относится лишь к только что сказанному, следует призыв к особому вниманию, часто повторяемый и в других местах Нового Завета: «Кто имеет уши слышать, да слышит!» (Мф 11:15).

И далее, вновь без перерыва, что идеально соответствует духу нашего повествования и предупреждает всевозможные и не соответствующие друг другу комментарии богословов различных конфессий к Библии, Иисус говорит притчу, являющуюся прямым продолжением сказанного (Мф 11:16,17):

«Но кому уподоблю род сей?

Он подобен детям, которые сидят на улице

и, обращаясь к своим товарищам, говорят:

мы играли вам на свирели, и вы не плясали;

мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали.»

В этих словах лишь дважды слепой не узнает мира традиционного христианства, растерявшего или отвергшего столь многое из Учения и привнесшего в него столько человекотворного.

Приведенное, хотя и не нуждается ни в каком толковании, всегда преподносится традиционными богословами тем или иным отличным от изложенного нами образом. Эти комментарии представляют известную критику наших взглядов, и посему мы считаем уместным остановиться на иных мнениях более подробно. Начать, вероятно, нужно с тех, кто считает, что Иисус, говоря об Илие, подразумевал Иоанна лишь в некоем переносном смысле, иносказательно, но что де на самом деле Иоанн, конечно, не мог быть Илией. Хотя мы с радостью приветствуем желание этих толкователей применить столь чтимый нами язык образов, мы должны заметить, в данном случае им придется столкнуться с целым рядом трудностей, преодолеть которые у наших оппонентов едва ли достанет дерзновения и сил.

Первый, сразу напрашивающийся в полемике с высказанным мнением, довод, заключается в том, что коль скоро новое пришествие Илии понимается аллегорически, то тогда и пришествие Христа, как первое, так и ожидаемое второе, нужно истолковывать иносказательно. На это наши друзья символического толкования Библии, ясное дело, ни за что не пойдут. А коль скоро ветхозаветные пророчества, которые говорили о приходе Мессии или, по-гречески, Христа, понимаются в смысле прихода Мессии-Христа в буквальном смысле, то и предшествовать ему должно явление Илии в буквальном, а не в символическом смысле. В противном случае Мессия был бы самозванец.

Предупреждая критику иного рода, мы должны сделать одно замечание и напомнить, что говорит Писание о способности человека к восприятию духовных явлений. Апостол Павел так описывает это: «Одному дается Духом слово мудрости, другому знания, тем же Духом; иному вера, тем же Духом; иному дары исцелении, тем же Духом; иному чудотворения, иному пророчество, иному различение духов, иному разные языки, иному истолкование языков.» (1 Кор 12:8-10). А ведь мы имеем неопровержимое свидетельство отсутствия у Иоанна Крестителя дара различения духов, ибо иначе он не стал бы вопрошать Иисуса: «Ты ли Тот, Которому должно придти, или ожидать нам другого?» (Мф 11:3, Лк 7:18-19). И именно по причине отсутствия у Иоанна Крестителя сего дара, он отказался и от идентификации себя с Илией, и от того даже, что он — пророк: «И спросили его: что же? ты Илия? он сказал: нет. Пророк? Он отвечал: нет.» (Ин 1:21). Иными словами, он попросту не знал о себе той тайны, что он имеет в себе дух Илии, ибо «меньший в Царстве Небесном больше его.» (Мф 11:11).

Итак, далеко не всем человекам дан дар различения духов, и не пред ними, а, как мы уже обращали внимание читателя, пред Господом должно было придти Иоанну Крестителю в духе Илии, но неужели же не достаточно свидетельства Христова, разве не ограничивает веры отказ принять Иисусовы слова: «Он [Иоанн] есть Илия, которому должно придти.» (Мф 11:14)?! Впрочем, как мы видим из тех же слов Павла, и вера есть дар Святаго Духа, и, если даже Иоанн Предтеча не обладал каким-то из этих даров Духа, то требовать обладания даром веры от кого-то меньшего просто бессмысленно.

Среди наших критиков обязательно должны найтись и такие, кто скажет, что Илия в своем собственном виде предстал пред Иисусом и учениками Его во время Преображения (Мф 17:3; Мк 9:4, Лк 9:30). Данный случай якобы указывает на противоречие, которое, как им кажется, открывается в том, что один и тот же дух не мог являть себя в разных видах то так, то эдак. Но тут можно возразить, что ко времени описываемых событий Иоанн был обезглавлен, и дух его уже обитал на небесах. Так что никакого попеременного явления его в разных телах не было, и ничто не мешало духу Илии явиться пред Иисусом, и никакого противоречия такой пример не вскрывает.

Наконец, нашему изложению предъявляется и претензия следующего рода. Критик утверждает, что Илия был взят на небо со своим телом, описание чего можно найти в четвертой книге Царств (4 Цар 2:1 -11), и, если бы дух Илии покинул тело для того, чтобы обрести новое тело — тело Иоанна Крестителя, то что бы делало на небе тело Илии, оставшись без духа? И тогда получалось бы, что у Илии суть два тела: одно на небе без духа, а другое с духом на земле. Так вновь возникает противоречие, представляющее все сказанное нами как бессмысленную путаницу.

Воистину такая логика убийственна, и напоминает, что до сих пор еще существуют люди, считающие землю плоской, а солнце, луну и звезды, расположенными на неподвижной небесной тверди, где-то за которой и обитает Бог в виде сурового, но благообразного старика с окладистой седой бородой. Такого критика хочется спросить, видел ли он когда-нибудь самолет, не считает ли он его огненной колесницей, и отличает ли он небо, по которому летит самолет, от Небес, где обитает Единый и Всемогущий Бог, и понимает ли наш критик, что сие находится не в одном направлении. Будет ли наш критик считать людей с пропавшего без вести самолета (или космического корабля) взятыми на небо с телом. Тут мы ничем не рискуем, приведя следующие слова: «Если те, которые ведут вас, скажут вам: смотрите, Царствие в небе! Тогда птицы небесные опередят вас. Если они скажут, что Оно в море, тогда рыбы опередят вас.» И хотя это апокриф (Фома 3), попробуйте с ним поспорить.

Весьма легко представить, что для нашего критика подобная аргументация является лишь пустым звуком. Но мы можем обратиться и к библейским свидетельствам. И тут мы видим, что в Писании есть фрагменты, указывающие на неидентичность понятий неба и небес: «Вот у Господа, Бога твоего, небо и небеса небес, земля и все, что на ней.» (Вт 10:14). Примером такого же рода является и упоминание в Третьей книге Царств неба и неба Небес (3 Цар 8:27). В сих отрывках понятие неба отчетливо отделено от Высшего и относится к миру сему, к земному, и все понятия: небо (земное), Небеса, небо Небес, — несут отчетливо различимый смысл.

Но кого-то могут убедить лишь новозаветные доводы. Тем, для кого вес имеют лишь слова Иисуса, мы можем дать задачу, приведя Его формулу: «Небо и земля прейдут...» (Мк 13:31; Мф 24:35), хотя сия мысль и не нова, ибо еще великий пророк Исайя предрекал: «Небеса исчезнут, как дым, и земля обветшает...» (Ис51:6). Приверженцу мнения, что небо есть то же, что и Небеса, будет нелегко в этой связи ответить на вопрос, где же будет обитать Вседержитель и куда переедет Царство Небесное после того, как, согласно словам Иисуса, небо прейдет, то есть прекратит свое существование. Итак, земное небо прейдет, но Небеса вечны, как Бог. И в этом мы видим ответ на критику тех, кто, считая себя внутренними, владеющими истиной, смешивает столь явно отличные веши.

Подобную полемику можно завершить напоминанием результата исследования предыдущей главы, который в нынешнем контексте можно сформулировать следующим образом: Царство Небесное несомненно неотделимо от Небес, и глупо пытаться представить себе эти понятия, лежащими в разных направлениях. Уже совсем простым выглядит заключение, что Царство Небесное является безусловным синонимом Царствия Божия. Но ведь «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк 17:21). Вот вам и ответ о местонахождении Небес в отличии от неба.

3

Продолжая поиски ответа на вопрос, вынесенный в эпиграф этой главы, вспомним притчу о человеке, «который, отправляясь в чужую страну, призвал рабов своих и поручил им имение свое: и одному дал он пять талантов, другому два, иному один, каждому по его силе; и тотчас отправился. Получивший пять талантов пошел, употребил их в дело и приобрел другие пять талантов; точно так же и получивший два таланта приобрел другие два; получивший же один талант пошел и закопал его в землю и скрыл серебро господина своего. По долгом времени, приходит господин рабов тех и требует у них отчета. И, подойдя, получивший пять талантов принес другие пять талантов и говорит: господин! пять талантов ты дал мне; вот, другие пять талантов я приобрел на них. Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего. Подошел также и получивший два таланта и сказал: господин! два таланта ты дал мне; вот, другие два таланта я приобрел на них. Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего. Подошел и получивший один талант и сказал: господин! я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал, и, убоявшись, пошел и скрыл талант твой в земле; вот тебе твое. Господин же его сказал ему в ответ: лукавый раб и ленивый! ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал; посему надлежало тебе отдать серебро торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью; итак возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов, ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет; а негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов. Сказав сие, [Иисус] возгласил: кто имеет уши слышать, да слышит!» (Мф 25:14-30).

Мы уже знакомились с этой притчей при разрешении вопроса о мотивах боязливого раба. С нынешнем уровнем знания языка символов мы можем задуматься о торговле, которая проявилась здесь, и о тайнах чисел, встречающихся в этой притче. Но это — в будущем, а пока перед нами стоит совсем иной вопрос. В господине из притчи мы опять безошибочно узнаем Господа Бога, дающего от начала жизни каждому рабу, то есть нам с вами, по его силе и в будущем спросящего с каждого отчета. Вопрос же состоит вот в чем: Почему господин дает рабам разные силы? Из-за чего собственно разнились силы рабов, почему одному было дано в пять раз больше сил, — подчеркиваем еще раз — не талантов, принцип распределения которых соответствовал силам, а именно сил?

Иными словами, почему один человек рождается Иоганном Себастьяном Бахом или Петром Чайковским, а иной страдает врожденной глухотой; почему один становится Леонардо да Винчи или Ильей Репиным, а иной слеп, от рождения не зная ни цвета, ни света; почему один с младенческих лет тянется к свету, добру, к Богу, а поступки иного с ранних лет отмечены бесовской печатью?

Кому-то, возможно, могло показаться, что он легко даст ответ на сей вопрос, привлекая себе в помощь понятие благодати Божией. Однако мы уже рассмотрели вопрос того, что благодать существует не сама по себе, но связана с верой того, кто стремится сию

благодать снискать или на которую надеется. И тогда мы пришли к выводу, что вера, сама не являясь дискретным понятием, не определяет и следствий своих дискретно. Иными словами, нельзя и о благодати говорить как о чем-то, что либо есть, либо нет, ибо один имеет больше, другой меньше благодати. А почему происходит так? — Это и является нашим нынешним вопросом.

Далее, мы хотели бы, чтобы читатель вспомнил, что «нет лицеприятия у Бога» (Рим 2:11, Еф6:9; Гал 2:6; Вт 10.17, Деян 10:34). А, если у Бога нет лицеприятия, нет пристрастности, нет предубеждения, раз «нет у Господа Бога нашего неправды» (2 Пар 19:7), и «неодинаковые весы, неодинаковая мера, то и другое — мерзость пред Господом» (Прит 20:10), — значит, единственное объяснение обладания каждым собственными силами заключается в том, что уже к моменту рождения он заслужил разное и набрался сил, в соответствии с коими получит от Бога, кто пять, а кто два таланта. Где заслужили люди разнящиеся друг от друга силы еще до рождения? Так или иначе, притча эта, если обратить внимание на последние ее слова: «кто имеет уши слышать, да слышит!» — ставит проблему существования у человека преджизни.

4

Предлагая читателю согласиться с этим, приведем еще один эпизод: «И, проходя, [Иисус] увидел человека слепого от рождения. Ученики Его спросили у Него: Равви! кто согрешил, он или родители его, что родился слепым? Иисус отвечал: не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы явились на нем дела Божий.» (Ин 9:1-3). Этот отрывок читали все, но почти никто не дает себе труда задуматься над сказанным. Позволим себе выделить некоторые слова, оттенив второстепенное для нашей темы фигурными скобками: «Ученики Его спросили у Него: Равви! кто согрешил, он {или родители его}, что родился слепым? Иисус отвечал: не согрешил {ни} он {, ни родители его}, но это для того, чтобы явились на нем дела Божий.»

Теперь даже слепой видит тот кажущийся парадокс, который заключался бы в этом диалоге, если бы мы считали, что у человека того не было преджизни: «кто согрешил, — он? что родился слепым?» То есть ученики, — подчеркиваем, что это были именно ученики, а не фарисеи и книжники, желающие уловить Иисуса в словах, — без тени сомнения спрашивают, не за свои ли грехи наказан этот человек врожденной слепотой. Иными словами, ученики Иисуса допускают, что он мог нагрешить еще до Рождения. С другой стороны, мог ли Сын Божий, который «от начала знал, кто суть неверующие» (Ин 6:64), видевший людей насквозь, «зная помышления их» (Лк 11:17), не заметить такого в вопросе? Ведь если бы дело обстояло так, как учит нас традиционное христианство, то Он должен был ответить что-нибудь в следующем роде: Безрассудные! какие же грехи мог совершить он, еще даже не родившись, чтобы быть за них наказанным сей слепотой? Как может человек быть до рождения наказан за еще несовершенные грехи?! Впрочем и родители его не согрешили, но это для того, чтобы явились на нем дела Божий.

Но в том-то и дело, что Иисус отвечает без тени сомнения: «не согрешил он». То есть человек тот, хотя бы отчасти, должен был быть связан с некой средой, допускающей возможность греха, пусть даже и не пользуясь этой возможностью. Так или иначе, но проанализированный нами отрывок вновь с неизбежностью ставит вопрос о такой среде, о некой пред жизни.

Хотя термины «перевоплощение» или «воплощение» (ср. соответственно англ, «реинкарнация» или «инкарнация») и не являются достаточно точными и удачными, и именно по этой причине отсутствуют в Библии, мы все-же будем за неимением лучших временно пользоваться ими, так же, как человек, знающий, что не солнце вращается вокруг земли, а земля вокруг солнца, тем не менее, даже будучи дипломированным астрономом, говорит о восходе и заходе солнца.

Сделав это замечание, скажем, что учение о «перевоплощениях», где средой названного возможного преджизненного греха, сей преджизнью, является просто предыдущее «воплощение» того же духа, или, вернее говоря, вся цепь предыдущих «воплощений», представляет собой единственную естественную концепцию, просто и логично увязывающую все проблемы пути, греха, кары, воздаяния, судьбы, предопределения и, забегая вперед, благодати. Становится понятно, что даже на фоне так называемой свободы воли человека, люди рождаются с разными склонностями, разными способностями, разными физическими кондициями, — то есть с разными талантами в прямом и переносном смысле этого слова.

Притча о господине и рабах его принимает реальный смысл и вместе с сим новым смыслом качественно меняется вопрос об отчете человека пред Богом за свою жизнь: «От всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше и спросится.» (Лк 12:48). Заметим попутно, что и в этом фрагменте Луки в явной форме говорится о неравном распределении — раз кому-то дано много, то кому-то дано мало. И теперь мы уже близки к тому, чтобы суметь ответить на вопрос, почему происходит так.

5

Отметим еще раз, что трудно и допустить, чтобы ученики Иисуса не были посвящены в тайну учения о «перевоплощении», ведущего от смерти к новому рождению человека как продолжении развития единого начала в разных формах. Попробуем со вниманием почитать Павла: «Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? и в каком теле придут? Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет.» (1 Кор 15:35,36). Последнее означает, что для того, чтобы родиться, человеку неизбежно нужно умереть в чем-то. Не связано ли сие нечто, умирающее, для того чтобы родилась новая жизнь, с темой нашего исследования?

Пообещав читателю вернуться к этому вопросу в ближайшем будущем, вспомним, что Новый Завет содержит книгу, целиком написанную языком символа. Приведем из нее пока только две выдержки, могущие пролить свет на наш вопрос: «Имеющий ухо слышать да слышит... побеждающий не потерпит вреда от второй смерти.» (Отк 2:11; 20:14; 21:8). Еще не углубляясь в контекст, в котором встречаются упоминания о второй смерти, можно заметить, что подразумевается — если побеждающий не потерпит вреда от второй смерти, то непобеждающий от нее вред терпит, — так или иначе, но есть и вторая смерть. Отвлекшись от Откровения заметим, что о дважды умерших говорится и в послании Иуды (Иуд 12).

Взглянем еще на один отрывок, говорящий о второй смерти: «Блажен и свят имеющий участие в воскресении первом: над ним смерть вторая не имеет власти.» (Отк 20:6). Тут главное внимание сосредоточено уже даже не на числе смертей, а на числе воскресений, ибо, если бы воскресение было единственно, то бессмысленно было бы говорить о первом воскресении. То есть только что приведенное подразумевает наличие как самое меньшее и второго воскресения, о коем, правда, каноническое Писание хранит молчание.

В рамках христианской ортодоксии существование второй смерти, не говоря уже о втором воскресении, заставляет домысливать слова Писания, но мы зададим вопрос: не смерть ли это того, о чем мы говорили в связи с фрагментом Павла? не та ли это смерть, которая предваряет появление на свет человека? Не та ли это смерть, из-за которой человек как бы теряет память «предыдущих жизней», обретая вместо того иллюзию однократности своего пребывания в сем мире?

Здесь мы можем отдать читателю один из долгов, накопившихся при рассмотрении символов. Итак, вернемся к положению о смертности чрева. Тогда мы обратили внимание: «пища для чрева и чрево для пищи, но Бог уничтожит и то и другое.» (1 Кор 6:13). На самом деле это положение вполне понятно и объясняет, например, почему человек не сохраняет памяти «предыдущих жизней», почему новорожденные младенцы вынуждены набираться разума, не имея, как правило, в своей памяти даже следов такого разума. Не иное ли понимание обретаем мы и в таких словах: «Еще ли не понимаете, что все, входящее в уста, проходит в чрево и извергается вон?» (Мф 15.17).

Мы считаем необходимым предостеречь читателя от опасности соблазна превратного истолкования смысла второй смерти. Ибо тот побеждающий, о котором говорит Иоанн в Откровении (Отк 2:11), ни в коей мере не избавляется от второй смерти, он остается должен претерпеть ее, хотя и не терпит от нее вреда в итоге. Тайну вреда и пользы второй смерти нам еще предстоит открыть, но уже сейчас мы должны в определенной мере разочаровать тех, кто считает, что побеждающий, о коем говорится в упомянутом стихе Откровения Иоанна Богослова, уже обретает жизнь вечную. И пример этого явлен Илией, несомненно победившем в том смысле, о котором говорится в Откровении, но все-таки претерпевшем, хоть и без вреда, вторую смерть, обусловившую отсутствие у Иоанна Крестителя памяти жизни Илии.

В апокрифе Филиппа есть замечательный по изяществу образ: «Сосуды стеклянные и сосуды глиняные появляются с помощью огня. Но сосуды стеклянные, если разбиваются, создаются снова, ибо они появляются от дуновения. Сосуды же глиняные, если разбиваются, уничтожаются, ибо появляются без дуновения.» (Филипп 51). Говоря упрощенно, дух человека, происходящий от дуновения, вновь рождается к жизни в физической форме — в теле из глины (как тут не вспомнить Адама — символика та же), и эти-то глиняные сосуды уничтожаются, ибо появляются без дуновения.

Современное богословие учит, что для каждого рождающегося младенца Господь создает душу и вдувает ее при рождении в тело. Сие учение наивно, чтобы не сказать анекдотично, поэтому даже аргументы против такого взгляда мы просим считать шуткой, курьезом. Все дело в том, что, как то следует чуть ли не из первых строк Библии, Создатель, пусть даже и символически, также нуждается в отдыхе: «И почил [Бог] в день седьмой от всех дел Своих, которые делал.» (Быт 2:2). Однако младенцы рождаются независимо от календаря и в будни, и в седьмой день. Пожалеть ли нам Творца за то, что традиционное христианство оставило Его без выходных уже многие тысячи лет?!

6

У читателя может сложиться впечатление, что все свидетельства, имеющие отношение к теме множественности жизни, принадлежат лишь Новому Завету. Наша аргументация в защиту учения о «перевоплощении» действительно основывается пока только на новозаветном материале, но неужели же в Завете Ветхом совсем нет указаний по интересующему нас вопросу? Открываем книгу Екклесиаста: «Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь.» (Ек 1:5-7).

Трудно не заметить главную мысль, главный принцип, заключенный в сем фрагменте — цикличность, круговорот возвращения «на круги свои». Чуть далее Екклесиаст приводит более чем подробное разъяснение по поводу того, к чему применим принцип повторяемости в сем круговороте: «Время насаждать, и время вырывать посаженное. Время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; Время плакать и время смеяться; время сетовать, и время плясать; Время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; Время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; Время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; Время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру.» (Ек 3:2-8). Внимательное прочтение этого отрывка не дает возможности обнаружить хотя бы одно действие, не могущее быть циклично повторяемо, и даже более того, во всеобщем масштабе ни одно из этих действий не может не быть повторяемо.

Теперь обратим внимание читателя на то, что при цитировании последнего фрагмента мы намеренно допустили неточность, могущую быть расцененной как грубая ошибка или даже спекуляция. А именно, мы опустили целую фразу сего отрывка, которая является одной единственной, могущей показаться выпадающей из ряда отмеченной закономерности: «Время рождаться, и время умирать...» (Ек 3:2). Но так ли уж сия фраза выпадает из общего тона? И случайно ли, что именно с нее начато перечисление того, что подчинено закону цикличного движения? При иных обстоятельствах — в отсутствие свидетельств Нового Завета — негативные ответы на эти вопросы представлялись бы небесспорными, однако новозаветные свидетельства позволяют принципиально иначе воспринимать это, имея в виду несомненную повторяемость, множественность актов рождения и умирания.

Читателю, который внимательно ознакомился с посланиями Апостола Павла, может показаться, что то, о чем мы ведем повествование, входит в противоречие со словами его о том, что «человекам положено однажды умереть, а потом суд.» (Евр 9:27). Действительно, если слово «однажды» понимать как «один лишь раз», то мы встаем перед существенными трудностями. Однако знание о второй смерти вносит значительные коррективы в попытки буквального толкование сказанного Павлом, ибо, памятуя о наличии двух смертей, уже нельзя в буквальном смысле понимать, что человек умирает всего только раз, однажды.

Иначе говоря, человек, претерпевая вторую смерть, возвращается в состояние, в котором он, вновь ожив, становится опять подвержен опасности смерти. При этом он лишается памяти и прошедшей жизни, и прошедшей смерти, следствием чего является то, и что следующая смерть также воспринимается им как единственная, наступающая лишь однажды. Цепочка, таким образом, не образована первой смертью, затем второй, далее третьей, четвертой и так далее, но представляется чередой первой смерти, затем второй, далее вновь первой, опять второй, и все «возвращается... на круги свои» (Ек 1:6).

Нам следует сделать замечание, оправдывающее каноническое Писание, если кто-то из читателей воспринял как упрек в его адрес наше замечание о том, что каноническое Писание хранит молчание о втором воскресении. Мы сказали, что цепь смертей представляется чередой первой смерти, затем второй, далее вновь первой, опять второй и так далее. Однако понял ли читатель, что в этой цепи нет и не может быть места второму воскресению? Иначе тот, кто воскресал бы во второй раз, воскресал бы с памятью о второй смерти. Мы же говорим, что вторая смерь уничтожает память о прошедшем. Поэтому смерть бывает первая и вторая, но то воскресение, о котором мы говорим, воскресение, относящееся к теме неоднократности жизни — всегда первое. Потому-то и нет ничего в Писании о втором воскресении.

Коль скоро мы обратились к Ветхому Завету, то уместно будет изъяснить и еще одну загадку, связанную с повторяемостью жизненного цикла: «Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его.» (Ек 11:1) Тут самое время вспомнить о смертности чрева, о том, что, как сказал все тот же Екклесиаст: «нет памяти о прошедшем» (Ек 1:11), что человек «по прошествии многих дней опять» вынужден будет искать хлеба. Посему единственная надежда может быть возложена лишь на то, чтобы тем или иным способом — письменно ли или же через учеников — передать свое знание, свой хлеб, в будущее, чтобы, некогда вернувшись в сей мир, опять найти этот хлеб. Потому-то в том же тексте чуть позже сказано: «Утром сей семя твое, и вечером не давай отдыха руке твоей.» (Ек 11:6).

7

Оставив рассуждения концептуальной экзегетики, посмотрим на тему, нами исследуемую, с точки зрения простой этимологии. И сей довод будет абсолютно неоспорим, хотя, конечно же, всегда найдутся люди, утверждающие, что черное — это белое и наоборот. Собственно все вышеприведенное есть лишь видимая часть айсберга доказательств учения о «перевоплощениях». Упомянув «перевоплощение» как термин последний раз, взглянем на наш айсберг из-под воды.

Дело в том, что при чтении Евангелия от Матфея читатель натыкается на красивое, но не вполне ясное славянское слово «пакибытие» (Мф 19:28), по непонятной причине оставленное непереведенным. Для большинства читателей Библии это слово останется рядовым недоразумением, понимая сие буквально — как недоразумение. Иной же читатель, добиваясь разумения, обнаружит, что пакибытие есть перевод греческого слова палингенезия (palingenesia).

Не будем впустую разглагольствовать о смысле понятия пакибытия в церковнославянском языке, но займемся этимологией греческого оригинала. Это слово переводится на современный русский язык как творение заново, рождение заново, перерождение, возрождение (но не воскресение, ибо этому слову есть два иных греческих соответствия).

Заметим, что термином «палингенезия» наряду с термином «метемпсихоз» пользовались древнегреческие философы и среди них, в первую очередь, Пифагор и Платон, а также их ученики и последователи для обозначения понятия, являющегося темой исследования сей главы. То есть палингенезия есть термин, обозначающий именно то, о чем мы прилагаем ныне столь большую заботу. Будет совсем нелишним обратить внимание, что из вышеупомянутых греческих терминов Божественное Провидение избрало для Нового Завета именно палингенезию в качестве того понятия, которое описывает неоднократность акта человеческой жизни, и отвергло метемпсихоз как термин, буквально означающий переселение душ.

К слову сказать, слово «палингенезия» встречается в Новом Завете еще в одном месте (Тит 3:5), но почему-то в послании Павла к Титу это слово переведено как возрождение.

А теперь посудите сами, мог ли Павел, писавший: «я более всех вас говорю языками» (1 Кор 14:18), мог ли столь великий Апостол, как Матфей, — имея в своем распоряжении множество других слов, использовать специальный термин, чуждый тому учению, которое они благовествовали? Ведь не станем же мы, несмотря на то, что слово «коммунизм» ничем не плохо как слово, обозначающее некую общность, применять его для описания чего-нибудь отличного от того бредового смысла, который вложили в него те, из-за кого этот термин снискал во всем мире столь печальную славу. Не станем мы этого делать для того, чтобы никто не понял нас превратно, не соблазнился. А вот Матфей с Павлом используют слово «палингенезия» без особого стеснения, не имея в виду оставить читателя в заблуждении относительно ложно понятого смысла.

Итак, начиная с этих строк, мы считаем целесообразным применять для определения темы настоящей главы именно этот термин. Обращаем внимание читателя, что его употребление не нарушает данного нами обещания, касающегося иностранных слов, ибо в данном случае мы заимствовали слово из богодухновенного текста, написанного на языке оригинала.

Упоминая Пифагора и Платона в контексте учения о палингенезии, мы не хотели бы давать читателю повода понять нас превратно. И дело прежде всего в том, что большинство слышащих о «переселении душ» автоматически связывает это явление с тем, как сие понимается индуизмом, разумея, в первую очередь, возможность «перевоплощения» человеческой души в зверей, растения, предметы и т.д. Подобные же метаморфозы допускаются Платоном и Пифагором, однако не имеют отношения к учению о палингенезии, которое открывается из Священного Писания. Поэтому в дальнейшем мы бы хотели, чтобы читатель отдал себе отчет о том, что, пребывая в веке сем, в мире сем, человек в новой палингенезии может стать только лишь человеком же. Приведем фрагмент сочинении Феофила Антиохийского, выделив слово, которое в достаточной мере прояснит причину невозможности для человека превращаться в животных, равно как и напомнит разницу того, что все предшествующие человеку творения Божий были соделаны Словом, оставшимся для этих тварей вовне, человек же создан из Слова, имея Его внутри себя. Вот как почти совершенно справедливо критикует Феофил Платона и Пифагора: «Платон, который так много говорил о единстве Бога и о душе человеческой, утверждая, что душа бессмертна, не противоречит ли после себе самому, говоря, что души некоторых переселяются в других людей, иные же в бессловесных животных? Не представляется ли умным людям его учение ужасным и беззаконным, — что тот, кто был человеком, будет потом волком, или собакой, или ослом, или другим каким-либо бессловесным животным? Подобный сему вздор говорит и Пифагор.» (3 Авт 7).

Для кого-то из наших читателей будет откровением сама тема настоящей главы. Другой, более осведомленный читатель найдет новизну лишь в палингенезии как в термине, неотъемлемо присущем Священному Писанию христианства. На самом же деле то, о чем мы говорим, вполне соответствует словам Екклесиаста: «Нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас.» (Ек1:.9,10). А «в веках, бывших прежде нас», был Ориген из Александрии (185-253:) — ученик Климента Александрийского, учитель катехизической школы в Александрии, своим четырехтомным трудом «О Началах» первым предпринявший попытку систематического изложения вероучения, благодаря чему ни одна библейская энциклопедия, ни один библейский словарь, ни одна толковая Библия не может обойтись без упоминания его имени. И это несмотря на то, что его учение, подразумевавшее круговращение духов, было осуждено официальной церковью в середине VI века. То есть, в течение почти пяти веков раннего христианства такое учение, если и не главенствовало, то и не удивляло никого и не вызывало на свою голову проклятий.

8

Итак, пользуясь учением о палингенезии, можно попытаться снять не один слой вуали с сокрытого под туманной формулировкой о том, что «пути Господни неисповедимы», которая, вовсе отсутcтвуя в современной русской Библии, является часто единственным способом покрыть противоречия, неизбежно возникающие при пользовании неверными посылками.

Уяснив себе суть тайны о палингенезии, новыми глазами смотришь и на стихи Ветхого Завета, написанные во времена, когда воскресение Христа составляло тайну, «о которой от вечных времен было умолчано.» (Рим 14:24): «Не умру, но буду жить вечно и возвещать дела Господни. Строго наказал меня Господь, но смерти не предал меня.» (Пс 117:17,18); и спустя несколько стихов в том же псалме: «Камень, который отвергли строители, соделался главою угла.» (Пс 117:22). Напомним, что в устах Иисуса эти слова имели следующее продолжение: «всякий, кто упадет на этот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит.» (Лк 20:18; Мф 21:44).

Камень, как мы ранее выяснили, символизирует собой закон. Но ведь учение о палингенезии и есть одна из граней того краеугольного камня, что отвергли строители традиционного или современного христианства.

Об этом же камне пишет и Апостол Павел, объединяя два отрывка из Исайи (Ис 28:16 и 8:14): «Вот, полагаю в Сионе камень преткновения и камень соблазна; но всякий верующий в Него не постыдится.» (Рим 9:33). Все современные богословы комментируют сей отрывок в том смысле, что камень символизирует Иисуса Христа, в связи с чем в тексте и используют заглавную букву (Него). Попутно заметим, что с употреблением заглавной буквы существует большая путаница, выражающаяся, к примеру, в том, что в первом цитированном нами отрывке на заглавную букву нет и намека. Дерзнем в этой связи заметить — камень сей символизирует не только Сына Человеческого (хотя и Его тоже). Объяснимся.

Во-первых, об отвержении камня сего строителями говорится уже к моменту написания Псалмов (ок. 1000 лет до Р.Х.), цитируемых Евангелистами и Павлом, и, если этот камень есть Христос, то сие отвержение никоим образом нельзя поставить в вину строителям, даже принимая во внимание предвечное существование Христа.

Во-вторых, и об этом даже неприлично говорить, ибо тем самым мы показываем, что, пользуясь словами Иисуса, «они [традиционные христиане] ничего из этого [учения Христа] не поняли.» (Лк 18:34): в обоих случаях говорится о карательной миссии камня, что абсолютно не соответствует истине, если мы говорим об Иисусе Христе, поскольку, как известно: «Сын Человеческий пришел не погублять души человеческие, а спасать.» (Лк 9:56); «ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен бы л чрез Него.» (ИнЗ:17; 12:47). Здесь же нужно привести и другие слова Иисуса: «Не думайте, что Я обвинять вас буду пред Отцем.» (Ин 5:45). И только не понимая, что в основании учения Христова лежит любовь, можно говорить об увечьях и гибели при падении на камень или попадании под него. Тем не менее преткновение и соблазн связывать с Иисусом можно, хотя это требует известных оговорок. И эти оговорки мы сделали, изъясняя с обеих сторон слова Павла: «мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие...» (1 Кор 1:23).

Итак, закон палингенезии — камень, отвергнутый строителями традиционного христианства, но о который они будут вынуждены преткнуться, и кого-то он может раздавить, ибо им придется вновь возвращаться в этот бренный мир.

Тем не менее мы не можем уходить от факта, что в трех отрывках Нового Завета (Деян 4:11; 1 Пет 2:6,7; Еф 2:20) текст не оставляет сомнения в символике камня как Иисуса Назорея. Освещение вопроса о том, как учение о палингенезии связано с Христом, есть вопрос достаточно важный, чтобы уделить ему следующую главу.

9

Священное Писание, если не считать термина палингенезии, нигде не говорит о многократности жизни так, как это делается, например, в индуистской литературе, но нигде и не отрицает и не учит, что палингенезия есть заблуждение, или что жизнь есть однократный акт. А ведь ко времени Иисуса подобные концепции лежали в основании уже многих религии и философских школ. Некоторые из них, такие как зороастризм или пифагорейство, практически прекратили свое существование в качестве мировых явлений, другие, как буддизм или индуизм, до наших дней продолжают свое существование как мировые религии. Если же говорить об иудаизме как основе, из которой выросло христианство, то будет полезно вспомнить о тайном устном учении — Каббале, неотъемлемой частью которой является «гилгул нешамот», переводимое дословно как круговращение духов. Причем надо принять во внимание, что Каббала для иудея во все времена представляла несоизмеримо большее, нежели тайное учение Иисуса для правоверного христианина.

И Иисус не мог не предвидеть, что другие религии и тем паче тайные иудейские учения смогут повлиять на будущее Его учения. Он мог предостеречь от подобных заблуждений, если бы сие действительно было заблуждением, — ведь заблуждения фарисеев и саддукеев Он разоблачал без всякого стеснения. Тем не менее, в Священном Писании нет и намека на какие бы то ни было указания ошибочности или пагубности учения о «перевоплощениях». С этой точки зрения возразить нечего. Таким образом, и в отношении палингенезии единственное возражение со стороны церкви заключается лишь в том, что оно не соответствует церковному преданию

Считая приведенную в этой главе аргументацию исчерпывающей для обоснования справедливости палингенетической картины в рамках христианского учения, мы, тем не менее, вынуждены полемизировать и далее с нашими противниками. Дело в том, что кое-кто из читателей обязательно будет пытаться отрицать справедливость этого подхода тем, что его собственная память не сохранила не только целостного, но хоть какого-то отпечатка опыта предыдущих жизней.

Ответ на сие возражение заключен в уже упомянутом случае с Иоанном Крестителем, человеческий разум коего не сохранил опыта жизни Илии (Ин 1:21), в силу чего Иоанн и отрицал, что он есть Илия. Таково было обоснование, опирающееся на Писание, но мы можем апеллировать не только к Писанию.

Мы можем сослаться на опыт нашей же нынешней жизни, используя его для доказательства наших тезисов методом «от противного». Все дело в том, что отсутствие какого бы то ни было опыта в памяти человека, даже в масштабе всего человечества, не есть достаточный повод к его отрицанию. То есть, если человек не помнит чего-то, то это совсем не означает, что этого не было с ним в действительности. Примеров тому великое множество, и читатель сам может без особого труда отыскать их в своей жизни.

Приведем такой довод: все люди рождены из чрева матери своей, однако почему-то нам не приходилось ни встречать людей хоть сколько-то отчетливо помнящих свое появление на свет, ни людей, отрицающих свое рождение на основании того, что они не сохранили в своей памяти подобного опыта. Впрочем, память людей устроена таким образом, что они не могут подчас вспомнить и событий предыдущего дня, а в итоге их жизнь сливается в сплошной поток не различимой на сером фоне рутины, из которой, отличаясь от бесформенной массы, выделяются лишь некоторые события, оставшиеся более или менее ярко запечатленными. Так мы показали, что вовсе не всегда целостная память духа находит отражение на уровне бытовой памяти человека, и поэтому аргумент об отсутствии памяти предыдущих жизней не является корректным.

1О

Здесь мы хотели бы предостеречь читателя от обольщения в части познания им учения о палингенезии, ибо не все так просто, как может показаться с первого взгляда. Ибо мы изложили, если можно так сказать, лишь первое приближение учения о палингенезии. Но точно также, как желающий ознакомиться с теорией относительности Эйнштейна или с квантовой механикой, должен прежде освоить законы Ньютона и корпускулярную механику, и тот, кто хочет вникнуть в Совершенный Закон Господень, не может браться за сложное, не поняв простого. И в самом деле, можно ли познать конец, не познав начала? Поэтому-то мы и будем продвигаться вперед, постепенно познавая мудрость и постепенно приближаясь к истине.

Но даже действуя только в рамках понятого в отношении палингенезии мы уже можем ответить на массу вопросов, ранее бывших без ответа. Попробуем ответить еще на один новый: Почему человек лишается памяти «предыдущих жизней», каков смысл этого? Действительно, ведь должна же быть некая высшая мудрость, с коей сообразуется сей порядок вещей, ибо «ничего не сотворил Он [Бог] несовершенным.» (Сир 42:25).

А все дело в том, что до той поры, пока человек не находит пути к избавлению от вреда второй смерти, пока он не заслужил сего, пока он не победил, будучи отягощен смертными грехами, знание или память о своих «прошлых жизнях» со всеми этими грехами может стать только лишним грузом на его ногах, препятствуя его дальнейшему продвижению по пути.

Рассудите сами, поможет ли человеку, кем бы он ни был в его нынешней жизни, знание того, что в «прошлой жизни он был» Гитлером или Лениным, Дзержинским или Гиммлером? Посему и избавление человека от такой памяти является милостью Божией. Почитаем древнюю мудрость — «О смерть! отраден твой приговор для человека, нуждающегося и изнемогающего в силах, для престарелого и обремененного заботами обо всем, для неимеющего надежды и потерявшего терпение.» (Сир 41:3,4). Ни у кого не возникнет сомнении, что слова сии справедливы, но, может быть, они в равной степени применимы и ко второй смерти — смерти памяти?

«Итак, для чего ты отвращаешься от того, что благоугодно Всевышнему?» (Сир 41:6).

Определенную ясность в этот вопрос вносит Филипп: «Есть одни — и не желают, и не могут. Другие же, если желают, нет им пользы, ибо они не сделали. Ибо то, что они желают, делает их грешниками [ср. Иак 4:2,3]. Но нежелание, — справедливость [смерти] скроет их обоих: и отсутствие желания, и отсутствие дела.» (Филипп 64).

Наконец отметим: «Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих; ибо Он создал все для бытия, и все в мире спасительно.» (Прем 1:13,14).

11

Время всегда ограничивало человека, заставляя его признать свое несовершенство и смертность, заставляя некоторых впадать в отчаяние. И вовсе не удивительно, что Хронос, бог древних греков, изображался с косой, как сама смерть. С древних времен, пытаясь побороть беспощадное время, человек стремился во времени вперед, к тому, что будет. Христианство, хотя и порвало с языческим богом Хроносом, пожирающим своих детей, ни в коей мере не избавилось от болезни стремления вперед, и конец света интересует любого христианина гораздо более, нежели происхождение мира. Мы же, со своей стороны, считаем необходимым перво-наперво рассмотреть вопрос не того, куда идет человек, не того, что ждет его в будущем, за порогом смерти, но у нас первоочередным является вопрос преджизни — того, откуда человек пришел в мир сей.

В этом мы можем взять за пример слова Иисуса в передаче Фомы: «Ученики сказали Иисусу: скажи, каким будет наш конец. Иисус сказал: Открыли ли вы начало, чтобы искать конец?» (Фома 18). И, быть может, открыв начало, мы тем самым радикально облегчим себе и поиск конца? ведь далее Фома продолжает: «Ибо в том месте, где начало, там будет и конец. Блажен тот, кто будет стоять в начале: и он познает конец, и он не вкусит смерти.» (Фома 18).

Само наличие преджизни уже не ставится нами более под сомнение, ибо мы имели возможность на множестве библейских примеров показать несостоятельность догмы об однократности человеческой жизни. Вернемся, как мы и обещали, пока лишь к одному изречению, о которое в пыль разбивается любое богословское построение, не опирающееся в своей основе на учение о палингенезии. Сим изречением является фраза Апостола Павла из его послания к Коринфянам, уже упомянутая нами: «Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые и в каком теле придут? Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет. И когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое.» (1 Кор 15:35-37). Как и в других случаях, суть высказанного спрятана в оболочку притчи, в вуаль символа, и повествует о том, что для того, чтобы воскреснуть, ожить, войти в жизнь, стать живым во плоти, родиться, воплотиться, что-то должно сперва умереть. Буквально о том же говорит Иисус: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода.» (Ин 12:24). То есть и здесь речь идет о таком же качественном переходе. Но ведь умереть может лишь то, что живо. Иначе говоря, некая субстанция жива, существует, пребывает в некой подразумевающей бытие среде еще прежде появления человека на свет Божий. Конечно, кто-то наверняка скажет, что слова о семени относятся исключительно к одному Иисусу Христу, чья смерть послужила распространению христианства (много плода). Такое толкование, конечно, правильно, но не единственно.

Вернемся однако к Павлу. Если напрочь отвергать учение о палингенезии, как это делает современное христианство, то сам смысл той смерти, о которой говорит Апостол, смерти, предваряющей жизнь, теряется безвозвратно, и лишь изобретая надуманные объяснения либо упрямо не желая смотреть в глаза истине, не замечая известных слов Писания или прикрываясь пресловутой формулой, что мол пути Господни неисповедимы, становится возможным хоть как-то уйти от решения проблемы, но залатать прореху полностью не удается, дай, конечно же, не может удаться.

А между тем, Павел в дальнейших словах дает достаточно указаний. Правда, они относятся к разряду «имеющий уши, слышать, да слышит». Он пишет: «Бог дает... каждому семени свое тело. Не всякая плоть такая же плоть; но иная плоть у человеков, иная плоть у скотов, иная у рыб, иная у птиц. Есть тела небесные и тела земные; но иная слава небесных, иная земных. Иная слава солнца, иная луны, иная звезд; и звезда от звезды разнится во славе.» (1 Кор 15:38-41). Сделаем тут замечание, относительно того, что в оригинале слову «слава» соответствует греческое doksa (докса), что может быть переведено и как «сияние». Такой перевод вносит новый оттенок в сказанное.

А сказанное при обладании знанием о преджизни может быть истолковано таким образом, что у каждого человека еще до рождения, даже до зачатия, иными словами, до возникновения земного, плотского тела, есть и тело небесное. Слава тела земного иная, нежели сияние звезд, но звезды упоминаются Павлом как тела небесные. Так есть или нет у небесных тел влияние на тела земные, на судьбу человека и человечества? И как быть с отрицанием церковью астрологии? И что такое Вифлеемская звезда?

Здесь нам хотелось бы сделать короткое отступление, дабы обратиться к замечательному образу, представленному уже знакомым нам Феофилом. Сразу оговоримся, что контекст изложенного Феофилом может казаться имеющим несколько отличный от нашего смысл, но слова его мы с полным правом относим к нашей теме, ибо пророческое слово может иметь и иные толкования, нежели, которое видит в нем тот, в чьи уста вкладывает сие слово Дух. Итак, во втором послании к Автолику Феофил пишет: «Солнце есть образ Бога, а луна — человека. И, как солнце превосходит луну могуществом и славою, так Бог далеко превосходит человека; и, как солнце всегда бывает полно и не уменьшается, так Бог всегда пребывает совершен, полный всякого могущества, разума, мудрости, бессмертия и всякого блага. Луна же, образ человека, каждый месяц умаляется и как бы умирает, потом нарождается и увеличивается, представляя будущее воскресение.» (2 Авт 15). Читатель сам видит, что традиционное понимание воскресения в этом иносказании совершенно чужеродно, ибо заставляло бы нас думать о воскресении, как о многократном акте, что же касается изложенного нами учения о палингенезии, то в его смысле аллегория Феофила сохраняет стройность.

В свете вышеизложенного о преджизни будет любопытно взглянуть помимо канонических и в апокрифические евангелия. Надо ли, к примеру, комментировать в нашем контексте следующее: «Блажен тот, кто пребывал до того, как возник.» (Фома 19), или то же в другом апокрифе: «Блажен тот, кто пребывает до того, как он появился.» (Филипп 57). Подчеркнем на всякий случай, что сии фрагменты не вообще не нуждаются в комментариях, но лишь в нашем контексте — контексте вопроса о преджизни, пред существования.

Взглянем еще на один отрывок: «Иисус сказал: Если плоть произошла ради духа, то это — чудо. Если же дух ради тела, это чудо из чудес.» (Фома 29). Парадоксально, но в тексте, выделенном для апокрифического материала, мы вынуждены упомянуть канонический текст: «Веки устроены словом Божиим, так что из невидимого произошло видимое.» (Евр 11:3). Иными словами, при рождении человека происходит чудо «воплощения» некой предсуществующей субстанции, пребывавшей еще до рождения, когда же для каждого новорожденного дух создается вновь, то как бы это могло быть чудом из чудес? Ведь первое и более обычно и более часто, если только к чудесам позволительно применять такие эпитеты.

Итак, должное понимание палингенезии полностью избавляет нас от необходимости строить догадки, относящиеся к проблеме преджизни (и не только к ней). Более того, учение о палингенезии позволяет говорить о предвечном существовании некой субстанции внутри каждого человека (впрочем, разве это — секрет для нас?). Вместе с тем возникает возможность нетрадиционного понимания воскресения, и прихода мертвых в иных телах. И вместе с тем становится на свое место каждое из кажущихся не связанными между собой Иисусовых речений, и вся система взглядов приобретает замечательную стройность и ясность, без которых ни одно учение не может претендовать на истинность.

12

И все же факт остается фактом — Библия нигде не говорит ни о переселении душ, ни о перевоплощении. Для того ли, чтобы ввести нас в заблуждение и предложить человеку очередной соблазн? Или же такие понятия и на самом деле являются ложными или уж хотя бы неточными? В попытке найти ответ на сей вопрос мы должны обратить внимание на то, что, доказав наличие института палингенезии в учении Христа, мы ни в коей мере не доказали концепции переселения душ. Связывание этих представлений в разумении человека происходит автоматически, потому что среди традиционных религиозных учений палингенетическая концепция очень напоминает то, чему учит буддизм или индуизм, не говоря Уже об эклектике теософии. А разве будет правильно, если, найдя явление палингенезии в Священном Писании, мы станем загонять его в прокрустово ложе уже известных взглядов?

Анализ фрагментов о пророке Илие и Иоанне Крестителе, с коего мы начали доказательство защищаемых нами положении, заставляет нас считаться с тем, что Иоанн Креститель предстает пред Господом Богом в духе Илии, но никак не в душе его. Иоанн обладал своей собственной, только ему одному принадлежащей душой, и только через посредство этой души могло произойти перевоплощение духа Илии. Мы не хотели бы, однако, и «перевоплощение духа» применять в качестве термина, исчерпывающе соответствующего понятию палингенезии, причины чего читатель скоро поймет.

Однако и сейчас ясно, что нельзя говорить лишь о духе и о плоти, в кою вселяется, воплощается дух; нельзя пренебречь понятием души. Сделать это невозможно уже хотя бы потому, что едва ли не главной своей задачей христианство видит спасение души. Также и то, что человек понимает под такими словами, как личность, индивидуальность, связываются им в первую очередь не с духом и уж, конечно, не с плотью, но именно с душей. Если мы примем такой тезис, то нам вовсе не трудно будет понять, почему о том слепом от рождения Иисус сказал: «Не согрешил он...» (Ин 3:3).

13

Итак, говоря о палингенезии, разве забудем мы о строении человека, забудем ли мы о жене, внешнем человеке, истлевающем от грехов, которые через нее приходят к мужу в виде познания о добре и зле? оставим ли мы без пользы знание о муже, внутреннем человеке, день ото дня обновляющейся части внутри человека? Поставим рядом с этим ранее полученным знанием положение о том, что внутри человека есть некая субстанция, являющаяся субъектом совершенствования в палингенезии.

Теперь нам уже не понадобится особых способностей чрева, дабы смочь сделать вывод, что муж, или внутренний, человек и есть не что иное, как единое начало человека, которое являет собой субъект совершенствования «подобно тому, как если человек бросит семя в землю; и спит, и встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, не знает он. Ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе. Когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва.» (Мк 4:26-29). Таковой рост и есть совершенствование во многих палингенезиях при воплощении в разных телах. Однако упоминание о разных телах не вполне соответствует истине.

Поясним сию мысль. В предыдущей главе мы должны были придти к пониманию того, что внешний человек или жена есть та субстанция человека, которую человек считает всем человеком, та субстанция, коей человек и разумеет себя как личность.

И тут-то мы должны, просто-таки обязаны уточнить, что хотя мы и говорим о воплощении в теле, но не менее существенной составляющей того, во что происходит воплощение, являются и эмоциональные особенности, и способности разума, и талантливость в тех или иных областях, и иные атрибуты того, что мы привыкли называть душою, — того, что присуще индивидуально каждому человеку, но не является атрибутом единого начала. Блестящим в этом смысле является фрагмент книги Премудрости Соломона: «Я был отрок даровитый и душу получил добрую; притом, будучи добрым, я вошел и в тело чистое.» (Прем 8:19,20). Сей стих совершенно недвусмысленно указывает нам не только на пред существование души, но и на порядок формирования всей структуры человека: для называемого отроком (будущим мужем) духа формируется соответствующая ему душа, которую теперь мы смело можем назвать женой или уж во всяком случае отроковицей, и уже им двоим дается тело. К этому стоит добавить и еще один стих той же книги: «Один для всех вход в жизнь и одинаковый исход.» (Прем 7:6).

По уразумении первого слоя глубины этой мудрости — а вся глубина сей мудрости откроется нам лишь чуть позднее — мы сможем придти к выводу: палингенезия не имеет совершенно ничего общего с переселением душ, и единственно верным было бы говорить, если так можно выразиться, о «перевоодушевлении духа» с последующим воплощением новой души. Теперь мы можем объяснить и то, почему из писаний предшествующих учений христианство заимствовало именно термин палингенезии, оставив без употребления метампсихоз, — потому, что никакого метампсихоза — переселения душ — нет... А палингенезия есть!

Далее, как сказано в книге Премудрости, одинаковым для всех является не только вход в жизнь, но и исход. Каков же сей исход? Ответ находим в принадлежащей тому же Соломону книге: «Возвратится прах в землю, чем он и был, а дух возвратится к Богу.» (Ек 7:12); и в Псалтири: «отнимешь дух их — умирают, и в персть свою возвращаются.» (Пс 103:29); «Выходит дух его [человека], и он возвращается в землю свою.» (Пс 14 5:4). А далее все возвращается «на круги свои» (Ек 1:6): «Пошлешь дух Твой - созидаются, и Ты обновляешь лице земли.» (Пс 103:3 0), то есть посланный дух обретает новую душу, а затем и тело. На языке мужа и жены, изучаемом нами, все сие означает, что в каждой новой палингенезии внутреннему человеку придается новый внешний, и, хотя муж и имеет в каждой палингенезии всего одну жену, в итоге он оказывается обладателем целого собрания жен.

Не будем пока переоценивать значения для нас знания о муже и жене, ибо сию символику стоило привести хотя бы для того, чтобы понять, что переселение душ, понятие о котором непроизвольно возникает в памяти, ничуть не более истинно, нежели представление об однократности жизни.

VIII О СОВЕРШЕНСТВЕ

Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный.

Евангелие от Матфея 5:48

Кто делает зло, на того обратится оно; и он не узнает, откуда оно пришло к нему.

Книга премудрости Иисуса сына Сирахова 27:30

Из множества данных Иисусом заповедей грандиозностью своей выделяется такая: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный.» (Мф 5:48). Дерзнем подчеркнуть, что тут Он учит не тому, чтобы возрастать в совершенстве, не тому, чтобы стремиться к совершенству, — это и без Иисусовых слов столь же естественно, насколько и единственно возможно, но Иисус учит именно быть совершенным. Об этом же говорит Он и в другом месте: «усовершенствовавшись, будет всякий, как учитель его.» (Лк 6:40). Та же тема развивается и Иаковом, призывающим, «чтобы вы были совершенны во всей полноте, без всякого недостатка.» (Иак 1:4).

С другой стороны, Иисус, отвечая на вопрос учеников, кто же может спастись, говорит: «человекам это невозможно, но не Ногу, ибо все возможно Богу.» (Мк 10:27; Мф 19:26). Смысл этих Речений Иисуса: «будьте совершенны» и «человекам это невозможно». — не только не дополняет друг друга при традиционном понимании, но даже наоборот, противопоставлен друг другу. Такие явления дают, с одной стороны, обильную пищу для критиканствующего атеизма, а, с другой стороны, разделяют христианство на божество конфессий и сект по принципам толкования противоречивых или, вернее, кажущихся противоречивыми при ложном понимании речений и формул. Меж тем, в отстаиваемой нами концепции смысл этих слов чудесным образом переливается из одного речения в другое, накрепко спаивая их воедино.

Ведь цель совершенства — «как Отец ваш Небесный» — не могла быть недостижимой в устах Иисуса. Он не мог обольщать людей иллюзией, соблазнять их миражом, манить ложью, но призывал к тому, что истинно, реально, достижимо. Отнюдь не прельщение, но открытие людям истинной цели бытия сокрыто в сей замечательной фразе: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный.» Конечно же, такое возможно, однако не в ходе одной единственной короткой человеческой жизни, но за многие жизни единого начала в новых и новых «телах земных», во многих жизнях-палингенезиях. В предыдущей главе мы с достаточной точностью определили имя этому единому совершенствующему началу, коим является дух человеческий, или муж, или внутренний человек, который «со дня на день обновляется.» (2 Кор 4:16) — совершенствуется. И когда сей внутренний человек достигает в своем обновлении, совершенствовании, того, чтобы стать, «как Учитель», достигает богоподобия, когда он становится совершен, как Отец, то тогда только он и спасается, «ибо все возможно Богу».

В форме иносказания об этом совершенствовании говорится в несколько раз уже упоминавшейся нами замечательной притче, которую приводит один лишь Марк: «Царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, не знает он, ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе. Когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва.» (Мк 4:26-29).

В притчах не бывает лишних слов, и по уяснении сути учения о палингенезии не нужно титанических усилий, дабы понять, какую нагрузку несут слова о том, что человек «встает {ночью и днем}», причем надо понимать — это читается между строк, — что встает он не раз, но многократно, а значит и ложится тоже многократно, или, как говорится в притче, «спит». После такого пояснения становится окончательно ясно, что сия притча неотрывна от принципа палингенетического движения.

В равной мере важна и Иоаннова притча, являющаяся прямым продолжением притчи из Марка. Предпошлем и ей замечание, что притча из Иоанна также может быть понята лишь в связи с палингенезией: «Жнущий получает награду и собирает плод в жизнь вечную, так что и сеющий, и жнущий радоваться будут, ибо в этом случае справедливо изречение: один сеет, а другой жнет. Я послал вас жать то, над чем вы не трудились: другие трудились, а вы вошли в труд их.» (Ин 4:36-38).

Не нужно особых стараний для понимания того, что жнец в этой серии притчей связывается с той палингенезией единого начала человека, во время которой происходит окончательное утверждение совершенства человека — сбор урожая, посеянного некоторое число жизней-палингенезии тому назад. Сколько же их может уйти на эволюцию подобного рода? На этот вопрос мы ответить не сможем, ибо сие составляет тайну. Правда, если мы станем достаточно тщательно исследовать Библию, то в книге пророка Амоса встретимся с контекстом сеяния и жатвы в таком виде: «Вот, наступают дни, говорит Господь, когда пахарь застанет еще жнеца, а топчущий виноград — сеятеля.» (Ам 9:13). Однако, не задавая вопроса, не настали ли еще дни, о коих говорится у Амоса, - мы не будем сразу же торопиться переоценивать значение последней мудрости и вернемся к Павлу.

Итак, поднимаясь по ступеням совершенствования в палингенезии, сеясь в теле душевном, восставая в теле духовном (1 Кор 15:44), возрастая в любви, в вере, в надежде, в знании, субъект совершенствования, внутренний человек, муж, достигает в свое время состояния, о коем Сам Иисус сказал так: «Верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит...» (Ин 14:12). Вдумайтесь в эти слова. Представьте себе Человека, творящего более того, что творил Иисус. Такой человек возможен, но многие ли обладают столь богатым воображением, чтобы, по меньшей мере, представить себе сие, не говоря уже о том, чтобы твердо верить этому? И не оказывается ли ограниченной этим сама вера, дающая власть творить дела Христовы?

Связав воедино смысл ответа Иисуса на вопрос о том, кто же может спастись, с Его призывом к богосовершенству, мы пришли к пониманию полной синонимичности достижения совершенства и спасения, хотя для многих читателей сие замечание и является абсолютно излишним. Вероятно, столь же излишне будет замечание о том, что спасение полностью равнозначно таким понятиям, как освобождение и достижение вечной жизни, ибо истинно свободен лишь Бог и истинно живым, сущим, может являться один только Бог (ср. Исх 3:14; Нав 3:10; Ис 49:18; Иер 22:24; 46:18), рабами Которого являются человеки (1 Пар 6:49; Дан 6:20; Иак 1:1; Тит 1:1).

Поскольку мы заговорили о состояниях, противопоставленных совершенству, то нам следует чуть больше внимания уделить теме рабства. Итак, человек, являясь на определенном этапе пути своего совершенствования рабом, по мере возрастания своего в вере, по .мере того, как «земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе» (Мк 4:28), получает усыновление, становится Сыном. О сем-то нам необходимо поговорить более подробно, тем более, что мы не будем испытывать недостатка в библейских свидетельствах.

Взглянем, что говорит Апостол Павел, определяя границы совершенствования — того, с чего начинает и чем заканчивает муж, проходящий совершенствование в палингенезии: «Так и написано: первый человек [муж] Адам стал душею живущею; а последний Адам есть дух животворящий... Первый человек [муж] — из земли, перстный, второй человек [муж] — Господь с неба. Каков перстный, таковы и перстные; и каков небесный, таковы и небесные. И как мы носили образ перстного, будем носить и образ небесного.» (1 Кор 15:45,47-49).

Не требуется обладать прозорливостью ясновидящего, чтобы провести параллели: с одной стороны, — первый человек Адам — душа живущая — человек из земли, перстный — перстные, носящие образ перстного; и, с другой стороны, — последний Адам — дух животворящий — второй человек — Господь с неба, небесный — небесные, носящие образ небесного. Позволим себе обратить внимание читателя — небесные суть отчетливо множественное число, а это лишний раз говорит в пользу того, что Сынов может быть много, и, кто они не знает никто, кроме Отца.

А вот, что дает обращение в этом контексте к апокрифу: «Человек неба — многочисленнее его сыновья, чем у человека земли. Если сыновья Адама многочисленны, хотя они умирают, насколько более числом сыновья человека совершенного, — те, которые не умирают, но порождаются постоянно.» (Филипп 28); «Жемчужина, если она брошена в грязь, не станет более презираемой, и, если ее натрут бальзамом, она не станет более ценной. Но она всегда ценна для обладателя. Подобным образом и сыны Божий, где бы они ни были, они всегда имеют ценность для Отца.» (Филипп 48).

А какова глубина того, что сокрыто в словах величайших Апостолов Иоанна и Павла: «Мы теперь дети Божий; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть.» (1 Ин 3:2); «Мы {же} все открытым лицем, как в зеркале, взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа.» (2 Кор 3:18); «теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь я знаю отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан.» (1 Кор 13:12).

Обратим внимание на формулы: «подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть»; «познаю, подобно как я познан»; «взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ». Та же мысль, но в более развернутой форме, позволяющей увидеть глубину этой мудрости, приведена у Филиппа: «Невозможно, чтобы кто-то видел что-нибудь из вечного, если он не станет подобным этому. В истине не так, как с человеком, который в мире: он видит солнце, хотя он не солнце, и он видит небо, землю и другие предметы, не будучи всем сим. Но [если] ты увидел нечто в том месте [в истине] — ты стал им. Ты увидел Духа — ты стал Духом. Ты увидел Христа — ты стал Христом. Ты увидел Отца — ты стал Отцом. Ибо ты в этом мире видишь каждую вещь и ты не видишь лишь себя. Себя же ты видишь в том месте, ибо ты станешь тем, что ты видишь.» (Филипп 44). А теперь скажите, случайны ли слова Павла: «как в зеркале»?

Ведя повествование о языке притчей, мы приводили фрагмент, к которому обещали вернуться по причине глубины мудрости, заключенной в ней. Сдержим слово: «Кто есть Сын не знает никто, кроме Отца.» (Лк 10:22); или «Никто не знает Сына, кроме Отца.» (Мф 11:27). Прибавим к сему и ветхозаветное свидетельство, удивительно синоптичное приведенным фрагментам: «Как не можешь ты исследовать и познать того, что во глубине моря, так никто не может на земле видеть Сына Моего, ни тех, которые с Ним, разве только во время дня Его.» (3 Езд 13:52). Возможно для кого-то сие и является прописной истиной, но смеем заметить, что этот «день Его», о коем говорит Ездра еще не наступил, но только грядет, ибо и Павел пишет: «Мы будем вашею похвалою, равно и вы нашею, в день Господа нашего Иисуса Христа.» (2 Кор 1:13,14).

Итак, человеки, какие бы посты они ни занимали в земных иерархиях, не имеют возможности до наступления «дня Господа нашего Иисуса Христа» судить, Кто есть Сын, Который есть Сын, ибо этого не знает никто, кроме Отца. И стать Сыном Божиим есть цель совершенствования в рамках человеческой формы, в веке сем; сие есть некий этап, некая ступень совершенствования в полноте.

В продолжение наших рассуждений на тему усыновления раба, превращения раба в Сына, нужно обратить внимание на такие фрагменты: «Отец любит Сына и показывает Ему все, что творит Сам, и покажет Ему дела больше сих, так что вы удивитесь.» (Ин 5:20); «ибо не мерою дает Бог Духа. Отец любит Сына и все дал в руку Его. Верующий в Сына имеет жизнь вечную, а не верующий в Сына не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нем.» (Ин 3:34-36). На слова эти следует обратить внимание потому, что в них Иисус говорит о Сыне в третьем лице, что допускает возможность и кому-то еще быть Сыном. Впрочем, на фоне других аргументов последний носит характер лишь косвенного доказательства.

Все вышеизложенное дает совершенно иное толкование возможности осуществить призыв Иисуса, весьма близкий заповеди богосовершенства: «Да будете сынами Отца вашего Небесного.» (Мф 5:45). Мы не можем в размышлениях над этой заповедью обойти вниманием и еще одну тайну, открываемую Апостолом Павлом: «Все водимые Духом Божиим, суть сыны Божий. Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божий. А если дети, то и наследники, наследники Божий, сонаследники же Христу...» (Рим 8:14,16,17).

А какова глубина мудрости продолжения знакомых нам слов: «{Еще скажу: наследник, доколе он в детстве, ничем не отличается от раба, хотя и господин всего: он подчинен попечителям и домоправителям до срока, отцом назначенного. Так и мы, доколе были в детстве, были порабощены вещественным началам мира;} но когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего [Единородного], Который родился от жены, подчинился закону, чтобы искупить подзаконных, дабы нам получить усыновление. А как вы — сыны [!!!], то Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопиющего: «Авва, Отче!» Посему ты уже не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий через Иисуса Христа.» (Гал 4:1-7).

Последние слова этого фрагмента достойны многократного повторения:

«ты уже не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий».

Небольшая заминка возникает с тем, что в настоящем и во многих других фрагментах «Сын» пишется с заглавной буквы, тогда, как в иных местах речь идет о «сыне» со строчной буквы. Те же самые замечания нужно сделать и в отношении написания слова «церковь» — чуть ранее мы сталкивались с этим вопросом. Позволим себе в этой связи заметить читателю, что мы цитируем русский перевод Библии, притом что оригиналы ее написаны на греческом языке и иврите. Об иврите нужно сказать, что он вообще никогда не знал понятия заглавной буквы, что же до греческого, то тут, наоборот, все писалось прописными буквами. Строчные же буквы появились много позже времени написания всех новозаветных текстов. Посему, имея в виду библейский оригинал, совершенно бессмысленно говорить о разнице между «Сыном Человеческим» и «сыном человеческим». Что же касается переводов на другие языки, то написание этих слов зависит от конфессиональных пристрастий, то есть является человекотворчеством. Дело не обходится без курьезов, примером чего является эпизод, где Иисус задает фарисеям и книжникам вопрос, является ли Христос сыном Давидовым (Мф22:41-45; Мк 12:35-37; Лк 20:41). Ирония человекотворчества здесь доходит до того, что в сем фрагменте синодальный (православный) вариант Евангелия от Матфея содержит написание «сын Давидов», а в Евангелиях от Марка и от Луки «Сын Давидов». Что же скажем? — человекотворчество есть челекотворчество.

1б

Изучая материал о Сыне, мы не могли не поставить читателя еще перед одной загадкой, заключающейся в более чем множественной символике Сына Божия. Конечно, ни для кого не будет откровением, что Христос (по-гречески «помазанник») или (что то же по-еврейски) Мессия является Сыном Божиим. Равно никого не смутит, что речь идет то о Сыне Божием, то о Сыне Человеческом, а под именами этими скрывается один и тот же Христос-Мессия. Точно так же, никто не ломает себе голову над тем, кто скрывается под символикой Агнца Божия (Ин 1:29; Отк 5:6 и др.). Не вызовет особого замешательства среди толковников и сравнение Христа с Пасхой (1 Кор 5:8).

Заметно более сложна проблема параллелей между Христом и Словом. Так, стих русского перевода: «Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино.» (1 Ин 5:7), — является ни чем иным, как неудачной фальшивкой — ни в одном из греческих манускриптов нет ничего похожего. Тем не менее разногласия, возникающие по поводу Иоаннова уподобления Христа Слову Божию разрешимы. Мы говорим о словах: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. (Ин 1:1); и чуть позже: «И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины...» (Ин 1:14). Разногласия же, хоть и разрешимые, возникают потому, что даже по мнению известных христианских богословов более верным прочтением начала Евангелия от Иоанна является такое: «В начале было Слово, и Слово было к Богу». Церковь, впрочем, никак не противилась такому прочтению, ибо эти толковники не только не выходили за рамки догмата о Троице, но таким своим толкованием сей догмат как бы подтверждали. Авторитетом в этом вопросе все же являются не отцы церкви, а правила грамматики греческого языка — языка Нового Завета. И вот, сия-то грамматика допускает сказать не только: «Слово было к Богу», — но и даже: «Слово было Божественно.», — а это уже вряд ли понравится ортодоксам.

Сделав такое отвлечение, вернемся к нашей главной теме — теме множественности символики Христа. Итак, в Откровении Иоанна Богослова в повествовании появляется загадочный «младенец мужеского пола» (Отк 12:5,13). Даже самые ортодоксальные экзегеты не могут не толковать рождение этого удивительного младенца как рождение Христа в сердцах верующих в Него, чему учит нас, например, православная «Толковая Библия», изданная в 1913 году. Правда, сия экзегетика не хочет замечать, что при том, что Христос рождается в сердце верующего, муки родами загадочным образом постигают Церковь (в данном случае, естественно, православную).

Наши взгляды, как уже, вероятно, понял читатель, заставляют нас с известной долей сарказма смотреть на последнее толкование родовых мук. Возможное толкование сих мук, как следствии гонений на Церковь за проповедь учения Христа, благодаря которым Он рождался в сердцах новообращенных, ведет нас к абсурду, ибо тогда нам пришлось бы согласиться, что Христос может родиться в сердце верующего лишь в период гонений на Церковь, каковые и символизированы как бы родовыми муками. Что же касается периодов мира и безопасности, то нам пришлось бы смириться с невозможностью рождения Христа в сердце. Но не зря ли Он тогда и распялся за нас?

Однако с иной возможностью рождения Христа в сердце верующего в Него мы не можем не согласиться, и теперь читатель поймет, почему мы выделили слова «в сердце вашем» в приведенной совсем недавно цитате из послания Павла к Галатам (Гал 4:1-7). Обращает на себя внимание и другой фрагмент из того же послания: «Бог... благоволил открыть во мне Сына Своего...» (Гал 1:15,16). И тут-то самое время спросить, хотя, понятное дело, что вопрос этот — чисто риторический: не связано ли рождение сего «младенца мужеского пола» с тем самым чадородием, через которое может спастись жена, «если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием.» (1 Тим 2:15)?

Фома так передает слова Иисуса: «Тот, кто напился из Моих уст, станет, как Я. Я также, — Я стану им, и тайное откроется ему,» (Фома 108).

Напомним лишний раз, что идея имманентности Бога человеческой душе оказалась не чуждой даже и христианской традиции, за что мы отдали должное Игнатию Антиохийскому, прозванному Богоносцем. Были и в средние века учителя, такие как, например, Мейстер Экхарт, говорившие о присутствии Бога в человеке. Но все «оказалось» для традиции ересью.

1в

И под занавес рассмотрения нашей темы, отмечаем, что не может быть сомнений относительно написанного в Откровении Иоанна Богослова: «Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его.» (Отк 3:21). Здесь подчеркивается величие примера, которому можно подражать, за которым можно последовать, достигая тех же высот. Недаром же Он говорил: «Я есмь путь и истина и жизнь.» (Ин 14:6); «кто последует за Мной, не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни.» (Ин 8:12).

Позволим себе обратить внимание читателя на факт, что Тот, от лица Кого ведется повествование в приведенном отрывке Откровения, воссел с Отцем Своим на престоле Его лишь после того, как Сам победил. То есть Он должен был бороться за это право и не мог достичь цели иначе, как, употребляя усилие, победив. Подобное же справедливо и в отношении другого фрагмента Откровения: «Кто побеждает и соблюдает дела Мои до конца, тому дам власть над язычниками,.. как и Я получил власть от Отца Моего...» (Отк 2:26,27). «Имеющий ухо [слышать] да слышит.» (Отк 2:28)

Отчасти забегая вперед, отчасти возвращаясь чуть назад, приведем еще одну выдержку, свидетельствующую о множестве сынов Божиих: «Кого Он [Бог] предузнал, тем и предопределил быть подобными образу Сына Своего, дабы Он был первородным между многими братьями. А кого Он предопределил, тех и призвал, а кого призвал, тех и оправдал; а кого оправдал, тех и прославил. Что же сказать на это?» (Рим 8:29-31). И в правду, что же? Ведь речь идет о первородстве между многими братьями — и в этой части мы вернулись назад. А вперед мы забежали в том смысле, что несколько ранее, чем хотелось бы, обратились к столь сложному понятию, как предопределение.

Итак, в первом послании Апостола Павла к Коринфянам дано описание начала и конца отсчетов совершенствования для мужа, внутреннего человека. Между этими точками лежат многие жизни, «и если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков.» (1 Кор 15:19).

В главе, посвященной палингенезии, мы обещали вернуться к вопросу взаимных связей закона палингенезии и символики краеугольного камня в связи с образом Сына Человеческого. Несмотря на то, что мы в настоящей главе так до сих пор и не упомянули сего краеугольного камня, надеемся, читателю уже стало ясно, каким образом палингенетическое развитие связано с Сыном.

В других контекстах и несколько иной системе символов ту же связь можно проследить и в послеапостольских писаниях. К примеру, в Ермовом «Пастыре» читаем: «Большое дерево, покрывающее поля и горы и всю землю, означает закон Божий, данный всему миру; закон этот есть Сын Божий, проповеданный во всех концах...» (111.8:3). Во след этому и мы можем сказать, что краеугольный камень эволюции единого начала в человеке посредством палингенетического совершенствования ведет к Сыну Божию. Закон Божий есть Сын Божий. Поговорив о цели, теперь самое время перейти собственно к пути, часто бывающему тернистым.

2

Человеческая природа, человеческий образ, человеческая жизнь... Как часто приходится обращаться к сим понятиям, и со сколькими ограничениями связано понятие человеческого. И из всех ограничений главнейшим и кажущимся непреодолимым является смертность человека. Но смертность есть неизбежный атрибут лишь физического тела человека, но не духа, который продолжает совершенствование с новой женой, в новом теле: «Как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых.» (1 Кор 15:21). То, что «смерть через человека», читатель воспринимает естественно, ибо смертность является по человеческому опыту неизбежным свойством человека. Однако обратите внимание, ведь и воскресение тоже через человека — значит воскрешаемость не менее присуща человеку, нежели смертность. И еще нужно обратить внимание — воскресение не через Человека (с заглавной буквы), как то следовало бы написать, имея в виду только Христа, а через человека (со строчной буквы). Таким образом смертность как неотвратимая характеристика человека теряет свою силу, и уже с другим оттенком звучат слова пророка: «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?» (Ос 13:14; 1 Кор 15:55).

Риторика последних вопросов перекликается с пророчеством «Поглощена смерть победою.» (1 Кор 15:54), и пророчество это имеет несколько смыслов. Один из них заключается в том, что вечная часть, внутренний человек, муж тех жен, которые не смогут спастись в своей нынешней жизни, «потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь и немногие находят их» (Мф 7:14) все же не попадает в ад — «ад! где твоя победа?» Однако через это его следующая жена в новой палингенезии, в новой жизни, «по путям мужа» (Иов 34:11) наказывается кажущимися часто незаслуженными страданиями, которые достигают и его самого. Такой смысл заключен в речении: «изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло в воскресение осуждения.» (Ин 5:29).

Вспомним еще раз Соломона: «Я был отрок даровитый и душу получил добрую; притом, будучи добрым, я вошел и в тело чистое.» (Прем 8:19,20). Но не все отроки даровиты и не все добры, и, хотя в воскресение изыдут все, однако не все получат тело чистое. Сие-то и подразумевается в случае воскресения осуждения. И это-то воскресение осуждения имеет в виду Иисус, когда говорит: «лучше тебе увечному войти в жизнь, чем нежели с двумя руками идти в геенну огненную, в огонь неугасимый,.. лучше тебе войти в жизнь хромому, нежели с двумя ногами быть ввержену... в огонь неугасимый, лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную.» (Мк 9:43.45,47; Мф 18:8,9).

В порядке полемики с традиционным взглядом, скажем, что если считать тех самых хромых, слепых и увечных рождающимися в мир таковыми по Божию промыслу — а так утверждают традиционные экзегеты, оправдывающие сие тем, что якобы Господь Бог, предвидя будущие грехи человека, создает ему более благоприятные условия для спасения, лишая его членов, — то, пользуясь такой логикой, мы приходим к явному абсурду. То есть Бог создает человека столь плохим, что уж лучше ему увечным войти в жизнь, получив тем самым шанс на спасение, нежели безнадежно оказаться в геенне огненной со всеми членами. И, дабы дать человеку шанс на спасение, Сам же Бог и лишает его членов. Бессмыслица этого толкования очевидна.

Продолжая тему воскресения осуждения, отметим, что если грехи продолжают умножаться — по человеческому разумению говорим, — то все более усиливается и осуждение в глазах небес, и уже само земное существование может стать для человека настоящим адом, однако таким, где путь ко спасению (для внутреннего человека) все-таки не закрывается совсем, и где есть еще выход на путь лучшей участи, путь спасения. Посему обретает конкретный смысл риторический вопрос Ездры: «Что нам пользы в том, что мы будем снова жить, но будем жестоко мучиться?» (3 Езд 7:{67}).

Здесь нам нужно сделать важное уточнение, связанное с тем, что нам меньше всего хотелось бы, чтобы у читателя сложилось впечатление, что процесс, описанный нами, касается душ, внешних человеков, жен, — что и для них он ничем не ограничен, хотя внутреннему человеку и дается всякий раз новая жизнь для дальнейшего совершенствования. Условия, в которых совершенствуются внутренний и внешний человек, принципиально различны, ибо палингенезия касается только мужей. Души же никуда не переселяются, и жены живут во плоти только один раз, поэтому все ограничения, о которых говорит традиционное христианство остаются для них в силе. Об этих ограничениях свидетельствуют многие притчи, например: «подвизайтесь войти сквозь тесные врата, ибо сказываю вам, многие поищут войти и не возмогут. Когда хозяин дома встанет и затворит двери, тогда вы, стоя вне, станете стучать в двери и говорить: Господи! Господи! отвори нам; но скажет вам в ответ: не знаю вас, откуда вы.» (Лк 13:24-28). Можно обратиться и к притче о мудрых и неразумных девицах в ожидании жениха (Мф 25:1-12). Сию притчу мы приведем и рассмотрим несколько позже.

Однако, как бы то ни было, для мужа путь ко спасению не закрывается полностью, свидетельство чего мы находим в притче о виноградаре и смоковнице, в которой разве лишь слепой может не увидеть повествования о многократном возвращении в мир сей, о палингенезии: «Некто имел в винограднике своем посаженную смоковницу, и пришел искать плода на ней и не нашел; и сказал виноградарю: вот, я третий год прихожу искать плода на этой смоковнице и не нахожу; сруби ее: на что она и место занимает? Но он сказал ему в ответ: господин! оставь ее и на этот год, пока я окопаю ее и обложу навозом, — не принесет ли плода, если же нет, то в следующий год срубишь ее.» (Лк 13:6-9). Так внутреннему человеку дается возможность в новой палингенезии сотворить добро — принести плод.

Обязательно найдутся люди, которые скажут: Но ведь здесь речь идет не о чем другом, как о плодах, то есть о добрых делах, совершаемых в этой единственной жизни; здесь и речи нет о другой смоковнице, а вот это-то и было бы палингенезией. Однако такие критики не замечают явного противоречия, заключенного в их собственном толковании. Ведь если следовать логике их экзегетики, то неизбежен вывод, что добродетельным, приносящим плод людям, Господь Бог жизнь продлевает, а людям пустым, злым, творящим беззакония, Он должен был бы стремиться укорачивать жизнь, а если и продлевать, то лишь по ходатайству виноградаря. Но «часто ли угасает светильник у беззаконного?» (Иов 21:17). Вспомнив, сколько антихристов дожило до глубокой старости, пережив многих праведников, читатель не сможет не заметить противоречия логики сей экзегетики. Помимо вышесказанного, лобовая трактовка этой притчи неверна, «ибо Он [Отец Небесный! повелевает Солнцу Своему всходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.» (Мф 5:45) Однако нам не представляется возможным в рамках нашей работы полемизировать со всеми несуразностями, встречающимися в толкованиях традиционной экзегетики, а посему вернемся к нашему повествованию.

Помимо притчи о смоковнице и виноградаре, есть и другие свидетельства всегда существующей возможности для мужа заняться искуплением грехов. Одним из таковых являются слова Павла: «Земля, пившая многократно сходящий на нее дождь и произращающая злак, полезный тем, для которых и возделывается, получает благословение от Бога; а производящая тернии и волчцы негодна и близка к проклятию, которого конец — сожжение.» (Евр 6:7,8). Мы выделили одно слово, ибо надо обратить внимание на то, что земля близка к проклятию, но не проклята — это далеко не одно и то же. Мотив близости к смерти, и вместе с тем запрет на ее окончательность звучит в риторическом вопросе: «Неужели они преткнулись, чтобы совсем пасть?» (Рим 11:11).

Заслуживает внимания и другой отрывок Павла, отчетливо перекликающийся с мотивом преткновения о камень: «Строит ли кто на этом основании [Иисус Христос] из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, — каждого дело обнаружится; ибо день покажет, потому что в огне открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть. У кого дело, которое он строил, устоит, тот получит награду. А у кого дело сгорит, тот потерпит урон; впрочем сам спасется, но так, как бы из огня.» (1 Кор 3:12-15).

Итак, мы знаем — на то, чтобы «проходить предлежащее нам поприще» (Евр 12:1), отводится не одна жизнь, а многие жизни-палингенезии мужа, единого начала в человеке. Мы понимаем именно в смысле вышесказанного заповедь Иисуса, которой Он учит в нагорной проповеди, говоря: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют, и где воры не подкапывают и не крадут.» (Мф 16:19,20). Мы понимаем, что в масштабе вечности бессмысленно приобретать то, что невозможно взять в «следующие жизни». Об этом, кстати, говорит и Павел, учащий, чтобы мы «благодетельствовали, богатели добрыми делами, были щедры и общительны, собирая себе сокровище, доброе основание для будущего, чтобы достигнуть вечной жизни.» (1 Тим 6:18,19). И из притчи о мудрых и неразумных девицах (Мф25:1-12), подробный разбор коей пока еще преждевремен, по причине чего мы просто упоминаем о ней в надежде, что читатель сам предварительно прочтет ее, — из сей-то притчи следует, что говорить о благополучном исходе бессмысленно, не набрав в свой светильник масла.

3

«Воздаяние человеку — по делам рук его.» (Прит 12:14);

«Воздай им по делам их, по злым поступкам их, по делам рук их воздай им, отдай им заслуженное ими.» (Пс 27:4);

«Укрепитесь и пусть не ослабевают руки ваши, потому что есть возмездие за дела ваши.» (2 Пар 15:7);

«Не может быть у Бога неправда или у Вседержителя неправосудие, ибо Он по делам человека поступает с ним и по путям мужа воздает ему.» (Иов 34:10,11). Пророческая формула Иова, которую мы только по уразумению символа мужа и сможем уяснить.

Учение о палингенезии соединяет кажущуюся разорванной нить, один из концов которой в противном случае (вне палингенетических взглядов) уходит в никуда, оставляя без ответа вопрос, почему одни получают воздаяние за грехи в жизни сей, а другие, будучи большими нечестивцами в сей жизни, не получают никакого наказания, но напротив, пребывают во славе и богатстве, так что не приходится удивляться мнениям людей, к которым обращено обличение пророка Малахии: «Вы говорите: «тщетно служение Богу, и что пользы, что мы соблюдали постановления Его, и ходили в печальной одежде пред лицем Господа Саваофа? И ныне мы считаем надменных счастливыми: лучше устраивают себя делающие беззакония, и хотя искушают Бога, но остаются целы.» (Мал 3:14,15). Другой конец нити приходит из ниоткуда, заставляя ломать голову над причиной наказания невинных детей врожденной болезнью, нищетой и другими несчастьями, которым нет явной причины в виде совершенного греха.

Взглянем в этой связи на такой фрагмент Ветхого Завета, обратив особое внимание на последние слова: «Кто бросает камень вверх, бросает его на свою голову; и коварный удар разделит раны. Кто роет яму, сам упадет в нее; и кто ставит сеть, сам будет уловлен ею. Кто делает зло, на того обратится оно; и он не узнает, откуда оно пришло к нему.» (Сир 27:28-30).

Собирая воедино все, сказанное выше в Ветхом Завете, мы можем подытожить суть предельно коротким высказыванием того же Апостола Павла: «Что посеет человек, то и пожнет.» (Гал 6:7); «при сем скажу: кто сеет скупо, тот скупо и пожнет; а кто сеет Щедро, тот щедро и пожнет.» (2 Кор 9:6). Есть у него и более развернутое изложение этого закона — закона (по человеческому разумению говорим) причины и следствия, деяния и воздаяния: Бог «воздаст каждому по делам его; Тем, которые постоянством в Добром деле ищут славы, чести и бессмертия, жизнь вечную; а тем, которые упорствуют и не покоряются истине, но предаются неправде, ярость и гнев. Скорбь и теснота всякой душе человека, Делающего злое... Напротив, слава и честь и мир всякому, Делающему доброе... Ибо нет лицеприятия у Бога.» (Рим 2:6-11 см. тж. Еф 6:8,9; Кол 3:23-25).

Вот тут-то традиционное христианство и попытается схватить нас за руку! А для чего же тогда существует благодать? — спросит оно — ведь в том же самом послании к Римлянам, которое мы цитируем, черным по белому написано: «Мы признаем, что человек оправдывается верою, независимо от дел закона.» (Рим 3:28), «получая оправдание верою, по благодати Его, искуплением во Христе Иисусе.» (Рим 3:24).

Немысленные! вы хотели остановить нас, схватив, но поймали лишь воздух. Ибо в «спасении благодатью по вере» вы цепляетесь за соломинку слов «спасение» и «благодатью», но слово «вера» вы считаете само собой разумеющимся и неотъемлемо, почти как по первородству, присущим вам качеством. Откройте глаза! Ведь вера есть высшее качество, пробным камнем которого являются слова Иисуса: «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит...» (Ин 14:12) или «если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас.» (Мф 17:20; 21:21; Мк 9:23; 11:23; Лк 17:6). Что же, может быть, сии требования действительно чрезмерны?..

Давайте возьмем тогда что-либо попроще. Вот что говорит Иисус в самом конце Евангелия от Марка: «Уверовавших {же} будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы,., они пошли... везде при... подкреплении слова последующими знамениями...» (Мк 16:17-20).

Нельзя не предвидеть и такого мнения, что гора и прочее являются не чем иным, как символами. Верно, есть ситуации, в которых гору передвигаемую можно толковать символически и иносказательно. И смертоносное питье для нас не составило бы большой загадки, равно как то, что можно руками брать змей. Но только тогда будьте последовательными символистами — объясните сии символы и сотворите сии чудеса хотя бы образно, хотя бы для себя, и сверьте веру вашу с тем, что у вас получится. А уж коль скоро вы не сможете ничего, так вам ничего не останется, как признаться в скудости веры вашей. Затем — хочешь не хочешь — вам придется вспомнить, что «по вере вашей да будет вам» (Мф 9:29) и уже с этим соизмерять благодать и спасение ею.

Говоря о спасении благодатью по вере, нужно напомнить, что, как мы выяснили в одной из первых глав, вера не есть дискретное понятие, но имеет спектр непрерывных значений от полной нищеты в вере и до обладания всей верой. И постольку, поскольку благодать спасения дается по вере, то и ее существование, совершенно очевидно, не может ограничиваться лишь двумя допустимыми значениями — есть или нет. Благодать, как и вера, может отсутствовать вообще, ее может быть мало, больше, много, очень много, наконец, может быть вся благодать. Такой благодатью гораздо труднее спекулировать...

А, может быть, вы все же неправильно понимаете слово «вера» ?..

Ведь суетное понимание сего слова, когда оно либо почти становится синонимом конфессиональной принадлежности, либо несет в себе некий оттенок предположительности, — не имеет ничего общего с тем высоким смыслом, который вложен в вышеприведенные отрывки. Более того, вера есть один из величайших даров Духа Святаго наряду с чудотворением, пророчеством, мудростью: «Одному дается Духом слово мудрости, другому слово знания тем же Духом; иному вера, тем же Духом, иному дары исцеления, тем же Духом; иному чудотворения, иному пророчество...» (1 Кор 12:8-10).

Приверженцы традиционного христианства не стремятся быть чудотворцами, целителями, пророками, не говоря уже о том, чтобы следовать повелению Павла: «Ревнуйте о дарах больших {и я покажу вам путь еще превосходнейший}.» (1 Кор 12:31). Зато обладание верой (а значит, и благодатью) считается ими чем-то несравненно более доступным, естественным, легким. Увы, вот такой-то взгляд и представляет собой настоящее самообольщение, иллюзию, мираж.

Удивителен в этом отношении фрагмент «Пастыря» Ерма: «Те, которые никогда не изыскивали истины, и не исследовали о божестве, но только уверовали и потом предались разным занятиям языческим и другим делам мира сего, те не понимают притчей божественных, потому что они помрачаются от таких дел, повреждаются и загрубевают смыслом. Как хорошие виноградные лозы, оставляемые в пренебрежении, подавляются и заглушаются разными растениями и терниями, так и те люди, которые только уверовали и вдались в дела мира сего, лишаются своего смысла, и, думая о богатствах, совершенно ничего не понимают... Но те, которые имеют страх Божий, тщательно исследуют об истине и о божественном и имеют сердце, обращенное к Господу, легко принимают все, что говорится им... Ибо, где обитает Господь, там много разума; поэтому прилепись к Господу, и все поймешь и уразумеешь.» (Ерм «Пастырь» 11:10.1).

Итак, как мог без труда заметить читатель, мы устраняем кажущуюся антиномичность положений о спасении делами, как то сформулировано Апостолом Иаковом в его не оставляющей никаких сомнений риторике: «Что пользы, братия мои, если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? Может ли эта вера спасти его?» (Иак 2:14), — и о спасении благодатью, о которой говорит Павел: «Благодатью вы спасены через веру, и сие не от вас, Божий дар: не от дел, чтобы никто не хвалился.» (Еф 2:8,9). Эти кажущиеся исключающими друг друга формулировки становятся взаимодополняющими при понимании, что Божий дар спасения благодатью может достичь человека лишь через веру, критерием истинности которой («с горчичное зерно») являются дела, которые способен творить верующий. Спасешься ты верой, это правда Но для истинности веры нет иного критерия, кроме дел. Потому-то прав Иаков, говоря об Аврааме: «вера содействовала делам его, и делами вера достигла совершенства...» (Иак 2:22)

4а

Обсуждая вопрос цели совершенствования, мы исследовали если сие слово применимо в этом контексте, эволюционную линию, путь должный, ведущий к Сыну Человеческому. Стоит взглянуть на этот же вопрос с деградационной, инволюционной точки зрения. Иными словами, нам надо рассмотреть вопрос того, что будет с духом человека, делающим все противно должному (по человеческому разумению), возлюбившим тьму, идущим ее дорогой, являющимся игрушкой в руках темных сил.

Для нашего исследования инволюции нелишне вспомнить, что среди подвизавшихся за веру «вкрались некоторые люди, издревле предназначенные к осуждению, нечестивые, обращающие благодать Бога нашего к распутству и отвергающиеся единого Владыки Бога и Господа нашего Иисуса Христа.» (Иуд 4). Будучи изначально предназначены к осуждению, люди сии не имеют свободы выбора между добром и злом — их путь предопределен, фатален. Как сие согласуется с провозглашаемым христианством принципом свободы воли?

Мы, собственно, уже рассматривали этот вопрос в главе, посвященной палингенезии как таковой. И сейчас целью нашей является лишь понимание закона, механизма фатальности при движении пространным путем и широкими вратами, ведущими в погибель. И оказывается, как мы видим, что этот ведущий в погибель пространный путь, постепенно сужаясь, становится не так уж и пространен, а начиная с какого-то момента становится столь узким, что даже не дает возможности развернуться, вынуждая человека двигаться все дальше и дальше, будучи изначально предназначенным к осуждению, не оставляя ему никаких надежд.

Вернемся к закону «что посеет человек, то и пожнет». И вспомним в этой связи случай, который читатель должен был, конечно, отметить: «И проходя, увидел человека слепого от рождения. Ученики спросили у Него: Равви! кто согрешил... он,, что родился слепым? Иисус отвечал: не согрешил... он,.. но это для того, чтобы на нем явились дела Божии.» (Ин 9:1-3). Не ясно ли нам теперь, что закон «что посеет человек, то и пожнет» и есть те самые дела Божий? Теперь, если бы мы отвергли палингенезию, приведшую человека к столь плачевному результату, то нам неизбежно пришлось бы обвинить Бога в создании душ, которые Сам же Он издревле и предназначает к осуждению.

4б

Попробуем представить себе, что в этом свете можно рассмотреть участь Иуды Симонова Искариота. Мы подчеркнуто избегаем обычных в таких обстоятельствах слов «посудите сами», ибо в данном случае не только не хотим сами нарушать заповедь и кого бы то ни было, хотя бы даже и олицетворение предательства — Иуду Искариотского, — судить, но мы не хотим вводить в это искушение и читателя. Итак, подумайте сами: ведь «Иисус от начала знал,., кто предаст Его» (Ин 6:64, Мк 14:18), «потому что знал всех» (Ин 2:24). Он предрекал: «горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы тому человеку не родиться.» (Мк 14:21; Мф 26:24), и тем не менее Он не только взял этого человека в ученики, посвятив его в те же тайны, что и всех остальных Апостолов, но даже подал Иуде, обмакнув, кусок, после которого, как пишет Иоанн, вошел в него сатана, и сказал ему, торопя: «что делаешь, делай скорее.» (Ин 13:26,27).

Причем всему этому предлагается верить в предположении о наличии у Иуды Искариота свободной воли, по причине чего содеянное и вменяется ему в грех, ибо если нечто происходит помимо воли, то как вменить человеку в вину содеянное? Но пусть читатель подумает над вопросами: А что случилось бы во вселенском масштабе, если бы Иуда, воспользовавшись правом «свободной воли», не пошел бы в Апостолы? или не принял бы куска того? или не пошел бы на Тайную Вечерю? И ведь Иисус во спасение души Иуды мог отвергнуть его от апостольства, как Он отвергал многих других, и тогда Иуда не стал бы тем, чем от стал, и Иуда - по человеческому разумению говорим — не погиб бы. Скажем и иначе: от начала зная, кто предаст Его (Ин 6:64; Мк 14:18), но тем не менее, сопричислив Иуду к двенадцати (ср. Деян 1:17), Иисус фактически не только Сам сделал Свой выбор (опять говорим по человеческому разумению, ибо иного «выбора» Иисус сделать не мог), но и избрал Иуду на роль предателя, дав тому «жребий служения сего» (Деян 1:17). Спрашивается:

Не погубил ли Иисус Иуду?

И, коль скоро мы далеки от положительного ответа на сей вопрос, то спросим иначе: Не скрывается ли здесь тайна? О тайне тем более можно вопрошать, что тот самый кусок, который подал Иисус Иуде, наверняка обмакнут был в соль, символизирующую собой тайну, а если Иисус обмакнул его в масло, то тайна становится тем более загадочна. Итак, тайна тут, конечно, есть, но пока нам остается только томиться по ней.

Томиться нам придется и еще по одной тайне, связанной с предательством. Напомним, что когда Иисус «сказал: истинно говорю вам, один из вас предаст Меня. [То] они весьма опечалились и стали говорить Ему, каждый из них: не я ли, Господи?» (Мф 26:21,22). И вот, пока из двенадцати в томлении сим вопросом находился комедий, говоря «один за другим: не я ли? и другой: не я ли?» (Мк 14:19), Иисус снял с одного из учеников Своих сомнения. Но какой ценой! Этим учеником оказался Петр, на которого Иисус возложил «жребий служения» иного: троекратного отречения.

5

Вернемся к вопросу, касающемуся благодати Божией в отношении представителей эволюционной — восходящей линии, к вопросу о предопределенности избранности и спасения, чего мы коснулись в конце предыдущей главы. Для этого заглянем еще раз в послание Павла к Римлянам: «так было с Ревеккою, когда она зачала в одно время двух сыновей от Исаака, отца нашего. Ибо, когда они еще не родились и не сделали ничего доброго или худого (дабы изволение Божие в избрании происходило не от дел, но от Призывающего), сказано было ей: больший будет в порабощении у меньшего, как и написано: Иакова Я возлюбил, а Исава возненавидел.» (Рим 9:10-13). Еще раз повторим: Иакова Бог возлюбил, а Исава возненавидел... Постойте, постойте! А как же с тем, что писал Апостол Павел в том же послании чуть раньше: «Тем, которые постоянством в добром деле ищут славы, чести и бессмертия, жизнь вечную; А тем, которые упорствуют и не покоряются истине, но предаются неправде, ярость и гнев. Ибо нет лицеприятия у Бога.» (Рим 2:6-11). Так все-таки «нет лицеприятия» или же «одного возлюбил, а другого возненавидел»?! — Эти слова взаимно исключают друг друга.

«Что же скажем, неужели неправда у Бога? Никак!» (Рим 9:14). То есть и Павел видит сию несовместимость. Но еще не пришло время открыть тайну палингенезии, и Павел от ответа практически уходит: «Итак (Бог], кого хочет милует, а кого хочет ожесточает. А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: «зачем ты меня так сделал?» Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого? Что же, если Бог... щадил сосуды гнева, готовые к погибели, дабы... явить богатство славы Своей над сосудами милосердия...» (Рим 9:18,20-23).

Что же скажем? — спросим и мы в свою очередь. Неужели согласимся, что сие непознаваемо? — Никак. Лишь только мы вспомним учение о палингенезии, все тотчас встает на место: Человек (по человеческому разумению) с разными талантами, заработанными в предыдущих палингенезиях приходит в жизнь сию. И чтобы заслужить, как Иаков, любовь Бога, у Которого-таки нет лицеприятия, одному нужно меньше, ибо он уже с богатством вошел в жизнь сию, другому нужно много больше, ибо он пришел нищим, а иной же и постоянством в добром деле не может погасить гнев Божий, ибо из прошлых палингенезии он пришел не нищим даже, но великим должником. Вот и все объяснение, которое, как видим, уложилось в несколько строк, правда тогда лишь, когда мы исписали не одну сотню страниц.

Но ведь и это еще не все. Сим не исчерпывается список противоречий, предлежащих нам для разрешения. Только что мы видели, что Бог создает один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого, мы видели, что одних Бог «предопределил быть подобными образу Сына Своего» (Рим 8:29), а иные суть «издревле предназначенные к осуждению» (Иуд 4). Иными словами, существует почти фатально предопределенное эволюционное движение «для почетного употребления» и столь же предопределенное деградационное или инволюционное движение «для низкого».

Что же скажем? Неужели, выбравшись из огня, мы попали в полымя? Никак! Вспомните-ка: «У одного заимодавца было два должника: один должен был пятьсот динариев, а другой пятьдесят, но как они не имели чем заплатить, он простил им обоим. Скажи же, который из них более возлюбит его?., тот, которому больше простил.» (Лк 7:41-43), — «Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии.» (Лк 15:7). В сих объединенных нами притчах для одного — разъяснение, для другого — надежда, для третьего — соблазн. Но за этими словами скрывается одна из величайших непознанных притчей — притча о блудном сыне. Она, конечно, заслуживает быть разобранной отдельно. Однако прежде чем мы заключим сию тему, нам хотелось бы предостеречь читателя от скоропалительных обобщений, связанных с законом «что посеет человек, то и пожнет».

Дело в том, что можно почти с полной уверенностью предположить, что читатель хоть в минимальной степени знакомый с индуизмом, буддизмом или теософией, заимствовавшей многие термины этих религий, читая эту главу, оживил в своей памяти понятие кармы и ее закона. Увы, но то, о чем мы говорим, лишь в последнюю очередь можно назвать кармой, ибо сие понятие подразумевает столь высокую степень свободы воли, что о предопределении ко спасению или к осуждению становилось бы бессмысленно даже заикаться. Итак, мы говорим не о карме, а о том, что более точно отражает устроенный Богом закон — мы говорим о делах Божиих.

6а

Прежде, нежели мы перейдем к исследованию более сложного материала, нам будет необходимо дать представление и еще об одном важном институте, существующем в рамках христианства, исповедываемого нами. Так же, как и вопрос о палингенезии, сию проблему мы оставили на то время, когда больше уже не сможем без этого понятия обойтись. К сожалению, так же, как и палингенезия, то, к чему мы хотим обратить взор читателя, достаточно скомпрометировано совершенно дилетантскими рассуждениями или даже просто профанацией людей, не имевших и самого смутного представления о сем предмете. Мы говорим о посвящениях.

Легче всего было бы связать посвящение с тайнами Царства Небесного, и мы для примера так и сделаем, но процесс овладения тайнами Царствия, проникновения в них, не самое в посвящениях главное. Ведь тот самый незадачливый гость из известной притчи (Мф 22:1-14) проник на брачный пир, достиг желаемого, но отсутствие брачных одежд сказалось на судьбе его весьма печально. Потому-то мы и подчеркивали важность обретения высшего сознания. Итак, было бы весьма большой ошибкой, ничем не оправданным упрощением, считать посвящение процессом получения отгадок на загадки, подразумевающим только механическое проникновение в некие тайны, какого бы высокого происхождения они ни были. Неотъемлемая часть посвящения, главное в нем — это изменение сознания посвященного. Подчеркиваем, что мы говорим именно о сознании, а не о разуме, рассудке, уровне интеллекта или чем-либо подобном.

Второе замечание касается того, что нам и думать нечего пытаться описать в этой книге (да разве только в этой?) не то что все семь великих посвящений, но даже два из них. О втором посвящении можно было бы говорить тем, кто уже прошел первое. Слава Богу, если мы сможем дать представление лишь о нем. Поэтому для простоты мы не будем всякий раз подчеркивать, что имеем в виду именно первое посвящение, но будем говорить просто о посвящении.

Итак, тайны Царствия Божия существуют. Существуют и те, кому «дано знать тайны Царствия Божия» (Мк 4:11), в отличие от остальных, для кого существует лишь оболочка тайны, кому «все бывает в притчах». Поэтому в отношении тех, кому дано, на языке так и вертится шаблонное выражение: «посвященные в тайны». И такие слова уже не раз срывались с нашего языка в повествовании о тайнах, скрываемых притчей. Теперь пришла, наконец, пора сказать, что мы вовсе не оговорились и не пошли путем использования стандартного выражения. Иными словами, Священное Писание говорит не только о самих сокровенных от создания мира тайнах, но и о пути овладения ими.

Если бы мы поставили под сомнение существование понятия «посвящения» в христианстве, то как могли бы мы понимать сей фрагмент: «И призвав двенадцать учеников Своих, Он дал им власть над нечистыми духами, чтобы изгонять их и врачевать всякую болезнь и всякую немощь... и заповедал им, говоря: больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесрв изгоняйте; даром получили, даром давайте .» (Мф 10:1,5,8) ? Добавим, что у Луки в числе задач, кои Иисус ставит своим ученикам, речь идет и о проповеди Царствия Божия (Лк 9:1,2), а у Марка подобный эпизод описан даже дважды: «И поставил из них двенадцать, чтобы они имели власть исцелять от болезней и изгонять бесов» (Мк 3:14,15); «И призвав двенадцать, начал посылать их по два, и дал им власть над нечистыми духами.» (Мк 6:7).

Следует обратить внимание, что в цитируемых отрывках речь идет не о сколь-нибудь протяженном во времени процессе обучения управлению нечистыми духами, медицине и искусству проповеди, но во всех вышеописанных и во многих иных местах говорится о некоем непродолжительном событии. Его-то мы и назовем посвящением.

У Луки описан еще один случай передачи не знаний, нет, — но именно власти, причем здесь повествование ведется уже не о двенадцати, а о семидесяти: «Даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражью, и ничто не повредит вам; однакож не тому радуйтесь, что духи вам повинуются, но радуйтесь тому, что имена ваши написаны на небесах... славлю Тебя Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам.» (Лк 10:19-21).

Не будем обращаться с сим отрывком, как с чем-то большим, нежели еще одно свидетельство существования тайн, не предназначенных мудрым мира сего, но могущих быть открытыми Сыном тому, кому Он хочет открыть, а таковыми оказываются опять младенцы...

Да что же это за младенцы, встречающиеся в теме тайны почти на каждом шагу?!

Для нынешнего исследования большой интерес представляет та часть Евангелия от Иоанна, где описывается беседа Иисуса с неким фарисеем Никодимом из начальствующих Иудейских. В разговоре с ним Иисус учит: «Истинно говорю тебе, если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия. Никодим говорит Ему: как может человек родиться будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери и родиться? Иисус отвечал: Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух. Не удивляйся тому, что Я сказал тебе: должно вам родиться свыше... Никодим сказал ему в ответ: как это может быть? Иисус отвечал и сказал ему: ты — учитель Израилев, и этого ли не знаешь?» (Ин 3:3-7,9,10).

Значит, человеку надо родиться от Духа и, оставаясь в прежней плоти, стать новым человеком в духе, стать младенцем в Духе, «родиться свыше», осознать своего Отца Небесного. Рождение свыше и связанное с ним изменение сознания необходимо, чтобы из младенца, о коем повествует и Лука в только что упомянутом нами отрывке (Лк 10:21), вырос тот самый новый человек, которому должно стать совершеннолетним по уму (1 Кор 14:20).

Сделав эти замечания и вернувшись к рождению от Духа, мы вновь встречаемся с тем самым дитем, о котором повели речь при рассмотрении вопроса о простоте во Христе. И теперь мы спросим: не о сем ли рождении сказано: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное... и кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает.» (Мф 18:3,5)? Не о том ли говорит Иисус, чтобы стать таким дитем в сердце своем, дабы быть готовым принять в сердце и Самого Христа? Такой смысл сказанного перекликается со словами Апостола Павла, призывающего «совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни Еллина, ни Иудея,.. но все и во всем Христос.» (Кол 3:9-11), «отложить прежний образ ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, а обновиться духом ума вашего и облечься, в нового человека, созданного по Богу.» (Еф 4:22-24): «Кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое.» (2 Кор 5:17)

Тут мы должны заметить, что сказанное Апостолом Павлом об обновлении духом ума и облечении в нового человека подразумевает, конечно, далеко не только рождение свыше, рождение от Духа, но и последующий рост, целью коего является достижение совершеннолетия — того совершеннолетия «по уму» (1 Кор 14:20), когда «чувства навыком приучены к различению добра и зла» (Евр 5:14), и даже того совершенства, призыв к которому взят нами в качестве эпиграфа настоящей главы. Иначе говоря, путь от рождения до полного усовершенствования, до Богоподобного совершенства, подразумевает полный путь посвящений. Но мы договорились не касаться пока ничего в отношении всего этого пути иного, кроме первого посвящения, которое символически можно описать как рождение свыше.

Однако тот, кто родился свыше не должен обольщаться, ибо такой человек является еще ничего не знающим младенцем, едва обретшим источник познания. Первое посвящение — лишь начало пути длиною в семь посвящений. И тут только, став младенцем в Духе, человек и обретает жизнь. А, обретя жизнь, человек лишь тут и начинает подвергаться опасности смерти — иначе как мог бы умереть тот, кто еще не родился?

Эту мысль довольно точно передает апокриф Филиппа: «Язычник не умирает, ибо он никогда не жил, чтобы мог умереть. Тот, кто поверил в истину, начал жить, и он подвергается опасности умереть, ибо он живет.» (Филипп 4).

В связи с рождением от Духа нельзя упустить таких слов: «Смотрите не презирайте ни одного из малых сих; ибо говорю вам, что Ангелы их на небесах всегда видят лице Отца Моего Небесного.» (Мф 18:10). Вот мы и пришли вновь к осознанию посвященным наличия у себя Отца Небесного, попутно заметив, что до посвящения Ангелы их. очевидно, не обладали способностью видеть лице Отца, да и были ли у них Ангелы? — Ведь «ангел» означает по-гречески «приносящий вести», а о каких вестях можно говорить в отношении тех, кто еще не родился?

Коль скоро мы обратили внимание на эту часть Матфея, нам было бы непростительно игнорировать такие слова: «а кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жернов на шею и потопили во глубине морской.» (Мф 18:6). Последние два фрагмента Матфеева Евангелия, ясное дело, надо понимать не в смысле презрения или соблазнения какого-то посвященного внешним образом, но о презрении к известному процессу внутри себя и о соблазне в отношении того, что «внутрь вас есть».

В споре с подобным взглядом на посвящение некоторые богословы придерживаются мнения, что упомянутые дары были даны Иисусом ученикам на время, с целью продемонстрировать силу благодати Святаго Духа, после чего, якобы, Иисус вновь лишил их этих даров. Такая точка зрения — домысел, сводящий эти дары к подобию некоего товара — то их дают, как бы напрокат, то отнимают (между прочим, в Новом Завете напрочь отсутствует и намек на лишение учеников этих даров). Подобный рекламно-рыночный подход, встречавшийся в критике излагаемого нами взгляда и ранее при рассмотрении языка притчи, является грубой примитивизацией еще и в том смысле, что лишение этих даров должно было бы происходить участием Святаго Духа, а это кажется нам абсурдом. В этой связи нельзя не обратить внимание на сии слова: «Невозможно — однажды просвещенных и вкусивших дара небесного, и соделавшихся причастниками Духа Святаго и вкусивших благого глагола Божия и сил будущего века, и отпадших, опять обновлять...» (Евр 6:4-6). Тут речь идет о тех, кто отпал (говорим по человеческому разумению) по своей вине, но сколь же более тяжело было положение тех, кто оказывался бы отстранен от даров небесных без вины, ибо такой поворот событий заставлял бы ученика обратиться к только что упомянутому жернову, это-то и было бы соблазнением малых сих.

Некоторым из читателей, быть может, не вполне нравится термин «посвящение», и они с большей готовностью восприняли бы вместо этого термин «крещение». Однако, даже забыв, что символическое значение Иоанного крещения открыто нами с несколько иным смыслом, скажем, что такая замена связана с большими оговорками и неоправданным загромождением повествования.

Дело в том, что помимо того, что Иисус посвящал учеников Своих, Давая им власть и силу над всеми бесами и врачевать от болезней, что и при самом сильном воображении нельзя назвать крещением, Новый Завет описывает два разных вида крещения. Вот слова Иоанна Предтечи: «Я кренгу вас водою... Он будет крестить вас Духом Святым и Огнем.» (Лк 3:16; Мф 3:11; Мк 1:8; Ин 1:33,34).

Можно привести и реченное Иисусом: «Иоанн крестил вас водою, а вы через несколько дней будете крещены Духом Святым.» (Деян 1:5). Иисус не говорит об огне, однако роль его в Христовом крещении (или, что то же, крещении Духом Святым) более чем существенна: «И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющие языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святаго...» (Деян 2:2-4).

Сказанное нами в отношении крещения особенно в сопоставлении с открытым нами при исследовании темы Иоаннова поста и безмолвия смыслом водного, крещения как очищения чрева от скверн мирских помышлений приводит нас к выводу, что, хотя крещение и является неотъемлемой частью пути посвящения, мы не можем поставить знака тождественного равенства между ними. Что же касается крещения Духом Святым и огнем, то в нашем повествовании оно относится к более отдаленным временам.

Но, если до огненного крещения нам и на самом деле очень далеко, то сделать весьма существенное добавление относительно некой точки, находящейся между водным Иоанновым крещением и крещением Духом Святым, мы в силах. И здесь мы откроем новую символику.

Допустим, что находясь в мире, человек сумел сохранить в чистоте руки. Представим себе, что и чрево свое он очистил водным, Иоанновым крещением. Однако сможет ли он, не покидая лежащего во зле мира, сохранить в чистоте ноги? А ведь двигаясь по пути спасения, надо быть чистым целиком, дабы не осквернить его грязными следами.

Тут мы позволим себе короткое отступление, дабы оценить глубину символического смысла, несомого этой частью тела: «Обдумай стезю для ноги твоей... Удали ногу твою от зла.» (Прит 4:26,27), «от всякого злого пути удерживаю ноги мои.» (Пс 118:101), — уже из этих фрагментов ясно видно, что у ноги гораздо более ответственная роль, чем бездумно подчиняться голове или даже сердцу. А как можно буквально воспринимать такое: «Прекрасны ноги благовествующих мир.» (Рим 10:15)?

Итак, при вступлении на определенную стадию пути своего ноги человека должны быть вымыты. Зададим такой вопрос: может ли человек сделать это сам? Нет, конечно, точно так же, как тонущий не может сам себя вытащить за волосы из воды или, если привести более близкий библейской теме пример, так же, как человек не может сам себя окрестить. Сие справедливо и по человеческому разумению, и по духу того, что мы открыли о символике Иоаннова, водного крещения. Для понимания сего, нам стоит обдумать вопрос Иисуса: «Крещение Иоанново откуда было: с небес, или от человеков?» (Мф 21:25; Мк 11:30; Лк 20:4).

Но не стоит особо напрягаться, ибо ответ прозрачен: делает это Кто-то небесный участием очищающей надежды. Не напомнило ли сказанное сюжет Евангелия Иоанна?

«Иисус... снял одежду и, взяв полотенце, препоясался. Потом влил воды в умывальницу и начал умывать ноги ученикам и отирать полотенцем, которым был препоясан. Подходит к Симону Петру, и тот говорит Ему: Господи! Тебе ли умывать мои ноги? Иисус сказал ему в ответ: что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после. Петр говорит Ему: не умоешь ног моих во век. Иисус отвечал ему: если не умою тебя, не имеешь части со Мною. Симон Петр говорит Ему: Господи! не только ноги мои, но и руки и голову. Иисус говорит ему: омытому нужно только ноги умыть, потому что чист весь...» (Ин 13:3-10).

6б

В повествовании о посвящениях мы не можем не затронуть еще одного чрезвычайно важного вопроса. Вопрос этот касается посвященности человека Иисуса Христа (ср. 1 Тим 2:5). - Был ли Иисус из Назарета, Сам посвящавший Своих учеников и дававший им власть, посвященным? И сколько степеней посвящения прошел Он?

Первую часть этого вопроса, и с этим согласится даже не желающий и слышать о посвящениях ортодокс, нужно несомненно считать риторической. Вторая часть вопроса далеко не так проста даже на первый взгляд, при тщательном же изучении сложность вопроса возрастает неизмеримо.

В размышлениях на эту тему, отметим, что земная жизнь Иисуса Христа без сомнений завершается высшим посвящением, — иначе, как мог бы Он сказать, что Он «победил и сел с Отцем... на престоле Его.» (Отк 3:21). Совершенно очевидно и то, что младенец Иисус вовсе не родился посвященным высшего уровня. Если кто-то думает иначе, то пусть такой человек ответит для себя на вопрос: Каков смысл искушения в пустыне от диавола для Того, Кто сидит на престоле вместе с Отцем? Может ли быть искушаем Тот, Кто сказал: «Я и Отец — одно.» (Ин 10:30) ? Ведь «Бог не искушается злом.» (Иак 1:13), иначе говоря, и Тот, Кто сидит на престоле вровень с Богом, не может быть искушаем злом. Если же искушение в пустыне имело смысл, то только в том случае, если Иисус еще не достиг тогда богоподобного состояния. А слова: «Я и Отец — одно», — Он сказал лишь позже, когда достиг и победил.

Далее: если считать Христа от рождения совершенным, то теряется смысл и Преображения, потому что, если после Преображения Иисус не стал ничем большим, чем до Преображения, то тогда обесценивается и низводится до уровня бытовой рутины самое Его Преображение. Если же Преображение все-таки было хоть сколько-нибудь значительным этапом для Иисуса, то это означает, что Он стал после него хоть в чем-то новым, большим, великим. Однако Тот, Кто совершен, как Отец Небесный, не может стать еще более совершенным, иначе он будет уже совершеннее, нежели Отец. А с другой стороны окажется, что то состояние, из которого он перешел к более высокому совершенству, было низшим совершенством, то есть не было совершенством вообще.

Преображение является для нас при рассмотрении темы посвящения еще и в том смысле назидательным примером, что иллюстрирует собой относительную кратковременность процесса посвящения. Это обстоятельство мы подчеркиваем для тех, кто, возможно, будет склонен думать, что Иисус совершенствовался постепенно.

Вышеприведенные рассуждения, справедливые и для других этапов земной жизни Иисуса Христа, с неизбежностью приводят нас к выводу, что Он проходил все посвящения в должном порядке, начиная от Рождения, или, если хотите, от рождества младенца Иисуса, рожденного от Духа Святаго и жены (ср. Гал 4:4) (обратите внимание на стройность образов) — и до Вознесения Его на Небеса, где Он и воссел с Отцем на едином с Ним престоле. В этой цепочке найдется место и Крещению, и Преображению, и Воскресению, однако уточнять эти подробности не входит теперь в нашу задачу. Мы хотели показать лишь то, что своей жизнью Иисус продемонстрировал путь великих посвящении. Недаром же Им сказано: «Я семь путь...» (Ин 14:6).

6в

Говоря о посвящении в тайны Царства Небесного, мы рискуем упустить очень важное звено в цепи того, что по человеческому разумению ведет к изменению сознания. Говорим мы о том, что мир сей в девяти случаях из десяти связывает предмет нашего исследования с контекстом посвящения во что-то, — «посвящение в тайны», например. Потому-то и мы сказали, что легче всего связать посвящение с тайнами Царства Небесного. Гораздо реже человек употребляет это слово в смысле того, чему или кому посвящается нечто, — для нашей темы мы должны были бы даже написать «Кому» (с прописной буквы) посвящается не нечто, но вся жизнь человека. То есть речь идет о посвящении себя Богу. Именно такой контекст и является для Библии единственно возможным, и именно в нем-то явно звучит слово «посвящение»: «Все первородное... посвящай Господу, Богу твоему.» (Вт 15:19), «Сегодня посвятите руки ваши Господу.» (Исх 32:29); «Вы посвятили себя Господу...» (2 Пар 29:31);.

Как понимает читатель, в подобных случаях опять идет речь об отказе от любви к миру сему и тому, что в мире, в пользу Того, «Кто в вас».

7

Наше изложение темы посвящения может с некоторых точек зрения показаться непоследовательным, и мы не можем не признать сего, ибо последовательное изложение этой темы предполагает знакомство с очень обширным материалом. А в нашем исследовании нам предстоит пройти огромный путь, и на грядущих этапах изысканий нам придется уточнять выводы и суждения, наподобие того, как берущемуся за изучение геометрии Лобачевского, придется некогда пересматривать представления Эвклида, но на пути к первому нельзя миновать второго. Поэтому в отношении более совершенного повествования о посвящении читателю придется подождать до последующих глав нашей книги, а, возможно, и книг будущих, удовлетворившись пока лишь сказанным.

И если позволительно завершить настоящую главу художественной притчей, то обратимся к таким строкам: «Мы переходим из одного мира в другой, почти такой же, и тут же забываем, откуда мы пришли; нам все равно, куда нас ведут, нам важно только то, что происходит в сию минуту. Ты представляешь сколько жизней мы должны прожить, прежде чем у нас появится первая смутная догадка, что жизнь не исчерпывается едой, борьбой и властью... Тысячи жизней... десять тысяч! А потом еще сто жизней, прежде чем мы начинаем понимать, что

существует нечто, называемое совершенством,

и еще сто, пока мы убеждаемся:

смысл жизни в том, чтобы достигнуть совершенства

и рассказать об этом другим.

Тот же закон, разумеется, действует и здесь: мы попадаем в следующий мир в согласии с тем, чему мы научились в этом. Если мы не научились ничему, следующий мир окажется таким же, как этот, и нам придется снова преодолевать те же преграды с теми же свинцовыми гирями на ногах.» (Ричард Бах «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»).

IХ АПОКАТАСТАСИС

И возвращается ветер на круги

Книга Екклесиаста 1:6

Зачем народ мой говорит: "Мы сами себе господа"?

Книга пророка Иеремии

Среди предшествующих глав содержалось достаточно авансов по поводу фрагмента Нового Завета, известного под названием притчи о блудном сыне, хотя наш анализ этой притчи покажет, как мы надеемся, что блудный сын есть лишь один из персонажей сей притчи, и поведение его "примерного" брата не менее назидательно, так что и из этого образа мы извлечем некоторую мудрость. Итак, мы надеемся, что в определенной степени заинтересовали читателя. Но, прежде чем приступить к истолкованию ее, мы должны обратить внимание на некоторые особенности сей притчи.

Первое, что сразу бросается в глаза, - это ее размеры: фрагмент сей является самым длинным неделимым явным иносказанием Нового Завета. Уже одно только это привлекает внимание.

Вторая особенность притчи о блудном сыне заключается в том, что она излагается одним лишь Лукой, и, несмотря на сходства синоптических Евангелий, она, как лишь редкие другие притчи, подобные притче о неверном управителе, фактически стоит особняком, не имея параллельных мест и перекрестных ссылок. Исключениями являются короткий пассаж об одной потерянной овце у Матфея (Мф 18:12-14), в символике которого без труда угадываются те же мотивы, что и в предмете нашего нынешнего исследования, и который синоптичен фрагменту, непосредственно предшествующему (Лк 15:4-10) притче, а также притча о двух сыновьях у того же Матфея (Мф 21:28-31), в которой есть определенное сходство с притчей о блудном сыне. О чем свидетельствует сей факт? Да о том, что в нее вложен столь тайный смысл, что другие синоптики - Марк с Матфеем - просто не посчитали возможным передавать сию тайну даже в зашифрованном символикой виде, в виде притчи. Однако по мере нашего продвижения в истолковании сей притчи мы найдем множество взаимных переподтверждений ее смысла и у синоптиков, и у Павла, и у Иоанна, и в посланиях, и в Деяниях Апостолов, и даже в Ветхом Завете.

Третьей особенностью этой притчи, уже в гораздо большей мере роднящей ее с остальным библейским материалом, является та неохота и осторожность, с которыми традиционные экзегеты всех конфессий и времен, начиная с Иринея Лионского, берутся за ее толкование. Да что там толкование - даже упоминание этой притчи бывает не очень желательно. Совет Мартина Лютера о необходимости избегать касательства трудных фрагментов Писания читается у них между строк.

Несмотря на то, что, как было нами отмечено, притча о блудном сыне является самой длинной, а, может быть, именно по сей причине, нам не надо жалеть места для приведения ее целиком (Лк 15):

11 Еще сказал: у некоторого человека было два сына; 12 и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение. 13 По прошествии немногих дней, младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону, и там расточил имение свое, живя распутно. 14 Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться. 15 И пошел, пристал к одному из жителей страны той; а тот послал его на поля свои пасти свиней. 16 И он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи; но никто не давал ему. 17 Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода! 18 Встану, пойду к отцу моему, и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою, 19 и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих. 20 Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею, и целовал его. 21 Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим. 22 А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте ему перстень на руку его и обувь на ноги; 23 и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! 24 ибо этот сын мой был мертв, и ожил; пропадал и нашелся. И начали веселиться. 25 Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование. 26 И, призвав одного из слуг, спросил: что это такое? 27 Он сказал ему: брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым. 28 Он осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его. 29 Но он сказал в ответ отцу: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; 30 а когда этот сын твой, расточивший имение свое с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка. 31 Он же сказал ему: сын мой! ты всегда со мною, и все мое твое. 32 А о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв, и ожил; пропадал, и нашелся.

11. Упражнения в истолковании притчей Нового Завета уже научили нас угадывать в образе хозяина или отца Единого Всемогущего Бога Творца - здесь невозможно ошибиться. И мы бы ничем не рисковали, если бы во всех комментариях, да и в самой притче написали "Отец" с заглавной буквы. Нынешний уровень наших знаний антропологии и палингенезии избавляет нас от мучительных сомнений с бессонницей в отношении образа младшего сына, который символизирует собой ту составляющую человека, которая является в нем вечной, той в нем субстанции, о которой повествует и притча о незаметном росте семени (Мк 4:26-29). Иначе говоря, сын блудный - тот самый внутренний человек или, что то же, муж, которому мы уделили так много внимания в одной из прошлых глав, субъект совершенствования, переходящий, обновляясь, из одной палингенезии в другую.

В отношении же образа старшего сына, отличающегося от своего младшего брата на первый взгляд выгоднейшим образом, нам не следует торопиться. Конечно, по человеческому разумению поведение старшего сына во всех отношениях примерно и заслуживает всяческого поощрения: он все время остается вместе с Отцом и "никогда не преступал приказания" Его. В этой связи может напрашиваться истолкование, опирающееся на фрагмент книги Иова, где говорится о сынах Божиих, восклицающих от радости при положении основания Земли (Иов 38:7). Легко допустить, и по этому соблазнительно легкому пути пошел, к примеру, упоминавшийся нами уже теософ Джефри Ходсон, представляющий, что старший сын является символом или образом созданий, никогда не терявших единства с творцом: Архангелов, Херувимов, Серафимов, или кого-то другого из тех, о ком вскользь упоминает Апостол Павел в послании к Римлянам (Рим 8:38). Но оставим в покое старшего сына, по крайней мере, до той поры, покуда он всерьез не выступит на арену событий, и займемся судьбой младшего сына. Старший же брат пусть остается для нас пока загадкой.

Комментируя этот стих, мы заглянем и в следующий, где говорится, что отец разделил имение. Последнее наблюдение прямо указывает на то, что стих, истолковываемый нами сейчас, относится ко времени, когда имение пребывало неразделенным, единым. И здесь нам самое время вспомнить, что символ имения Божия мы смогли изъяснить как образ человека. Хотя упомянутое единство достойно отдельного изучения, которому мы и посвятим следующую главу, мы уже теперь обращаем внимание на первоначальное единство отчего имения.

12. Следующий стих повествует об обретении младшим сыном причитающейся ему части имения отца, о разделении имения. То есть притча повествует о том, что соответствующую часть получил и старший сын, однако последний, как следует из дальнейшего повествования, не покидает отчего дома, и его часть имения не подвергается риску быть расточенной.

Итак, имение отчее разделено - разделено на одно и другое. Разве не согласуется этот вывод со словами "Нехорошо человеку быть одному." (Быт 2:18), за которыми следует описание извлечения из человека некой части (ребра) и сотворения из сей части "помощника", жены.

"Имение" может показаться в определенном смысле синонимом "богатства", однако для нас не может быть сомнений, что в сей синонимике отыскиваются смыслоразличительные черты. Например, очевидно, что имение, в отличие от богатства, должно быть праведным, и только так мы и можем трактовать то, что относится к Отцу. Мы выяснили уже, что символизирует богатство неправедное, исследуя текстуально примыкающую к ныне изучаемой, притчу о неверном управителе. И можно сделать вывод, что если неправедное богатство есть знание вещественное, материальное, то праведное богатство, ассоциируемое нами с имением, есть такое знание, которое не имеет ничего общего с материальными началами мира. Имение Отца должно быть связано с некими невещественными началами мира. Большим соблазном является желание по противопоставлению отнести к имению духовные начала, однако сказать об имении как о чем-то лишь духовном означает сузить пределы и тем допустить ошибку. Конечно, и духовность входит в то, что составляет имение, дом Божий, человека. Но ведь человек соткан не только из таких начал, которые дозволительно примитивно разделить на вещественные и духовные, и помимо вещественного и сходящего свыше духовного знания, человек обладает и тем, что трудно отнести к одному из упомянутых видов знания.

В глазах иных читателей мы, вероятно, не можем уже рассчитывать на снисхождение, еще раз подчеркивая, что знание, о котором мы все время ведем речь, никоим образом не связано с сознанием. Примеры такого рода знания мы приводили ранее, говоря о перелетных птицах и пчелах. Нашу мысль великолепно иллюстрирует притча Соломона: "Вот четыре малых на земле; но они мудрее мудрых: муравьи - народ не сильный, но летом заготовляют пищу свою; горные мыши - народ слабый, но ставят домы свои на скале; у саранчи нет царя, но выступает вся она стройно; паук лапками цепляется, но бывает в царских чертогах." (Прит 30:24-28). Но ни у муравьев, ни у саранчи, ни у птиц нет и не может быть сколь-нибудь развитого сознания - познания добра и зла, не может быть у них и духовного знания.

Читателю придется согласиться, что если подобного рода знание нельзя назвать духовным, то с еще меньшей степенью справедливости таковое знание может быть названо вещественным, материальным, ибо насекомым или животным не требуется познавать окружающий их мир, чтобы придти к выводу о необходимости постройки муравейника или учиться, как в случае саранчи, выступать стройно.

Дабы оформить сии до некоторой степени рассеянные рассуждения, - ведь мы так и не смогли дать имени тому знанию, о котором говорим, - обратим внимание, что в послании Иуды есть весьма интересные для нынешней темы слова. Прежде, нежели привести их, совершенно чистосердечно сознаемся, что в данном случае они вырваны из контекста. В чем эти слова кого-то обличают и к кому они относятся, мы не будем сейчас рассматривать, да для этого у нас еще слишком мало знаний. Однако иной раз бывает полезно взглянуть даже на второстепенные члены предложения и даже на вводные слова. Сделаем же это. Иуда пишет в своем послании о людях, которые "злословят то, чего не знают; что же по природе, как бессловесные животные, знают, тем растлевают себя." (Иуд 10).

Из этих слов одного из самых кратких посланий нетрудно вынести, во-первых, что и бессловесные животные знают, да еще так, что даже знание людей дозволительно сравнивать с их знанием. Во-вторых, - и это позволит нам тотчас дать и имя такого рода знанию - Иуда пишет, что бессловесные животные имеют знание по природе. То есть в отличие и от позитивного, и от богодухновенного знания мы имеем дело со знанием природным, а человек лишь придумал ему такие наименования, как инстинкт и безусловный рефлекс.

Но если в отношении насекомых и животных можно говорить лишь о инстинктах и рефлексах, то таланты человека ни в какое сравнение не идут со способностями животных. Вот здесь-то мы и нашли ключевое слово, связующее нашу нынешнюю тему с изложенным уже в связи с притчей о неверном управителе. Итак, имение, да к тому же полученное от Господа Бога, включает в себя и духовное знание, и такое знание или умение, которое трудно сравнить с чем-то иным, нежели с талантами - природное знание человека. К имению мы, понятное дело, должны добавить и богатство, приобретенное неправедным путем. Другое дело, что неверное управление, способствуя обретению неправедного богатства, расхищает вместе с тем главные части имения.

Понимание истинной роли природного знания, талантов, открывает нам загадку древних, часто обладавших в различных областях настолько широкими и глубокими знаниями и умениями, что они беспрерывно ставят в тупик современную науку, вещественные начала мира, сынов века сего. Приведем примеры подобных тупиков, не возвращая внимания читателя к таким общеизвестным чудесам, как Египетские пирамиды. Стоунхендж и идолы острова Пасхи. Так, в пустыне Наска в Перу видны странные сложенные из камня возвышения-бордюры высотой не более 20 сантиметров. Эти сооружения, если только к ним можно применить это слово, могут легко остаться за пределами внимания путника, однако, учтя площадь, покрытую ими, а она занимает ни много ни мало 500 квадратных километров, легко понять, что единственная возможность увидеть всю сию картину целиком - взглянуть на нее с большой высоты. И тут-то оказывается, что все изображение сложено из кривых и прямых, некоторые из которых являются линиями, характерными для дней солнцестояния и равноденствия для данных широт.

Существует множество примеров того, как считающиеся с точки зрения цивилизации отсталыми и чуть ли не дикими народы с древности хранят память о звездах, не только не видных невооруженным глазом, но даже таких, которые стали известны материальной науке лишь во второй половине XX века и только благодаря успехам электронной оптики. А у тех племен сии знания с незапамятных времен использовались в астрологических построениях. Подобные факты не могут не порождать теорий, в которых главная роль отводится пресловутым инопланетянам, якобы передавшим жителям земли такого рода знания. На самом же деле то были наши же прошлые палингенезии, обладавшие большим, чем мы, природным знанием в силу того, что стояли они много ближе к Источнику всего. И раз уж мы обмолвились об инопланетянах, скажем и то, что подобные проблемы нас весьма мало интересуют в силу сомнительности помощи, которую сии инопланетяне могут оказать человечеству в богопознании, - все так называемы послания внеземных цивилизаций оказываются в лучшем случае низкопробным морализованием, являющимся лишь весьма бледной тенью того, что можно найти в Священном Писании. И даже с точки зрения познания философии природы мира инопланетяне не могут дать ничего, ибо и они не вечны, а тварны, и обращаясь к источнику их бытия мы не можем придти ни к чему иному, как к Единому Богу. Но к чему такой окольный путь?..

Проводя анализ этого стиха, мы должны вернуться к тому могущему показаться в первом приближении второстепенному факту, что мы вновь встретились с понятием разделения. Мы дерзнули связать разделение на одно и другое со словами "Нехорошо человеку быть одному." (Быт 2:18), - то есть мы указали на прямую связь с событиями, знаменовавшими отделение жены от мужа. Надеемся, читатель вынес некое разумение из предыдущих глав и понимает, что Адам с Евой, являясь мужем и женою, несут полную меру символики, рассмотренной ранее. Однако разделение, о котором говорит настоящий стих, может быть истолковано более широко - не только жены от человека (мужа), но и человека от Бога. Нашим построениям пришлось бы довольно трудно при защите от критики того рода, что мы не нашли в Священном Писании описания отделения (внутреннего) человека от Бога. Но ведь именно об этом-то отделении и идет речь здесь. Младший брат получает причитающееся ему имение, - вся совокупность Божия имения и есть человек, - "первый человек Адам стал душею живущею" (1 Кор 15:45). То есть то, что описано в этом стихе - еще одно описание сотворения человека.

Говоря об отделении, мы должны понимать, что, разделяя свое имение между сыновьями, отец ни в коей мере не рискует стать прообразом короля Лир, ибо имение отца нисколько не уменьшается от того, что младший сын получил причитающуюся ему долю, ибо о такого рода сокровище нельзя мыслить категориями материального мира. Приводя на эту тему примитивнейшее уподобление, надо сказать, что если двое обменялись сотенными купюрами, то ни один из них ничего не приобрел, но, если двое обменялись знаниями, то обогатились оба. Последнее справедливо даже при обмене тем, что называется мудростью века сего. Насколько же более велико приобретение, когда речь идет о Небесном.

13. Сие Небесное неизбежно теряется, расточается, что недвусмысленно следует из дальнейшего повествования притчи. Уразумение символики расточения отцовского имения дает возможность без особого труда понять мудрость Екклесиаста: "Не говори: "отчего это прежние дни были лучше нынешних?", потому что не от мудрости ты спрашиваешь об этом." (Ек7:10). - А как же иначе, если после ухода от отца младший сын расточает имение свое?

После того, как сделан такой вывод, нам следует рассмотреть уход младшего сына в дальнюю сторону. Сия символика не может вновь не напомнить нам историю Адама с женою, жившего первоначально вместе с Богом в раю, который впоследствии оказался для него закрытым (Быт 2:8-3:24), и он остался отделенным от Бога - "водворяясь в теле, мы устранены от Господа." (2 Кор 5:6). И хотя в нашей притче младший сын уходит от отца по собственной инициативе, мы не имеем права обольщаться на сей счет, ибо "невозможно не придти соблазнам" (Лк 17:1), что говорит об их предопределенности. Да и в истории с Адамом происходит изгнание того из Едема, связанное со вкушением от древа познания добра и зла. Подчеркнем еще раз - не о познании вообще идет речь, но именно о познании добра и зла. Корень проблемы лежит в том, что неискушенная, бессознательная невинность, неосознанная невинность, не может быть добродетелью, что естественным образом следует из самого смысла сознания как степени познания добра и зла, однако в этом вопросе мы рискуем раньше положенного времени вернуться к образу старшего сына.

Вспомним Еву: «она будет называться женою; ибо взята от мужа. Поэтому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут одна плоть» (Быт 2:23,24). Павел сказал об этом: «тайна сия велика» (Еф 5:32), «ибо прежде создан Адам, а потом Ева; и не Адам прельщен; но жена, прельстившись, впала в преступление.» (1 Тим 2:13,14). Теперь-то мы уже открыли тайну: Адам - муж есть человек внутренний; ему для жизни в веке сем дана Богом жена - Ева, отделенная от него, посредством которой он, будучи от начала девствен, познает добро и зло мира, и «ни муж без жены, ни жена без мужа». Одним словом, параллель между блудным сыном и Адамом полностью оправдана.

Комментируя сей стих, мы должны пока лишь обратить внимание на слово "распутно", ибо и оно не является лишним.

14. Вернувшись к нашему главному персонажу, еще раз повторим, что "водворяясь в теле, мы устранены от Господа." (2 Кор 5:6), - запасы имения отчего не возобновляются, а посему, когда младший сын проживает все, чрево его оказывается пустым, и он начинает нуждаться. Причем сия пустота не может вызывать никаких восторгов, навеянных темой достижения безмолвия, ибо та пустота, о которой идет речь в притче сейчас, принципиально отличается от состояния внутреннего мира: мир освобождает место для сходящей свыше мудрости, мы же видим пустоту, вызванную отсутствием ее.

Для себя отметим ту особенность повествования, что до момента исчерпания запасов природного знания речь в притче еще не шла о насыщении чрева, и сия знакомая нам по предыдущим главам символика появляется лишь тогда, когда сын проживает все. И вот тогда-то оказывается частично или полностью утраченной способность человека построить новую египетскую пирамиду, отлить из железа нержавеющий столб и многое, многое другое, чего современная технология не может даже приблизительно воспроизвести.

Итак, для находящегося в мире сем блудного сына настает период великого голода, ибо то, что он получает от века сего не может удовлетворить и насытить его - «не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф 4:4; Лк 4:4). Говоря о голоде, неизбежно наступающем после утери связи с Богом, в дополнение к приведенной в начале комментария к настоящему стиху выдержке, мы можем вспомнить: «забота века сего и обольщение богатства заглушает слово, и оно бывает бесплодно.» (Мф 13:22).

15. Пребывая в веке сем, да еще впав в нужду, младший сын попадает в подчинение и зависимость от некоего жителя той страны, в котором совсем не так трудно узнать того, имя кому, по словам Иоанна Богослова, «князь мира сего». И он посылает сына пасти свиней. Нельзя забывать, что свинья в библейском понимании всегда оставалась олицетворением (символом) всего самого низкого и нечистого, что только может быть в мире: «нечиста она [свинья) для вас.» (Лев 11:7). Свинья является притчею во многих требующих негативного уподобления случаях - «Что золотое кольцо в носу у свиньи, то женщина красивая и безрассудная.» (Прит 11:22) ; «не бросайте жемчуга вашего пред свиньями...» (Мф 7:6); «вымытая свинья идет валяться в грязи.» (2 Пет 2:22). Стоит вспомнить также повествование синоптиков о переселении легиона духов нечистых в свиней (Мф 8:30-32; Мк 5:12-14; Лк 8:32,33).

16. Для понимания того, о чем говорится далее, необходимо не просто вспомнить о символике чрева и пищи как того, что входит во чрево, но стоит задуматься над вопросом: если свинья является символом нечистоты и низости, каково же то, что питает эти качества, и что же есть пища свиней - рожки? Ведь этот вопрос гораздо более серьезен, нежели вопрос о предпочтении мудрости века сего мудрости, сходящей свыше. Тот, кто питается пищею свиней, сам превращается в свинью (посмотрите, как неожиданно мы признали во всяком случае в символической области правоту индуистской мудрости - «Ты есть то, что ты ешь.»), однако такого обращения не может произойти, что прямо и следует из стиха: «но никто не давал ему». С тачки зрения буквального толкования последние слова совершившего бессмысленны. Действительно, не приставил же князь мира сего к блудному сыну соглядатаев, в обязанность коих входило бы следить, чтобы тот не похищал пищи у свиней. Смысл этих слов в принципиальной невозможности такого оборота событий. С подобными мотивами мы уже встречались, ведя речь о спасении «как бы из огня» и о близости к погибели, а наш герой сейчас как нельзя ближе к погибели, - но тем не менее не гибнет, ибо не может погибнуть, о чем мы еще поговорим чуть позже.

17. Следующий стих начинается словами, заставляющими нас чуть переосмыслить сказанное, ведь здесь говорится: "придя... в себя". Сие, даже без понимания всей исследуемой нами символики, не может не навести на мысль, что до того момента он был как бы не в себе - в состоянии, из которого можно выйти, придя в себя. Понятно, что здесь идет речь о качественных изменениях в состоянии сознания. В данном случае у младшего сына происходит прозрение в отношении источника истинной пищи - хлеба, дающего жизнь.

В этом же стихе впервые упоминаются такие персонажи, как наемники отца. Главной отличительной чертой последних является то, что они, получая свою долю хлеба или даже, как в нашей притче, избыточествуя хлебом, не имеют права на наследство хозяина. Сын же, пусть даже и блудный, становится в итоге владельцем имения.

Об этом прекрасно сказано в апокрифе Филиппа: "Раб только ищет быть свободным, но он не ищет имущества своего господина. Сын же - не только сын, но он воспреемлет себе наследство отца." (Филипп 2). Далее разъясняется смысл наследования: "Те, кто наследует мертвое, мертвы сами, и они наследуют мертвое. Те, кто наследует живое, - живы, и они наследуют живое и мертвое. Мертвые не наследуют ничего. Ибо как бы мог наследовать мертвый? Если мертвый унаследует живое, он не умрет." (Филипп 3). Сей принцип, конечно же отражен и в уже приведенных нами фрагментах канонических писаний (Гал 4:1-7).

18-19. Итак, младший сын начинает прозревать и мечтать о благах имения Отчего, он приходит на порог покаяния, он готов зарабатывать хлеб как наемник, даже путем отказа от сыновних прав на наследство. Он мечтает о том, чтобы слепо выполнять предписанное наемнику и рабу. Он начинает искать божественной мудрости, но, в силу того что сам находится, как мы уже отметили, в точке наибольшего отрыва от истинной духовности и наиглубочайшего порабощения вещественными началами мира, он способен вместить лишь отражение Божественной мудрости в веке сем, может познать и принять лишь такую святость, какую способен постигнуть одновременно и с точки зрения вещественных начал мира, и по контрасту с этими вещественными началами. Дабы пояснить, что означают слова "и с точки зрения, и по контрасту", читателю придется вспомнить, что тот, кто знает за собой какой-то грех, вынужден с особым рвением демонстрировать другим отсутствие в себе этого греха. Вот тут-то и рождаются, "устраняя слово Божие преданием" (Мк 7:13), "учения, заповеди человеческие" (Мк 7:7), что "имеет только вид мудрости в самовольном служении" (Кол 2:23); тут-то и происходит вторжение в то, чего младший сын не видел, "безрассудно надмеваясь плотским своим умом" (Кол 2:18).

Но все это еще только мечты и иллюзии, ибо на самом деле сын еще ничего не сделал для осуществления своих мечтаний, и они пока, как и учения человеческие, никуда не ведут, и блудный сын пребывает там, где и был.

20. И вот, наконец, мы видим первое положительное деяние кающегося сына: "встал и пошел к отцу", - это есть уже результат духовного воскресения. И, говоря об этом, нам придется вспомнить нижеследующие фрагменты: "Вас, мертвых по преступлениям и грехам вашим, в которых вы некогда жили, по обычаю мира сего, по воле князя, господствующего в воздухе... Бог, богатый милостью,.. оживотворил со Христом..." (Еф 2:1-6); "Посему сказано: "встань, спящий, и воскресни из мертвых, и осветит тебя Христос." (Еф 5:14); "И будет восставлен [падший раб]; ибо силен Бог восставить его." (Рим 14:4).

Сей символ и есть рождение заново, рождение свыше, рождение от Духа (Ин 3:3), того, о чем мы говорили в связи с темой посвящения. И вот, отец видит сие действие сына еще тогда, когда тот далеко, и подает ему помощь. В дальнейших словах - "сжалился", "пал на шею", "целовал" - угадываются черты символов высших посвящений, получаемых - более точного слова подобрать невозможно - по благодати. Здесь можно проследить те же мотивы, что и в речении: "Никто не может придти ко Мне [т.е. будучи сонаследником Христу (Рим 8:17), стать сыном], если то не дано будет ему от Отца Моего." (Ин 6:65). Это речение нельзя воспринимать в отрыве от такого: "Никто не приходит к Отцу [т.е. не возвращается по притче], как только через Меня [т.е. став сыном]." (Ин 14:6). Сии положения к тому же находятся в строгом соответствии с приведенной в комментарии к одиннадцатому стиху притчей Марка о постепенном росте семени (Мк 4:26-29). На всякий случай подчеркнем, что понимание всего сказанного в притче Марка, равно как и в притче Луки о блудном сыне, неотделимо от учения о палингенезии. То есть, в приложении к притче о блудном сыне на каждом отрезка своего пути он, проходя предлежащее ему поприще, обновляясь, имеет, однако, разных жен. Иначе говоря, в расточении имения участвуют одни личности - палингенезии мужа - блудницы; свиньи князя мира сего пасутся участием других, а решение о возвращении к Отцу приходит к сыну при третьих.

21. При рассмотрении следующего стиха может показаться, что он излишен, ибо просто повторяет целую фразу из восемнадцатого и девятнадцатого стихов, однако сей фразой нельзя пренебречь, ибо она свидетельствует о том, что состояние покаяния является неотъемлемым атрибутом не только первого, но и высших посвящении. И в этом заключен глубочайший смысл. Ибо покаяние по-гречески выражается словом metanoia (метанойа), и нельзя забыть, что то же слово обозначает и изменение сознания. Тут сразу нужно отметить, что покаяние только тогда чего-то стоит, когда оно связано с повышением сознания. Но ведь и в посвящении, как мы отмечали, главным является качественный скачок оного. Посему-то, покуда наивысшее, совершенное состояние сознания не достигнуто, и необходимо стремление к повышении сознания - метанойа - покаяние.

22. В предыдущих главах мы потратили достаточно времени чтобы уже ничего не говорить о лучшей одежде, даруемой сыну по возвращении в отчий дом. Отметим тут же, что обетование одежд белых содержится также в описывающем пятое посвящение послании Ангелу Сардинской церкви - пятом по порядку послании церквам из Откровения Иоанна Богослова: "Побеждающий облечется в белые одежды." (Отк 3:5). И тут мы не можем опять не вспомнить сцену Преображения Иисуса: "одежда Его сделалась белою." (Лк 9:29; Мф 17:2; Мк 9:3).

Наряду с лучшими одеждами сын получает и обувь на ноги. А ведь обувь есть часть одеяния, предназначенная для той части тела, которая ближе всего связана с путем, которым идет сын - и путем зла, и путем спасения. Символика ноги тоже не нова для нас. А в Добавок к уже сказанному отметим, - нога может попасть в сеть (Пс 9:16, 24:15, Иер 18:22), и, что гораздо важнее в нашем контексте, нога может поранится о терн (Ос 2:6; Прит 22.5) и преткнуться о камень (Пс 55:14; 114:8), что хоть и не остановит, но может заметно замедлить продвижение по пути. Обувь в этом смысле предохраняет ноги и защищает их от ран при возможных преткновениях. Легко видеть посему, что далее ноги сына защищены. Равно легко догадаться, что если бы дальнейший путь сына был свободен от тернии и камней, то обувь была бы ему не нужна вовсе, но отныне - какие бы тернии ни встречались на пути вернувшегося в отчий дом сына - его ноги надежно защищены.

Мы не должны упустить и символики перстня, получаемого сыном от отца. Можно искать разрешения загадки перстня в том, что во многих культурах и, между прочими, в египетской, мудрости которой был научен Моисей (Деян 7:22), кольцо было символом того, что, не имея ни начала, ни конца, является абсолютом и вечностью. Но у символа перстня есть и еще один не менее грандиозный смысл, заключающийся в том, что дарение господином перстня означало наделение одаряемого определенной властью (Быт 41:42; Есф 3:10). Перстень служил для скрепления важнейших письмен печатью (Есф 3:12; 8:8,10; Иов 14:17, Дан 6:17). Помещавшаяся на перстне печать обычно содержала определенную надпись. Какая же надпись могла быть выгравирована на перстне, который отец дарит младшему сыну по возвращении? - Принимая во внимание, что Лука, донесший до нас притчу о блудном сыне, был особым приближенным и неизменным спутником Павла (Кол 4:14; 2 Тим 4:10), не почтем за необузданность фантазии предположение о том, что перстень тот имеет "печать сию: "Познал Господь Своих"." (2 Тим 2:19).

23-24. Теперь нам предстоит разобраться с образом откормленного теленка, которого велит отец заколоть для сына, и, чуть забегая вперед, козленка, о коем говорит старший сын. При ближайшем рассмотрении оказывается, что поиски решения этого вопроса, связанные со словами "теленок" или "телец", ведут в тупик. Будем искать ключ к пониманию смысла этого символа в том, что теленок заколот для пира, то есть в пищу. Необходимость такого подхода не может застать нас теперь врасплох, ибо мы в достаточной мере знакомы с символикой пищи.

В нашей притче символика мяса появляется лишь по возвращении сына в отчий дом. А до того речь шла лишь о хлебе и о рожках. С усовершенствованием сына вводится в употребление и твердая пища - мясо, пища совершенных. Читателю должно быть ясно, что образ телятины является по сути единственным пригодным в данном контексте, ибо здесь не годится баранина, так как она непроизвольно ассоциировалась бы с Агнцем, что вносило бы значительную путаницу в библейскую символику. С другой стороны, ясно, что и свинина или нечто подобное не могло быть использовано в этом качестве, причины чего, думаем, более чем понятны читателю.

Далее притча говорит о веселии и радости по поводу возвращения сына в дом Отчий. Как тут не вспомнить о строках, предшествующих притче, ибо и там тоже идет речь о радости: "Кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдет за пропавшею, пока не найдет ее? А найдя, возьмет ее на плечи свои с радостью; и, придя домой, созовет друзей и соседей, и скажет им: порадуйтесь со мною; я нашел мою пропавшую овцу. Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии. Или какая женщина, имея десять драхм, если потеряет одну драхму, не зажжет свечи и не станет мести комнату и искать тщательно, пока не найдет? А найдя, созовет подруг и соседок, и скажет: порадуйтесь со мною: я нашла потерянную драхму. Так, говорю вам, бывает радость у Ангелов Божиих и об одном грешнике кающемся." (Лк 15:4-10).

25-32. Для завершения истолкования притчи, нам остается рассмотреть лишь некоторые нюансы, в числе коих оказывается реакция старшего сына, который, как повествует притча, был тем временем на поле, - то есть не пребывал в праздности, но выполнял определенную ему работу.

Мы не можем упустить здесь одного принадлежащего слуге слова: "принял его здоровым". Из логики ответа слуги - "отец заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым", - видно, что младший сын, вероятно, мог вернуться и больным. А ведь дело тут в том, что борьба с плотскими помышлениями не должна превращаться в борьбу с плотью, умерщвление ее, "ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее." (Еф 5:29), а изнурение плоти и небрежение о насыщении ее "имеет только вид мудрости в самовольном служении" (Кол 2:23), и болезнь плоти может повредить здоровью духа, а тогда сын мог бы вернуться к отцу больным. А было ли бы тогда пение и ликование, закол бы отец откормленного теленка? Впрочем, столь печальный мотив должен рассматриваться нами лишь чисто теоретически, точно так же, как и гибель, смерть, младшего сына. Потому-то мы использовали сослагательное наклонение.

Итак, старший сын, узнав, что по случаю возвращения младшего брата отец заколол для пира откормленного теленка, осердился и возревновал. Однако, если бы мы понимали под образом старшего сына того, кто всегда и во всем оставался "совершен воедино" с Отцом, то мы зашли бы в тупик, иллюзия спасения из которого могла бы заключаться только в том, что старший сын следует, ревнуя о пище совершенных, завету: "Ревнуйте о дарах больших, и я покажу вам путь еще превосходнейший." (1 Кор 12:31). Однако сие по сути своей есть уход от решения вопроса, стоящего перед экзегетом не только в связи с этой притчей (ибо совершенному не требуется совершенствоваться и хотеть большего), но и с притчей о работниках на винограднике, и мы будем вынуждены поговорить об одном из ее обстоятельств именно сейчас:

"Царство Небесное подобно хозяину дома, который вышел рано поутру нанять работников в виноградник свой. И, договорившись с работниками по динарию на день, послал их в виноградник свой. Выйдя около третьего часа, он увидел других, стоящих на торжище праздно. И им сказал: идите и вы в виноградник мой, и, что следовать будет, дам вам. Они пошли. Опять выйдя около шестого и девятого часа, сделал то же. Наконец, выйдя около одиннадцатого часа, он нашел других, стоящих праздно, и говорит им: что вы стоите здесь целый день праздно? Они говорят ему: никто нас не нанял. Он говорит им: идите и вы в виноградник мой, и, что следовать будет, получите. Когда же наступил вечер, говорит господин виноградника управителю своему: позови работников и отдай им плату, начав с последних до первых. И пришедшие около одиннадцатого часа получили по динарию. Пришедшие же первыми думали, что они получат больше; но получили и они по динарию. И, получив, стали роптать на хозяина дома, и говорили: эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной. Он же в ответ сказал одному из них: друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? Возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе. Разве я не властен в своем делать, что хочу? Или глаз твой завистлив оттого, что я добр? Так будут последние первыми, и первые последними.. ." (Мф 20:1 -16).

На данном этапе истолкования нам важно лишь то, что те, кто пришли первыми - "рано поутру", - хотя от них можно было ожидать, что они станут примером для всех остальных, - стали роптать "на хозяина дома", проявляя зависть, на которую и обращает внимание Отец: "или глаз твой завистлив оттого, что я добр?" В этом-то они и подобны старшему сыну, который "осердился и не хотел войти", так что Отцу пришлось увещевать его. То есть, действительно, в обеих притчах мы встречаемся не с чем иным, как с завистью. Так в чем же тут дело? Откуда взяться таким эмоциям в доме Отца?

Вспомним тут, что Иисусу приписывается такое изречение: "Никто не войдет в Царство Небесное, кто не пройдет через искушение." (Аграфа). К последнему и без того не трудно придти, памятуя о том, что "невозможно не придти соблазнам" (Лк 17:1), и что "Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни." (Иак 1:12). - "Или иное подобие: город построен и расположен на равнине, и наполнен всякими благами; но вход его тесен и расположен на крутизне так, что по правую руку огонь, а по левую руку глубокая вода. Между ними, то есть между огнем и водою, лежит лишь одна стезя, на которой может поместиться не более, как ступень человека. Если город этот будет дан в наследство человеку, то как он получит свое наследство, если никогда не перейдет лежащей на пути опасности?" (3 Езд 7:6-9).

Тот же смысл вложен и в слова об Иисусе: "..."восшел" что означает, как не то, что Он и нисходил прежде в преисподние места земли." (Еф 4:9). Не менее важны и такие слова Иисуса о Себе: "Я исшел от Отца и пришел в мир; и опять оставляю мир и иду к Отцу." (Ин 16:28). При сем нельзя забывать, что и Он был искушаем князем мира сего (Мф 4:1-11; Лк 4:1 13). А теперь скажите, проходил ли старший брат через искушения и переносил ли соблазны?! был ли он испытан?! преодолевал ли он лежащие на пути к Божию наследству опасности?! нисходил ли куда-либо подобно Иисусу или даже своему брату?

И теперь, наконец, мы понимаем, что старший брат есть не что иное, как тот внутренний человек или тот муж, который еще не делал ничего подобного, которому поэтому все сие еще предстоит. Потому-то он не обладает сознанием, исключающем проявления подобной ревности.

Вот таким удивительным образом связала тема настоящей главы старшего брата блудного сына с перенесшими тягость дня и зной работниками на винограднике. Но нет ли и еще кого-то ил знакомых нам персонажей евангельских притчей в сей милой компании? - Конечно, есть, но для изъяснения этого нам придется допустить очередной скачок повествования, отсылающий к следующей главе, а выражаясь более точно, призвать читателя после очередной главы вновь вернуться к нынешней теме. Пока же, не имея достаточных оснований для убеждения, попросим поверить нам на слово.

Попросим читателя вспомнить о рабе, получившем от господина один динарий (Мф 25:14-30). Случайно ли этот, получивший причитающуюся ему долю имения, раб оказался обладателем именно одного динария? Ответ очевиден, а от нас требуется лишь провести ряд параллелей. Первый, старший брат блудного сына всегда оставался един с отцом своим; первыми же пришли на виноградник и завистливые работники-ропотники; но первым получил один талант и боязливый раб из притчи о рабах. Теперь посмотрим на поведение остальных персонажей всех сих притчей. Младший сын растратил имение, живя распутно; пришедшие на ниву Господню позже других работники тоже послужили хозяину виноградника в меньшей мере и тем уже кажутся менее достойными; но ведь и сотоварищи нашего знакомого раба сотворили нечто негативное - они то ли сами, то ли при помощи торгующих стремились, и не безуспешно, к приобретению богатства - праведного ли? В этом смысле может показаться, что первый раб поступил правильно - не стал ни торговать, ни давать денег в рост, но сохранил неутерянным свой один динарий. Увы, но цели своей он не достиг, ибо в равной со своими товарищами - старшим братом и первыми работниками - мере не обладает познанием добра и зла, что и находит свое выражение в его нелестных словах о господине. Итог известен: он оказался во тьме внешней. Но не похожа ли судьба его товарищей из других притчей, и долго ли ждать, когда и они отправятся познавать добро и зло, увы, потеряв единство с отцом, но в уповании на венец жизни, даруемый искушенному?

Умолчанный нами ответ на этот вопрос проясняет факт неуклонного роста населения земли. Другими словами, число находящихся в круге палингенезии мужей не остается неизменным, но постоянно увеличивается за счет тех, кто подобно старшему брату стоит перед необходимостью, потеряв единство с Отцом, отправиться в дальнюю сторону - мир сей.

Возвращаясь к притче о блудном сыне, отметим, что слова о том, что все, принадлежащее отцу, принадлежит и сыну, не нуждаются в комментариях, ибо просто повторяют обращение Иисуса к Отцу: "Все Мое Твое, и Твое Мое." (Ин 17:10) и "Все, что имеет Отец, есть Мое" (Ин 16:15). Таковая истинная общность имения приходит лишь после возвращения к Отцу, после воссоединения с Ним. От сих речений остается всего только один шаг до формулы: "Я и Отец - одно" (Ин 10:30). Не будем торопиться, однако, с этим шагом.

Постойте, постойте, - скажет внимательный читатель, - ведь слова о единстве имения отец обращает к старшему сыну. Безусловно, однако мы говорим об истинной общности имения, а о какой истинности в отношении старшего сына можно говорить, глядя на его реакцию.

Прежде чем завершить истолкование притчи о блудном сыне, обратим внимание на то, что старший сын "осердился и не хотел войти". Войти - то есть внутрь. А сие означает, хотя притча и не говорит об этом, что младший сын к этому моменту уже пребывал внутри дома Отчего, уже вошел внутрь. Нам не хотелось бы, чтобы читатель воспринял следующие наши рассуждения как спекуляцию или концептуальную подгонку, но сие также связано с тайнами посвящений. И, хотя притча о блудном сыне не является откровением сих тайн, но в Новом Завете есть фрагмент, гораздо более подробно описывающий путь посвящений, и этого-то описания черты, конечно же, отображены на притче о блудном сыне. Итак, то, что младший сын в конце концов оказывается внутри дома отца, целиком соответствует итогу шестого посвящения в том виде, как его описывает Иоанн Богослов в шестом по порядку послании из семи - Ангелу Филадельфийской церкви: "Побеждающего сделаю столпом в храме Бога Моего, и он уже не выйдет вон." (Отк 3:12).

Итак, отныне вернувшийся сын "уже не выйдет вон", он свободен от необходимости палингенерировать; он покинул век сей и достиг будущего века и не нуждается более в том, в чем нуждался Адам для познания добра и зла - в жене. Да и о жене-то далее бессмысленно говорить, ибо вернувшийся сын не состоит более из частей - он "совершен воедино" (Ин 17:23); он достиг уже того века. Вспомним: "сподобившиеся достигнуть того века и воскресения из мертвых ни женятся, ни замуж не выходят." (Лк 20:35).

Все сказанное в настоящей и в предыдущей главах дает нам возможность переосмыслить слова Павла: "Первый человек Адам стал душею живущею; а последний Адам есть дух животворящий." (1 Кор 15:45), однако не будем забегать вперед.

Добавим, что старший сын совершенно справедливо отмечает тот факт, что младший брат расточил имение "с блудницами", и сие находится в полном согласии с тем, что он жил "распутно", однако и тут не будем забегать вперед.

Уже по завершении истолкования притчи о блудном сыне мы должны привлечь внимание читателя к потрясающему выводу. Заключается наш вывод в том, что человек, или вернее вечная его часть, на пути нисхождения из отчего дома в дальнюю сторону предопределен не только к погружению в век сей, но и к духовной гибели. Вывод об изначальной предопределенности к гибели, связанной с погружением в грех материального мира, во зло, может завести читателя в очень неприятные дебри и осложнения, от которых предостерегал Апостол Павел: "Не делать ли нам зло, чтобы вышло добро, как некоторые злословят нас и говорят, будто мы так учим? Праведен суд на таковых." (Рим 3:8). Иллюстрацией сказанного явилась проповедь печальной памяти Григория Распутина, ставшего жертвой того, от чего предостерегает Апостол Павел, и учившего, что спасение достигается через грех. Было от чего предостеречь, ибо здесь мы видим, как может подавиться хлебом тот, кому должно питаться если и не молоком, так хоть кашей.

Именно в этом контексте особый смысл приобретает другой фрагмент посланий Апостола Павла, заслуживающий осмысления: "Молим Бога, чтобы вы не делали никакого зла, не для того, чтобы нам показаться, чем должны быть; но чтобы вы делали добро, хотя бы мы казались и не тем, чем должны быть." (2 Кор 13:7). Сия Павлова формула довольно сложна, поэтому приведем и высказывание Иакова: "Кто разумеет делать добро и не делает, тому грех." (Иак 4:17). Это, хоть и объясняет только часть идеи, вложенной в Павловы слова, своей простотой облегчает понимание всей формулировки Павла: Тот, кто разумеет хоть в некой части добро и зло, должен в сей части делать добро (иначе, по словам Иакова, - грех), кто же в некой части сего разумения не имеет, не должен пребывать в бездействии, ссылаясь на боязнь совершения зла. Однако никто не имеет возможности оправдать сознательное зло своим предопределением к этому, ибо на то оно и сознание, чтобы различать добро и зло.

Вторая часть вывода заключается в том, что за описанной нами гибелью следует воскресение: "Вспомни, откуда ты ниспал, и покайся..." (Отк 2:5), - тут вечная часть человека обновляется, духовно возрождается, и, встав, как об этом говорит притча, ищет войти тесными вратами в новое предопределение - теперь ко спасению, и символ сей заключен в словах: "Сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся."

2

Мы окончили толкование притчи о блудном сыне замечательным выводом, однако честь сего открытия принадлежит не нам. Ибо еще на рубеже II и III веков великий Ориген Александрийский высказал концепцию апокатастасиса - "совершения всего" (Деян 3:21), или, правильнее сказать, "восстановления всего", "возвращения в первоначальное состояние", как переводится с греческого слово apokatastis. Система Оригена подразумевала отпадение тварных духов от Бога и их развития в сторону известной цели. Дабы достичь соответствующего их назначению состояния, они должны пройти через материальный мир, куда духи посылаются и заключаются в различные тела. Бог помогает им как учитель через Закон, затем через учение Христа. Но истинный помощник человека - Слово-Логос, могущий действовать непосредственно через души людей. Все заканчивается ало катастасисом - все духи в конце концов спасутся. Хотя упомянутый фрагмент Деяний Апостолов и является единственным местом Нового Завета, где используется термин "апокатастасис", но, как мы уже упоминали в предыдущем повествовании, апокатастатическая тема ясно просматривается и в других местах, примером чего служит фрагмент послания к Римлянам, где говорится о рабе: "Перед своим Господом стоит он, или падает. И будет восставлен, ибо силен Бог восставить его." (Рим 14:4). Тот же мотив звучит и во многих фрагментах, приведенных в предыдущей главе: "У кого дело сгорит, тот потерпит урон; впрочем сам спасется, но так, как бы из огня." (1 Кор 3:15).

Изложение апокатастатической темы - темы восстановления - будет неполным без обращения к апокрифам, причем у Филиппа сие получает чуть неожиданный для привычного уха оборот: "Следует, чтобы они вошли в истину, которая есть восстановление. Это следует тем, которые не только приобретают имя Отца, и Сына, и Духа Святого, но приобретают их для самих себя... ибо сей более не христианин, но он Христос." (Филипп 67). Возможно, такой вывод и непривычен, однако на этом примере можно показать, что непривычное и неожиданное совсем не являются синонимами абсурдного. И это-то по сути открывает сокрытое Иоанном в его первом послании (1 Ин 3:2).

Ничего нет странного и в том, что даже в Ветхом Завете встречаются апокатастатические темы: "Я с самого начала решил, обдумал и оставил в писании, что все дела Господа прекрасны, и Он дарует все потребное в свое время; и нельзя сказать: "это хуже того", ибо все в свое время признано будет хорошим. Итак всем сердцем и устами пойте и благословляйте имя Господа." (Сир 39:39-42). Воистину, книга Иисуса сына Сирахова - книга премудрости. Напомним еще раз и Соломонову мудрость: "Бог не сотворил смерти,., ибо Он создал все для бытия, и все в мире спасительно." (Прем 1:13,14). Повторим (Сир 39:41; Отк 22:3):

"Все в свое время будет признано хорошим",

"и ничего уже не будет проклятого."!!!

3

Внимательный читатель должен был к этому моменту задать и такой вопрос: как соизмерить выявленный закон предопределенности с другим ранее найденным - "Что посеет человек, то и пожнет"? Но не предопределено ли то, что человек сеет, и, как следствие, то, что он жнет? Какова в этом сеянии роль свободы воли, и существует ли свобода воли вообще?

Притча о блудном сыне и все рассмотренное нами в ее связи с несомненной очевидностью показывает отсутствие альтернативы в необходимости прохождения сыном предлежащего ему поприща (ср. Евр 12:1). Иными словами, в масштабе Царства Небесного человек не обладает свободной волей, точно так же, как он не обладает ею, рождаясь в материальном мире, а родившись в нем, не имеет альтернативы физической смерти: "Не определено ли человеку время на земле?" (Иов 7:1) - "Дни ему определены." (Иов 14:5). "И все люди из праха, и Адам был создан из земли; но по всеведению Своему Господь положил различие между ними и назначил им разные пути: одних из них благословил и возвысил, других освятил и приблизил к Себе, а иных проклял и унизил, и сдвинул с места [светильник] их. Как глина у горшечника в руке его, и все судьбы ее в его произволе, так люди - в руке Сотворившего их, и Он воздает им по суду Своему." (Сир 33:10-13); "Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из одной и той же смеси сделать один сосуд для почетного, а другой для низкого [употребления]?" (Рим 9:21) и "в большом доме есть сосуды... одни в почетном, а другие в низком употреблении." (2 Тим 2:20). Итак, "Господь положил различие между ними и назначил им разные пути." (Сир 33:11).

Но мало того, что Богом предопределены нисходящий путь и путь восходящий, даны предопределения к низкому и почетному употреблению человека, но и момент перехода от одного к другому не во власти человека: "И дам им сердце единое, и дух новый вложу в них, и возьму из плоти их сердце каменное, и дам им сердце плотяное, чтобы они ходили по заповедям Моим, и соблюдали уставы Мои, и выполняли их." (Иез 11:19,20); и помилование "не от желающего и не отподвизающегося, но от Бога милующего... Итак [Бог], кого хочет, милует; а кого хочет ожесточает." (Рим 9:16,18).

Сии суть столь основополагающие истины, что оспорить их просто невозможно. Однако есть свидетельства гораздо более конкретных предопределений, предопределений частных, мелких событий: "В Твоей книге записаны все дни для меня назначенные, когда ни одного из них еще не было." (Пс 138:16). Буквально о том же повествует и Новый Завет, однако понимание самого предопределения носит более широкий смысл. В этой связи приведем еще раз уже цитированный нами фрагмент, но с новым акцентом: "Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию." (Деян 17:26).

Уразумев сие, мы можем придти к выводу, что и в вопросе сеяния и жатвы человек целиком и полностью предопределен к тому, чтобы сеять и жать вне зависимости от своего желания. Если выразить ту же мысль языком притчи, человек сеет лишь то, что есть у него в руке и не может сеять рис там, где положено сеять рожь, рожь там, где положено расти кофейному дереву, а кофейное дерево там, где растет верблюжья колючка. И мы на примерах Писания покажем, что это именно так.

В отношении же роли свободной воли в человеческой жизни можно привести такое уподобление, такую притчу: свободная воля подобна свободе актеров, играющих пьесу Шекспира. Выходя на сцену много вечеров подряд, они могут несколько по-новому располагаться на сцене, с несколько отличными интонациями произносить монологи и реплики; может даже меняться режиссерский подход, но сам Шекспировский текст, не говоря уже про сюжет, останется неизменным, ибо никто не отважится покуситься на такого прославленного классика; неизменными остаются все события, составляющие пьесу. Самым замечательным оказывается то, что, хотя заранее известно, чем все кончится, или, иными словами, несмотря на изначальное предопределение всех событий, пьеса эта представляет интерес как для актеров, так и для публики, причем некоторые из зрителей посещают спектакль по нескольку раз. И вот, в той же мере, в которой публика заинтересована в развитии подчиненных заранее известному сценарию событий на сцене или даже на экране кинотеатра или, тем более, на экране телевизора во время трансляции в записи репортажа со спортивных состязаний, - в той же мере и человек обладает иллюзией свободы воли.

4

Тут читатель восстанет, говоря: Бред! "Безумствуешь ты, большая ученость доводит тебя до сумасшествия." Очевидно ведь, что я имею возможность выбирать! - например, продолжать ли чтение этой бессмыслицы или запустить книгой в стенку и пойти спать!

- "Нет, достопочтенный [читатель]... я не безумствую, но говорю слова истины и здравого смысла." (Деян 26:24,25). Это далеко не безумство, во всяком случае не большее безумство, нежели утверждение о том, что земля имеет форму шара. Осмотритесь вокруг и сравните - плоский вид земли более очевиден, чем ее шарообразность, и именно шарообразность земли казалась в свое время всем не чем иным, как бредом.

Поэтому не будем и мы рассчитывать на в известном смысле тщетные обоснования свободной воли тем, что видно очами, но обратимся к Писанию, ибо мы не можем, да и не претендуем на то, чтобы сказать лучше, чем там. Одно из упоминании по интересующему нас вопросу мы находим у Луки, лишь благодаря которому мы знаем притчу о блудном сыне. Лука говорит словами Иисуса: "Кто из вас, заботясь, может прибавить себе роста хотя бы на один локоть? Итак, если и малейшего сделать не можете, что заботитесь о прочем?" (Лк 12:25,26). "Не пять ли малых птиц продаются за два ассария? и ни одна из них не забыта у Бога. А у вас и волосы на голове все сочтены." (Лк 12:6,7; Мф 10:29).

Предопределенность к осуждению - наиболее простой способ показать правоту идеи невозможности выбирать - отсутствия свободы воли. И примеров проявления негативной предопределенности можно в достаточном количестве отыскать в Писании. Одним из самых назидательных примеров такого рода, вторым после предсказания и осуществлением предательства Иуды, является случай, до настоящего времени едва ли не всеми понимавшийся лишь с позиций фундаментализма. Касается он предречения Иисусом троекратного отречении Петра (Мф 26:34; Мк 14:30; Лк 22:34; Ин 13:38), которое полностью подтвердилось (Мф 26:69-75; Мк 14:66-72; Лк 22:51-62; Ин 18:26,27). Обо всей этой истории мы, забегая вперед, скажем, что видим тут отнюдь не только буквальное повествование. Но сейчас обратим внимание на то, что, если бы Петр обладал свободной волей, то Иисус рисковал бы оказаться лжецом в случае, если бы Петр смог свою свободную волю реализовать.

Говоря о свободной воле, можно привести и такую притчу. Свобода воли подобна лучнику, стреляющему по мишени. Он может быть новичком, может быть и Вильгельмом Теллем, - он может с той или иной степенью совершенства прицеливаться, и здесь, казалось бы, он ограничен лишь своим мастерством и ничем более. Но, когда тетива отпущена, роль какого бы то ни было участия его свободной воли сводится к нулю. Однако за время полета стрелы много чего может случиться - может налететь порыв ветра или, наоборот, ветер, упреждение на который взял стрелок, может случайно стихнуть; путь стрелы может случайно пересечь пролетающая мимо ничего не ведающая птица, наконец, мишень может накрениться от ветхости своей или небрежения, с которым она была закреплена. Мы уже не говорим, что некто может переместить мишень своей рукой. Все это образует цепь так называемых случайностей, благодаря которым даже для самого меткого мастера существуют понятия "повезло - не повезло". Так и с волей человека. Он планирует то или это, но в его планы иной раз совершенно бесцеремонно, с его точки зрения, вмешиваются кажущиеся досадными случайностями события, очень сильно влияющие на намерения человека. Но не в руке ли Всевышнего находится все то, что человек по своей немощи и ограниченности почитает случайностями?

Сказанное нами блестяще согласуется со словами Иакова: "Теперь послушайте вы, говорящие: "сегодня или завтра отправимся в такой-то город, и проживем там один год, и будем торговать и получат!, прибыль"; вы, которые не знаете, что случится завтра: ибо что такое жизнь ваша? пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий. Вместо того, чтобы вам говорить: "если угодно будет Господу и живы будем, то сделаем то или другое," - вы, по своей надменности, тщеславитесь: всякое такое тщеславие есть зло." (Иак 4:13-16).

Прекрасна и Соломонова притча о промысле Божием: "Иной, собираясь плыть и переплывать свирепые волны, призывает на помощь дерево, слабейшее носящего его корабля; ибо стремление к приобретениям выдумало оный, а художник искусно устроил, но промысл Твой управляет кораблем, ибо Ты дал и путь в море и безопасную стезю в волнах, показывая, что Ты можешь от всего спасать, хотя бы кто отправлялся [в море] и без искусства. Ты хочешь, чтобы не тщетны были дела Твоей премудрости; поэтому люди вверяют жизнь малейшему дереву и спасаются, проходя по волнам на ладье... Благословенно дерево, чрез которое бывает правда." (Прем 14:1-5,7). Ну куда здесь приткнуть свободную волю?..

Подчеркнем и то, что таковое положение дел со свободой воли справедливо и для пути восходящего. Вот какой совет мы находим у Луки: "Когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать." (Лк 17:10). Взглянем на возможную "свободу воли" пророков: "Господь Бог сказал, - кто не будет пророчествовать?" (АмЗ:8), - не требуется прояснять риторику этого вопроса. А вот, какова степень свободы, оставленная пророку Иеремии: "Прежде нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя; пророком для народов поставил тебя... ко всем, к кому пошлю тебя, пойдешь, и все, что повелю тебе, скажешь." (Иер 1:5,7). Иезекииль же говорит: "Рука Господня была крепко на мне." (Иез 3:14,22). Для умножения такого рода свидетельств можно было бы исписать не один десяток страниц, упомянув, например, историю пророка Амоса (Ам 7:14,15). Но мы не можем уделять чрезмерного внимания предельно ясному вопросу и закончим словами Апостола Павла: "Если я благовествую, то нечем мне хвалиться, потому что это необходимая обязанность моя, и горе мне, если не благовествую!" (1 Кор 9:16).

Но пророков и духовных мало - предопределение касается и Сына Божия, человека совершенного: "Сын Человеческий идет по предназначению." (Лк 22:22); "Сего, по определенному совету и предведению Божию преданного, вы взяли и, пригвоздив руками беззаконных, убили." (Деян 2:23), "Ибо поистине собрались в городе сем на Святаго Сына Твоего Иисуса, помазанного Тобою, Ирод и Понтий Пилат с язычниками и народом Израильским, чтобы сделать то, чему быть предопределила рука Твоя и совет Твой." (Деян 4:27,28).

5

Было бы довольно самонадеянно думать, что наши доводы были окончательно убедительны в отношении истинности подхода к вопросу свободной воли, и у читателя могут еще оставаться известные возражения. Возьмем в оппоненты раннехристианского апологета Иустина Мученика, известного также и под именем Иустина Философа, с которым читатели" уже несколько раз встречался на страницах сей книги, ибо те его слова являли собой известную поддержку наших взглядов. Теперь же он наиболее полно и систематично формулирует возражения нашему взгляду на изучаемую проблему. Повествуя в своей "Апологии" о ветхозаветных пророчествах прихода Христа и их исполнении, Иустин вынужден столкнуться с вопросом неизбежной предопределенности того, о чем говорили при посредстве Духа пророки. Далее Иустин приводит некоторые свои рассуждения, которые мы для удобства воспроизводим с нашей собственной разбивкой:

"1 Чтобы кто... не заключил, будто мы говорим, что события происходят по необходимости судьбы, так как они предсказаны по предведению, то разрешу и это. Мы научены пророками, что каждому по достоинству дел воздаются или наказания и мучения, или награды, и объявляем это за истину. 2 Ибо если не так, но все бывает от судьбы, то совершенно нет в нас свободы. Если судьбою определено одному быть добрым, а другому порочным, то один не был бы достоин одобрения, а другой порицания. Опять же, если бы человеческий род не имел способности с свободным произволением убегать порочного и избирать доброе: то он не был бы виноват ни в чем, что бы ни делал. 3 Да и не были бы одни хороши, а другие худы. 4 Ибо тогда мы утверждали бы, что судьба причина пороков, и между тем делает противное самой себе; 5 или надлежало бы признать за истину вышесказанное положение, что нет ни добродетели, ни порока, 6но только в мнении различается доброе или худое: а это, как показывает истинный разум, есть величайшее нечестие и беззаконие." (Апологии 1.43).

1. Иустин в своих рассуждениях был бы вполне классически антиномичен, если бы воздаяние в действительности носило единовременный и неизменный характер: вечное блаженство за праведность или вечные же муки за грехи одной единственной жизни. Мы, однако, говорим о последовательности палингенезий со множеством жизней и соответственно со множеством воздаяний, которая в конце концов завершается апокатастисом - возвращением к Богу, восстановлением всего. Посему не так уж и страшно, если человек поначалу наказывается временными мучениями за грехи, совершенные пусть даже и не по свободному выбору, для того, чтобы в итоге спастись, "ибо кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном переизбытке вечную славу." (2 Кор 4:17)

Самый лучший ответ на этот вопрос находим у Павла: "Сын мой! не пренебрегай наказания Господня, и не унывай, когда Он обличает тебя. Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает. Если вы терпите наказания, то Бог поступает с вами, как с сынами. Ибо есть ли какой сын, которого не наказывал бы отец? Если же остаетесь без наказания, которое всем обще, то вы незаконные дети, а не сыны. Притом, [если] мы, будучи наказываемы плотскими родителями нашими, боялись их, то не гораздо ли более должны покоряться Отцу духов, чтобы жить? Те наказывали вас по своему произволу для немногих дней; а Сей - для пользы, чтобы нам иметь участие в святости Его. Всякое наказание в настоящее время кажется не радостью, а печалью; но после наученным через него доставляет мирный плод праведности." (Евр 12:5-11)

Замечательный фрагмент, и прежде тем, что ни слова не говорит о заслуженности наказания, которое, независимо от очевидно разнящихся грехов, - "всем обще", "Всему и всем - одно." (Ек 9:2). Вот и объявляйте после этого вместе с Иустином, что "каждому по достоинству дел воздаются или наказания и мучения, или награды".

Раз уж мы обсуждаем взаимосвязи греха, свободы и наказания, то нельзя обратить внимания, что даже при традиционном понимании этих слов, человек, как правило, стоит не перед выбором между злом и добром, а между злом и другим, еще большим злом. И правильность его выбора определяется уровнем его сознания, степенью познания им добра и зла, к которому (познанию) и предопределен человек в веке сем.

2. Никакие дальнейшие рассуждения будут невозможны, если мы не вспомним: "Не судите, да не судимы будете". Посему ни о каком одобрении одного и порицании другого, как пишет Иустин, вообще не должно быть и речи, и вина и праведность решаются не человеками, "потому что все согрешили и лишены славы Божией." (Рим 3:23); "Нет человека праведного на земле, который делал бы добро и не грешил бы." (Ек 7:20); "Что такое человек, чтобы быть ему чистым, и чтобы рожденному женщиной быть праведным." (Иов 15:14); "Бог на небе, а ты на земле, поэтому слова твои да будут немноги." (Ек 5:1).

3. "Да и не были бы одни хороши, а другие худы", - за этими словами кроется страшный для истинного последователя этического учения Христа образ мыслей. Иустин считает деление на хороших и худых абсолютно естественным, ему невозможно и представить себе сотворение Богом иначе, кроме как причисляя одних к хорошим, а других к худым. При этом ясно, что хорошие должны получить от Бога лучшую долю, и Иустину кажется верхом не несправедливости даже, а верхом полнейшей бессмыслицы, абсурда, если худой (в его глазах) в итоге будет сравнен с хорошим. А между тем, именно к Иисусу и людям с подобным направлением мыслей обращен вопрос хозяина виноградника: "Или глаз твой завистлив оттого, что Я добр?" (Мф 20:15). Поняв смысл той притчи, мы, как бы сие ни было прискорбно, увидим в Иустиновых рассуждениях все тот же ропот праведников на хозяина, недовольных тем, что они, перенесшие тяжесть дня и зной получили столько же, сколько и работавшие один час.

Как же тут не вспомнить Филиппа: "В этом мире есть и хорошее, и плохое. То, что в нем плохое - не хорошо, и то, что в нем плохое - не плохо."(Филипп 119). В другом месте того же Евангелия можно найти такие пояснения: "Свет и тьма, жизнь и смерть, правое и левое - братья друг другу. Их нельзя отделить друг от друга. Поэтому и хорошие - не хороши, и плохие - не плохи, и жизнь - не жизнь, и смерть - не смерть." (Филипп 10). Истолкование сего в том, что тот, кто кажется хорошим - не достаточно хорош, ибо иначе уже пребывал бы в Царстве Отца; тот же, кто кажется плохим - не вполне плох, ибо он все же имеет светильник.

4. Говоря о гипотетической возможности обвинить во всем судьбу, Иустин понимает, что от обвинений в адрес судьбы до обвинений Бога рукой подать, потому-то такая возможность и отвергается им без рассуждений. Выглядеть ропотником он не хочет.

5. Вопрос же о взаимоотношениях добродетели и порока Иустин решает, - и он абсолютно прав, - в соответствии с уровнем своего сознания, познания добра и зла. И его-то сознание и не способно вместить апокатастатической идеи. Для него дико звучит фраза Иисуса Сирахова: "Я с самого начала решил,.. что все дела Господа прекрасны, и Он дарует все потребное в свое время; и нельзя сказать: "это хуже того"; ибо все в свое время будет признано хорошим." (Сир 39:39-41). Иустин не помнит и Екклесиаста: "На все это я обратил сердце мое для исследования, что праведные и мудрые и деяния их - в руке Божией, и что человек ни любви, ни ненависти не знает во всем том, что пред ним. Всему и всем одно." (Ек 9:1,2)

6. Комментируя Иустина, заметим здесь: как мы только что показали сие, как раз во мнении-то и не различается ничего. И заботиться надо не о том, чтобы познать добро и зло в других, но в том, чтобы научиться "отвергать худое и избирать доброе" (Ис 7:15) в себе, в своих деяниях: "Кто ты, осуждающий чужого раба?.. Всякий поступай по удостоверению своего ума." (Рим 4:4,5)

И уж коль скоро мы говорим о заслуживающем осуждения зле, то, быть может, какую-то службу нам сослужит и такой фрагмент Филиппа: "Архонты думали, что они делали то, что они делали своей волей. Но Дух святой втайне совершал все через их посредство, как желал." (Филипп 16). Сия мысль, хотя и может показаться кому-то спорной, но она по сути прямо следует из следующего канонического фрагмента: "Кто это говорит: "и то бывает, чему Господь не повелел быть"? Не от уст ли Всевышнего происходит бедствие и благополучие?" (Плач 3:37,38).

Иустин Мученик, конечно, был предопределен сказать, "что каждому по достоинству дел воздаются или наказания и мучения, или награды", и идея устрашения грешников муками ада, должно быть, необходима. Причем воспитательный эффект описаний преисподней, по мнению ортодоксов, только возрастает по мере повышения степени ужасов таких описаний. Однако угрозы адом оказались и для желающих попасть в рай "праведников" сильнейшим соблазном, заключающимся в том, чтобы не столько ожидать награды для себя, сколько предвкушать картину мучений тех, кого они причислили к злодеям. В предельном случае уже сами мучения грешников становятся наградой праведнику и представляются как блаженство. Собственное блаженство - в мучениях других?! И тут речь идет уже о чем-то более страшном и диком, нежели ревность и зависть, - тут уже не до заповеди, запрещающей судить: "Нам по душе видения, представим себе самое безмерное - Страшный суд. Какая радость [!], какой восторг [!], какой праздник [!], какое счастье [!!!] - видеть стольких горделивых царей и ложных богов томящимися в гнуснейшем застенке мрака; стольких судей, гонителей имени Христова, - плавящимися на кострах, много лютее тех, что насылали они на головы христиан; столько угрюмых философов - рдеющими в багряном огне вместе с их призрачными слушателями; стольких прославленных поэтов - дрожащими перед престолом не Мидаса, но Христа; столько трагических актеров - небывало искусными сегодня в изображении неподдельных мук!" - так писал современник Иустина, отчасти знакомый нам Тертуллиан (De spectaculis 30 - цитировано по Х.Л.Борхесу)...

Прочтя такое и согласившись с ним, и разделив радость и восторг сего апологета абсурдизма веры, еще ли можно без издевки говорить о благовестии Иисуса - "Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас." (Мф 5:44) ? Еще ли можно говорить о Христовой любви? Злорадство, если не мстительный садизм, - вот единственно верная характеристика, могущая придти на ум. И костры видений Тертуллиана вскоре нашли свое воплощение в "кострах, много лютее тех", от которых страдали ранние христиане.

Впрочем, мы договорились, что не будем объяснять прописных истин о Христовой любви. Вернемся к нашей главной теме - предопределению - и тому, почему сие понятие не нравится Иустину.

Иустин пишет далее: "Когда говорим, что будущие события были предсказаны, - не то говорим, будто они совершаются по необходимости судьбы, но то, что Бог, зная наперед будущие дела всех человеков. и определяя в себе, что каждый человек должен получить воздаяние по достоинству дел своих, предсказывает через пророчественного Духа, что они получат от Него сообразно с достоинством своих дел." (Апологии 1.44).

Но, если Бог, зная наперед все дела человеков, уже определил каждому воздаяние наперед, как излагает сие Иустин, то как может человек использовать свою пресловутую свободу для изменения итога? И коль скоро конец предопределен, то в чем заключается тогда свобода? В концепции единственности человеческой жизни эти вопросы, хоть и вопиют, но остаются неразрешенными - они представляют классическую антитезу: человек свободен идти вперед, назад, направо или налево, но уже известен, предопределен, каждый его шаг, и человек обязан следовать сему предопределению, не имея возможности сделать ни одного другого шага, кроме тех, что уже определены. Если же он волен сделать иное, значит он может свое предопределение изменить, и тогда такому предопределению грош цена. Это все равно, что сказать, что солнце свободно восходит и заходит, а мы заранее знаем точное время не только его восхода и захода, но и обстоятельства всех его затмений. Если совсем немного продолжить цепь такой логики, то от построений Иустина мы прямиком попадаем в бред о свободе как осознанной необходимости.

Что же касается учения о палингенезии, то в нем проблема эта есть лишь вопрос того, чтобы научиться "отвергать худое и избирать доброе." И, когда человек достигает качеств тех, у кого "чувства навыком приучены к различению добра и зла" (Евр 5:14), становится совершен, то лишь тогда он обретает свободу, становится свободным, ибо достигает познания истины (Ин 8:32). Тот же, кто утверждает о своей свободе, не имеет нужды и стремиться к познанию истины, ну а если такой человек все же к истине стремится, то он сам о себе, хотя и бессознательно, свидетельствует, что нуждается в освобождении. Поэтому совсем другое дело - понимать свободу как осознанную волю Божию, познанную истину.

Обратим внимание читателя на очевидную тавтологичность словосочетания "свободная воля", ибо в русском языке "воля" и "свобода" являются синонимами. И пока человек не стал свободным, о какой воле может мечтать он, будучи по своей сути рабом? Ему остается лишь прикрыться иллюзией. А теперь вспомним такое: "Мудрость разумного - знание пути своего [предопределения] , глупость же безрассудных - заблуждение [о своей пресловутой свободе воли]." (Прит 14:8). И ведь заметьте - для безрассудного единственное спасение заключается в таком заблуждении, ибо иначе - чем бы было знание своего пути для человека, предопределенного к погибели в ближайшей палингенезии или на ближайшем отрезке пути? Не потому ли и дана в Законе заповедь: "Не должен находится у тебя... прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошаюший мертвых. Ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь, Бог твой, изгоняет их от лица твоего." (Вт 18:10-12; см.тж. Лев 19:26,31).

"Итак, наша свобода заключается лишь в том, что мы не ощущаем нашей зависимости: этого достаточно, чтобы почесть себя совершенно свободными и солидарными со всем, что мы делаем, со всем, что мы думаем. К несчастью, человек понимает свободу иначе: он почитает себя свободным, говорит Иов, как дикий осленок." (П.Я.Чаадаев "Философические письма" IV). Человек с уровнем сознания разной степени несовершенства только блуждает, с безрассудством кичась не чем иным, как свободой заблуждаться. А когда знаешь волю Божию, не надо более выбирать!

6

Если рассмотреть проблему свободной воли под иным углом, то мы вернемся к основному вопросу философии - вопросу о том, что первично - материя или сознание. Парадокс заключается в том, что те, кто называет себя философами идеалистического направления, говоря, что первопричина происхождения материального мира, более реальна, нежели тварной физический мир, настаивая на том, что из "невидимого произошло видимое" (Евр 11:3), то есть на первичности сего невидимого по отношению к видимому, никак не могут принять практических отражений этого основополагающего принципа, одним из коих и является предопределенность происходящего в невидимом мире и, как следствие, проекция этой предопределенности в физический мир. Ибо что может сделать со своей "свободной волей" тот, чьи поступки предузнаны и предопределены Тем, Кто представляет Начало того, из чего произошло видимое?!

И все равно, несмотря на все нами сказанное, катехеты традиционного христианства еще долго будут талдычить свое о "свободной воле", тезис которой необходим им, чтобы подобно Иустину и вослед ему продолжать судить ближнего своего, обвиняя его в злоупотреблении свободной волей. При этом они смотрят на сучок в глазе брата своего, не чувствуя бревна в своем глазе (ср. Мф 7:3; Лк 6:41). А многие имеют таковые бревна, от которых не могут никак избавиться, не только в обоих глазах, но и в ушах. А если было бы не так, то они увидели бы и услышали, что черным по белому написано в Священном Писании:

"С клятвою говорит Господь Саваоф: как Я помыслил, так и будет; как Я определил, так и состоится... Таково определение, постановленное о всей земле, и вот рука простертая на все народы. Ибо Господь Саваоф определил, и кто может отменить это? руки Его простерта, - и кто отвратит ее?" (Ис 14:24,26,27);

"От Господа направляются шаги человека." (Прит 20:24);

"Сердце человека обдумывает свой путь, но Господь управляв шествием его." (Прит 16:9);

"Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом." (Прит 19:21).

"Он есть руководитель к мудрости и исправитель мудрых. Ибо в руке Его и мы, и слова наши, и всякое разумение, и искусство делания." (Прем 7:15,16); "Бог производит в вас и хотение и действие по [Своему] благоволению." (Флп 2:13).

Возможно, что найдутся слепцы, и приведенные фрагменты Священного Писания могущие истолковать как свидетельство о свободной воле человека, но вот слова великого пророка, с которыми уже никак не поспоришь: "Знаю, Господи, что не в воле человека путь его, что не во власти идущего давать направление стопам своим." Иер 10:23)! - (Иер 2:31):

"Зачем же народ Мой говорит:

"мы сами себе господа."?"

А народ действительно говорит именно это, причем чуть ли не теми же самыми словами: "Мы сами себе господа." Но даже если именно эта формула и не произносится, то уж положение о свободной воле человека является неотъемлемой частью учений всех ныне существующих "сынов света" независимо от того, прикрываются ли они именем Иисуса Христа или нет. Уберите догмат о свободной воле, и в пыль рассыпается здание православия; рушится Каббала и иудаизм вместе с ней; камня на камне не остается от католицизма, не говоря о направлениях "либеральной" теологии; даже такие учения, как теософия и антропософия, без свободной воли не подлежат восстановлению. Мы не хотели бы говорить тех же самых слов и по поводу индуизма с буддизмом, ибо для суждения по этому вопросу нужно быть специалистом по писаниям этих религий, однако то, как преподносится "карма", в популярных учениях, свидетельствует о том же.

Та же пресловутая свобода воли, которой, как может показаться. обладает человек, является не более, чем иллюзией. Справедливость требует признания - иллюзия иллюзии рознь. И мы даже не говорим, что отделаться от этой иллюзии почти невозможно, но само осознание иллюзорности сей свободной воли представляется как весьма и весьма проблематичный и требующий усилий акт. Приходится ли удивляться, что столько людей находятся в плену этой иллюзии?

Множа примеры подтверждения этого взгляда, нельзя пройти мимо одного из ключевых эпизодов Нового Завета - допроса Иисуса Понтием Пилатом, как он представлен Евангелием от Иоанна: "Иисус не дал ему ответа. Пилат говорит Ему: мне ли не отвечаешь? не знаешь ли, что я имею власть распять Тебя и власть имею отпустить Тебя? Иисус отвечал: ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше..." (Ин 19:9-11). Именно в плену иллюзии находится Пилат, воображая себя во власти сделать то или это. Иисус же, как стоящий несоизмеримо выше Пилата на лестнице духовного развития, не имеет иллюзий и пытается развеять заблуждения Пилата, причем не без успеха, ибо после вышеупомянутых слов "Пилат искал отпустить Его." (Ин 19:12). Где взять и нам такую силу убеждения?..

7

Тема нашего исследования может быть представлена и в гораздо менее приятном для человека свете. Среди читателей едва ли отыщется хотя бы с десяток таких, кто возьмется утверждать, что познал и творит волю Божию. Но чем может тогда обольщаться человек, ведь, как сказано Иисусом: "Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает." (Мф 12:30; Лк 11:23). Значит тот, кто не творит волю Отца, расточает, не будучи с Иисусом. Последнее же свидетельствует, что такой человек находится в "сетях диавола, который уловил их в свою волю." (2 Тим 2:26). То есть мы пришли к положению, что человек либо, познав волю Божию, исполняет ее, либо, будучи уловлен сетями диавола, творит его, диавола, волю. И тут вдруг оказывается, что так называемую свободу воли никак не пристроить к этой дилемме, ибо она ей абсолютно чужда.

Конечно, несравненно меньшие огорчения и стремления к покаянию и изменению образа своего бытия возникают, если считать себя неким нейтральным субъектом, который ни воли Божией не знает, ни воли диавола не творит, но вместо этого обладает некой своей собственной свободной волей. Однако такой ход рассуждений представляет из себя самообман, иллюзию. Стоп! Неужели мы сказали "самообман"?!.. Это ошибка, которую, как мы надеемся, никто из читателей не поймет в смысле того, что человек волен обманываться или предстоять истине по своему усмотрению. На самом же деле он предан в руки диавола, который и обольщает его, давая ему подслащенную пилюлю "свободы воли". Впервые диавол уловил человека в свою волю еще тогда, когда Ева с мужем своим пребывали в Едеме (Быт 3:1-7). И грош цена была бы диаволу, если бы человек всегда мог различать, что вкладывает диавол в руку его - истину или обман; и что это был бы за диавол, если бы он не умел предстать Ангелом света? И что это был бы за диавол, если бы, уловляя человека в свои узы, возлагая на него свое иго, он не внушил бы человеку, что сии узы и есть не что иное, как свобода?

Узы же Господни легки и иго Его - благо (ср. Мф 11:30), и они не нуждаются в маскировке иллюзией пресловутой свободой воли. Потому-то и Павел не скрывает, что он "узник Иисуса Христа" (Фил 1; Еф 4:1). В довольно странном по буквальному пониманию контексте смелости и дерзновения Павел говорит о себе: "я исполняю посольство в узах" (Еф 6:20), - и повелевает: "Помните мои узы." (Кол 4:18). Поэтому: "Помните узников, как бы и вы с ними были в узах, и страждущих, как и сами находитесь в теле." (Евр 13:3).

8

И все же добросовестность побуждает нас признать и обратить внимание читателя, если он не сделал этого сам, что Писание во многих своих фрагментах либо косвенно как бы свидетельствует о наличии свободной воли, либо же как бы намекает на нее, либо уж, во всяком случае, поддерживает сию иллюзию: "Если хочешь..." (Сир 15:15), причем даже в словах Иисус Христа (Мф 19:17). Что же скажем?

Подобно Игнатию Антиохийскому мы скажем: "Ужели я не могу написать вам о небесном? Но опасаюсь, чтобы вам, еще младенцам, не нанести вреда, и, простите меня, - чтобы вы, не будучи в состоянии вместить, не отяготились, ибо и я, хотя нахожусь в узах [а не в прелести о свободе воли], и могу понимать небесное,.. но при всем том я еще несовершенный ученик. Многого еще не достает нам, чтобы быть совершенными в Боге." (Тралл 5), и так совершенно мыслить. "Если же вы о чем иначе мыслите, то и это Бог вам откроет." (Флп 3:15). Впрочем, "молим Бога, чтобы вы не делали никакого зла, не для того, чтобы нам показаться, чем должны быть [то есть познавшими волю Божию]; но чтобы вы делали добро, хотя бы мы казались и не тем, чем должны быть [то есть исповедующими свободную волю]." (2 Кор 13:7).

Тем же, кого мало удовлетворили такие наши слова, напомним - то в Писании, что, как может показаться, поддерживает положение о свободе воли, как и весь Закон, подчиняется принципу: "Закон положен не для праведника, но для беззаконных и непокоривых, нечестивых, и грешников, развратных и осквернителей, для оскорбителей отца и матери, для человекоубийц, для блудников, мужеложников, человекохищников, (клеветников, скотоложников,) лжецов, клятвопреступников, и для всего, что противно здравому учению, по славному благовестию блаженного Бога, которое мне вверено." (1 Тим 1:9). Те, кого перечислил Павел, весьма отличаются от пророков и духовных, причем не только плотской своей праведностью, но и восприятием свободы воли, - для всех грешников, в отличии от пророков, свобода воли является категорией, с которой они никак не могут расстаться и которой они никак не могут пожертвовать. Для них и слова: "Если хочешь...", ибо они все равно не захотят.

Дабы кто не заключил, что в одном из оговоренных случаев Писание вводит в соблазн, то изъясним и это, тем более, что сие не представляет значительных трудностей и не займет много места. Для этого обратим внимание читателя, что мы нет-нет да и вкрапляем в наше повествование слова: "говорим по человеческому разумению", - в этом мы берем пример с Павла (Рим 3:5, 1 Кор 9:8). Такое словоупотребление (Павла - не наше) является свидетельством возможности разуметь и рассуждать на двух весьма отличных друг от друга уровнях: изредка, по мере необходимости, по человеческому, но в основном-то по высшему разумению. В этом и заключается наше изъяснение: высшее разумение Божественного предопределения и - понимаемая по человеческому рассуждению свобода воли. А меж ними такая же разница, как между Млечным Путем и молочным супом.

Почти то же, но чуть другими словами говорит упоминавшийся нами Петр Чаадаев, и кому-то сие, быть может, придется больше по душе. Однако его мысль мы должны предварить пояснением, что сознанием он называет то, что мы называем разумением. Итак, Чаадаев пишет: "Человек постоянно побуждается силой, которой он в себе не ощущает, это правда; но это внешнее действие имеет на него влияние через сознание (мы сказали бы "разум"), следовательно как бы ни дошла до меня идея, которую я нахожу у себя в голове, нахожу я ее там только потому, что сознаю (т.е. разумею) ее. А сознавать (разуметь) - значит действовать. Стало быть, я на самом деле и постоянно действую, хотя в то же время подчиняюсь чему-то, что гораздо сильнее меня, - я сознаю (разумею). Одно не устраняет другого, одно следует за другим, его не исключая, и первый факт мне так же доказан, как и последний. Вот если меня спросят, как именно возможно такое воздействие на меня извне, это совсем другой вопрос, и вы, конечно, понимаете, что... на него должна отвечать философия высшего порядка." ("Философические письма" IV). Мы, безусловно, не будем утверждать, что наши рассуждения вкупе с изложением антропологии являются той самой философией высшего порядка, о коей мечтал Чаадаев, тем более, что в его понятии мы занимаемся вовсе не философией. Но для нас факт происхождения действия изнутри, а не извне, влияния внутреннего, а не внешнего, как предполагал Петр Яковлевич (и в этом главная его ошибка), неоспоримо доказан: "Бог [находящийся внутри вас] производит в вас и хотение и действие по [Своему] благоволению." (Фил 2:13)

9

Несмотря на всю вышеизложенную аргументацию, кто-то все же будет настаивать, что участь одних есть изначальное предназначение к погибели, другие же подобным образом предопределены ко спасению. Мы говорим, конечно же, о целой цепи жизней в палингенезии, ибо мы не ведем более спора со сторонниками одной единственной жизни в силу того, что если их не убедили все наши предыдущие свидетельства, то дело, видимо, безнадежно, ибо они предопределены к сему. Хотя, быть может, читатель с большей готовностью воспримет идею о смене предопределений для внутреннего человека.

Итак, предопределение ко спасению со временем должно приходить ко всем мужам. Покажем, что это так, что апокатастатический итог - всеобщее достояние:

"Все сыновья твои будут научены Господом, и великий мир будет у сынов твоих." (Ис 54:13);

"Все сами будут знать Меня, от малого до большого, говорит Господь." (Иер 31:34);

"Не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением; но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию." (2 Пет 3:9);

"Как преступлением одного всем человекам осуждение, так правдою одного всем человекам оправдание к жизни. Ибо, как непослушанием одного человека, сделались многие грешными, так и послушанием одного сделаются праведными многие." (Рим 5:18,19);

"Итак прежде всего прошу совершать молитвы, прошения, моления, благодарения за всех человеков,.. ибо это хорошо и угодно Спасителю нашему Богу, Который хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины [которая и сделает их свободными]." (1 Тим 2:1,3,4);

"Бог же не есть Бог мертвых, но живых. Ибо у Него все живы." (Лк 20:38);

"Уповаем на Бога живаго, который есть Спаситель всех человеков, а наипаче верных." (1 Тим 4:10).

Даже в книге, казалось, насквозь проникнутой духом того, что спасается лишь малое число, - Третьей книге Ездры - наличествуют фрагменты, где Господь как бы проговаривается: "Из рабов, которых Я дал тебе, никто да не погибнет." (3 Езд 2:26).

Заметим, что было бы некорректно пытаться отыскать антитетичность в положениях о желании Спасителя нашего Бога, чтобы все спаслись, и о предопределении Им же некоторой части внешних человеков к осуждению, ибо осуждение касается внутреннего человека, и действует в одной или нескольких палингенезиях, за коими идет предопределение ко спасению.

Священное Писание содержит и такие свидетельства апокатастатического итога, которые требуют некоего размышления. Напомним сей мотив, заключенный в необходимости самому стать Сыном, дабы увидеть Сына: "когда откроется [чем будем], будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть." (1 Ин 3:2), "преображаемся в тот же образ,.. как от Господня Духа." (2 Кор 3:18); "тогда же [когда увижу лицем к лицу] познаю, подобно как я познан." (1 Кор 13:12). С пониманием этого, могущие показаться малозначительными слова становятся ярчайшим апокатастатическим свидетельством: "Узрит Его [Иисуса Христа] всякое око." (Отк 1:7). Но лишь тогда, когда во исполнение седьмого - последнего - посвящения "глазною мазью" помажет глаза свои, "чтобы видеть" (Отк 3:18).

Внимательный читатель должен был обратить внимание на использованное нами выражение "со временем", несущее в себе оттенок известной неопределенности. Что же скажем? Такая неопределенность действительно существует, и слова "со временем" наиболее применимы к тому, что мы хотели бы сказать. Вспомним вновь, кажущуюся нам напрашивающейся здесь, притчу о работниках на винограднике, обратив на этот раз особое внимание на то, что, как мы видим из притчи, работники приходят в виноградник - на ниву Божию - в свое время. Это, однако, с точки зрения хозяина не влияет на окончательное воздаяние: "Я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе; разве я не властен в своем делать, что хочу?" (Мф 20:14,15).

Пока мы не слишком удалились от притчи о работниках на винограднике, нам следует вернуться к тайне, упомянутой в одной из предыдущих глав. Сделать это теперь необходимо еще и потому, что сия тайна непосредственно касается притчи о блудном сыне. Речь идет о фрагменте пророка Амоса, приведенного нами в связи с притчей Иоанна: "Жнущий получает награду и собирает плод в жизнь вечную, так что и сеющий и жнущий радоваться будут. Ибо в этом случае справедливо изречение: один сеет, а другой жнет. Я послал вас жать то, над чем вы не трудились: другие трудились, а вы вошли в труд их." (Ин 4:36-38).

Итак, Господь говорит устами пророка: "Вот, наступят дни, говорит Господь, когда пахарь застанет еще жнеца, а топчущий виноград - сеятеля." (Ам 9:13). Сия величайшая тайна заключается в том, что наступят времена, когда весь путь блудного сына человек возможет проходить в течение лишь одной палингенезии. Присем не вызовет особенно больших логических трудностей уразумение того, что в символах брака внутренний человек окажется мужем одной единственной жены.

Сказав эти слова, мы как бы невзначай подтолкнули читателя к возможности разъяснить слова Павла из его посланий к Титу и Тимофею, в которых Павел говорит о том, "кто... муж одной жены, детей имеет верных" (Тит 1:6), предлагая такого мужа на должность епископа церкви: "Епископ должен быть... одной жены муж,., хорошо управляющий домом своим." (1 Тим 3:2,4). И вот, такой-то муж и является одновременно и сеятелем, и жнецом, встречающимися на ниве Господней подобно тому, как сие описано у Амоса.

Но не зависимо от времени прихода каждый из работников получает один динарий. В предыдущих главах мы также встречались с символом единого, рассматривая историю о хитоне Иисуса, обращая внимание на единый хлеб, преломленный Иисусом на тайной вечере. К значению и смыслу тайны, скрытой этим числом, мы и предлагаем читателю обратиться в следующей главе.

Х О ЕДИНСТВЕ

Славлю тебя, потому что я дивно устроен.

Псалтирь 138:14

Да будут едино, как Мы едино.

Евангелие от Иоанна 17:20

Теперь нам необходимо понять, что же представляет из себя обычный, несовершенный, смертный человек в свете сказанного в предыдущих главах. Сделать сие нужно прежде, нежели мы будем рассматривать идеальное состояние человека, состояние являющееся целью всего пути совершенствования в рамках человеческой формы. Нам придется повториться, сказав, что человек при взгляде на него сквозь призму символики мужа и жены, внешнего и внутреннего, являет картину разделенности. В той степени, в какой нам ныне понятен смысл образов дома и домостроительства, мы сможем дать и совершенно новую оценку словам: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падет.» (Лк 11:17, Мф 12:25, Мк 3:24,25).

Будучи переведена на обычный язык, сия притча означает не что иное, как невозможность для человека обрести бессмертие, покуда его внешний человек отделен преградой (завесой) от внутреннего, пока жена не соединилась со своим истинным мужем, или, если угодно, пока невеста не соединилась с женихом в чертоге брачном. Разделение же, существующее до тех пор, приводит в каждой новой палингенезии, в коей оно остается неустраненным, к смерти, к разрушению, к падению дома великому (ср. Лк 6:49), к потере целостной, да и вообще хоть какой-то памяти, опыта предыдущих палингенезий.

Нам кажется совсем нелишним вкрапить в повествование о разделенности пояснения касательно смысла слова «диавол». А означает сие греческое слово буквально того, кто разделяет одно от другого. В языке символическом сие есть опускание завесы между мужем и женой, и это наиважнейшая задача диавола, по сравнению с которой указываемое традиционным учением производство раздоров и разделений между людьми, а также в их помыслах и чувствах, является исчезающе малым злом. Впрочем, нам ли судить диавола.

Забежав чуть вперед, скажем, что Иисус даже в образе не мог предстать перед родом сим как делящий что-либо: «Некто из народа сказал Ему: «Учитель! скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наследство. Он же сказал человеку тому: кто поставил Меня судить или делить вас?» (Лк 12:13,14).

Заглянув в апокриф Фомы, мы увидим такой вариант ответа Иисуса: «О человек, кто сделал Меня тем, кто делит? Он повернулся к Своим ученикам и сказал им: Да не стану Я тем, кто делит!» (Фома 72). Еще бы, ведь тот, кто делит и есть не кто иной, как диавол. Задача же Иисуса противоположна, и сие черным по белому написано у Филиппа: «Если бы жена не отделилась от мужа, она не умерла бы вместе с мужем. Его отделение было началом смерти. Потому пришел Христос, дабы снова исправить разделение, которое произошло в начале, объединить обоих и тем, кто умер в разделении, дать жизнь и объединить их. Итак, жена соединяется со своим мужем в чертоге брачном. Ибо те, кто соединился в чертоге брачном, более не будут разделены. Потому Ева отделилась от Адама, что она не соединилась с ним в чертоге брачном.» (Филипп 78,79).

Тут мы считаем уместным сделать отступление и использовать выводы, сделанные нами в разных главах нашей книга для построения картины не космогонической даже, ибо космос есть мир, и, говоря о мире, мы говорим всего лишь о веке сем, но для построения картины того, что из себя представляет полнота, охватывающая мир и то, что лежит вне мира. А к тому, что вне мира, относятся прежде всего небеса, век грядущий.

У нас нет иной возможности, кроме как представить структуру сей полноты спекулятивно, по человеческому разумению, как писал Павел, то есть с несовершенным уровнем сознания. Создавая сию картину, мы не сможем предложить иных атомов, первосоставляющих, кроме добра и зла, единых каждое само в себе. Излишне пояснять, что по человеческому разумению нельзя дать истинного определения этих понятий, ибо знающий сие, обладал бы уже высшим сознанием. Это, однако, не является препятствием дальнейшим построениям, так же как отсутствие определения точки, пространства и времени нисколько не мешает построениям квантовой механики и теории относительности.

Говоря о единстве добра и зла каждого в себе, мы предполагаем, что нет областей, которые могли бы одновременно принадлежать и злу, и добру; нет ничего, что могло бы быть одновременно и плохим, и хорошим. Другими словами, добро и зло нигде не накладываются друг на друга и не пересекаются: «Что общего у света с тьмою?» (2 Кор 6:14). Сей взгляд, однако, не должен позволить нам забыть тот апокатастатический мотив, который лучше всего сформулирован Иисусом сыном Сираховым: «Все в свое время будет признано хорошим.» (Сир 39:41). Иначе говоря, в свое время наше построение перестанет соответствовать истине. Потому-то мы и сказали, что говорим по человеческому разумению.

Итак, на духовном уровне все состоит лишь из добра и зла. Но где пролегает граница между добром и злом? Или, иначе говоря, есть ли такие точки, в которых сии субстанции соприкасаются? Последний вопрос чуть более прост и дает возможность ответить на первый: граница между добром и злом пролегает по той твари Божией, коей имя есть человек. Ясно, что для каждого сия граница пролегает индивидуально, и то, что один считает добром, для другого — безусловное зло. Но самое интересное заключается в том, что положение этой границы не является фиксированным, и по мере постепенного роста сознания человек медленно перемещается в поле добра и зла, и положение этой границы соответственно меняется. Изменение границы познанного человеком добра и зла может носить и скачкообразный характер, что возможно при посвящении.

Человек привык говорить об окружающем его мире-космосе, однако весьма недвусмысленно человек сам является частью мира, и, будучи водворен в теле, никуда не может деться от этого. Как писал Павел: «Я плотян, продан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю.» (Рим 7:14,15). Что же говорить обо всех остальных?.. Зададим следующий вопрос: кто правит миром и человеком как частью мира? На сей вопрос мы уже ответили в ходе истолкования притчей о неверном управителе и о блудном сыне: миром правит князь мира сего, мир же, окружая человека, находясь вне его, является посредником между князем, господствующим в воздухе (Еф 2:2), господином зла, и человеком.

Внутри же человека пребывает Бог, и Он «больше того, кто в мире.» (] Ин 4:4). Подобным же изложенному выше образом, между Богом, Господином добра, и человеком существует свой посредник — Христос (1 Тим 2:5). Сказав это, мы вновь забежали вперед, но совсем немного, ибо уже спустя несколько страниц откроем эту тайну.

Два вышеизложенных положения приводят нас к заключению, что человек не может не иметь одного из двух посредников, одного из двух господ. И покуда он окончательно не избавлен от необходимости пребывать в мире, покуда он окончательно не взят на небеса, он имеет посредника между собой, вернее внешней своей частью, и князем мира сего. Высшим же посредником, посредником меж Богом и человеком, точнее внутренним человеком, является Христос. Наличие между внутренним человеком и Богом Отцом единого посредника в образе Христа — Логоса есть предвечное свойство, но для ветхозаветного времени оно представляло «тайну, сокрытую от веков и родов» (Кол 1:26). Явление же Его составило свойство новозаветного времени, или «настоящего времени» по определению Павла (Евр 9:9), до наступления которого ни Отец, ни Сын не могли быть осознаны в качестве субстанции, сущей внутри человека, но воспринимались, как и мир, чисто внешне, и их местопребывание получило название, буквальное понимание коего было связано с тем, что не просто находится вне человека, но весьма значительно, а за исключением последнего века, безнадежно удалено от него — небо. Курьез заключается в том, что человек поселил Бога там, где господствует и князь мира сего, — в воздухе (Еф 2:2).

Но: «Не можете пить чашу Господню и чашу бесовскую; не можете быть участниками в трапезе Господней и в трапезе бесовской.» (1 Кор 10:21); «Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром?» (2 Кор 6:14,15); и «никто не может служить [сим] двум господам.» (Мф 6:24; Лк 16:13). Из фрагментов Евангелий, непосредственно следующих за приведенным, следует, что чем больше человек познает одного из господ, тем больший вред он приносит другому. То есть, если человек приобретает весь окружающий его мир, то он вредит тому, что находится в его душе: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей [неизбежно] повредит?» (Мф 16:26). Мы уже приводили эти рассуждения. Повторим и то, что в качестве выкупа за душу свою человек должен отдать весь мир (ср. Мф 16:26).

Подчеркнем здесь, что истинные поиски Бога могут быть сколь-нибудь удачны при двух обязательных условиях. Во-первых, они могут быть успешны лишь при наличии посредника, а, во-вторых, Бог может быть найден лишь там, где Он есть, то есть внутри. Перефразировав известную восточную мудрость, мы можем сказать, трудно искать Бога во внешнем мире, особенно если Его там нет. Поиски должны вестись по образу принципиально отличному от того, который предлагает мир — посредник князя. Поэтому, лишь после восприятия в сердце своем вселившегося туда Христа, человек может начать истинные поиски Бога внутри себя. Если же человек не хочет понимать возможности поиска Бога в себе, то попытки поиска Бога вне себя уже становятся тягчайшим грехом, человек самоосуждается этим.

Приведенное исследование символики мужа и жены избавляет нас от необходимости вновь повторять, что жена как внешний человек пребывает в мире, лежащем во зле (1 Ин 5:19), в то время как муж или внутренний человек, находится по другую сторону границы добра и зла. Тут нам в новом свете придется повторить ту оговорку, что мы ведем повествование и не о ветхозаветном времени, когда пребывание мужа на стороне добра представлялось весьма спорным. Напомним в этой связи читателю замечательный диалог между Иисусом и фарисеями: «Приступили к Нему фарисеи, и, искушая Его, говорили Ему: по всякой ли причине позволительно человеку разводиться с женою своею? Он сказал им в ответ: не читали ли вы, что Сотворивший вначале мужчину и женщину сотворил их? И сказал: посему оставит человек отца и мать, и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, а одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Они говорят Ему: как же Моисей заповедал давать разводное письмо и разводиться с нею? Он говорит им: Моисей, по жестокосердию вашему, позволил вам разводиться с женами вашими, а сначала не 6ыло так. Но Я говорю вам: кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует; и женившийся на разведенной прелюбодействует. Говорят Ему ученики Его: если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться. Он же сказал им: не все вмещают слово сие, но кому дано...» (Мф 19:3-11).

Итак, как следует из сказанного, ветхозаветному мужу было свойственно жестокосердие, то есть он не мог быть на стороне добра. Но ведь «внутренний [человек — муж] со дня на день обновляется» (2 Кор 4:16), и говоря об обновлении, стоит напомнить еще раз: «Царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю; и спит, и встает ночью и днем; и, как семя всходит и растет, не знает он, ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе. Когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва.» (Мк 4:26-29). Итак, плод созревает в Царствие Божие — внутренний человек обновляется до состояния достойного Царствия Божия и обретает посредника, каковое обретение опять-таки возможно лишь в новозаветное время. В отношении же того, что «сначала не было так» (Мф 19:8), нужно напомнить, что, как следует из притчи о блудном сыне, муж не всегда пребывал в далекой стране, пася свиней, но прежде жил в доме Отца.

Вернувшись к построению картины полноты, скажем, что в известной степени ограниченном смысле задача развития человека в новозаветный период может быть представлена как необходимость перенесения границы между добром и злом с того места, где находится разделяющая мужа и жену преграда, на место, являющееся границей между внешним человеком и миром. Легко видеть, что жена в последнем случае оказывается на стороне добра, но отделенной от мира.

В связи с попытками нарисовать картину полноты, представляется дозволительным повторить свидетельства Писания, дающие определенно недвусмысленную характеристику той части полноты, которая именуется миром, космосом, универсумом: «Не знаете ли, что дружба с миром, есть вражда против Бога? Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу. Или вы думаете, что напрасно говорит Писание: «до ревности любит дух, живущий в нас»?» (Иак 4:4,5). Отметим здесь присутствие слова «ревность», которое, как и все остальное, точно вписывается в символизм брака.

Итак, объединив главную мысль фрагмента Иакова с встречавшимися нам положениями, скажем: Бог, «живущий в нас» (Иак 4:5), то есть «Тот, Кто в вас, [ — ] больше того, кто в мире» (1 Ин 4:4), — больше князя мира сего (Ин 12:31). В то время, как мир и небо мира сего не вмещают Бога (3 Цар 8:27).

Апостол Иоанн Богослов предостерегает: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек.» (1 Ин 2:15-17), — а ему вторит Павел: «Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и мир.» (Рим 8:6); «О горнем помышляйте, а не о земном.» (Кол 3:2).

К этому можно было бы добавить, что «весь мир лежит во зле» (1 Ин 5:19), и, конечно, с этим положением трудно спорить, но, изменяя своего внешнего человека изнутри, можно свести влияние на себя мира — посредника зла — к минимуму, как то сказано у Петра: «И кто сделает вам зло, если вы будете ревнителями доброго?» (1 Пет 3:13); или у Иисуса сына Сирахова: «Не делай зла, и тебя не постигнет зло. Удаляйся от неправды, и она уклонится от тебя.» (Сир 7:1,2).

Картина, изображенная нами, может вызвать у просвещенного читателя отчетливые ассоциации с приписываемыми гностикам чертами дуализма, однако в том нет нашей вины — мы лишь выделили и соединили то, что сказано Иисусом, Иаковом — братом Господним, Иоанном Богословом и Апостолом Павлом. И единственное, чего нам следует опасаться, так это того, чтобы узнанный читателем дуализм не послужил поводом перенести на наши построения и рассуждения обобщенные заблуждения тех, кто ввел сие понятие в обиход.

Дабы сгладить резкость противопоставления горнего дольнему, небесного мирскому, мы должны сказать, что Священное Писание все-таки содержит описания того, как и нечто явно положительное не проявляется изнутри человека, но именно нисходит на него «как бы» извне, «как бы» из мира. Говорим мы, как уже догадался читатель, о нисхождении Духа Святаго в виде голубя на Иисуса (Мф 3:16; Мк 1:10; Лк 3:22) ив виде огненных языков на Его учеников (Деян 2:3,4). Заметим все же, что, хотя описание этих событий и оставляют возможность думать, что Дух Святый приходит из мира, на самом-то деле Источник Духа находится вне мира. Он выше мира, и именно поэтому Иисус учил так: «Дух дышит, где хочет, и голос Его слышишь, а не знаешь, откуда приходит, и куда уходит.» (Ин 3:8). Ясное дело, «не знаешь, откуда приходит, и куда уходит», ибо знать сие значило бы знать небесное.

2а

Овладев найденным нами ключом образов жениха и невесты, мужа и жены, нам самое время вспомнить притчу о пяти мудрых и пяти неразумных девицах, находящихся в ожидании жениха:

«Тогда подобно будет Царство Небесное десяти девам, которые, взяв светильники свои, вышли навстречу жениху. Из них пять было мудрых и пять неразумных. Неразумные, взяв светильники свои, не взяли с собою масла. Мудрые же, вместе со светильниками своими, взяли масла в сосудах своих. И как жених замедлил, то задремали все и уснули. Но в полночь раздался крик: вот, жених идет, выходите навстречу ему. Тогда встали все девы те и поправили светильники свои. Неразумные же сказали мудрым: дайте нам вашего масла, потому что светильники наши гаснут. А мудрые отвечали: чтобы не случилось недостатка ни у нас, ни у вас, пойдите лучше к продающим и купите себе. Когда же пошли они покупать, пришел жених, и готовые вошли с ним на брачный пир, и двери затворились; после приходят и прочие девы, и говорят: Господи! Господи! отвори нам. Он же сказал им в ответ: истинно говорю вам: не знаю вас.» (Мф 25:1-12).

Еще прежде, чем начать сколь-нибудь серьезный анализ сей притчи, обратим внимание читателя на количество невест, не столько ищущих соединиться с женихом в чертоге брачном, на брачном пире, сколько тех, которые в итоге на сей брачный пир попадают. Таких соединившихся с женихом невест оказывается целых пять! При всем том последняя притча взята не из Корана, поощряющего многоженство, но из Священного Писания религии, в которой плотский брак подчеркнуто моногамен. А в притче видно образование гарема. Какой удар для блюстителей христианской нравственности! Насколько менее следовало бы жалеть в этой связи о незавидной участи сторонников буквалистического понимания, если бы притча повествовала не о десяти девах, а о двух, из которых одна была бы взята, а другая оставлена вовне. Ведь в некоторых местах Писания речь идет именно о такой ситуации: «Будут двое на одной постели: один возьмется, а другой оставится; две будут молоть вместе: одна возьмется, а другая оставится; двое будут наполе: один возьмется, а другой оставится» (Лк 17:34-36). Тем не менее, Иисус в сей притче говорит именно о десяти девах, что ставит нас перед дилеммой: либо приветствовать многоженство и создание гаремов, либо совершенно отринуть буквальное истолкование притчи. Как догадывается читатель, даже не зависимо от первого мы настаиваем на последнем.

Переходя же к исследованию притчи, повторим, что жених из сей притчи есть не что иное, как единое начало человека, которое и являет собой субъект совершенствования во многих палингенезиях. При этом в каждой палингенезии он получает и новую жену, становясь в итоге связан с целым собранием жен.

Следует ли нам сделать из притчи о десяти девах вывод, что путь к совершенству внутреннего человека определяется ровно десятью палингенезиями? Конечно же, нет! Ибо десятка является только лишь арифмологическим образом. Мы вынуждены вторгнуться в тему будущей главы, и просим читателя пока поверить нам на слово. Итак, смысл числа десять заключается в подчиненности циклическому круговороту рождений и смертей в веке сем. Десятка символизирует цикл, в коем нам теперь уже совсем не трудно узнать путь блудного сына. Попутно отметим, что попытки поиска аналогий, основанные на образе кольца или круга, напоминающего ноль в написании числа десять, обрываются тотчас, как мы вспомним, что находящиеся ныне в употреблении арабские цифры намного моложе, чем исследуемая нами притча, не говоря уже о той арифмологии, которую мы чуть позже представим читателю. Итак, символ десяти, в том числе и по отношению к десяти девам из нашей притчи, заключается во всех палингенезиях мужа, блудного сына, с момента ухода его в дальнюю сторону вплоть до возвращения его в отчий дом.

Предыдущая глава открыла тайну того, что первая часть пути блудного сына проходит под знаком предопределения к погибели, зато другая знаменуется предопределением ко спасению. Соответственно и десять дев делятся на неразумных, оставшихся вовне, и мудрых, чья участь гораздо более завидна, ибо они попадают внутрь. Попадание внутрь в библейском языке подчеркнуто несет в себе смысл положительной цели, в то время как остаться вне представляется чуть ли не самым страшным финалом. С сей точки зрения наша притча заставляет более глубоко задуматься над словами Иисуса: «Я семь дверь: кто войдет Мною, тот спасется, и войдет и выйдет и пажить найдет.» (Ин 10:9), и она явно параллельна фрагменту Луки: «Когда хозяин дома встанет и затворит двери, тогда вы, стоя вне, станете стучать в двери и говорить: Господи! Господи! отвори нам; но Он скажет вам в ответ: не знаю вас, откуда вы.» (Лк 13:25). Ибо и в последнем случае речь идет о вхождении внутрь, и, с другой стороны, об отказе в соединении с внутренним. А такая незавидная участь ожидает неразумных дев, которые из-за нехватки масла, а мы знаем о незаменимой роли того, что скрывается под этим символом, остаются несоединенными с женихом.

Этим мы могли бы и закончить комментарий в отношении обычного, разделенного состояния человека. В дополнение к сказанному заметим, — так же, как общее число дев (десять) не является буквальным выражением необходимого для прохождения всего цикла блудного сына палингенезии, и количество мудрых и неразумных дев — по пять — не говорит о том, что палингенезии нисходящего пути ровно столько же, сколько и для пути восходящего, однако тайна и смысл арифмологии пяти не требует разрешения тотчас, почему мы и отложим ее до следующей главы.

2б

Итак, как же преодолеть разделенность, с коей мы начали главу, и каково следствие устранения такового разделения?

Прежде всего следует оговориться, что нас интересует не просто устранение разделенности, понимаемое как брачное соединение жениха и невесты, внутреннего и внешнего, но такое соединение жениха и невесты, которое происходит по достижении определенного уровня сознания. Язык иносказаний Библии передает такой уровень сознания символикой брачных одежд. В этой связи уместно в очередной раз вспомнить притчу о брачном пире (Мф 22:1 14), тем более, что мы теперь с несоизмеримо большей, чем при первом упоминании в нашем повествовании, ясностью понимаем, символ чего скрывается за словами о брачном пире. Приведем и здесь только последние стихи сей притчи: «Царь, войдя посмотреть возлежащих, увидел там человека, одетого не в брачную одежду, и говорит ему: друг! как ты вошел сюда не в брачной одежде? Он же молчал. Тогда сказал царь слугам: связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю; там будет плач и скрежет зубов.» (Мф 22:11-13). Иными словами, для истинного устранения разделенности необходимо обрести сознание определенной степени совершенства. Это выражается и в том, что человеку становится дано «по богатству славы {Своей} [Бога] крепко утвердиться Духом Его во внутреннем человеке, верою вселиться Христу в сердца ваши, чтобы вы, укорененные и утвержденные в любви, могли постигнуть со всеми святыми, что широта и долгота, и глубина и высота, и уразуметь превосходящую разумение любовь Христову, дабы вам исполниться всею полнотою Божиею.» (Еф 3:16-19).

По другой формуле Павла же должно истинно осуществиться положение, что «всякому мужу глава Христос» (1 Кор 11.3), «дабы все небесное и земное соединить под главою Христом.» (Еф 1:10). Памятуя, что «Христу глава — Бог» (1 Кор 11:3), нельзя упустить из вида, что, наряду с функцией иерархического звена между мужем вверх к Богу, Христос, вселившийся верою в сердце человека, выполняет функции посредника между Богом и человеком: «Ибо един Бог, един и посредник между Богом и человеками, человек Христос Иисус.» (1 Тим 2:5).

Только отдав себе отчет в необходимости осуществления выше изложенного, мы можем говорить о полном устранении разделенности между мужем и женой, между внутренним и внешним человеками. В противном случае опыты по устранению сей разделенности могут кончиться столь же печально, как кончились они для того незадачливого гостя на пиру: связыванием рук и ног и выбрасыванием во тьму внешнюю. Сей есть первый аспект устранения разделенности.

Напомним читателю и второй аспект, заключающийся в символике покровов жены, кои она должна носить по разъяснениям Апостола Павла (1 Кор 11:3-16). Теперь нас должен гораздо более интересовать тот факт, что «если жена не хочет покрываться, то пусть и стрижется.» (1 Кор 11:6). Вспомним, что она носит покровы на голове, а глава жене муж (1 Кор 11:3), то есть отвержение ею покровов, отделяющих ее от мужа, требует от нее предварительного обрезания волос. Иными словами, она реализует все то, о чем мы вели повествование в главе о внутреннем мире, безмолвии.

Рассматриваемая нами тема не допускает возможности игнорирования следующего отрывка: «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного, нет мужского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе.» (Гал 3:28). Нами выделены слова о мужском и женском, ибо именно на них в первую очередь должен обратить внимание читатель, изучающий тему единого, что именно этот аспект напоминает о брачном пире, о единении мужа и жены в целое.

А теперь по утвердившемуся у нас обычаю, к которому, мы надеемся, читатель уже привык, приведем также и апокрифические сюжеты: «Когда вы сделаете двух как одного, и когда вы сделаете внутреннюю сторону как внешнюю, и внешнюю сторону как внутреннюю, и верхнюю сторону как нижнюю сторону, и когда вы сделаете мужа и жену единым, чтобы муж не был мужем и жена не была женой,.. тогда вы войдете в Царствие.» (Фома 22). Разве здесь не говорится о том же самом, о чем в послании Апостола Павла к Галатам?

«Итак, жена соединяется со своим мужем в чертоге брачном. Ибо те, кто соединился в чертоге брачном, более не будут разделены. Потому Ева отделилась от Адама, что она не соединилась с ним в чертоге брачном.» (Филипп 79). А разве такое заключение о судьбе Адама и Евы нельзя было сделать из приведенных уже рассуждений о первочеловеках?!

3

Обратимся теперь к картине полноты, представленной символикой мужа и жены. Жена живет в мире, муж же по другую сторону, имея возможность непосредственного и ничем не затрудненного общения с Христом. Для понимания этого, следует обратить особое внимание на запрет мужу покрывать голову, ибо главой мужу является Христос (1 Кор 11:3). Ну и что из того? или, как говорил Апостол Павел, что же скажем? А дело и здесь в том, что человек на обычном уровне самоосознания является лишь частью, символическое название которой есть жена. Для того, чтобы начато продвижение в познании истинного Господина, необходима связь с мужем, а в идеальном состоянии — идентификация, единение, совокупление с мужем.

Говоря о единении внутреннего и внешнего, о совокуплении мужа и жены в чертоге брачном, обратим внимание, что лишь путем уничтожения индивидуальности в мирском, плотском, ее понимании и превращения ее в универсальность (крайне неподходящий термин, ибо он в корне своем содержит универсум, то есть мир, — но мы не смогли из-за нашего несовершенства в слове подобрать лучшего; универсальность понимается тут как противоположность индивидуальности), универсальность равную универсальности Единого Бога, возможно достижение истинного единения, единения тонкой и сверхтонкой субстанций, внешнего и внутреннего человеков. Тонкая субстанция или душа при этом должна быть очищена настолько, что по сути губится. Сравним этот взгляд с евангельским текстом: «Сберегший душу свою потеряет ее, а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее.» (Мф 10:39; 16:25; Мк 8:35), — заметим, что при таком понимании потери души отпадает нужда делать оговорку, что под душой понимается жизнь, как это делается во всех изданиях Нового Завета. Вспомним тут: «Еще не открылось, что будем...» (1 Ин 3:2), — но чем-то нам должно стать. И кто хочет стать тем, чем он должен быть, тот должен перестать быть тем, что он есть. Впрочем, последняя фраза принадлежит Мейстеру Экхарту. Итак, душа теряется, но зато у внутреннего человека появляется возможность проявиться во внешнем.

Теперь представим, что жена соединилась, стала единой с мужем. Но муж един со Христом, а о единстве Христа с Богом не стоит уже и упоминать.

Для понимания того, какую трансформацию претерпевает человек, становящийся неразделенным, единым, неоценимыми, ключевыми являются слова из Евангелия от Иоанна:

«Все Мое Твое, и Твое Мое... Отче Святый! соблюди их во имя Твое, тех, кого ты дал Мне, чтобы они были едино, как и Мы.» (Ин 17:10,11);

«Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино, — да уверует мир, что Ты послал Меня. И славу, которую Ты дал Мне, Я дал им: да будут едино, как Мы едино. Я в них и Ты во Мне; да будут совершены воедино.» (Ин 17:21-23). Этот отрывок дает, наконец, возможность понять истинный смысл одной из самых важных, если не самой важной фраз: «Я и Отец - одно.» (Ин 10:30).

Для тех, кому захочется сказать, что вся глава эта — богохульство, мы обязаны помочь освежить в памяти те события, которые последовали за тем, как Сам Иисус изрек: «Я и Отец — одно.» Так вот, в Евангелии от Иоанна сразу за приведенными словами Иисуса, следует рассказ о том, что «опять Иудеи схватили каменья, чтобы побить Его.» (Ин 17:31). Интерес представляют и дальнейшие события, но знакомство с ними мы оставляем на совести читателя.

Только теперь можно попытаться понять всю глубину тайны, открываемой Павлом, говорящем о Христе: «Он есть мир наш, соделавший из обоих одно и разрушивший стоящую посреди преграду, упразднив вражду Плотию Своею, а закон заповедей учением, дабы из двух создать в Себе Самом одного нового человека, устрояя мир, и в одном теле примирить обоих с Богом посредством креста, убив вражду на нем. (И, придя, благовествовал мир вам, дальним и близким, потому что} через Него и те и другие имеем доступ к Отцу, в одном Духе.» (Еф 2:14-18). Что, кроме предшествующих рассуждений, может дать нам ответ на вопрос, кто эти «те и другие», «оба», «двое», о коих говорит Павел?

Возможно, конечно, что кого-то из читателей удовлетворит иное объяснение, которое, как кажется, заключено во взятом нами в фигурные скобки семнадцатом стихе. Но нам придется разочаровать такого читателя, ибо серьезным недостатком этого стиха является существенная неточность русского перевода. Присем можно закрыть глаза на то, что, если сей стих и соответствовал греческому оригиналу, то даже и тогда мы вставали бы перед вопросом, почему, говоря о многих дальних и многих близких, Павел употребляет слова «двух», «обоих». Ведь такое словоупотребление чисто грамматически связано с парой, в которой один является близким (к чему?), а другой далеким (от чего?), в то время как при повествовании о многих дальних и многих близких следовало бы говорить не о «двух», а о многих парах, не об «обоих», а о тех и других. Неужто же Павел столь несовершен в слове? Никак! Павел не ошибается, ибо говорит он не о дальних язычниках и близких христианах, но о близких к Богу внутренних человеках и об образующих с каждым из них пару дальних-таки от Бога внешних человеках.

На самом же деле семнадцатый стих должен выглядеть так: «И, придя, благовествовал мир вам, которые были далеко и мир [тем], которые были близко.» Понятно, что те, к кому обращается Апостол Павел были далеко, но после исправления перевода возникает сложный для разрешения в рамках традиционных представлений вопрос: что это за те, «которые были близко», кому Христос благовествовал мир? Ведь даже самого себя Павел, будучи во времена земной жизни Иисуса гонителем христианства, не сможет отнести к последним. Но почему же он не говорит тогда «нам, которые были далеко»? Все эти вопросы можно просто разрешить, понимая, что Павел говорит о внешних человеках как о тех, которые были далеко от Бога, а о внутренних как о тех, которые были к Нему близко.

И вновь цитаты из апокрифов, не привести которые здесь было бы непростительной небрежностью:

«Иисус сказал: когда вы сделаете двух одним, вы станете сынам человеческими, и, если вы скажете горе: сдвинься, она сдвинется.» (Фома 106). Последнее достижение канонические Евангелия обетуют не тем, кто делает двух одним, а тем, кто, как кажется, «просто» верует. Но, если посмотреть с новой точки зрения, то не спросим ли мы: Не заключается ли вера в том, чтобы сделать этих двоих одним? Во всяком случае тот, кто не сильно преуспел в передвиганий гор верой в большое, может испытать судьбу попыткой веры в малое.

«Свет и тьма, жизнь и смерть, правое и левое суть братья друг другу. Их нельзя отделить друг от друга. Потому и хорошие не хороши, и плохие не плохи, и жизнь не жизнь, и смерть не смерть. Поэтому [же] каждый будет разорван в своей основе от начала. Но те, которые выше мира, суть неразорванные, вечные.» (Филипп 10);

«Основа мира — человек, основа же человека — брак. Познайте совокупление неоскверненное, ибо оно обладает великой силой. Образ его существует в оскверненной форме.» (Филипп 60); «Я пришел сделать... подобными части внешние частям внутренним.» (Филипп 69);

«Когда Ева была в Адаме, не было смерти. После того, как она отделилась от него, появилась смерть. Если она снова войдет в него и он ее примет, смерти больше не будет.» (Филипп 71).

Прежде чем подвести итог теме единства, будет уместно вернуться к моменту возвращения блудного сына в отчий дом и повторить, что синонимом сего возвращения является достижение века грядущего. С другой стороны, как мы выяснили, на примере Адама с Евой, для жизни в веке сем мужу необходима жена, однако при их единении они становятся «совершены воедино» (Ин 17:23), и далее уже нет ни жены, ни мужа, но пребывают они воедино. Обратимся опять к притче, переданной вновь Лукой: «Чада века сего женятся и выходят замуж; а сподобившиеся достигнуть того века и воскресения из мертвых ни женятся, ни замуж не выходят, и умереть уже не могут, ибо они равны Ангелам и суть сыны Божий, будучи сынами воскресения. А что мертвые воскреснут, и Моисей показал при купине, когда назвал Господа Богом Авраама и Богом Исаака и Богом Иакова. Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы.» (Лк 20:34-38 ср.тж. Мф 22:30; Мк 12:25).

Этим можно было бы и закрыть вопрос единства, ибо в противном случае настоящая глава никогда не кончится, однако нам предстоит прежде прояснить одно серьезное заблуждение, которое теснейшим образом связано с ложным толкованием только что рассмотренного аспекта устранения разделенности. Дело в том. что в отношении того, кто сумел устранить внутреннюю разделенность, установив в себе истинное единство, греческий язык, язык оригиналов Священного Писания христиан, использует слово «монахос», то есть тот, кто пребывает воедино. Русское же слово «монах», как, впрочем, и соответствующие слова других языков, на коих говорят христиане, является лишь редуцированной версией греческого, но толкуется, как понимает читатель, совсем в ином смысле, какой открыли мы, исследуя тайны Библии, касающиеся строения существа человеческого, представленные сквозь призму языка символов. Здесь же можно заметить, что в случаях, касающихся некаконизированных текстов, многие переводчики, и далеко не только русскоязычные, путаются при переводе этого слова, результатом чего, в зависимости от контекста, бывают и единые, и единственные, и одинокие, и отшельники, и просто монахи. На самом же деле только тот, кто истинно может сказать о себе то же. что и Иисус: я и Отец — одно, лишь тот имеет право истинно зваться монахосом.

Тут будет вовсе нелишним вспомнить самое начало нашего повествования, где мы приводили слова Иисуса: «Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби.» (Мф 10:16). Как мы тогда выяснили, главным значением греческого слова akeraios, переведенного как простой, является: неразделенный, целый, несмешанный. Не открылся ли нам истинный смысл той простоты, к которой призывает Иисус?

Вероятно, для читателя, до сих пор не отбросившего в сторону нашу книгу, но, наоборот, согласного, хотя бы отчасти, вместить ее идеи, будет небезынтересно ознакомиться и с теми фрагментами апокрифов, которые несколько выходят за рамки нашего повествования, тем не менее объясняя весьма многое в вопросе о чертоге брачном. Мы приведем лишь некоторые выдержки из уже знакомых коптских Евангелий от Филиппа и от Фомы. Мы не станем комментировать цитируемые отрывки, ибо, как можно было убедиться на множестве примеров, тайный язык их абсолютно идентичен рассмотренному нами в отношении канонических текстов:

«Иисус сказал: блаженны единые и избранные, ибо вы найдете Царствие, ибо оттуда вы пришли и снова туда возвратитесь.» (Фома 49);

«Иисус сказал: многие стоят перед дверью, но единые суть те, кто войдут в чертог брачный.» (Фома 75).

«Есть место, где находятся дети чертога брачного. Есть соединение в этом мире мужа и жены, место силы и слабости. В веке том есть иной вид соединения. Однако мы называем его этим именем. Но существуют иные, они выше всех имен произнесенных... Те, кто там — не одно и другое, но эти оба суть лишь едино. Тот, кто здесь не может выйти из плотского тела.» (Филипп 103,104).

«Никто не может узнать, в какой день муж и жена сочетаются друг с другом, кроме них самих. Ибо брак мирской есть тайна для тех, кто взял жену. Если брак оскверненный скрыт, насколько более брак неоскверненный есть тайна истинная? Он не плотский, но чистый, он принадлежит не тьме и ночи, но принадлежит он дню и свету... Никто не сможет видеть жениха и невесту, если он не станет таковым.» (Филипп 122)

«Всякое растение, которое посадил не Отец Мой, Который на Небесах, искоренится. Те, кто был разделен, будут соединены и исполнены совершенством. Все те, кто войдет в чертог брачный, разожгут свет, ибо они не порождают так, как в браках, которые в ночи... Но тайны этого брака совершаются днем и при свете.» (Филипп 126).

Мы не можем оставить без комментариев фразу Откровения: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний.» (Отк 22:13; 1:8,17; 2:8). Будучи уверены в умении читателя провести параллели между тем, от лица Кого сказано сие, и другим фрагментом, принадлежащим Иоанновым же писаниям: «В начале было Слово... Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть.» (Ин 1:1,3), мы, тем не менее, не можем быть гарантированы от недоразумении в части того, что начало есть то же, что и конец. К тому же некто, может статься, захочет сформулировать вопрос и иначе: если Тот, Кто есть в начале, был тогда, когда ничего еще не было, то не означает ли это, что в конце Он также будет Тем, после Кого не станет никого? не означает ли это характера некоего конца всего, когда всем суждено будет уйти в небытие, — ведь если некто останется наряду с последним, то последний уже не будет таковым, либо же то будет еще не конец?

Не поняв основоположения, заключающегося в отсутствии для спасения альтернатив тому совершенному состоянию, которое « характеризуется словами Иисуса «Я и Отец — одно», ответить на эти вопросы невозможно. Однако, памятуя обо всем изложенном нами выше по вопросу единства с Богом как конечной цели совершенствования и присоединив к сему разумение апокатастатического принципа движения, мы можем выбраться из всех угрожающих нам антиномий.

Откроем Фому: «Ученики сказали Иисусу: скажи, каким будет наш конец. Иисус сказал: Открыли ли вы начало, чтобы искать конец? В месте, где начало, там будет конец. Блажен тот, кто будет стоять в начале: он познает конец, и он не вкусит смерти.» (Фома 18).

Итак, конечная цель — единение с Богом всех и обретение через это вечной жизни, так что и на самом деле Последний является Концом и Тот, Кто стоит в Начале, есть Последний.

4

Читатель, следивший за логикой вышеприведенных рассуждений, может уличить нас в противоречивости двух положений. Только что мы показали, что все невесты-палингенезии, символизирующие путь ко спасению, допускаются внутрь и становятся женами. И они, безусловно, остаются живы, ведь не с мертвыми же будет брачный пир. Казалось бы, здесь нет никаких сомнений. Но в самом начале этой главы мы сказали, что до тех пор. пока не будет устранена преграда или завеса между внутренним и внешним, пока существует разделение дома, сие разделение будет приводить в каждой новой палингенезии к смерти. Но ведь устранение разделенности достигается на самом конце пути ко спасению. Так, может быть, умрут и все праведные жены, кроме той последней, которая устранит разделенность?

Некоторая трудность понимания сей притчи заключается в том, что события ее описываются не во времени, вернее, если читатель сможет принять, в ином измерении времени. Об этом другом измерении времени мы имеем не меньше прав говорить, нежели о высшем, четвертом, измерении пространства. Времени трудно подобрать точное определение, но не будет большой ошибкой сказать, что время есть выражение закона причинно-следственных отношений или связей между событиями. Мир, в котором мы живем, имеет совершенно определенные причинно-следственные связи, имеет свое время, но это вовсе не означает, что вне мира сего сии причинно-следственные связи сохраняются в том же виде. То есть в Царстве Небесном, а еще точнее в мире внутренних человеков, существуют иные отношения между видными оттуда событиями мира сего. Потому-то мы говорим не только мир сей и мир будущий, но и век сей и век грядущий. И вот, в этом-то чуждом нашему миру времени невесты и приходят на брачный пир одновременно.

Человек привык оперировать понятием времени, не задумываясь над возможностью его многомерности, однако на самом деле существуют вечные века веков Живущего, «Который сотворил небо и все. что на нем, землю и все, что на ней, и море и все. что в нем.» (Отк 10:6). и вместе с тем существует время, о коем сказано: «времени уже не будет» (Отк 10:6). Последнее отсутствие времени можно понимать как отсутствие событий в мире сем для того, кто вышел из мира. Отсутствие времени собственно означает переход в вечность, наступающую после попадания внутрь, после соединения с женихом.

Поэтому в притче обычного, привычного времени уже нет. и девы все приходят одновременно. Одновременно же все девы действительно умирают, претерпевают вторую смерть, символом чего является то, что девы «задремали все и уснули» (Мф 25:5). За этим, однако, следует ознаменованный криком «жених идет» момент, соответствующий в нашей притче моменту устранения разделенности между внешним и внутренним. Именно в этот момент действительно происходит встреча с женихом — девы, имевшие в своем светильнике масло, просыпаются, воскресают, и входят внутрь.

Поняв всю тайну добродетельной жены, мы уже не сможем упустить следующий фрагмент Притчей Соломоновых, ибо тут собрано почти все, что встречалось нам ранее в притчах о Царствии Божием: «Кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов. Уверено в ней сердце мужа ее... Задумает она о поле, и приобретает его... и — светильник ее не гаснет даже ночью... виссон и пурпур — одежда ее... муж... хвалит ее: «Много было жен добродетельных; но ты превзошла всех их.» (Прит 31:10,11,16,18,22,28,29).

В развитии сей темы нельзя пройти мимо такого фрагмента: «Вся слава дщери Царя внутри; одежда ее шита золотом. В испещренной одежде ведется она к Царю; за нею ведутся к Тебе девы, подруги ее. Приводятся с весельем и ликованием, входят в чертог Царя.» (Пс 44:14-16). Именно сия дщерь, являющаяся, как то следует из контекста, одновременно невестой, и есть та, которая достигает цели — разрыва завесы, устранения преграды. Это благодаря ей становится возможным увидеть жениха, и лишь тут звучит крик о том, что жених идет. И тут-то просыпаются и другие девы, подруги ее, и ведутся вослед главной, последней дщери, чудесным образом ставшей первой.

Ту же самую тему содержит и фрагмент Откровения Иоанна: «Возрадуемся и возвеселимся и воздадим Ему [Господу Богу Вседержителю] славу; ибо наступил брак Агнца, и жена Его приготовила себя. И дано было ей облечься в виссон чистый и светлый; виссон же есть праведность святых. И сказал мне Ангел: напиши: блаженны званные на брачную вечерю Агнца. И сказал мне: сии суть истинные слова Божий.» (Отк 19:7-9).

О том же говорит и Матфей, описывающий, что «Завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу.» (Мф 27:51). Далее читаем: «гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святый град и явились многим.» (Мф 27:52,53). Последние события с воскресением святых происходят, что ясно видно из слов Матфея, не в момент разрыва завесы, но «по воскресении Его». (Мф 26:53).

Мы справедливо уделяем основное место повествованию о мудрых девах, которые входят внутрь со светильниками, полными маслом, о палингенезиях, опыт которых восстанавливается. Однако было бы легкомыслием оставить без внимание остальных дев, ибо их судьба не менее назидательна. Дабы лучше понять незавидную участь сих дев, вспомним мудрость Царя Соломона, которая увековечена как будто для нашей притчи: «Свет праведных весело горит, светильник же нечестивых угасает.» (Прит 13:9). Не то же ли самое говорят и неразумные девы: «светильники наши гаснут»? Читатель, надеемся, не забыл символики светильника, так что объяснять, что означает угасание сего света, не приходится. Поэтому и разговор о восстановлении памяти этих палингенезии бессмыслен.

5

Итак, задачею, описанной в настоящей главе, является единение двух в одно (ср. Еф 2:14). Сие одно или, в другом варианте единое, является первейшим — в прямом и в переносном смысле слова — арифмологическим символом, примеры коего мы можем привести в заключение нашего рассказа об устранении разделенности.

Главнейшим примером этого арифмологического образа является то, что Сам Бог есть единый, и это слово часто используется подобно имени Божию, например: «Имя Его Единого превознесено.» (Пс 148:13);

«Иисус отвечал: ...Первая из всех заповедей, слушай Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый.» (Мк 12:29);

«Господь господствующих, единый имеющий бессмертие, Который обитает в неприступном свете, Которого никто из человеков не видел и видеть не может.» (1 Тим6:15,16см.тж. Иуд 25; Рим 14:26; 1 Тим 1:17; 2:5; Евр2:11);

«Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь.» (Иак 2:19). Многие места Евангелия от Иоанна наполнены символикой единства: «Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино... да будут едино, как Мы едино. Я в них и Ты во Мне; да будут совершены воедино.» (Ин 17:11,21-23); Мы отмечали ранее, что и одежды Иисуса, хитон, не был сшит из кусков, но был един (Ин 19:23).

Помимо упомянутого существует и другой корень, непосредственно связанный с арифмологией единицы: «Не один ли у всех нас Отец? Не один ли Бог сотворил нас?» (Мал 2:10);

«Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно.» (Лк 10:41,42). Обратите внимание, как искусно скрыта тайна истинной цели человека.

Не меньшая красота заключена в таких словах Павла: «Не знаете ли, что бегущие на ристалище бегут все, но один получает награду? Так бегите, чтобы получить.» (1 Кор 9:24).

Далее, на тайной вечере Иисус преломил именно один хлеб (Мф 26:26; Мк 14:22), а не пять и не семь, как при чуде о насыщении пяти и четырех тысяч. В евангельских описаниях тайной вечери, правда, не подчеркивается особо преломление именно одного единственного хлеба, однако необходимое уточнение делает Павел: «один хлеб,.. ибо все причащаемся от одного хлеба.» (1 Кор 10:17).

Как не подчеркивается в канонических Евангелиях преломление именно одного хлеба, хотя сие не подлежит сомнению, точно так же в апокрифах встречаются места, где единица, не будучи упомянутой, видна невооруженным глазом: «Человек подобен мудрому рыбаку, который бросил сеть свою в море. Он вытащил ее из моря, полную малых рыб; среди них этот мудрый рыбак нашел [одну] большую хорошую рыбу. Он выбросил всех малых рыб в море. Он без труда выбрал большую рыбу. Тот, кто имеет уши слышать, да слышит!» (Фома 8).

Мы упомянули о преломлении пяти и семи хлебов, но и в связи с этими чудесами нельзя уйти от символики одного хлеба, ибо «тотчас» (Мк 8:10) после совершения последнего чуда у Иисуса с учениками в лодке оказался именно один хлеб: «При сем ученики Его забыли взять хлебов, и кроме одного хлеба не имели с собою в лодке.» (Мк 8:14), — лишь Марк оказался столь точен, чтобы не упустить этих нюансов.

«Я и Отец — одно.» (Ин 10:30). Собственно, поняв арифмологию единицы, достаточно было бы сказать: Я — одно.

«Книжник сказал Ему: хорошо Учитель! истину сказал Ты, что один есть Бог и нет иного, кроме Его.» (Мк 12:32);

«Посредник при одном не бывает, а Бог один.» (Гал 3:20);

«Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи.» (Мф4:10; Лк 4:8);

"Один Господь,.. один Бог...» (Еф 4:5,6).

Наконец, единой наградой всем работникам на винограднике был именно один динарий.

Единство утеряно человеком подобно тому, как женщина, имеющая десять драхм теряет одну и вынуждена искать ее (Лк 15:8,9); или подобно пастырю, имеющему сто овец и вынужденному искать одну потерявшуюся (Лк 15:4-6). И возможно ли описать радость о вновь обретенном единстве. Понятно и то, что обладание одним несоизмеримо более ценно, нежели обладание двумя, тремя, девятью, десятью или даже ста. Ведь

Единица есть символ Истины, число Бога.

6

Итак, не будет навязчивым повторением, если мы и еще раз скажем: «Господь Бог наш есть Господь единый.» (Мк 12:29). Сие есть первейшее свойство Бога, главнейшая Его характеристика, если только к Богу применимы слова «свойство» и «характеристика». Вместив это, мы можем высказаться по поводу значения того, что человек сотворен по образу и подобию Божию (Быт 1:24-27), в чем он подобен Богу, в какой мере человек несет Его черты. Богоподобие человека представлялось многим мыслителям серьезной проблемой, ведь со времени сотворения мира человек соделал и продолжает делать, в том числе и во имя Божие, весьма много такого, что заставляет, мягко говоря, поставить под сомнение человеческое богоподобие и говорить скорее о его звероподобии.

Решение же этой проблемы заключается в том, что первочеловек был, как и Бог, по образу и подобию Его един, хотя человек и нес в себе изначально черты потенциальной разделенности, заключавшейся в наличии в себе мужа и жены. Фактическое же исполнение этой потенциальности проявилось лишь позже, когда Бог решил, что «не хорошо человеку быть одному» (Быт 2:18), быть единому. А уж после общения жены со змеем, после вкушения женой от древа познания добра и зла, человек, созданный по подобию Божию, вовсе теряет видимость сходства с Богом. Картина меняется таким образом, что точно также, как до того человек, будучи един, был потенциально разделим, так и после того человек, будучи разделен и смертен, тем не менее потенциально воссоединим, восстанавливаем. Потому-то Павел и писал об Адаме, как об образе будущего: «Смерть царствовала от Адама до Моисея и над несогрешившими подобно преступлению Адама, который есть образ будущего.» (Рим 5:14). Вот мы и нашли образ будущего времени, о коем говорили изучая антропологию. И еще ли непонятен восторг стиха псалма: «Славлю Тебя, потому что я дивно устроен.» (Пс 138:14).

Что же касается современного мира, то он пытается решить проблему человеческого богоподобия в отношении лишь внешнего человека, едва ли несущего хотя бы смутные черты потенциального единства. Поэтому при вкладывании традиционного понимания в понятие человека ему явно льстят рассуждения о том, что он создан по образу Божию. Однако, каково начало, таким будет и конец, и как Адам «сотворен был один» (Прем 10:1; Быт 2:18), так и в конце он будет един, ибо человек предопределен к тому, чтобы, будучи восстанавливаем, достичь единения. И, сие-то разумея, Игнатий Антиохийский написал: «Итак, я делал свое дело, как человек, предназначенный к единению.» (Флф 8).

Сказанное нами к настоящему времени может быть использовано для краткого рассмотрения главной ошибки учения Ария. Напомним читателю, что во время первого Вселенского Собора (325) основной конфликт произошел между Арием и Николаем Чудотворцем. Спор, как говорят, шел чисто христологический: последователи Николая утверждали, что Сын единосущен Отцу (omoousios — гомоусиос), ариане же говорили о подобносущии (omoiousios — гомиоусиос). В нынешнее время мы можем судить об учении Ария только лишь по тому отражению, которое дает нам зеркало Николая. И если мы предположим (что в общем совершенно безрассудно), что сие зеркало не внесло особых искажений в то, чему учил Арий, то мы увидим, что сказать о Сыне, что Он подобносущен Отцу, означает ничего не сказать, ибо не только Сын, но и любой человек подобносущен Богу, создавшему его по Своему образу.

7а

Мы упомянули об образовании собрания жен в ходе развития мужа. Надеемся, что читатель еще не забыл, что по-гречески сие слово звучало, как ekklesia (екклесиа), переводящееся на русский и словом «церковь». Иначе говоря, последнее слово обретает совершенно новое, отличное от привычного миру толкование. Один муж имеет на данный момент четырех, другой пятерых, третий восьмерых, четвертый целых десять жен. Все сии собрания, большие или меньшие количественно, отражают качественную степень совершенства того, ради кого и ради чего они собраны.

И лишь только читатель поймет новый смысл того, что сокрыто под словом «церковь-собрание», то для него откроется еще одна тайна — тайна семи церквей из Откровения Иоанна Богослова (Отк 1:11-3:22). Как помним, Апокалипсис Иоанна начинается с посланий Ангелам семи церквей (собраний): Ефесской, Смирнской, Пергамской, Фиатирской, Сардийской, Филадельфийской и Лаодикийской.

Если мы взглянем на карту Малой Асии евангельских времен, то не без удивления обнаружим, что упомянутые города с поразительной точностью ложатся на кольцевую дорогу, соединяющую их именно в том порядке, в коем направляются Ангелам церквей послания, если смотреть по часовой стрелке. Приложив еще чуть более внимания, мы обнаружим, что от уровня моря, на котором расположены первые два города, дорога неуклонно поднимается в гору. Не требуется быть хоть сколь-нибудь серьезно образованным экзегетом, чтобы увидеть повышающуюся меру требований к Ангелам Церквей и ценность воздаяний им, начиная от Ефесской церкви: «Побеждающий не потерпит вреда от второй смерти.» (Отк 2:11), — и до Лаодикийской церкви: «Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил, и сел с Отцем Моим на престоле Его.» (Отк 3:21). В предыдущих главах у нас мимоходом уже проскальзывали упоминания о связи сих посланий с семью великими посвящениями. Подтвердим это теперь особо: послания Ангелам семи церквей из Откровения Иоанна Богослова являются личными посланиями тем мужам, кто стоит на пороге соответствующего посвящения, содержа обетования награды, получаемой тем, кто проходит посвящение, побеждающим. И не напрасно ли писал Апостол Павел: «Вы, братия, сделались подражателями церквам Божиим.» (1 Фес 2:14).

Вводя в наше повествование понятие посвящения, мы говорили о двух контекстах, в которых может появляться это слово. По сути же речь шла о двух аспектах посвящения: о посвящении себя Господу Богу и о посвящении в тайны Царства Небесного. Теперь, после раскрытия тайны семи церквей, мы сможем окрасить этот вопрос в новые тона.

Начать следует с посвящения себя Богу. В чем заключается такое посвящение? В том ли, чтобы сутками стоять на коленях, в том ли, чтобы жить в пустыне или даже в гробу, в том ли, чтобы истязать свою плоть? Ответ на этот вопрос как раз и дан в послании, открывающем список, — в послании Ангелу Ефесской церкви: «Ты много переносил и имеешь терпение, и для имени Моего трудился и не изнемогал.» (Отк 2:3). Мы уже не говорим, что во всех посланиях содержатся слова: «знаю дела твои...» (Отк2:2,9,13,19; 3:1,8,15). - Разбитый в молитве лоб не зачитывается в праведность — зачитываются дела для имени Господа.

И другой аспект не оставлен без внимания в посланиях семи церквям — посланиях посвященным: «побеждающему дам вкушать...» (Отк 2:7,17). Владение символическим языком дает нам разрешение того, о чем идет речь.

Поскольку мы вернулись к теме посвящений, нам будет полезно коснуться и еще одного вопроса. Ранее мы отмечали, что наше изложение темы посвящений может показаться путаным и непоследовательным. Так, мы говорили и об установлении внутреннего безмолвия — о смирении (в символическом языке - об Иоанновом крещении). Мы говорили и об изменении в сознании посвящаемого — о покаянии. Теперь мы вновь обратились к двум аспекта посвящения. Иными словами, с посвящениями связано весьма и весьма многое, и это многое не вмещается в схемы, к которым мир приучил (внешнего) человека. А кому-то хотелось бы разложить по полочкам причинно-следственную цепь событий, связанных с посвящениями. Надо ли сперва посвятить себя Богу, затем устанавливать внутреннее безмолвие, после этого покаяться, или же нужно сперва покаяться, затем посвятить себя Богу, а уж после этого устанавливать мир в сердце? И откроются ли после всего этого тайны?

Естественная причина возникновения такого рода вопросов кроется в непонимании того простого принципа, что все перечисленные нами аспекты посвящений на самом деле являются следствиями единой Причины, они не могут уместиться в прокрустовом ложе причинно-следственных связей мира, века сего: сперва одно, затем другое, после — третье.

То, следствием чего являются те или иные аспекты, связанные с посвящениями, их Причина написана нами с заглавной буквы, ибо все «не от дел, но от Призывающего» (Рим 9:12), «ибо все из Него, Им и к Нему. Ему и слава во веки. Аминь.» (Рим 11:36).

Вопрос, касающийся нашей темы, может быть поставлен и несколько иным образом, а именно: как связываются посвящения с символикой брачного пира, как взаимоотносится с посвящениями разрывание завесы, разделяющей внешнее и внутреннее? Сразу скажем, что и такая постановка вопроса некорректна. Некорректна потому же, почему пять девиц, имевших масло в светильниках своих и в итоге попавших на брачный пир, «задремали все и уснули». Говоря об обстоятельствах этой притчи, мы отметили, что события ее происходят в отличном от привычного миру сему, веку сему измерении времени. Иное измерение времени, как мы уже и говорили, означает наличие совсем других причинно-следственных связей. Потому все посвящения — брачный пир, и иначе: брачный пир — это и есть путь посвящении. При этом Причина, Начало всего, — едина, един и Конец. И Начало и Конец опять же — одно.

7б

Мы уже столько раз обращались к символике дома, что уже, даже не объединяя всех говорящих о доме фрагментах, можно было бы дать расшифровку сего символа, тем более что наша расшифровка почти ничем не будет отличаться от той, что принята традиционной экзегетикой, ибо каждый человек должен строить свой дом на твердом ли основании или на песке, при помощи правды или лжи. Дом этот — мы (ср. Евр 3:6), а живут в доме том жена и муж, у коего и должна жена спрашивать все, коль скоро она хочет чему-либо научиться, во все же остальное время жена должна молчать. Жена должна научиться спасти мужа и, обратив дом свой в чертог брачный, стать единой со своим мужем, устранив разделенность. ведущую в противном случае к падению дома. Иными словами, дом является символом человека в том виде, в каком традиционная церковь привыкла понимать человека: как смертного, живущего на земле один раз. Здесь заключается главное отличие дома от храма, ибо первый может пасть, а последний вечен; количество жен в доме ограничивается одной, тогда как в храме есть двор, предназначенный для всего собрания жен. Однако...

Вернемся теперь к тем нашим словам, где мы говорили, что отвержение единственной возможности поиска Бога внутри себя и попытки перенести объект поиска вовне являются одним из самых тяжких грехов. И сей грех имеет совершенно определенное символическое название, которое мы вскоре дадим ему. Собственно изобретать нам ничего не придется, ибо мы давно уже говорили о нем и обещали читателю рассказать о мерзости символического значения этого греха.

Однако, почему же столь велик грех поиска Бога вне себя? Почему уместно вести речь о самоосуждении? Будет более чем естественно попытаться ответить на эти вопросы в терминах мужа и жены. Мы уже в достаточной мере знакомы с требованиями Писания в отношении обязанностей жены перед мужем. Не повторяя сих цитат, скажем кратко: жена создана для мужа, который и является главой жены; муж является единственным источником научения жены, и она не должна оставлять своего мужа, но быть постоянно обращенной к нему, находиться у него в повиновении, покорной мужу (1 Кор 11:3-16, 14:34-36; Еф 5:22-33; 1 Тим 2:11-15). Перейдя от символов мужа и жены к терминам внешнего и внутреннего человеков, мы откроем, что внешний человек создан для внутреннего, к коему должны быть обращены все поиски и вопросы, в соответствии с гласом которого и должна строиться вся жизнь человека внешнего: «Даже и ночью учит меня внутренность моя.» (Пс 15:7), — как видим, закон сей дан в гораздо более, чем Новый Завет, древнее время.

Итак, внешний человек не может властвовать над внутренним и диктовать ему свои правила. Внешний человек не имеет права отворачиваться от внутреннего. Однако все заповеди сии могут иметь хотя бы какой-нибудь смысл лишь при наличии у внешнего человека способности и желания осознать наличие и главенство человека внутреннего. В противном случае ни о каком обращении внутрь себя не может быть и речи. На другом языке это означает, что жена не ищет соединиться с мужем в чертоге брачном.

Означает ли отсутствие желания внешнего человека искать Бога внутри себя богоборчество, бунт против Бога и полный отказ от поисков Бога? Конечно же, нет, ибо для внешнего человека, и читатель хорошо знает это по себе, стремление к поискам Бога является совершенно естественным состоянием. И вот, лишенный в силу своего невежества и других причин возможности даже думать о том, что Бог есть Сущий в нем самом, человек принимается (или продолжает) по привычке, которую развил и поддерживает в нем мир, искать Бога вовне. При этом внешний человек неизбежно отворачивается от человека внутреннего — жена оставляет своего мужа.

Посмотрим, что же происходит дальше.

Внешний человек смотрит в мир... и не видит там Бога, не находит Его там. При этом человек вновь и вновь удрученно повторяет вослед Иову: «я иду вперед, и нет Его, назад, и не нахожу Его.» (Иов 23:8). Мы-то знаем, что он и не может найти Его в царстве князя мира сего, но наш герой этого не ведает, ибо чрево его или не умеет переваривать хлеб живый, либо вовсе уж пытается насыщаться тем, что неперевариваемо. А далее, как сказал известный философ, если бы Бога не было, то Его следовало бы выдумать. И человек, пытаясь выдумать Бога, создает «бога» вместо Бога.

А для коптского Евангелия Филиппа это не составляет тайны: «В мире люди создают богов и почитают свои создания. Следовало бы богам почитать людей, как существует истина.» (Филипп 85).

Человек наделяет бога такими качествами, которые сам же человек способен открыть, обладая несовершенным сознанием. Поэтому боги дикарей-язычников грозны и беспощадны вплоть до потребности в человеческих жертвах. Иные боги уже не требуют таких жертв, довольствуясь продуктами труда человеческих рук. Еще более современного бога устраивают наличные и даже банковские чеки и кредитные карточки. Наиболее же цивилизованные боги получают себе средства к существованию путем непосредственного обязательного огосударствленного налогообложения «членов церкви».

У всех таких богов, вернее у всех такого рода представлений человека о боге, существует общая черта или свойство. Заключается сие свойство в необходимости наличия некоего вещественного аналога, к которому, при помощи которого, посредством которого, можно обращаться к богу или как к богу. Таковым аналогом может в наиболее примитивном случае быть фетиш, почитаемый за Бога и требующий окропления кровью, могут быть уже в гораздо большей мере окультуренные изображения бога, учителей и пророков. Аналогом может стать просто строение, где принято служить молебны находящемуся вовне, но где то рядом в храме, богу, причем именно приход в здание храма якобы облегчает общение с ним в силу своей освященности. И поэтому в помещении храма нужно вести себя более благопристойно, нежели вне его, хотя понятно, что обратной стороной сего обычая является то, что вне его можно вести себя более распущенно. И все это, несмотря на сказанное в Писании: «Всевышний не в рукотворенных храмах живет.» (Деян 7:48).

Безосновательно ассоциируя по собственному произволу дела рук своих с богом или святыми, человек создает иного посредника между собою и кажущимся богом: фетиша ли, истукана ли, идола ли, изображение ли бога — икону или лишенное каких-то изображений живого мира здание молитвенного дома, часовни, церкви, собора, храма. И столь же произвольно человек пытается соединиться со своим богом помощью этого посредника. Иначе говоря, внешний человек не просто оставляет внутреннего, но ищет соединения с несоответствующим началом. В терминах отношений между мужем и женой сие означает уже не просто оставление женою своего мужа, но и прелюбодеяние, блуд с любовником, чужим. Остались ли теперь у читателя хоть какие-нибудь сомнения в истинности мудрости Соломона (Прем 14:12):

«Вымысл идолов — начало блуда.»

Почитаем теперь книги великих пророков, оказывающихся на удивление едиными в своих обличениях блуда:

«Увидев вырезанных на стене мужчин, красками нарисованные изображения... она влюбилась в них по одному взгляду очей своих.» (Иез 23:14,16), — скажем сразу, что нет ничего странного, что слова пророков содержат столько символов. И нам придется привлечь все наше приобретенное в предыдущих главах умение понимать иносказания и расшифровывать образы, однако образная канва этих обличений не составляет загадки:

«Взяла нарядные твои вещи из Моего золота и из Моего серебра, которые Я дал тебе, и сделала себе мужские изображения, и блудодействовала с ними. И взяла узорчатые платья твои, и одела их ими, и ставила перед ними елей Мой, и фимиам Мой, и хлеб Мой, который Я давал тебе, пшеничную муку, и елей, и мед, которыми Я питал тебя, ты поставляла перед ними... ты построила себе блудилища и наделала себе возвышений на всякой площади... Когда ты строила себе блудилища при начале всякой дороги и делала себе возвышения на всякой площади, ты была не как блудница, потому что отвергала подарки, но как прелюбодейная жена, принимающая вместо своего мужа чужих. Всем блудницам дают подарки, а ты сама давала подарки всем любовникам твоим и подкупала их, чтобы они со всех сторон приходили блудить с тобою... Вот, всякий, кто говорит притчами, может сказать о тебе: «какова мать, такова и дочь.» Ты дочь в мать твою, которая бросила мужа своего.» (Иез 16:17-19,24,31-33,44,45),

«Ибо отвратившись от Меня, ты обнажаешься и восходишь, распространяешь ложе твое, и договариваешься с теми из них, с которыми любишь лежать, высматриваешь место... и далеко посылала послов твоих, и унижалась до преисподней. От долгого пути твоего утомлялась, но не говорила: «надежда потеряна!»; все еще находила живость в руке твоей, и потому не чувствовала ослабления. Кого же ты испугалась и устрашилась, что сделалась неверною и Меня перестала помнить и хранить в твоем сердце? не оттого ли, что Я молчал, и притом долго, ты перестала бояться Меня? Я покажу правду твою и дела твои; и они будут не в пользу тебе. Когда ты будешь вопить, спасет ли тебя сборище твое? — всех их унесет ветер, развеет дуновение.» (Ис 57:8-13).

Конечно, в подобном грехе обличается не какая-то отдельная особа женского пола, да и не жена в нашем понимании, но обличается целый народ: «Поистине, как жена вероломно изменяет другу своему, так вероломно поступили со Мною вы, дом Израилев.» (ИерЗ:20); — «с идолами своими прелюбодействовали.» (Иез 23:37); «Этот негодный народ, который не хочет слушать слов Моих, живет по упорству сердца своего и ходит во след иных богов, чтобы служить им и поклоняться им.» (Иер 13:10).

«Священники не говорили: «где Господь?» [!!!], и учители закона не знали Меня, и пастыри отпали от Меня, и пророки пророчествовали во имя Ваала и ходили в след тех, которые не помогают... Переменил ли какой народ богов своих, хотя они и не боги? а Мой народ променял славу свою на то, что не помогает. Подивитесь сему небеса, и содрогнитесь, и ужаснитесь, говорит Господь. Ибо два зла сделал народ Мой:

1 Меня, источник воды живой, оставили,

2 и высекли себе водоемы разбитые, которые не могут держать воды... Не причинил ли ты себе это тем, что оставил Господа Бога твоего в то время, когда Он путеводил тебя?.. Ибо издавна Я сокрушил ярмо твое, разорвал узы твои, и ты говорил: «Не буду служить идолам», а между тем на всяком холме и под всяким ветвистым деревом ты блудодействовал.» (Иер 2:8,11-13,17,20),

«Хотя и говорят они: «жив Господь!», но клянутся ложно. О, Господи!.. Ты поражаешь их, а они не чувствуют боли; Ты истребляешь их, а они не чувствуют боли; Ты истребляешь их, а они не хотят принять вразумления; лица свои сделали крепче камня, не хотят обратиться. И сказал я [сам в себе]: это может быть бедняки; они глупы, потому что не знают пути Господня, закона Бога своего; пойду Я к знатным и поговорю с ними, ибо они знают путь Господень, закон Бога своего. Но и они все сокрушили ярмо, расторгли узы... Как же Мне простить тебя за это? Сыновья твои оставили Меня и клянутся теми, которые не боги. Я насыщал их, а они прелюбодействовали и толпами ходили в домы блудниц.» (Иер 5:2,3-5,7).

Будем надеяться, что вышеприведенные ветхозаветные фрагменты в достаточной мере разъяснили суть вопроса, и мы можем, забежав вперед — в новозаветное время, привести фрагмент Евангелия Филиппа, который обращение Евы ко змию, внимание ему и восприятие научения от него рассматривает как прелюбодеяние, от коего и родился Каин, убивший Авеля, брата своего: «Вначале появилось прелюбодеяние, затем убийца, и он был порожден от прелюбодеяния. Ибо он был сыном змия. По этому он стал человекоубийцей, как и его отец [змий], и он убил своего брата. Так, всякое сообщество, которое, появляется от несхожих друг с другом начал, есть прелюбодеяние.» (Филипп 42).

Чрезвычайно интересно познакомиться и с таким отрывком: «Те, кого породит женщина, подобны тому, кого она любит. Если это ее муж, они подобны ее мужу. Если это любовник, они подобны любовнику. Часто, если жена спит со своим мужем по необходимости, а сердце ее с любовником, с которым она соединяется, тех, кого она породила, она порождает подобными любовнику. Но вы, которые пребываете с сыном Божиим, не связывайтесь с миром, но связывайтесь с Господом, дабы те, кого вы породите, не были подобны миру, но были подобны Господу.» (Филипп 112).

А теперь порекомендуем читателю еще раз вернуться к строкам Иезекииля: «всякий, кто говорит притчами, может сказать о тебе: «какова мать, такова и дочь.» Ты дочь в мать твою, которая бросила мужа своего.»

Может ли подобный тип соединения дать те плоды, на которые рассчитывает внешний человек ?.. Если кому-то еще неясен ответ, то вновь обратимся к пророкам: «Они, цари их, князья их, и священники их, и пророки их, говорят дереву: «ты мой отец», и камню: «ты родил меня», ибо они оборотили ко Мне свою спину, а не лице; а во время бедствия своего будут говорить: «встань и спаси нас!» Где же боги твои, которых ты сделал себе? — пусть они встанут, если могут спасти тебя во время бедствия твоего.» (Иер 2:26-28);

«Они род развращенный, дети, в которых нет верности... Соберу на них бедствия, и истощу на них стрелы Мои: [будут] истощены голодом, истреблены горячкою и лютою заразою, и пошлю на них зубы зверей и яд ползающих по земле. Извне будет губить их меч, а в домах ужас - и юношу и девицу...» (Вт 32:20,23-25).

«Они сеяли пшеницу, а пожали терны; и замучились, и не получили никакой пользы.» (Иер 12:13), — «Будут есть, и не насытятся; будут блудить, и не размножатся; ибо оставили служение Господу. Блуд, вино и напитки завладели сердцем их. Народ Мой вопрошает свое дерево, и жезл его дает ему ответ, ибо дух блуда ввел их в заблуждение, и, блудодействуя, они отступили от Бога своего.» (Ос 4:10-12);

«Я загорожу путь ее тернами и обнесу ее оградою, и она не найдет стезей своих, и погонится за любовниками своими, но не догонит их, и будет искать их, но не найдет, и скажет: «пойду я, и возвращусь к первому мужу моему; ибо тогда лучше было мне, нежели теперь.» А не знала она, что Я, Я давал ей хлеб и вино и елей, и умножал у нее серебро и золото, из которого сделали истукана Ваала. За то Я возьму назад хлеб Мой в его время и вино Мое в его пору и отниму шерсть и лен Мой, чем покрывается нагота ее... И накажу ее за дни служения Ваалам.» (Ос 2:6-9,13), «Не дам славы Моей иному и хвалы Моей истуканам.» (Ис 42:8).

Отвлечемся, дабы обратить внимание на выделенные слова. Замечательны они тем, что практически повторяют слова блудного сына: «Сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода! Встану, пойду к отцу моему.» (Лк 15:17,18). Другая их, заслуживающая самого пристального внимания черта, состоит в том, что они являются прямым ответом на слова послания первой из семи церквей: «Ты оставил первую любовь твою. Итак вспомни, откуда ты ниспал и покайся, и твори прежние дела.» (Отк 1:4,5), — ведь это то, что необходимо сделать в первом посвящении.

Однако продолжаем: «Так положу конец распутству на сей земле, и все женщины примут урок, и не будут делать срамных дел подобно вам; и возложат на вас ваше распутство, и понесете наказание за грехи с идолами вашими, и узнаете, что Я Господь Бог.» (Иез 23:48,49). Мы не выделяем сие отдельно, но теперь читателю должно быть понятно, что есть распутство из притчи о блудном сыне, и с какого рода блудницами он расточил имение. И уж раз мы вспомнили о блудном сыне, то свяжем сказанное с восстановлением, ибо, конечно, описанное пророками положение дел не может оставаться сколь угодно долго, что вытекает из самой сути апокатастасиса. Пророки и говорят об этом:

«Не вечно буду Я вести тяжбу и не до конца гневаться; иначе изнеможет предо Мною дух и всякое дыхание, Мною сотворенное.» (Ис 57:16);

«Я восстановлю союз Мой с тобою, и узнаешь, что Я Господь, для того, чтобы ты помнила и стыдилась, и чтобы впредь нельзя было тебе и рта открыть от стыда, когда Я прошу тебе все, что ты делала, говорит Господь Бог.» (Иез 16:62,63);

«И будет в тот день, говорит Господь, ты будешь звать Меня: «муж мой», и не будешь более звать Меня: «Ваали». И удалю имена Ваалов от уст ее, и не будут более вспоминаемы имена их... И обручу тебя Мне навек, и обручу тебя Мне в правде и суде, в благости и милосердии. И обручу тебя Мне в верности и ты познаешь Господа. И будет в тот день, Я услышу, говорит Господь, услышу небо, и оно услышит землю, и земля услышит хлеб и вино и елей...» (Ос 2:16,17,19-22);

«Ибо твой Творец есть супруг твой; Господь Саваоф — имя Его; и Искупитель твой — Святый Израилев: Богом всей земли назовется Он. Ибо как жену, оставленную и скорбящую духом, призывает тебя Господь, и как жену юности, которая была отвержена, говорит Бог твой. На малое время Я оставил тебя, но с великою милостью восприму тебя. В жару гнева Я сокрыл от тебя лице Мое на время, но вечною милостью помилую тебя, говорит Искупитель твой, Господь.» (Ис 54:5-8);

«Поставь себе путевые знаки, поставь себе столбы, обрати сердце твое на дорогу, на путь, по которому ты шла; возвращайся, дева Израилева, возвращайся в сии города твои. Долго ли тебе скитаться, отпадшая дочь? Ибо [имеющий уши слышать, да слышит] Господь сотворит на земле нечто новое: жена спасет мужа.» (Иер 31:21-22).

7в

Теперь обратимся от Ветхого Завета к настоящему времени. Сразу отметим, что и христианство не должно понимать смысл блуда только буквально: «Прелюбодейство не в том только, если кто оскверняет плоть свою.» (Ерм Пастырь 11.4:1). Но зададим вопрос: Решил ли приход Христа в мир вопрос идолопоклонства, которое есть прелюбодейство? Для ответа взглянем на некоторые фрагменты Нового Завета и сопоставим их между собой. Главной опорой нашей аргументации будет, как и часто ранее, Апостол Павел (весьма символично, что сей фрагмент взят из послания к Римлянам, — интересно, дошло ли это послание до Рима?):

«Открывается гнев Божий с неба на всякое нечестие и неправду человеков, подавляющих истину неправдою. Ибо, что можно знать о Боге, явно для них, потому что Бог явил им. Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны [т.е. им нечего ответить]. Но как они, познав Бога, не прославили Его, как Бога, и не возблагодарили, но осуетились в умствованиях своих, и омрачилось несмысленное их сердце; называл себя мудрыми, обезумели, и славу нетленного Бога изменили в образ, подобный тленному человеку, и птицам, и четвероногим, и пресмыкающимся, — то и предал их Бог в похотях сердец их нечистоте, так что они осквернили сами свои тела. Они заменили истину Божию ложью, и поклонялись, служили твари вместо Творца, Который благословен во веки, аминь. Потому предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественное употребление противоестественным; подобно и мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам и получая в самих себе должное возмездие за свое заблуждение. И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму — делать непотребства, так что они исполнены всякой неправды, блуда, лукавства, корыстолюбия, злобы, исполнены зависти, убийства, распрей, обмана, злонравия, злоречивы, клеветники, богоненавистники, обидчики, самохвалы, горды, изобретательны назло, непослушны родителям, безрассудны, вероломны, нелюбовны, непримиримы, немилостивы. Они знают праведный суд Божий, что делающие такие дела достойны смерти; однако не только их делают, но и делающих одобряют.» (Рим 1:18-32).

Прежде всего мы должны понять, кого имеет в виду Павел, о ком он говорит, кого обличает? Экзегеты традиционного христианства не сговариваясь утверждают в один голос, что в данном отрывке речь идет о язычниках. Но так ли это на самом деле? Да и с чего это Павел так вдохновился на обличения язычников? Разве не тот самый Павел писал: «Что мне судить и внешних? Не внутренних ли вы судите? Внешних же судит Бог.» (1 Кор 5:12,13). Более того, Апостол даже не возбраняет сообщаться с блудниками мира сего, «ибо иначе надлежало бы вам выйти из мира сего.» (1 Кор 5:10). Понятное дело, ибо Павла в гораздо большей мере заботят те, «кто, называясь братом, остается блудником, или лихоимцем, или идолослужителем, или злоречивым, или пьяницею, или хищником» (1 Кор 5:11). Так, может быть, он и здесь обличает последних?

Рассмотрим тот же вопрос с иной стороны, для чего откроем Марка: «Внешним все бывает в притчах; так что они своими глазами смотрят и не видят, своими ушами слышат и не разумеют, да не обратятся...» (Мк 4:11,12). Но Павел-то говорит о тех, кто познал Бога (Рим 1:21), о тех, которые «знают праведный суд Божий» (Рим 1:32)!!! Да неужели же возможно познание Бога для того, кто своими глазами смотрит и не видит; неужели тот, кто своими ушами слышит и не разумеет, может иметь хотя бы смутное представление о праведном суде Божием? Взглянем, какие обороты использует Павел при обращении к христианам из язычников: «Тогда [в язычестве], не знав Бога, вы служили [богам], которые в существе не боги. Ныне же, познав Бога, или лучше получив познание от Него...» (Гал 4:8,9). Итак, нам, приходится без сожаления отказаться от очередной лжи в виде традиционного толкования сего фрагмента, ибо те, о ком говорит Апостол, не могут быть даже внешними, не говоря уже о язычниках. Но тогда остается только одна возможность — Павел говорит не о ком ином, как о христианах...

И сколь же велика глубина пропасти того греха, в котором оказываются те, кто, познав Единого и Всемогущего Творца и Его праведный суд, заменили истину ложью, славу нетленного Бога изменили в образ, подобный тленному человеку, и поклонялись и служили твари вместо Творца! Ведь Иисус, будучи человеком совершенным, все же был человеком: «Един Бог, един и посредник между Богом и человеками, человек Христос Иисус.» (1 Тим 2:5); «но посредник при одном не бывает, а Бог один.» (Гал 3:20), — последнее означает, что посредник является промежуточным звеном меж одним и другим, и, если Христа считать Богом, то Он не сможет Сам у Себя быть посредником.

Как же назвать то, что самое светлое учение оказалось превращенным, если не в самый низменный, то уж, во всяком случае, в самый опасный вид идолопоклонства? Не перегнули ли мы палку? В чем же заключается столь высокая опасность такого рода идолопоклонства? — Да в том, что оно более чем искусно замаскировано. И в качестве наилучшего ответа на поставленный нами вопрос можно привести выдержку из Игнатия Антиохийского, в которой, как понимает читатель, под ересью мы понимаем нечто отличное от того, что вкладывают в это слово ортодоксы, под ересью мы понимаем то, что воистину оставлено расти до жатвы — саму ортодоксию. На самом-то деле она никакая не ортодоксия вовсе, а красивое имя может присвоить кто угодно. Итак, Игнатий Богоносец писал: «Прошу вас, не я, но любовь Иисуса Христа, — питайтесь одною христианскою пищею, а от чуждого растения, какова ересь, отвращайтесь. К яду своего учения еретики примешивают Иисуса Христа, чем и приобретают к себе доверие; но они подают смертоносную отраву в подслащенном вине. Не знающий охотно принимает ее, и вместе с пагубным удовольствием принимает смерть... Итак, убегайте злых произрастаний, приносящих смертоносный плод: кто вкусит от него, тот немедленно умирает.» (Трал 7,11).

Предупреждая известного рода критику, мы должны сказать, что, действительно, Иисус Христос упразднил «закон заповедей учением» (Еф 2:15), однако не странно ли, что те, кто заменил истину ложью, воспользовались этим, дабы одними из первых изъять из обращения первые две заповеди Моисеевы:

«1 Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства: да не будет у тебя других богов пред лицем Моим.

2 Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им.» (Исх 20:2-5).

Первая заповедь была обойдена просто грубым подлогом — в теологический обиход был введен неизвестно откуда появившийся чуждый Библии «Бог-Сын», а Сын Божий был приравнен к нему, и, дабы исключить подозрение новоявленного «бога-сына» в подрыве первой Моисеевой заповеди, было провозглашено, что Бог-Отец и «бог-сын» единосущны (вновь небиблейский термин). Вышел этот казус на кратко описанном нами первом Вселенском соборе в Никее, где всемирно известный святой и чудотворец, желая быть законоучителем, но не разумея ни того, что говорил, ни того, что утверждал (ср. 1 Тим 1:7), видимо, слишком оригинально понимая заповеди Иисуса Христа (ср. Флп 3:16), кулаками доказывал свою правоту в споре с Арием, пытавшимся утвердить подчиненное положение Сына по сравнению с Отцом. Вторым после кулака аргументом в защиту «единосущности» Отца и Сына была Иисусова формула: «Я и Отец — одно.» Теперь-то мы знаем ее истинный смысл.

Что же касается второй Моисеевой заповеди, то она без излишних церемоний и шума было просто предана забвению — в области искусства слишком глубоки были традиции языческой Греции (а христианство оказалось именно в греческой среде). Так что не приходится удивляться, если в иной церкви видишь икону с изображением седого старика со строгим взглядом, над или под которым для полной определенности самоосуждения написано: «Богъ Отецъ». Ко всему этому иконописцев, при всем величии некоторых их имен, очевидно, нисколько не смущал тот факт, что Бога «никто из человеков не видел и видеть не может.» (1 Тим 6:16; Ин 1:18; 1 Ин 4:12).

Кому было дело, что в действительности Христос не может быть нигде, кроме как внутри человека? Сын Божий стал сперва богом-сыном, а затем идолом. Может показаться, что тип идолопоклонства только слегка видоизменился, не меняя своего качественного содержания — жены вновь, как было уже много раз ранее, наделали для себя мужских изображений, призванных быть заместителями посредника в общении с Богом. Ведь и к новым реликвиям можно отнести слова пророка: «Они — как обточенный столп, и не говорят; их носят, потому что ходить не могут. Не бойтесь их, ибо они не могут причинить зла, но и добра делать не в силах... Все до одного они бессмысленны и глупы; пустое учение — это дерево.» (Иер 10:5,8). Это об обращении к ним говорит премудрость: «о здоровье взывает к немощному, и о жизни просит мертвое, о помощи умоляет совершенно неспособное, о путешествии — не могущее ступить, о прибытке, о ремесле и об успехе рук — совсем не могущее делать руками, и о силе просит самое бессильное.» (Прем 13:18,19).

Однако, приглядевшись пристальней, мы увидим совершенно новые, не встречавшиеся в иудаизме черты: в обычай стало входить поклонение не только и не столько бессмысленному дереву, хотя и без него нельзя было обойтись, но и людям, которые часто из корыстных или политических, как император Константин, соображений причислялись к святым; в обычай стало входить поклонение образам людей, изображенным на дереве, поклонение их останкам-мощам.

Но предположим, что, к примеру, Николай Чудотворец, быв воистину образцом святости, справедливо побил кулаками Ария и достоин всяческого уважения, — можно пойти в церковь и помолиться ему, прося помощи и заступничества. Однако же, читаем в Писании: «Проклят человек, который надеется на человека и плоть делает своею опорою, и которого сердце удаляется от Господа.» (Иер 17:5). Нелишне добавить и, что «Боязнь пред людьми ставит сеть, а надеющийся на Господа будет безопасен.» (Прит 29:25); «Вы куплены дорогою ценою; не делайтесь рабами человеков.» (1 Кор 7:23). Последнее означает, что не для того Иисус уплатил цену, явив Слово миру, дабы, будучи распяту, разорвать внутреннюю завесу в человеке, и, будучи вознесену, вселиться в сердце человеков посредником к Богу, чтобы человек отвратился от внутреннего к миру, где почитаются Николай и иже с ним, не для того, чтобы жена отвратилась от мужа к...

Постойте, постойте! А к кому обращается жена в молитве Николаю или другому весьма святому человеку? Что сие значит на символическом языке? Да ведь жены стали поклоняться не Богу, находящемуся в том или ином «святом», но всего лишь внешнему человеку названного «святого», символическое имя коему — жена. Иначе говоря, мы имеем новую символику блуда жен с женами, о чем и говорит Павел: «женщины их заменили естественное употребление противоестественным, {оставив естественное употребление [мужского] пола, разжигались похотью друг на друга}» (Рим 1:26), — «Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело [с князем мира сего], ибо сказано: два будут одна плоть. А соединяющийся с Господом есть один дух с Господом.» (1 Кор 6:16,17)

Не исключаем, что кем-то из читателей, относящихся к иконоборческим направлениям христианской ортодоксии, сказанное в отношении последнего вида греха будет воспринято как реверанс в их сторону. Но мы уклонимся от объятий. Сделаем мы это по двум причинам. Во-первых, многие конфессии христианства на словах и в поверхностных делах лишив «святых отцов» их ореола святости, восприняли почти целиком их человеческие учения. Мы даже не будем говорить о Троице. Приведем другой пример: протестантские направления, отменив святость человеческую, признали непогрешимость их решений в части состава Священного Писания. Но дабы быть святее пап, сократили число Священных текстов, вместо того, чтобы расширить его.

Второй причиной уклонения от объятий протестантизма является вопрос о храме. Ведь храм рукотворенный, даже будучи лишен каких бы то ни было украшений, остается столь же искусственным местом поклонения Всевышнему, как и иные святые места, и находится ли человек в храме или в цирке, — Бог пребывает в нем. Именно об этом говорит Иисус: «Поверь Мне, что наступает время, когда и не на горе сей, и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу. Вы не знаете чему кланяетесь, а мы знаем, чему кланяемся, ибо спасение от Иудеев [т.е. от исповедников единобожия]. Но настанет время, и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине, ибо таких поклонников Отец ищет Себе. Бог есть Дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине.» (Ин 4:21-24).

И не ко всем ли традиционным христианам относится пророчество Амоса: «Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собрании ваших.» (Ам 5:21); «Слушайте слово сие, телицы Васанские... вы, притесняющие бедных, угнетающие нищих, говорящие господам своим: «подавай, и мы будем пить!» (Ам 4:1). Ибо он говорит о тех, кто требует воды — надежды на спасение, даже не сделав первого шага к познанию истины, которая одна только и дает свободу. Итак, «Взыщите Господа, и будете живы.» (Ам 5:6). «И ныне еще говорит Господь: обратитесь ко Мне всем сердцем своим в посте, плаче и рыдании. Раздирайте сердца ваши, а не одежды ваши, и обратитесь к Господу Богу вашему... Вострубите трубою на Сионе, назначьте пост и объявите торжественное собрание... пусть выйдет жених из чертога своего, и невеста из своей горницы.» (Иоил 2:12,13,15,16).

8

А теперь, уважаемый читатель, не пора ли нам остановиться и перевести дух, — не исполнили ли мы меру того, что было позволено сказать? И разве не должны мы пощадить чувства верующих?

Да, конечно, однако, как говорится, «Платон мне друг, но истина дороже». А стремясь к истине «по мере удела, какой назначил нам Бог» (2 Кор 10:13), и памятуя последние приведенные нами стихи Иоаннова Евангелия, и многое другое — что истина велика и сильнее всего, и что нет в ней неправды, и нет у ней лицеприятия, но что делает она лишь справедливое (ср. 2 Езд 4:35-40), мы не можем не сказать, что сей принцип является вполне христианским. Мы были бы даже готовы перефразировать сие крылатое выражение и сказать: «Иисус мне друг, но истина дороже», — если бы Сам Иисус не был истиной и если бы противоречие истине не было и без того одновременно и противоречием Христу.

Сказав так, мы подчеркнули, что истина нелицеприятна, и некто, возможно, отойдет от нас и более уже не будет ходить с нами (ср. Ин 6:66), поэтому в отношении продолжения этой главы, что называется, слабонервных просим не смотреть...

Итак, продолжаем. Мы выяснили, каков смысл замены женами естественного употребления мужского пола с разжиганием похотью друг на друга. Однако Павел предлагает нам еще одну загадку, связанную с прелюбодейством. Он пишет:

«Есть верный слух, что у вас [появилось] блудодеяние, и притом такое блудодеяние, какого не слышно даже у язычников, что некто [вместо жены] имеет жену отца своего. И вы возгордились, вместо того, чтобы лучше плакать, дабы изъят был из среды вас сделавший такое дело.» (1 Кор 5:1,2).

Скобками, по обыкновению, мы выделили слова, отсутствующие в Писании на греческом и добавленные «редакторами Духа Святого» «для ясности речи». Весьма часто подобные добавки носят вполне безобидный характер, однако бывают и случаи, иллюстрирующие заповедь: «Всякое слово Бога чисто; Не прибавляй к словам Его, чтобы Он не обличил тебя, и ты не оказался лжецом.» (Прит 30:5,6).

Итак, начнем с истолкования сего фрагмента традиционной экзегетикой. А оно просто напоминает неприличный анекдот, — Павел де указывает на особый случай, когда один из христиан взял себе в жены свою мачеху. (А почему собственно не мать, ведь и она — жена отца?). Подобная трактовка — еще один пример того, когда у неимеющего отнимается и то, что имеет. Покажем со своей стороны, почему традиционная интерпретация сих стихов по меньшей мере смешна. При этом мы уже не видим смысла повторять те доводы, которые состоят в том, что слово Павла не может быть преходящим и суетным, что мы должны были бы признать, если бы понимали сказанное Павлом по букве.

Итак, буквальное истолкование не может иметь места, чему есть две причины. Во-первых, контекст обличения Павла не допускает и мысли, что сие происходит с некими внешними, язычниками, — напротив, послание направлено ко внутренним, кому известны законоуложения Нового Завета, много более строгие, чем закон Моисея, и, укоряя их, он сравнивает их с язычниками. И могли ли те внутренние столь превратно понять буквально написанное, чтобы возгордиться, вместо того, чтобы ужаснуться сему греху (предположим пока, что сей грех был сотворен лишь кем-то одним), какого нет «даже у язычников»?

Во-вторых, текст сих стихов в синодальном переводе не совсем точен. Попробуем исправить перевод, уточнив первые слова (не «есть верный слух», а «вообще слышно») и изъяв введенное для «ясности повествования». Перед этим отметим, что послание обращено женам, а женам положено иметь мужей. Итак, что же получаем:

«Вообще слышно, что у вас блудодеяние, и притом такое блудодеяние, какого не слышно даже у язычников, что некто [вместо мужа] имеет жену отца своего. И вы возгордились, вместо того, чтобы лучше плакать, дабы изъят был из среды вас сделавший такое дело.»

Может быть читатель уже догадывается, к чему мы клоним? Если нет, то мы продолжаем, вернувшись к тезису о том, что Иисус Христос не был «Богом-Сыном», ни Богом, но человеком, хотя и совершенным. А, даже если и не так, сама ортодоксия (за исключением монофизитов) признает в Иисусе человеческую природу. Будучи человеком, Он состоял из человека внешнего, человека внутреннего и внутреннейшей части. А совершенство Его заключалось в том, что обе завесы в Нем были устранены, что позволяло жене, будучи единой с мужем, быть единой и с Отцом, почему Он и говорил: «Я и Отец — одно».

Не будем забывать: «Бога не видел никто никогда: Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил.» (Ин 1:18), Христос «есть образ Бога невидимого» (2 Кор 4:4; Кол 1:15), — то есть внешний человек, жена, явила собой Бога. Человек же, даже свою жену, своего внешнего человека разумея как всего себя, воспринимая и от всех окружающих людей только их внешнюю часть, думая, что она и есть весь человек, не был в состоянии вместить Иисуса иначе, как только Его внешнего человека — жену Отца. Иначе говоря, поклонение земному образу Христа, поклонение Иисусу по плоти и есть тот грех, которого не слышно было у язычников и о котором говорит Апостол.

Некоторые новые краски привносит в вопрос поклонения земному образу Иисуса фрагмент другого послания Павла к тем же Коринфянам: «Отныне мы никого не знаем по плоти; если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем.» (2 Кор 5:16). И теперь совсем иной оттенок приобретает уточнение перевода, ибо замена «вообще слышно» на «есть верный слух» оказывается вовсе не безобидной. Ведь одно дело слух, пусть даже и верный, и совсем иное, если такое грехопадение существует вообще, с очевидностью неся оттенок массового явления. Теперь встает на свое место и то обличение, что «вы возгордились, вместо того, чтобы лучше плакать». «Таков путь жены прелюбодейной: поела и обтерла рот свой, говорит: «Я ничего худого не сделала.» (Прит 30:20); «И вменяет себе в славу, что делает мерзости.» (Прем 15:9).

Странно ли то, что мы открыли читателю? Никак! Наоборот, было бы странно, если бы всем был ясен смысл слов Иисуса: «Блажен, кто не соблазнится о Мне» (Мф 11:6; Лк 7:23). Или даже так: «Все вы соблазнитесь о Мне.» (Мк 14:27).

9

Мы сказали достаточно в отношении того, от чего и куда должен обратиться человек, и каким инструментом должен он пользоваться в поисках Царства Отца, в поисках Отчего дома. Читатель, понявший сие, в истинном духе поймет обетование Господне:

«Так сказал Господь: если ты обратишься, то Я восставлю тебя, и будешь предстоять пред лицем Моим; и если извлечешь драгоценное из ничтожного, то будешь как Мои уста. Они сами будут обращаться к тебе, а не ты будешь обращаться к ним. И сделаю тебя для этого народа крепкою медною стеною; они будут ратовать против тебя, но не одолеют тебя,., говорит Господь. И спасу тебя от руки злых, и избавлю тебя от руки притеснителей.» (Иер 15:19-21).

«И уничтожит [Господь] на горе сей покрывало, покрывающее все народы, покрывало, лежащее на всех племенах. Поглощена будет смерть на веки...» (Ис 25:7,8).

«Пред ними пойдет стенорушитель; они сокрушат преграды, войдут сквозь ворота и выйдут ими; и царь их пойдет пред ними, а во главе их Господь.» (Мих 2:13);

«И скажут в тот день: вот Он, Бог наш! на Него мы уповали, и Он спас нас! Сей есть Господь.» (Ис 25:9). Аминь.

ХI АРИФМОЛОГИЯ

Кто имеет ум, тот сочти число.

Откровение Иоанна 13:18

Давай часть семи и даже восьми.

Книга Екклесиаста 11:2

Отложив предстоящую тему почти на самый последний момент, упомянем еще раз причину того, почему мы так поступили: «Вначале было Слово» (Ин 1:1). Число же или цифры играют в мироздании хотя и незаменимую, но все же служебную, подчиненную слову роль. Если развернуть эту мысль чуть более подробно, то нам придется подчеркнуть, что вопреки мнению Пифагора и его гораздо менее последовательных сторонников, мир построен вовсе не на числе и не числом. Роль основоположения играет Слово - «Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть.» (Ин 1:3).

Конечно, исследуя мир, человек не мог не увидеть необычайной но стройности красоты, выраженной среди прочего и числом. Однако такое наблюдение привело многих к соблазну полагать, что Бог скрупулезно просчитал мир перед созданием его. Такой взгляд, уподобляющий Творца проектировщику, строящему здание, обнаруживает свою вздорность лишь только мы понимаем, что он путает причину со следствием, внося ложные представления о всемогуществе Бога. Ведь Бог Всемогущ и Всеведущ абсолютно, а вовсе не только лишь в рамках каких-то «объективно» существующих законов. Он создал творение таким, как оно есть, таким, каким мы можем его воспринимать, а это означает, что вместе с этим Он создал и законы, которые человек в гордыне овладения ими склонен поставить над Богом. Свет не потому распространяется по прямой, а от перемены мест сомножителей произведение не меняется не потому, что Бог подчинялся этим принципам в создании мира. Напротив, сии законы кажутся нам естественными и «объективными» потому, что мир создан так, как повелел Бог. По человеческому разумению Он мог сотворить мир и иным, и тогда иные законы казались бы человеку естественными и «объективными». Но и в этом случае другой Иисус сын Сирахов или другой Соломон сказал бы: «все создано для своего употребления» (Сир 39:27), и «все в мире спасительно» (Прем 1:14).

Числа и цифры лишь выражают меру естественности и пригодности «для своего употребления», к которым привык человек, но сами по себе они не создают ни естественности, ни истинности. Все сие создано Словом. Обращая внимание на это, мы вовсе не хотели выразить презрительного отношения к разного рода наукам о числах, и дабы кто-то не понял нас превратно, еще раз повторим - в выражении истины число играет незаменимую роль. Особенную роль они играют и в сохранении тайн Царства Небесного.

1б

Итак, выяснив в предыдущей главе арифмологическую тайну единицы, мы тем самым предварили повествование обо всей библейской науке символики чисел, доказательством существования которой мы, возможно, заинтересовали читателя с самого начала нашей книги. Раскрывая же остальные тайны арифмологии Священного Писания, мы должны будем дать разъяснения многих встречающихся в Библии чисел. Сразу заметим, что их смысловое значение не может быть столь разнообразным, чтобы, например, у числа «шестьсот шестьдесят шесть» был свой собственный смысл, не являющийся сочетанием расшифровок меньших чисел. Иными словами, имеется ограниченный ряд чисел, каждое из которых обладает своим собственным, неповторимым значением. Числа же, выходящие за пределы сего ряда, имеют некую сумму смыслов, а тайна, скрывающаяся за сими числами, является комбинацией более «простых» тайн. Помимо подобной возможности за пределами этого ограниченного набора находятся и некоторые числа, не имеющие никакого смысла, на что нам также придется обратить внимание.

Однако, чем же ограничен этот ряд? Другими словами, на каких главных числах основывается библейская арифмология? К большому нашему сожалению, все нумерологические схемы, излагавшиеся до нас, почему-то всегда ставятся в зависимость от заимствованной у арабов десятичной системой современной арифметики. Связано ли это с мнемотехникой, то есть с пользованием при счете пальцев, коих человек имеет десять, - нам трудно судить об этом. Однако, ограничивая себя десятичной системой, довольствуясь лишь десятью (включая ноль) возможными знаками или шифрами тайн, истолкователь неизбежно надевает на себя духовные шоры, не позволяющие воспринять полноты истины. Ну почему основой счета является именно десятка, а не семерка или двенадцать? Разумного ответа на эти вопросы получить не удается.

Попробуем все же использовать, вернее проверить, основанные на десятичной системе нумерологические схемы. Естественный вопрос, требующий ответа прежде, чем мы всерьез сможем заниматься наукой о смысле чисел (в данном случае пока десятичных), заключается в правилах приведения больших чисел к основному ряду (в данном случае к десяти первым). Апологеты десятичных нумерологий, отличаясь весьма значительно в толковании, единодушны в том, что, если число двузначно или содержит еще большее количество значащих цифр, то составляющие его цифры следует складывать до тех пор, пока мы не получим однозначное число. Например,

12: -> 1 + 2 = 3;

153: -> 1 + 5 + 3 = 9;

666: -> 6 + 6 + 6 = 18, и далее: 1+8 = 9.

И тут вдруг оказывается, что чуть ли не у всех больших чисел приведенные значения совпадают:

18 (Лк 13:4,11): 1+8 = 9,

153 (Ин 21:11): 1 + 5 + 3 = 9;

144000 (Отк 7:4): 1 + 4 + 4 + 0 + 0 + 0 = 9;

1260 (Отк 11:3; 12:6): 1+2 + 6 = 9; 666 (Отк 13:18): 6 + 6 + 6= 18, -> 1 + 8 = 9.

Этот факт послужил причиной соблазна такого эзотерика, как Макс Гендель, который считал девятку коренным числом нашей нынешней ступени эволюции. Гендель приписывает девятке определенные апокатастатические мотивы и считает, что девять является числом с уникально мистическим значением. Сия мысль настолько завладела им, что он вообще не почел нужным рассматривать другие числа. Конечно, всерьез считать системой нумерологию, которая содержит и толкует лишь девятку, мы не можем.

Однако современный мир знает и многие другие нумерологические схемы, среди коих можно упомянуть пифагорейскую, розенкрейцерову, теософскую и другие. Некие системы наверняка знакомы читателю много лучше нас, и читатель самостоятельно может проверить истинность ему известных построений. Пробным камнем арифмологических схем могут послужить, к примеру, две Иисусовы формулы чудес, уже неоднократно упоминавшиеся нами:

(5 хлебов + 2 рыбы)/ 5 тысяч мужей = 12 коробов (Мк 6:41 43)

(7 хлебов + несколько рыбок )/4 тысячи мужей = 7 корзин (Мк 8:6-9).

Подставив в эти формулы значения, предлагаемые проверяемой нумерологической школой, мы должны получить откровение некой тайны. В случае же, если расшифровка даст бессмысленный результат, сие будет означать, что такая нумерология неверна, во всяком случае для того, кто признает авторитет Библии. Продолжение же пользования такой нумерологией станет равно отречению от христианского Писания.

1в

Итак, мы не можем связывать себя путами построений, основанных на десяти знаках, не можем мы ограничиться и примитивнейшим правилом упрощения сложных чисел, когда просто складываются значащие цифры. Подобные заблуждения свойственны, к сожалению, почти всем нумерологиям, которые знал мир, и именно из-за наличия таких заблуждений, носящих всеобщий характер, мы не захотели пользоваться даже и самим термином нумерологии, предпочтя ему сравнительно незнакомое слово «арифмология». Отметим отдельно, что между арифмологией и классической нумерологией такая же большая разница, как между астрономией и еженедельными астрологическими прогнозами бульварных журналов, как между химией и тщетными поисками буквально понимаемого философского камня, искомого алхимиком средних веков. Итак, полностью отринув в нумерологии все, к чему привык и чем пользуется мир в наши дни, и даже полностью отринув самый термин нумерологии, можем ли мы что-нибудь предложить взамен?

Как мы настаивали с самого начала нашего повествования, нечто новое может быть лишь чем-то уже бывшим в веках прежде нас (Ек 1:10). И сие нечто должно иметь, как и Ветхий Завет, глубокие иудаистские корни - ведь если наша арифмология будет открывать лишь тайны Нового Завета, оставляя бессмысленной арифмологию более ранних Писаний, в том числе Торы, то ей будет грош цена. А может быть, что ключ к тайнам Торы еще древнее, ведь человек, написавший Тору, «научен был... всей мудрости Египетской» (Деян 7:22).

С этой точки зрения единственную могущую удовлетворить нас арифмологическую схему, являет собой система ТАРОТ (TAROT), основанная не на десятичном счете, а на еврейском алфавите, то есть на двадцати двух буквах или соответственно на числах от единицы до двадцати двух. Мы не будем отвлекаться на историографические изыскания, связанные с системой ТАРОТ, ибо это только неоправданно раздуло бы наше повествование, к тому же книг на эту тему читатель заинтересованный найдет предостаточно. Мы даже не будем излагать все двадцать две тайны и двадцать два ключа, ибо некоторые из них находят в Библии весьма незначительное применение.

Дабы быть последовательными в наших рассуждениях, а также чтобы не делать двойной работы, мы должны начать с того, о чем мы повели разговор в самом начале главы. Речь идет о правилах приведения больших чисел к основному ряду, и в этой связи мы высказались, мягко говоря, со значительной долей скепсиса в отношении предложений о простом сложении значащих цифр числа. Правило сложения значащих цифр безусловно требуют всегда преобразовывать число двенадцать в тройку. Однако в Библии число это, встречаясь многократно, нигде не связывается с тройкой более, нежели с единицей, получающейся вычитанием из двух одного. Против примитивного подхода, предполагающего простое сложение знаков, говорит и такой факт: окончательный результат этого преобразования будет существенным образом зависеть от основания системы счисления. Здесь мы рискуем запутать читателя в дебрях математики, поэтому отошлем особо интересующихся к приложению в конце книги.

Имея все сказанное в виду, будем всегда стараться раскладывать сложные числа на сомножители. Однако читатель спросит, причем вполне справедливо: как же быть с тем, что одно и то же число может быть разложено на сомножители различными способами. Так, например, число 100 можно представить как 4 х 5 х 5, и как 5 х 20, и как 10 х 10, и ли даже как 2 х 5 х 10 . Что же скажем? А дело просто в том, что так же, как у притчи может быть несколько толкований, так и тайна числа может быть открыта по-разному. При этом нельзя упускать из вида, что притчу можно толковать как верно, так и ложно, - так же и разложение чисел требует известного умения. Универсального метода здесь опять дать невозможно.

1г

Итак, повторимся еще раз, сказав, что единица есть число Истины, символ Бога, Который единственно и есть единый. И тут мы не сможем согласиться с мнением христианских экзегетов, которые считают, что христианство не отдает предпочтения какому-либо одному числу и не считает какое-то число священным. Посудите сами, разве есть помимо Единого какое-то другое число, требующее в определенном положении написания с прописной буквы?!

Единица есть также и число проявления Бога в воспринимаемом нами мире - число Духа Святаго; единица же есть и число Логоса - Слова, Единого с Творцом, - напомним в десятый раз слова Иисуса: «Я и Отец - одно.» А разве сможем мы теперь избежать другого уподобления, Иисуса о Себе: «Я есмь путь и истина и жизнь.» (Ин 14:6), - иначе говоря, мы вернулись к началу повествования о единице, которая есть число Истины, способом существования которой является единство внешнего и внутреннего. Нет и не может быть двух истин, и в истине не может быть частей, - «Благословен Бог истины» (2 Езд 4:40)!!!

Мы уделили единице, в том числе и в предыдущей главе, места вряд ли меньше, нежели требуется для того, чтобы читатель понял все ее грандиозное значение, но этот символ обладает и еще одним исключительным, хотя для арифметики и тривиальным, свойством, в коем на самом деле присутствует высочайший смысл. Говорим мы о том, что в качестве сомножителя единица всегда присутствует в любом числе по каким бы принципам мы не раскладывали его. Об этом должен помнить экзегет, занимающийся тайнами чисел. На языке, свободном от символики, сие не сформулировано лучше, чем у Павла: «Бог один и тот же, производящий все во всех.» (1 Кор 12:6); «Все из Него, Им и к Нему.» (Рим 11:36).

2

Число два в предлагаемой нами арифмологии является числом выражения истины, числом Премудрости, которая была следующей после Единого, началом пути Господа, прежде всех Его созданий, искони, от века, от начала, прежде бытия земли (ср. Прит 8:22,23). И сие число встречается в ключевых эпизодах Священной истории. Вероятно, начать надо с двух деревьев, которые «произрастил Бог из земли» (Быт 2:9). Мудрость сего столь велика, что назвать это ключевым эпизодом будет излишней скромностью. Но разве не о таковом идет речь при описании того, когда «сошел Моисей с горы; в руке его были две скрижали откровения.» (Исх 32:15)?

Может ли человек хотя бы приблизительно оценить мудрость Творца, рекшего: «Оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одной плотью.» (Мф 19:5; Мк 10:7; Быт 2:24)? После сего Павел прибавил: «Тайна сия велика!..» (Еф 5:32). Тайну эту мы раскрыли в меру данного нам удела, но можем ли мы оценить мудрость того, почему человек сотворен так?! Сия мудрость лежит в начале, концом же является то, чтобы «из двух создать в себе самом одного нового человека.» (Еф 2:15). Так два становятся одним, а мудрость превращается в истину.

Продолжая наше исследование двойки, мы находим в книге премудрости Иисуса сына Сирахова фрагмент, коему опять-таки можно предпослать слова: «Здесь мудрость.» (Отк 13:18): «Как напротив зла - добро, напротив смерти - жизнь, так напротив благочестивого - грешник. Так смотри и на все дела Всевышнего: их по два, одно против другого.» (Сир 33:14); «Все они [дела Господа] - вдвойне, одно против другого, и ничего не сотворил Он несовершенным.» (Сир 42:25), - этим «Он устроил великие дела своей премудрости.» (Сир 42:21). Будем надеяться, что и здесь читатель увидит или хоть угадает приоритет премудрости, устраиваемой при помощи противопоставления пар: зла - добра, жизни - смерти, света - тьмы. Однако мы ни в коем случае не можем допустить того, как это делается в некоторых нумерологиях, чтобы двойка была связана с самим противопоставлением, с антитезой. Сие было бы очень большой ошибкой.

Пока мы не закрыли книгу Иисуса сына Сирахова, приведем и такой фрагмент: «Говори, юноша, если нужно тебе, едва слова два.» (Сир 32:9), - и здесь речь идет о двух словах премудрости внутреннего человека, обращенных к внешнему.

Взгляните, разве возможно пройти мимо текста: «Что сон [Фараона] повторился дважды, это значит, что сие истинно слово Божие, что вскоре Бог исполнит сие.» (Быт 41:32), - блестящая иллюстрация. Однако, нельзя позволить себе впасть в искушение спутать двойку ни со словом «истинно», ни с сочетанием «слово Божие», и, чтобы для такой ошибки не было никаких оснований, приведем прямой перевод из Торы: «Повторился сон Фараона дважды потому, что уготовано это Богом, и вскоре Бог исполнит это.»

Символика, а следовательно и арифмология двух Заветов - Ветхого и Нового - общая, и мы естественным образом переходим к новозаветным свидетельствам. И здесь мы находим богатейшее поле деятельности исследователя-арифмолога: тут и два динария доброго Самарянина (Лк 10:35), и две рыбы из чуда о насыщении пяти тысяч (Мк 6:41), и то, что Иисус стал «посылать их [двенадцать Апостолов] по два.» (Мк 6:7).

А теперь взглянем на эпизод ареста Иисуса: «Они [Апостолы] сказали: Господи! вот, здесь два меча. Он сказал им: довольно.» (Лк 22:38); Петру предстояло трижды отречься от своего Учителя, «прежде нежели дважды пропоет петух.» (Мк 14:30).

Итак, во всех случаях, когда читатель встречается в Священном Писании с числом два, смело читайте между строк Иоанново: «Здесь мудрость.» (Отк 13:18).

Сказав сие, нам очень хотелось бы предложить читателю простой рецепт определения наличия двойки-мудрости в неких числах, подобно тому, как мы сделали это в случае единицы. Однако с двойкой все становится гораздо сложнее, и дело даже не в том, что двойка потенциально содержится в качестве сомножителя лишь в четных числах, но в том, что надо обладать особыми качествами, дабы увидеть мудрость там или тут. Мудрость требует кропотливого поиска, и здесь, чтобы не повторяться, мы можем отослать читателя к самому началу первой главы нашей книги: «Кто мало имеет своих занятий, может приобрести мудрость...» (Сир 38:24). А для тех, кто еще не вполне уверен в умении различать ее. и делает Иоанн замечания подобные этому: «Здесь мудрость.»

3а

Теперь нам предстоит разрешение тайны тройки. Древние иудаистские корни вновь проповедываемой арифмологии не позволяют всерьез связывать этот символ с системотворчеством или - будем называть вещи своими именами - со спекуляциями по поводу Пресвятой Троицы, ибо триединость Бога в том виде, как она «понимается» современными догматическими богословами, или, тем более, троичность Его, идет вразрез с тем, что мы уже сказали в разделе, посвященном единице. И этой теме можно было бы отвести целую книгу.

Мы даже готовы были бы закрыть глаза на тот факт, что фраза из Евангелия от Иоанна: «Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и сии три суть едино.» (1 Ин 5:7), - является примитивной фальсификацией, присущей лишь славянской Библии, в то время, как этих слов нет и в помине ни в одном древнем рукописном тексте, а вместо них и в греческом оригинале, и в латинском переводе, и в других производных переводах Библии говорится: «Три свидетельствуют: дух, вода и кровь; и эти три об одном.» Так вот, даже сделав вид, что мы не замечаем сей шитой белыми нитками подделки, мы не можем не отметить, что то, какими чудовищными домыслами и ложными измышлениями обросла сия фраза, является для нас абсолютно неприемлемым, ибо противоречит Священному Писанию. Фундаменталистический, буквальный, подход к только что приведенному фрагменту послания Иоанна (в синодальном переводе) столь же нелеп, как, если бы из завета Создателя о том, чтобы муж и жена были одной плотью, мы вывели догмат о двоичности семьи как единосущии мужа и жены, кои пребывают нераздельно и неслиянно. Но критика того, что мы считаем пагубными ересями и поношением пути истины (2 Пет 2:1,2), не является нашей главной задачей, поэтому мы приведем только некоторые аргументы, ставящие под сомнение догмат о Троице.

Во-первых, как мы и отмечали, Священное Писание не имеет ни одного упоминания сего слова или его производных. Можно было бы допустить, что догмат о троичности Бога есть некая тайна, сокровенная по причине опасности, которую знание сей тайны могло бы причинить недостойным. - а если не так, то в силу каких загадочных причин вся Библия, включая также и Новый Завет, говорит только лишь о Единстве Бога и нигде не упоминает о троичности? И если Сын Божий и «Бог-Сын» суть одно и то же, то почему сей «Бог-Сын» ни разу не упомянут во всем Священном Писании?

В этом смысле, говоря о Троице, как ни в одном другом случае стоит задуматься, о чем и для кого, и не напрасно ли писал Павел: «Братия! говорю по человеческому [так как Божия не разумеете]: даже человеком утвержденного завещания никто не отменяет и не прибавляет к нему.» (Гал 3:15), не тем ли более к Завету Господню?!

Далее, во-вторых, если взять пресловутую формулировку, что «Бог един в трех лицах», то позволительно спросить: Не всемогущ ли Бог, чтобы быть всегда Единым в стольких лицах, в скольких Он хочет - в трех, в ста, в миллионе, в миллиарде лиц? И не абсурд ли размышлять о количестве лиц Того, «Которого никто из человеков не видел и видеть не может» (2 Тим 6:16). С другой же стороны, лишь воспринимая Бога сугубо антропоморфически - в виде старика, расхаживающего по Едемскому саду, - можно не замечать таких слов: «Бог есть Дух [в синодальном переводе, к сожалению, с маленькой буквы].» (Ин 4:24); «Господь есть Дух.» (2КорЗ:17).

В-третьих, со времен принятия Никейского символа (325) так никто из богословов и не смог пояснить, что же означает, что Отец и Сын суть нераздельно и неслиянно. При этом неразумение того, о чем говорят, желая быть законоучителями (ср. 1 Тим 1:7), возводится без стеснения в ранг праведности. Это очень напоминает те невразумительные языки, о которых говорит Павел: «Когда я молюсь на [невразумительном] языке, то хотя дух мой и молится, но ум остается без плода. Что же делать? Стану молиться духом, стану молиться и умом; буду петь духом, буду петь и умом... В церкви хочу лучше пять слов сказать умом моим, чем тьму слов на тайном языке.» (1 Кор 14:14,15,19). Умом, однако, ничего не удается сказать, равно как и истолковать таковые языки, в чем отцы и признаются, - «Так если и вы языком произносите невразумительные слова, то как узнают, что вы говорите? Вы будете говорить на ветер. » (1 Кор 14:9).

Вторым вариантом решения проблемы является возможность прикрыться Тертуллиановой формулой «верую, ибо абсурдно» и верить в абсурдного бога. Третьего выхода из тупика нет.

В-четвертых, в-пятых, в-шестых, мы могли бы привести множество Самому Иисусу принадлежащих речении, опровергающих троичные положения, подобные тому, о чем повествует «Право-славный катехизис»: «Нельзя помыслить того, что Бог-Сын в какой-то мере неравен Отцу.», - да и не надо ничего помышлять - открываем Евангелие от Иоанна и читаем: «Отец Мой более Меня.» (Ин 14:28).

И если Иисус - Бог, Всевидящий, Всевышний, Всесильный, Всемогущий, - все сии определения Бога взяты из того же православного катехизиса, - то как же могло случиться, что Иисус говорил: «Дать сесть от Меня по правую сторону и по левую не от Меня зависит, но кому уготовано Отцем Моим.» (Мф 20:23); «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут. О дне же том, или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец.» (Мк 13:31,32).

Вернемся вновь к приведенному уже фрагменту Откровения. «Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его.» (Отк 3:21). Апологеты троичности Бога не смогут ответить на вопрос: когда было время, при котором Тот, от лица Кого ведется повествование, не сидел еще с Отцем на престоле Его, но боролся, чтобы победить?

А взглянув на описание искушения Иисуса от диавола в пустыне, куда он был возведен Духом (Мф 4:1-11; Лк 4:1-13), мы встанем перед выбором: либо признать апофеоз Тертуллианова абсурда, при котором Бог одной Своей ипостасью позволяет искушать от диавола другую Свою же ипостась, то есть Самого Себя по единосушию, - и все это при том, что «Бог не искушается злом...» (Иак 1:13); либо отвратиться «негодных... и бабьих басен» (1 Тим 4:7) и спросить себя: «не обман ли в правой pуке моей?» (Ис 44:20). Ведь задача правой руки понятна: «Ты держишь меня за правую руку.» (Пс 72:23). Что же вместо этого в правой руке традиционного богословия?

3б

Но если не троичность, то каков же следующий после премудрости основополагающий принцип, на котором строится все сотворенное Богом? В стремлении найти правильный ответ вспомним, что премудрость символизирована светом, но какие стихии, поддерживающие Царствие Отчее, остались пока без внимания? Ответ дает все тот же Павел: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.» (1 Кор 13:13).

Разве не свяжем мы теперь воедино два (пусть даже одно из них и ложно) свидетельства Иоанна - о том, что «Отец, Слово и Святый Дух сии три суть едино.» (1 Ин 5:7), с тем, что «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем.» (1 Ин 4:16). Впрочем, мы будто пытаемся обосновать, что тройка символизирует любовь, - нет, в этом нет нужды, ибо сие следует из системы ТАРОТ. Паша же задача заключатся лишь в том, чтобы проверить, так ли обстоит дело в Библии.

Приводя примеры тайны тройки, нам, видимо, лучше начать с тех, где фигурирует и двойка, сокровенный смысл которой уже открыт:

«Не достаточно одного свидетеля... при словах двух свидетелей или при словах трех свидетелей состоится дело.» (Вт 19.15); «при устах двух или трех свидетелей будет твердо всякое слово.» (2 Кор 13:1), - раскрывая смысл этого, скажем - само по себе утверждение об истинности чего бы то ни было, на что не скупятся некоторые лжепророки, еще не доказывает собственно истинности утверждаемого, но требуется еще и подтверждение, основывающееся на наличии в сем мудрости с любовью. Туг-то мы обязательно вспомним Павла в другом контексте: «Если... имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я - ничто.» (1 Кор 13:2).

«Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них.» (Мф 18:20), - то есть соединение мудрости и любви дает достижение, открытие в себе Слова. Иными словами, переведя последнюю формулу в числовые знаки, мы получаем абсурдную с математической точки зрения формулу: 2 + 3 = 1, которая, тем не менее, составляет одну из тайн Царствия.

Теперь обратимся к примерам на чистую тройку:

«Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь.» (Мф 22:37; Мк 12:30; Лк 10:27), - сию-то любовь к Господу и свидетельствуют сыны Израилевы трижды в год: «Три раза в году должен являться весь мужской пол твой пред лице Владыки, Господа Бога Израилева.» (Исх 34:23); «и никто не должен являться с пустыми руками.» (Вт 16:16).

Иисус трижды задает один и тот же вопрос Петру. И что это за вопрос? - «Любишь ли ты Меня?» (Ин 21:15-19); Тому же Петру дано было видение и «был глас к нему: что Бог очистил, того ты не почитай нечистым. Это было трижды.» (Деян 10:11-16). И истолкование виденного было дано Петром: «Иудею возбранено сообщаться или сближаться с иноплеменником; но мне Бог открыл, чтобы я не почитал ни одного человека скверным или нечистым.» (Деян 10:28), - разве это не проповедь любви? Да и как мог бы называться Апостолом тот, кто считал бы иноплеменников нечистыми?

Не стоит пропускать, оставляя без внимания в арифмологическом аспекте, символ трех хлебов из Евангелия от Луки (Лк 11:5), а также притчу: «Царствие Небесное подобно закваске, которую женщина, взяв, положила в три меры муки, доколе не вскисло все.» (Мф 13:33; Лк 13:21), - и в правду, как можно было бы внешнему человеку иначе достичь Царства Небесного без веры, надежды и большей из всех любви?

Наконец, взглянем на сцену искушения Христа в пустыне. Искушений было три, и, следуя хронологии событий Матфея, сперва Иисус был искушаем в отношении истинности Своей надежды, - «скажи, чтобы камни сии сделались хлебами.» (Мф 4:3), затем, в отношении истинности веры, - «бросься вниз... да не преткнешься о камень...» (Мф 4:6) и, наконец, в отношении истинности любви - «если пав поклонишься мне [диаволу]» (Мф4:9).

Ограничимся сими примерами символики тройки, оставив некоторые свидетельства про запас.

4

Переходя к описанию арифмологии четверки, мы впервые почти полностью попадаем в объятия традиционной христианской экзегетики чисел, если только те несколько строк, которые стыдливо жмутся в кратком предметном указателе к католической толковой Библии, можно назвать экзегетикой чисел. Мы подчеркнули, что речь идет о католических толковниках, ибо другие конфессии вообще не признают за числами никакого смысла. (Исключение делается только для тройки, символизирующей, по их мнению, Троицу).

Итак, четверка является символом физического, вещного мира, космоса, века сего, или даже, говоря более кратко, - понимая под этим ту среду, в которой живет человек, - просто мира (мiръ), как о нем говорит Новый Завет (Ин 8:23; 12:31, Иак 4:4; 1 Ин 2:15-17).

Не имея возможности привести столь же яркую цитату из канонических книг, начнем «святоотеческим» фрагментом: «Мир поддерживается четырьмя стихиями.» (Ерм «Пастырь» 1.3:13). Далее обратим внимание - мир имеет четыре стороны, четыре ветра (Зах 2:6; Дан 7:2),- земля имеет четыре угла (Ис 11:12, Отк 7:1). Такие примеры можно множить и множить, однако в этом нет никакой нужды. Взглянем лучше, какие ассоциации вызывает четверка, не забывая при этом однозначного отношения к миру, проповедуемого учениками Иисусовыми: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей.» (1 Ин 2:15).

Итак, одежды распятого Иисуса «разделили на четыре части.» (Ин 19:23), а из следующих слов - «каждому воину по части» - безусловно следует, что воинов, распинавших Иисуса также было четыре, - то есть Христа распял мир (космос), - «мир Его не познал» (Ин 1:10).

Лазарь, прежде чем быть воскрешенным Иисусом, пребывал «четыре дня в гробе.» (Ин 11:17).

Наконец и крест, на котором распяли Христа, имеет четыре конца - не шесть, не восемь, не двенадцать. А Павел пишет странные вещи: «Я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа, которым для меня мир распят.» (Гал 6:14).

Наверное, если бы мир традиционного взгляда на сотерологию (учение об искуплении) обратил достойное того внимание на эту вскользь, мимоходом оброненную мысль Павла, то восприятие и апокрифических писаний не вызывало бы так много трудностей и споров. Ведь Филипп пишет о том же, хотя без Павла его мысль воспринималась бы как очень странная: «Иисус... Его называют по-сирийски Фарисатха, то есть Тот, кто распространился [распялся]. Действительно, Иисус пришел, распяв на кресте мир.» (Филипп 53).

Вот ведь оказывается что - приходом Иисуса Христа мир распят! И это есть еще одна сокровенная тайна Царствия Отца. Мир распят на кресте! Мир, имеющий четыре конца и четыре стороны в прямом и в переносном смысле, можно распять только на кресте, имеющем четыре конца. Не в этом ли разгадка тайны соблазна креста, о коем и пишет Апостол в том же послании (Гал 5:11).

По прошествии мира сего, по истечении века сего, наступает век грядущий, век будущий - «Не говорите ли вы, что еще четыре месяца, и настанет жатва?» (Ин 4:35), - ну конечно же, по истечению четырех наступает время Царства Небесного, наступает жатва, и надо преодолеть препятствие в виде мира, в виде «четырех месяцев», чтобы достичь Царствия Божия.

И вовсе не случайно Петр и Иисус оказались вдвоем, имея в виду, что их суммарная подать собирателям дидрахм оказалась равной именно четырем драхмам, от которых просто нужно было избавиться: «Первую рыбу [то есть и единственную], которая попадется, возьми и, открыв у ней рот, найдешь статир [тетрадрахму, то есть четыре драхмы]; возьми его и отдай им за Меня и себя.» (Мф 17:27). Очень хотелось бы, чтобы читатель и без нас сообразил, что одна рыба есть символ, весьма трудно совместимый с четырьмя драхмами, почему они и отдаются прочь.

А как можно было бы назвать мирского царя с арифмологической точки зрения? Такой властитель был бы властителем над четырьмя, что звучало бы по-гречески как tetrarxes; (тетрархес) иными словами начальник над четырьмя или четверовластник. И именно таким именем и назван царь Ирод в Евангелии от Луки (Лк 3:1): «четверовластник» (имеем в виду славянскую Библию, в синодальном русском переводе ошибочно - четвертовластник).

Весьма характерным числом для мира сего, для века сего является сорок, пред ставимое как произведение четырех и десяти: 40 = 4 X 10. Про десятку мы сейчас говорить не будем, хотя читатель должен помнить ее значение. Итак, чем же замечательно число сорок в характеристике мира? А она попросту является символом испытаний и тягот мира сего: Во времена потопа «лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей.» (Быт 7:4,12,17);

Сорок лет продолжался поход Иудеев, водимых Моисеем по пустыне (Чис 14:33; Ам 2:10): «Помни весь путь, которым вел тебя Господь, Бог Твой, по пустыне, вот уже сорок лет, чтобы смирить тебя, чтобы испытать тебя и узнать, что в сердце твоем, будешь ли хранить заповеди его, или нет.» (Вт 8:2);

Сорок - максимальное число ударов достойному побоев по решению судьи: «Сорок ударов можно дать ему, а не более, чтобы от многих ударов брат твой не был обезображен перед глазами твоими.» (Вт 25:3). «Сорок дней и сорок ночей» (Мф 4:2) постился Иисус в пустыне, «быв искушаем от диавола» (Лк 4:2), смирил Себя и победил и распял мир.

5

По прошествии четырех (месяцев) мы попадаем в ожидаемый рай - из века сего в век грядущий, Царство Небесное. Собственно пятерка более конкретно выражает образ «тайн Царства Небесного». (Мф 13:11).

Начнем с того, что книг Моисеевых, составляющих Тору, - пять. Затем, - одно из чудес о насыщении толп народа, а мы многократно обращали на сие внимание, осуществлено пятью хлебами (Мф 14:17-21; Мк 6:38-43; Лк 9:13,14; Ин 6:9-13).

Почитаем такое: «Не пять ли малых птиц продаются за два ассария?» (Лк 12:6), - и вправду, не мудростью ли достигаются тайны Царствия?; А разве не удивительно, что наибольшее число талантов, данных кому-либо из рабов, составило пять? (Мф 25.15,16);

Не случайно Павел предпочитает «лучше пять слов сказать умом,.. нежели тьму слов на [тайном] языке.» (1 Кор 14:19).

Обратимся к Евангелию Фомы, подчеркнув еще раз что оно начинается так: «Это - тайные слова, которые сказал Иисус живой и которые записал Дидим Иуда Фома. И Он сказал: Тот, кто обретет истолкование этих слов, не вкусит смерти.» (Фома 1). В том же контексте у Фомы встречается чисто арифмологическая загадка: «Есть у вас пять деревьев в раю, которые неподвижны и летом и зимою, и их листья не опадают. Тот, кто познает их, не вкусит смерти.» (Фома 19).

Теперь, пожалуй, наступил подходящий момент вернуться к десяти девам, из коих «пять было мудрых и пять неразумных.» (Мф 25:2). Как мы говорили в предыдущей главе, не следовало делать поспешного вывода о равном делении всех палингенезий блудного сына на нисходящий и восходящий пути. Наоборот, не будет ошибкой утверждение, что на восходящий путь может потребоваться всего одна палингенезия, если внешний человек успеет пройти необходимые посвящения вместе с внутренним. Тут заключена еще одна тайна Царствия Божия, и мудрых и неразумных девиц соответственно по пять.

Знакомство с символикой блуда позволяет нам приоткрыть завесу еще одной тайны пяти. Для этого нам придется открыть Евангелие от Иоанна на странице, где Иисус ведет разговор с самарянкой: «Правду ты сказала, что у тебя нет мужа, ибо у тебя было пять мужей, и тот, которого ныне имеешь, не муж тебе; это справедливо ты сказала.» (Ин 4:17,18). И эти-то пять мужей суть не кто иные, как красками нарисованные изображения вырезанных на стене мужчин, увидев которые она влюбилась в них по одному взгляду очей (ср. Иез 23:14,16).

Пусть так, - скажет кто-то из читателей, - но все-таки почему в отношении количества тех, с кем блудила женщина, использован символ именно пяти, связано ли сие с тайной и с какой? Такая связь есть, и тайна сия имеет совершенно определенное название - это тайна беззакония. Однако в отношении ее не будем торопить события. Ей отведена вся следующая глава.

6

Следующим после пятерки числом, требующим истолкования, является шестерка, символика которой в системе ТАРОТ заключается в разделенности, разделении, различении, в том числе различении или познании добра и зла, то есть в сознании.

Свидетельства о шестерке мы находим уже на шестой день творения, ведь именно на шестой день был создан человек «мужчиной и женщиной» (Брейшит 1:27). Мы сказали достаточно в связи с разделенностью человека, и в этом смысле такое предзнаменование человеку - сотворение его на шестой день - весьма символично.

Разделенность человека, делающая его несовершенным, ведет к несвободе, рабству, так же как, если человек станет единым, он станет и совершен, и свободен. И вот, мы читаем: «Если купишь раба Еврея, пусть он работает шесть лет, а в седьмой пусть выйдет на волю даром.» (Исх 21:2; Вт 15:12; Иер 34:14), - то есть свобода обретается лишь после преодоления разделенности.

Разделенность человека не может не означать и его отделенности от Господа, ибо, по словам Павла, «водворясь в теле, мы устранены от Господа» (2 Кор 5:6), - поэтому из семи дней недели шесть отданы суете, не могущей существовать в отсутствие разделенности: «Шесть дней делай дела твои, а в седьмой день покойся.» (Исх 23:12).

Теперь почитаем Матфея с Марком: «И по прошествии дней шести взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и возвел их на гору высокую одних, и преобразился пред ними.» (Мф 17:1,2; Мк 9:2). Читатель, надеемся, понимает, что такая точность хронологии деяний Иисуса не может иметь значения при буквальном понимании, особенно же в случае, если не четко определена точка отсчета, - шесть дней спустя после какого события наступило преображение Иисуса? И если в Евангелии Матфея таким событием является нагорная проповедь, то у Марка смысл этого счета для буквалиста теряется. Тому же, кто знаком с арифмолошей, становится ясно, что преображения возможно достичь, только преодолев внутреннюю разделенность - спустя шесть дней.

Заглянем в книгу Иисуса Навина, где описывается, как стояли шесть дней стены города Иерихона, а на седьмой рухнули (Нав 6:1 -20), - но ведь стена есть лучший образ для описания разделенности. И здесь разделенность сохраняется не долее, чем до преодолении шести.

А теперь взгляните на следующий эпизод Нового Завета: «Иисус, утрудившись от пути, сел у колодезя. Было около шестого часа.» (Ин 4:6). Для понимания сего весьма полезно будет вспомнить слова Павла: «Христос в вас, упование [надежда] славы.» (Кол 1:27). Разве трудно теперь связать воедино сии две формулы: в каждом человеке есть источник воды - колодезь надежды, или упования, около которого в каждом сидит, утрудившись от пути, Христос, времени же в каждом около шестого часа.

Подобные нюансы нельзя упускать из Евангелий ни в коем случае, и мы не столь богаты, чтобы разбрасываться такими сокровищами, как то, что во время казни Иисуса «От шестого часа тьма была по всей земле.» (Мф 27:45; Мк 15:33; Лк 23:44).

Итак, человек разделен и устранен от Бога. Но означает ли сие полное лишение его духовных даров, даров Духа Святаго? значит ли, что человеку заказан путь к откровению Духом? Ответ на этот вопрос содержится в символизме того, каким образом «положил Иисус начало чудесам» (Ин 3:11): «недоставало вина... Было же тут шесть каменных водоносов... вмещавших две [!] или три [!] меры. Иисус говорит: ...наполните сосуды водою. И наполнили их до верха.» (Ин 3:3,6,7). Из дальнейшего (Ин 3:9,10) следует, что вода обратилась в вино.

Что описано сим? Да то, что разделенный человек представляет собой пустой сосуд (о, если бы только пустой, но он часто полон нечистот), могущий вместить и мудрость, и любовь. Сей сосуд надо наполнить надеждой, а уж пребывающий в человеке Христос силен обратить надежду ту в откровение Святого Духа.

Мы ничего не сказали пока о числе зверя «шестьсот шестьдесят шесть» (Отк 13:18), хотя какие-то смутные догадки, вероятно, уже мелькают в голове читателя. Конечно, число зверя - число человеческое - связано с шестеркой, однако оно слишком велико, чтобы нам тут же представить его истолкование. Позже мы, тем не менее, такое истолкование приведем.

7

Успокоив ли, или обеспокоив этим читателя, мы переходим к следующему числу, которое столь часто встречалось нам в толкованиях шестерки. Итак - семерка. Имя того, что сокрыто за сим символом звучит очень кратко, но понимать это слово нужно весьма широко, ибо семь есть число закона. Причем семерка имеет отношение к закону совершенному, когда все, что подчинено этому закону - в миру ли, на небесах ли, в движении ли, в покое ли, - не требует никакого вмешательства извне. Такового вмешательства не требуется даже со стороны Творца, ибо «все создано для своего употребления» (Сир 39:27), «все в мире спасительно» (Прем 1:14) и совершенно: «И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмой от всех дел Своих, которые делал. И благословил Бог седьмой день, и освятил его; ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал.» (Быт 2:2,3). Мотив невмешательства Бога в Им же заведенный порядок отчетливо звучит в таких словах: «Всевышний на весах взвесил век сей, и мерою измерил времена, и исчислил часы, и не подвинет и не ускорит до тех пор, доколе не исполнится определенная мера.» (3 Езд 4:36,37).

Семерка является, если можно так выразиться, универсальным числом закона, в связи с чем ее слишком часто путают с собственно совершенством, хотя, как понимает читатель, любая подчиненность даже совершенному закону не совместима со свободой, а значит - и полным совершенством. К тому же, «если бы дан был закон, могущий животворить, то подлинно праведность была бы от закона.» (ГалЗ:21), однако «закон ничего не довел до совершенства.» (Евр 7:19).

И вот, в качестве универсального числа семерка используется в заповеди о жертвах Господу: «В эти семь дней праздника он должен приносить во всесожжение Господу каждый день по семи тельцов и семи овнов без порока.» (Иез 45:23, ср. Лев 23:18), - здесь также указывается на беспорочность, хотя главным и является не это. Символ совершенства жертвоприношения проявляется не только в количестве, но и в качестве - «возьми тельца семилетнего.» (Суд 6:25). Читатель не может забыть того обстоятельства, что в качестве жертвенных могут выступать лишь чистые животные, ибо жертвы вносятся в храм, а символом чего является храм, мы надеемся, читатель помнит.

Размышления, на которые наводит только что поднятый вопрос, помогут нам понять и то, почему Господь велел Ною: «Всякого скота чистого возьми по семи,.. а из скота нечистого по два,.. также и из птиц небесных по семи.» (Быт 7:2,3). Связующим звеном в логике наших рассуждений должен стать тот самый теленок, что встречался нам в притче о блудном сыне (Лк 15:27 30), ибо сей теленок был заколот в пищу, «твердая же пища свойственна совершенным» (Евр 5:14). Но ведь именно по этому принципу подразделяются чистые животные от нечистых - первые годны, а вторые не годны в пищу. Итак, что же мы получаем в итоге? Господь Бог повелевает Ною взять то, что является символом годного в пищу совершенного закона, ассоциируя сие с семеркой, но и нечистого, запретного, велит взять, ибо и там есть мудрость. Не странно ли это? Никак, ибо и Иисус говорил: «Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби.» (Мф 10:16), - иными словами, от нечистого берут то, что связано с двойкой, ибо мудрость бывает разная, в том числе, беззаконная.

Продолжая тему семерки, обратим внимание на абсурдную с точки зрения «здравого смысла» и буквального восприятия притчу: «Даже бесплодная рождает семь раз.» (1 Цар 2:5). Для понимания смысла сей мудрости нам придется обратиться к образам жены и мужа, брачного пира, и в этом смысле ясно, что тот внешний человек, жена, которая не нашла пути к своему истинному мужу, находящемуся внутри, жена, отвернувшаяся от внутреннего человека, не может не быть бесплодной, но и она желает принести некий плод. Таким плодом является «закон заповедей человеческих», символизируемый и в этом случае семеркой, причем здесь совершенство семерки теряется безнадежно. И что мы видим? - «Лежит в изнеможении родившая семерых, испускает дыхание свое, еще днем закатилось солнце ее, она постыжена и посрамлена. И остаток их предам мечу пред глазами врагов их, говорит Господь.» (Иер 15:9). Тут семерка связана с постижением, посрамлением, позором. И жены, понимая это или нет, цепляются за свое в беспамятстве о том, что Иисус Христос упразднил «закон заповедей учением» (Еф 2:15): «И ухватятся семь женщин за одного мужчину в тот день, и скажут: «свой хлеб будем есть, и свою одежду будем носить, только пусть будем называться твоим именем, - сними с нас позор.» (Ис 4:1).

Приводя последние рассуждения, мы не собирались окрасить семерку черными красками, ибо и доныне сохранено ее истинное значение, например, в символике посланий семи церквям и тайны семи звезд Откровения Иоанна Богослова (Огк 1:16,20, 2:1-3:22), ибо есть не человеком писанные законы, которые никому не дано обойти.

8

Отдавая отчет в невозможности изложения в рамках нашей работы всех истолкований употребления семерки, мы, тем не менее, считаем, что уже приведенных примеров пока достаточно, чтобы мы могли перейти к восьмерке, использование коей в библейском языке несколько более ограничено. Итак, в отличие от закона, данного человеку при посредстве пророков, число восемь символизирует знание, которое дается каждому индивидуально и лишь помимо его сознания. Исследуя символику вина, мы нашли вполне точную характеристику этого знания - откровение. Мы не станем повторять выкладок о различении источника откровения, но внесем-таки некие новые рассуждения, подкрепляющие сказанное в предыдущих главах.

Первое, на что мы обращаем внимание в вопросе истинности откровенного знания - это степень его соответствия Писанию, а в древние времена - Закону. Сии два идут рука об руку, и пророческие откровения не раз становились частью Писания. И, отдавая должное Закону, нельзя не отдать причитающегося и откровению: «Давай часть семи и даже восьми.» (Ек 11:2). Поняв сие, мы увидим, что заповедь Екклесиаста ничуть не более замысловата, чем совет Исайи: «Обращайтесь к закону и откровению.» (Ис8:20).

С арифмологической точки зрения весьма характерны подробности явления Иисуса ученикам после Своего воскресения, даваемые Иоанном: впервые воскресший Иисус явился ученикам «в первый день недели» (Ин 20:19), то есть в воскресение, второй же раз пришел Он к ученикам «после восьми дней» (Ин 20:26); всего же согласно Иоанну являлся Иисус ученикам по воскресении три раза (Ин 21:14).

Не будем чрезмерно поспешны в том, чтобы оставить эту тему, не увидев связи между первым и восьмым днями. Первый день недели в библейском календаре, как мы и сказали - воскресенье, но ведь и по прошествии восьми от первого дня снова наступает воскресенье. Таким образом день воскресный - первый, он же и восьмой, - есть день откровения. Свидетельством этого является автор самого грандиозного Откровения христианства: «Я, Иоанн, брат ваш... Я был в духе в день воскресный.» (Отк 1:9,10). Вот таким образом оказалась связана единица и восьмерка.

Откровение может приходить, конечно, и в другие дни, но и тут нам не уйти от символа восьми: «После сего я снова со слезами молился, и также постился семь дней... В восьмую же ночь сердце мое пришло снова в возбуждение, и я начал говорить пред Всевышним, ибо дух мой вспламенялся сильно, и душа моя томилась.» (3 Езд 6:35-37); «И после семи дней [на восьмой]... душа моя приняла дух разумения, и я снова начал говорить пред Всевышним» (3 Езд 5:21,22).

Как мы и отмечали в предыдущих главах, для восприятия в себе откровенной мудрости требуется установление внутреннего безмолвия, образом коего является совершение обрезания. Обрезание должно совершаться в заповеданное время: «Восьми дней от рождения да будет обрезан у вас в роды ваши всякий младенец мужеского пола.» (Быт 17:12).

Обращает на себя внимание и такой фрагмент: «Он [Товит] был восьмидесяти восьми лет, когда потерял зрение и через восемь лет прозрел.» (Тов 14:2); и это не единичный случай прозрения или исцеления, произошедшего в таких обстоятельствах (Деян9:33,34).

И с Ноем во время потопа спаслось восемь душ: «В восьми душах сохранил семейство Ноя.» (2 Пет 2:5; 1 Пет 3:20).

Приводя свидетельства о восьмерке, забудем ли мы, что «Моисей был восьмидесяти лет» (Исх 7:7), когда получил первое откровение Бога, явившегося ему в горящем кусте, а восемь видно в восьмидесяти и невооруженным глазом.

Пропустим ли мы явно перекликающуюся с Екклесиастом (Ек 11:2) фразу: «Дней наших семьдесят лет, а при большей крепости восемьдесят лет» (Пс 89:10), - ясно, что подобный фрагмент нельзя понимать иначе, как символически, ибо есть люди, много не дожившие до семидесяти лет, равно как есть и люди, живущие много больше восьмидесяти лет. Ведь не среднестатистические же значения приводит Давид! А между тем связь с законом и откровением, потребным для его понимания, становится очевидна из последней фразы, особенно, если мы запишем семьдесят как 7 х 10, а восемьдесят как 8 х 10.

9

Однако, откровение само по себе еще значит мало, «ибо кто говорит на [тайном] языке, тот говорит не людям, а Богу; потому что никто не понимает его, он тайны говорит духом.» (1 Кор 14:2); «северный ветер производит дождь, а тайный язык недовольные лица.» (Прит 25:23); «кто пророчествует, тот говорит людям в назидание, увещание и утешение... ибо пророчествующий превосходнее того, который говорит языками, разве он притом будет и изъяснять. » (1 Кор 14:3,5). Итак, откровение, владение тайными языками требует изъяснения, истолкования, озарения, которое скрывается за символом девяти.

Таковой символ возвращения света виден в Священном Писании в одном лишь эпизоде, но зато каком! - «...тьма была по всей земле до часа девятого; а около девятого часа возопил Иисус..» (Мф 27:45-46; Мк 15:33,34).

Девятый час - «час молитвы» (Деян 3:1), - и именно тогда Корнилий «в видении ясно видел около девятого часа дня Ангела Божия.» (Деян 10:3).

Замечателен фрагмент Евангелия от Филиппа, который мы не можем обойти вниманием: «Господь вошел в красильню Левия. Он взял семьдесят две краски, он бросил их в чан. Он вынул их все белыми...» (Филипп 54). Все дело здесь в том, что семьдесят два представляется не чем иным, как произведением восьми и девяти. Девятка необходима восьмерке, и совсем не случайно одна из рукописей Мертвого моря носит название «О восьмом и девятом».

10

Итак, мы подошли к десятке, с которой читатель уже познакомился в контексте притчи о десяти девах в ожидании жениха. Тогда мы сказали, что арифмологический смысл десятки заключается в циклическом движении, причем как малого палингенетического круга от рождения к смерти и новому рождению, так и большого апокатастатического круга - циклического пути блудного сына от отца через мир сей назад в отчий дом. Иными словами, пока человек не завершил апокатастатического движения в палингенезии, он всецело принадлежит веку сему, и в этом смысле десятка - число века сего, однако со смыслом, принципиально отличным от того, который несет в себе число четыре, хотя, как не трудно будет заметить читателю: 10 = 4 + 6, то есть разделенность в мире и дает число апокатастасиса. Но стоит лишь человеку преодолеть четверку или устранить шестерку, как он тотчас избавляется от палингенетического возвращения в мир сей.

Мы уже приводили пример притчи о женщине с десятью драхмами, однако повторим ее: «Какая женщина, имея десять драхм, если потеряет одну драхму, не зажжет свечей и не станет искать тщательно, пока не найдет, а найдя, созовет подруг и соседок и скажет: порадуйтесь со мною: я нашла потерянную драхму.» (Лк 15:8). Эту притчу вовсе невозможно рассматривать в отрыве от притчи о блудном сыне, непосредственно следующей за ней.

Что же скажем? Когда-то каждый имел одну бесценную драхму, но вследствие ухода из отчего дома, подобно блудному сыну, утерял ее. И, хотя он приобрел взамен десять драхм века сего, он должен тщательно искать и копать, и употреблять усилие, преодолевая соблазны мира, для того чтобы отделаться от десяти имеющихся драхм в надежде и вере обрести ту заветную одну, общую с Отцом, драхму.

«Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам.» (Мф 18:7), ив помощь человеку для преодоления всех соблазнов мира даны ему десять заповедей (Исх 20:2-17).

11

Следующими двумя арифмологическими символами являются одиннадцать и двенадцать, которые мы предлагаем рассматривать совместно, причину чего читатель сейчас поймет. Дело в том, что число двенадцать, являясь вторым после семерки универсальным числом, олицетворяет собой преображение, переход в век грядущий, что становится возможным по достижении богоподобного совершенства и свободы, вечной жизни.

В качестве примера можно привести и двенадцать сынов Иакова, и двенадцать учеников Христовых (Мф 10:2; Лк 6:13); и «древо жизни, двенадцать раз приносящее плоды (Отк 22:2) или, что «век разделен на двенадцать частей» (3 Езд 14:11).

Взглянем и на такой фрагмент: «Истинно говорю вам, что вы, последовавшие за Мною, - в пакибытии [палингенезии], когда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых.» (Мф 19:28).

Непременна арифмология двенадцати в Откровении: «И явилось на небе великое знамение: жена облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на голове у нее венец из двенадцати звезд.» (Отк 12:1).

Двенадцать лет - возраст или срок наступления исцелений (Мк 5:25; Лк 8:43), а у Марка написано даже так: «девица встала и начала ходить, ибо была лет двенадцати.» (Мк 5:42)

Наконец, - пример, который читатель оценит в тем большей мере, в какой он воспринял символику храма: «Когда Он [Отрок Иисус] был двенадцати лет, пришли они... в Иерусалим на праздник... остался Отрок Иисус в Иерусалиме... через три дня нашли Его в храме...» (Лк 2:42,43,46).

Число же одиннадцать, будучи противопоставлено двенадцати, само является символом, как сказал бы скорбной славы классик одной неудавшейся теории, «единством и борьбой противоположностей», символом сопротивления духовному, и ничего хорошего ждать от этого числа не приходится - «Иаким... одиннадцать лет царствовал в Иерусалиме... и делал он неугодное в очах Господних...» (4 Цар 23:36,37),

«Седекия... одиннадцать лет царствовал в Иерусалиме... и делал он неугодное в очах Господних...» (4 Цар 24:18,19), и «находился город в осаде до одиннадцатого года царя Седекии... и взят был город...» (4 Цар 25:2,4), - в общем, плохо кончил Седекия, в чем нет ничего странного при этом образе, ибо число одиннадцать - символ сугубого несовершенства, греха, тления, рабства, «ибо кто кем побежден, тот тому и раб.» (2 Пет 2:19).

Читателю, пытающемуся уличить нас, обращая внимание на то, что другие цари правили не одиннадцать лет и тем не менее кончили столь же плохо, мы ответим, что это действительно так, но все фрагменты Писания в этой главе приведены не для доказательства истинности системы ТАРОТ, а лишь с целью иллюстрации, кои могут быть разными, и переиначив немного слова Павла, мы могли бы оправдаться тем, что мы не совершенны в иллюстрациях, но совершенны в познании.

Рассказ о числе одиннадцать не сможет стать полным без того, чтобы обратить внимание на поведение Апостолов после того, как их стало одиннадцать. Если бы Апостолы не признавали за числами никакого символического смысла, то, вероятно, они не придали бы никакого значения тому, что с момента ухода Иуды их стало не двенадцать. Но нет, уже (а может быть, только) в первой главе Деяний Апостолов описывается избрание нового апостола, коим оказался некий Матфий, лишь благодаря этому эпизоду и попавший в Писание (Деян 1:15-26). Однако нам понятно, что Апостолов в итоге никак не могло быть одиннадцать.

Однако же в некоторых случаях Апостолов все-таки было одиннадцать, и что же говорит Иисус одиннадцати? «Все вы соблазнитесь обо Мне.» (Мф 26:31; Мк 14:27). Да уж, трудно одиннадцати пребывать в истине, гораздо ближе сему числу соблазн.

12

Как мы и предупреждали читателя, мы не будем рассматривать все двадцать два главных арифмологических значения, ибо необходимые числа нами истолкованы, и к изложенному достаточно добавить лишь краткий комментарий, относящийся к числу восемнадцать, которым мы и заключим изложение арифмологии.

Итак, подобно двойке, восемнадцать связано с истиной, но, если двойка-мудрость выражает истину, то восемнадцать является числом отражения истины в мире сем. Мы надеемся, что читатель понимает существенную разницу между этими терминами. Дело в том, что даже наисовершеннейшее зеркало вносит, как минимум, одно, но неустранимое искажение, при котором правое становится левым, а левое правым. Посему не будет большой ошибкой утверждение, что восемнадцать есть символ искажения, и что в противовес двойке - мудрости это есть образ лжи.

Итак, «стали сыны Израилевы служить Астарте и Астарофу и богам окрестных народов; и предал их Господь в руки Еглона, царя Моавитского, и он владел ими восемнадцать лет.» (Нав 24:36; Суд 3:14).

«Или думаете, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская и побила их, виновнее были всех, живущих в Иерусалиме? Нет, говорю вам, но если не покаетесь, все так же погибните.» (Лк 13:4,5).

Завершив этим изложение экзегетики чисел, встречающихся в Писании, мы можем перейти к более сложным примерам.

13

В качестве первого такового сложного примера мы возьмем число зверя: «Всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и... никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть.» (Отк 13:16-18).

Прежде, чем приступить к арифмологическому анализу числа зверя, нам должно сделать в отношении сего числа оговорку, не имеющую к арифмологии ровно никакого отношения. При этом мы обращаем внимание, что исследуемое число Иоанн записал буквами целиком так, как будто не умел записать его всего тремя знаками. Тут совсем нелишне вспомнить, что до изобретения арабских цифр и в семитских языках, и в латыни, и в греческом, да, несмотря на арабов, и в славянском, числа по обычаю записывались буквами. Это означает, что при записи этого числа на еврейском, греческом, латыни оно выглядит, как некое имя (то ли собственное, то ли нарицательное). Путь, подразумевающий перевод числа зверя в такое имя не имеет никакого отношения к арифмологии и его мы не принимаем во внимание именно в силу того, что число зверя записано не в виде условных значков, обозначающих цифры, но как шестьсот шестьдесят шесть. Однако перейдем к числам.

Как просто было бы нам, если бы речь шла о шестидесяти шести, и несовершенство разделенности, помноженное на сугубое несовершенство греховности, и дало бы нам характеристику человека. А не для усиления ли этого впечатления добавлена еще одна шестерка в разряд сотен? Уверенного ответа на этот вопрос никто дать не сможет, однако в качестве гипотезы такое предложение подходит.

Трудность толкования этого числа заключается в том, что оно не раскладывается на достаточно простые сомножители, ибо число 37, являющееся одним из сомножителей числа зверя, числа человеческого (666 = 18 Х 37), есть число простое и не имеющее в системе ТАРОТ никакого смысла, хотя другой сомножитель весьма характерен, и мы никак не сможем от него избавиться. Не слишком ли смела будет гипотеза, что число 37 как экзегетически непреодолимое служит привлечению внимания, образом восклицательного знака?

Тут мы должны заметить, что если бы мы не открыли правила, обязывающего нас раскладывать истолковываемые числа на сомножители, а пытались бы по старой привычке складывать значащие цифры, пытаясь оправдаться тем, что десятичная система ко временам Нового Завета была достаточно утвердившимся явлением, то и тогда шестерка из разряда единиц, сложенная с шестеркой в разряде десятков, сложенная с шестеркой из разряда сотен вновь дали бы нам восемнадцать!

Что же скажем? А то, что в сем мире человек является единственным существом, Божией тварью, пытающейся познать и выразить Единую Истину, но вместо выражения он не достигает ничего, кроме отражения. Итак, человек отражает истину в мире сем, символом чего является число восемнадцать. Однако число сие может быть записано и как 3 + 3 + 3 + 3 + 3 + 3, и как 2 + 2 + 2 + 2 + 2 + 2 + 2 + 2 + 2, и как 9 +9. Мы же имеем 6 + 6 + 6, то есть утроенную разделенность человека, делающую невозможным выражение истины, заменяющую выражение на отражение. Потому-то число сие, число зверя и число человеческое дано «Всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам» (Отк 13:16)... Что же делать? Отринуть число зверя, устранить разделение, и тогда шестерке уже не будет места в нашем числе!

14

Взглянем теперь на число тысяча двести шестьдесят, дважды встречающееся в Откровении: «Дам двум свидетелям Моим, и они будут пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней, будучи облечены во вретище» (Отк 11:3); «И родила она [жена] младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным; и восхищено было дитя ее к Богу и престолу Его. А жена убежала в пустыню, где приготовлено было для нее место от Бога, чтобы питали ее там тысячу двести шестьдесят дней.» (Отк 12:5,6).

Вот число, которое воистину представляет собой огромное поле деятельности для экзегета. Среди вариантов разложения на сомножители и 4 Х 15 Х 21, и 6 Х 10 Х 21, и многие другие. Выберем из всех один: 1260 =7 Х 10 Х 18. Все сомножители являются нашими старыми знакомыми, особенно, если мы напишем это произведение так: (6 + 6 + 6) Х 10 Х 7.

15

С точки зрения арифмологии числа человеческого восемнадцать (6 + 6 + 6) несет наиболее негативную окраску. Оно является неким числом, которое нужно преодолеть, исключить. А давайте попробуем сосчитать сумму чисел от одного до восемнадцати, но не включая восемнадцать. Такая сумма (1 + 2 + 3 +...+ 16+ 17=153) будет равна ста пятидесяти трем. А теперь заглянем в Иоанна: «Симон Петр пошел и вытащил на землю сеть, наполненную большими рыбами, которых было сто пятьдесят три; и при таком множестве не порвалась сеть.» (Ин 21:11).

16

Имея в своих руках полученный арифмологический ключ, попробуем применить его к тем притчам и описанием чудес, о коих мы еще не говорили в арифмологическом аспекте. Однако в первую очередь нам должно рассмотреть с точки зрения тайн чисел чудеса о насыщении толп народа. Не приводя вновь описанных нами в первой главе фрагментов, воспроизведем лишь численные выражения первого чуда, имеющего уникальное свойство, на которое никто не обращал внимания. Сие свойство заключается в том, что чудо о насыщении пяти тысяч является единственным во всем Новом Завете абсолютно синоптичным фрагментом, ибо ни одно иное чудо, ни одна притча, ни одно событие, включая даже распятие и воскресение Христа, не изложены столь согласно всеми четырьмя Евангелистами. И это должно настроить экзегета на сугубую важность заключенной здесь тайны:

(5 хлебов + 2 рыбы)/ 5 тысяч мужей = 12 коробов (Мк 6:41 43)

Читатель, внимательно ознакомившийся с нашими выкладками в отношении чисел, вероятно, уже не нуждается в комментариях. Однако дадим некоторые пояснения, сопроводив их ссылками на библейские мудрости.

Начнем с пятерки, присутствующей тут в количестве хлебов и в величине толпы алчущих. В отношении хлеба мы помним о как о символе Христова учения, пять же хлебов означают уже не просто Его благовествование, но учение о тайнах Царствия Божия, заключенного в нем. Правильнее говорить, что пять хлебов суть слово Христа, воспринимаемое как учение о тайнах Царствия. В пяти тысячах алчущих мужей арифмологически важна опять же лишь пятерка, означающая тех, кому «дано знать тайны Царствия Божия» (Мф 13:11, Мк 4:11; Лк 8:10). Вспомним при этом нагорную проповедь: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.» (Мф 5:6). Следует, вероятно, обратить внимание и на то, что лишь Марк говорит просто о мужах, тогда как Матфей добавляет: «кроме женщин и детей» (Мф 14:21). Этот нюанс понятен, «ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием.» (Рим 7:22).

Не представляет большой сложности и вопрос о двух рыбах, ибо, памятуя о смысле символа рыбы, мы быстро приходим к выводу, что две рыбы означают мудрую святость, мудрую праведность, ту праведность, которая основывается на иных принципах, чем соблюдение постановлений «не прикасайся», «не вкушай», «не дотрагивайся», имеющих только вид мудрости (ср. Кол 2:21,23). В отношении праведности нельзя упустить и такого фрагмента: «Если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное.» (Мф 5:20). А две рыбы означают как раз мудрую, а не всего лишь имеющую вид мудрости, праведность, ту, что превосходит праведность фарисеев и книжников, позволяя войти в Царство Небесное.

Каков же результат восприятия учения о тайнах Царствия Божия и мудрой праведности теми, кто готов к восприятию этих высочайших даров? А результатом является чудесное преображение, оставление века сего и переход в век будущий с обретением желанной свободы, ибо именно в этом, как мы открыли, и состоит символика двенадцати. Обратил ли внимание читатель, что чуду о насыщении пяти тысяч предшествует фраза о том, что Иисус «учил их много» (Мк 6:34)?

Рассмотрим теперь и арифмологию чуда о втором насыщении, но прежде опять-таки отметим, что чуду о насыщении четырех тысяч предшествовало совсем иное. Оба Евангелия, рассказывающие о втором чуде, предпосылают описанию его Иисусово обличение книжников и фарисеев, людей, чтущих Бога, тщетно уча учениям, заповедям человеческим (Мф 15:1-11; Мк 7:1-13). Отметив сие, можно перейти ко второй формуле:

(7 хлебов + несколько рыбок) / 4 тысячи мужей = 7 корзин (Мк 8:6-9).

Начнем истолкование сего с самого трудного - с нескольких рыбок. Ясно, что и здесь речь идет о праведности, но почему-то сия праведность не наполнена никаким имеющим численное выражение смыслом. Эта праведность не истинна, ибо иначе речь шла бы об одной рыбе; не мудра, ибо тогда в чуде фигурировали бы две рыбы; она и не любовна, ибо тогда было бы три рыбы. Рыб и не четыре, так как в этом случае можно было бы говорить о мирской «праведности»: кто богат, тот и праведен. Нет никакого основания говорить и о тайной праведности, которая могла бы быть обозначена пятеркой, и так далее. Да ведь это-то и есть та самая праведность фарисеев и книжников, которая имеет лишь вид мудрости, не давая пропуска в Царствие Божие.

А что же такое семь хлебов? Явно негативного отношения здесь не может быть, ибо мы говорим об учении Христа. Не может быть и иллюзии чрезмерного блага, ибо мы имеем дело с фарисейством. Да ведь семь хлебов и означают не что иное, как учение Христа, однако воспринимаемое именно как требующий буквального исполнения свод законов: «Жена да боится мужа своего.» (Еф5:33); «Муж, молящийся с покрытою головою постыжает свою голову.» (1 Кор 11:4), «Не вари козленка в молоке матери его.» (Исх 23:19; 34:26; Вт 14:21) и десятков прочих.

Четыре же тысячи не требуют никаких особых истолкований, ибо мы попросту имеем дело со всеми, кто находится в мире, - однако в силу того, что таковых подавляющее большинство, - главным образом с теми, кому как раз не дано знать тайн... Не кажется ли читателю, что мы просто повторяем воззрения на христианство столь «святого» «отца», каким был Ириней Лионский, ибо и он учил, что в проповеди Христа нет ничего тайного, что учение Его ни от кого ничего не скрывает, что все просто, как написано, так и надо понимать. А за Иринеем сие повторяет и все современное христианство.

И каков же результат? Прежде всего отметим качественное отличие от результата первого насыщения - в случае четырех тысяч мы имеем корзины, а не коробы. Но и количественно семь означает продолжение движения по заведенному закону, над которым ни один из насытившихся при втором насыщении не властен.

Как иллюстрацию итога второго деления хлебов, мы хотели бы привести фрагмент апокрифа Филиппа: «Осел, ходя вокруг жернова, сделал сто стадий, шагая. Когда его отвязали, он находился на том же месте. Есть люди, которые много ходят и никуда не продвигаются. Когда настал вечер для них, они не увидели ни города, ни села, ни творения, ни природы, ни силы, ни ангела. Без пользы несчастные трудились.» (Филипп 52), - прекрасный символ.

Однако, если мы будем понимать последний результат лишь как продолжение движения по заведенному кругу, то это будет звучать еще до известной степени безобидно. Ибо что такое закон? - Сила греха (ср. 1 Кор 15:56); «Закон производит гнев.» (Рим 4:15); «Если бы дан был закон, могущий животворить [!]» (Гал 3:21).

Поэтому и к словам Филиппова Евангелия: «Без пользы несчастные трудились» как продолжение просятся слова Павла: «О, если бы только без пользы!» (ср. Гал 3:4).

Последний результат ни в какое сравнение не может идти с преображением, достигаемым при движении путем первого насыщения, ибо он не дает достижения главной цели - Царствия Божия. Именно поэтому уже после второго чуда Иисусом сказано: «Как не разумеете, что не о хлебе сказал Я вам: берегитесь закваски фарисейской и саддукейской?» (Мф 16:11), и относится сие именно ко второму чуду и лишь к нему, ибо Евангелисты Лука и Иоанн, описывая первое чудо, не приводят никаких его негативных характеристик.

Однако для чего Иисус явил последнее чудо, если подобное вкушение не дает никакого выхода из круга века сего? Ответим на сей вопрос вопросом: А мог ли Иисус не дать ничего четырем тысячам, то есть всему миру без различения достойных и недостойных? Будто предвидя сие, Иисус дает ответ: «Если неевшими отпущу их в домы их, ослабеют в дороге, ибо некоторые пришли издалека.» (Мк 8:3). Конечно же, лучше традиционное христианство Иринея в виде семи хлебов и нескольких рыбок, нежели змеи и скорпионы «всесильных» по причине своей «верности» учений.

17

Не кому иному, как арифмологу, предлагает для раскрытия тайну Осия: «[Бог] оживит нас через два дня, в третий день восставит нас, и мы будем жить пред лицем Его.» (Ос 6:2).

Итак, что же означает оживление через два дня? Экзегет, не знакомый с арифмологией, будет долго ломать себе голову, однако мы, не сомневаясь, скажем, что оживление «через два дня» означает оживление посредством обретения мудрости. Причем последний вывод находится в очевиднейшем согласии с тем, что открыто нами в отношении древа жизни: «мудрость дает жизнь, владеющему ею.» (Ек 7:12); кто нашел мудрость, тот нашел жизнь (ср. Прит 8:35). При сем вспомним и такое: «мудрость делает мудрого сильнее десяти властителей, которые в городе.» (Ек 7:19). Это может отвлечь нас от пророка Осии, но ненадолго, ибо ясно, что с помощью мудрости возможно избавиться от ограничений, связанных со смертностью человека в палингенетическом цикле.

Подобным же образом «в третий день» означает достижения любви: «Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает... Бог есть любовь, и пребывающий в любви, пребывает в Боге, и Бог в нем.» (1 Ин 4:12,16); «всякий любящий... знает Бога» (1 Ин 4:7), - итак, познаем Господа, - и это согласно со всем учением Христа. Говоря о пророке Осии, будет более чем уместно заметить, что и Иисус был воскрешен Богом, восставлен из мертвых через два дня на третий.

18

Рассмотрим теперь в арифмологическом аспекте уже приведенную нами раз притчу о работниках на винограднике: «Царство Небесное подобно хозяину дома, который вышел рано поутру нанять работников в виноградник свой и, договорившись с работниками по [одному] динарию надень, послал их в виноградник свой; выйдя около третьего часа, он увидел других, стоящих на торжище праздно, и им сказал: идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, дам вам. Они пошли. Опять выйдя около шестого и девятого часа, сделал то же. Наконец, выйдя около одиннадцатого часа, он нашел других, стоящих праздно, и говорит им: что вы стоите здесь целый день праздно? Они говорят ему: никто нас не нанял. Он говорит им: идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, получите. Когда же наступил вечер, говорит господин виноградника управителю своему: позови работников и отдай им плату, начав с последних до первых. И пришедшие около одиннадцатого часа получили по [одному] динарию. Пришедшие же первыми думали, что они получат больше, но получили и они по [одному] динарию; и получив, стали роптать на хозяина дома и говорили: эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной. Он же в ответ сказал одному из них: друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе; разве я не властен в своем делать, что хочу? или глаз твой завистлив оттого, что я добр?» (Мф 20:1-15).

Обратим внимание, что первые нанятые работники трудились на ниве Господней с самого раннего утра - честь им и хвала за это (от людей). И в этом смысле они весьма близки старшему брату блудного сына, но их склонность к ропоту также роднит их со старшим братом.

Вторая группа работников приходит на работу около третьего часа, что можно толковать как приход к Отцу, побуждающим мотивом которого является вера, надежда и любовь.

Третью и четвертую группы можно условно объединить словами «около шестого и девятого часа». (Эти часы уже встречались нам в эпизоде о казни Иисуса.) Сии суть те, кто приходит, будучи разделен между Богом и миром, будучи несовершен (шесть), но все-таки получив озарение (девять).

Наконец, есть и пятая группа работников, пришедших на виноградник около одиннадцатого часа, что означает тех, кто является пред Богом, будучи сугубо несовершен и греховен.

Попутно отмечаем, что господин выходил нанимать работников пять раз на дню, то есть призвание к лучшей участи происходит как тайна Царствия Божия. А это призывами с действительно составляет тайну: «Никто не может придти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня.» (Ин 6:44,65). И получается, что изволение Божие в избрании действительно «не от дел, а от призывающего» (Рим 9:12). Каким образом происходит это - воистину великая тайна Отца.

Этим, однако, не исчерпывается арифмология сей притчи. Для того, чтобы открыть самое главное, нам придется проделать простейшую арифметическую операцию, дающую ответ на вопрос о времени расчета хозяина с работниками, нанятыми за один динарий. Последние работники, как мы помним, пришли около одиннадцатого часа, а из ропота пришедших первыми выясняется - «эти последние работали один час» (Мф 20:12), - то есть господин вознаграждал всех работников своих около двенадцатого часа. Надо ли нам говорить еще что-нибудь?! Имеющий уши да услышит! Здесь мудрость!

В заключение истолкования притчи мы можем отметь еще одну, причем немаловажную деталь, хотя она и не имеет отношения к арифмологии. Состоит сие наблюдение в том, что призывать работников с торжища на виноградник хозяин - опять же понятно, что он символизирует Бога, Призывающего, - выходил сам. Что же касается расчета с работниками, то хозяин делает это через посредника. Мы надеемся, что читатель уже уяснил, Кто является Посредником между Богом и человеками. Никто не может получить вожделенного одного динария иначе, как из Его рук.

19

В главе, посвященной апокатастатическому пути, мы установили связь персонажей притч о блудном сыне, о работниках на винограднике и о господине, раздавшем имение свое рабам. К одному из арифмологических аспектов последней притчи нам необходимо вернуться вновь, дабы у читателя не осталось повода к соблазну.

Вспомним слова хозяина, обращенные к лукавому и ленивому рабу: «надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью; итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов... а негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов.» (Мф 25:27,28,30). Итак, обладатель одного динария, как мы видим, оказывается во тьме внешней - плачевный финал, но еще большее сожаление для арифмолога вызывает то, что тот самый один динарий, которым он столь сильно дорожил, что сокрыл в земле из страха перед хозяином потерять его, сей-то динарий у него отнимается и отдается имеющему десять динариев. И уж он-то, как никто другой, может оценить величие сего приобретения.

До сих пор мы практически только напоминали сказанное ранее, но теперь скажем нечто новое, обратив внимание, что, как может показаться, последний из рабов в итоге становится обладателем одиннадцати динариев, а сие вряд ли вызовет зависть с арифмологической точки зрения. Обладание одиннадцатью динариями есть повод для большого соблазна. Но мы избавлены от него, ибо, хотя последний и назван имеющим десять динариев, на самом-то деле он в итоге единственным из всех рабов становится обладателем именно одного динария, потому что те десять динариев, что были у него, и тайна коих не вызывает затруднений, он отдает хозяину, дабы тот получил свое с прибылью. Так что в итоге он становится обладателем именно одного заветного динария.

20

В одной из первых глав мы приводили притчу о смоковнице. Ныне пришла пора взглянуть на нее с новой точки зрения, обращая внимание на числа: «Некто имел в винограднике своем посаженную смоковницу, и пришел искать плода на ней и не нашел; и сказал виноградарю: вот, я третий год прихожу искать плода на этой смоковнице и не нахожу; сруби ее: на что она и место занимает? Но он сказал ему в ответ: господин! оставь ее и на [один] этот год, пока я окопаю ее и обложу навозом, - не принесет ли плода, если же нет, то в следующий год срубишь ее.» (Лк 13:6-9).

Изложенная арифмология не должна оставлять сомнений в символе ожидания Господом плода веры, надежды, любви в третий год. Нас тут должен заботить другой вопрос: каков будет диалог между господином и виноградарем по прошествии еще одного года, то есть на четвертый год? Будет ли необходима новая отсрочка?

Ответ на сей вопрос заключается в преодолении ограничений мира (космоса), что наступает по прошествии четырех - месяцев ли, лет ли - сие в арифмологии не очень важно: «Не говорите ли вы, что еще четыре месяца, и настанет жатва?» (Ин 4:35). Иначе говоря, если мы представим себе этот диалог спустя буквально понимаемый год, то содержание его ничуть не изменится. По прошествии же четырех символических лет не нужно уже будет просить отсрочки.

21

Вернемся теперь к одной недоговоренности, оставшейся нам от притчи о неверном управителе. Итогом его догадливости, как помнит читатель, остались долги «сынов света», составившие восемьдесят мер масла и пятьдесят мер пшеницы. О символах масла и пшеницы мы уже не находим нужным говорить в связи с арифмологией, а числа восемьдесят и пятьдесят заслуживаю именно ныне пристального внимания. Прежде всего представим восемьдесят как 80 = 8 Х 10, а пятьдесят как 50 = 5 Х 10. И тут нам становится ясно, что невозможно требовать от всех сынов света, должников, преображения (12) - им не остается иного, нежели погашать оставшийся долг, отрабатывая в круге палингенезии (10), отрабатывать копая, познавая тайны Царствия Божия (5), в чем им незаменимую услугу окажет откровение (8). Все просто, как видит читатель. По сути же здесь вновь, только в иной формулировке видима тайна евхаристии: хлеб (учение о тайнах Царствия Божия - 5) и вино (откровение - 8).

22

Взглянем еще на один эпизод, на сей раз Ветхого Завета, описывающий деяния пророка Елисея сразу после сотворения им уже истолкованного чуда об оздоровлении вод (4 Цар 2:19-22): «И пошел он оттуда в Вефиль. Когда он шел дорогою, малые дети вышли из города, и насмехались над ним, и говорили ему: иди, плешивый! иди, плешивый! Он оглянулся и увидел их, и проклял их именем Господним: И вышли две медведицы из леса, и растерзали из них сорок два ребенка.» (4 Цар 2:23,24).

Чудовищное несоответствие мелкого проступка малых неразумных детей наказанию их, перед жестокостью коего бледнеют даже зверства фашизма и мучения ранних христиан, поражает воображение читателя, не правда ли? Но не будем торопиться проливать слезы по поводу невинно убиенных по слову пророка Елисея младенцев, ибо мы всецело стремились убедить читателя в необходимости образного понимания Священного Писания. Мы говорим сейчас о Ветхом Завете, а значит имеем более чем обоснованное право воспользоваться мудростью Моисея Маймонида. Напомним ее: «Всякий раз, как в наших книгах встречается история, реальность которой кажется невозможной, повествование, которое противоречит и рассудку, и здравому смыслу, можно быть уверенным, что сия история содержит иносказание, скрывающее глубоко потаенную истину; и чем более нелепость буквы, тем глубже мудрость духа.» Здесь именно такой случай.

Что же мы имеем в этом символе с арифмологической точки зрения и в других аспектах? Сразу скажем, хотя нам и следовало отметить сие раньше, что детей надо воспринимать как плод, рожденный женами. Каков же этот плод, из которого двумя медведицами было уничтожено сорок два? Число это весьма трудно разложить на другие сомножители, нежели шесть и семь: 42 = 6 Х 7. Иными словами, произведение шести и семи означает закон заповедей человеческих помноженный на несовершенство разделенности человека, или, если хотите, наоборот - ведь от перемены мест сомножителей произведение не меняется - разделенность человека, помноженную на невозможность преодолеть ее, применяя человекотворные законы.

Попутно заметим, что число сорок два встречается именно с таким негативным смыслом и в Новом Завете: «Они [язычники т.е. многобожники] будут попирать святый город сорок два месяца.» (Отк 11:2),' «и даны были ему [зверю] уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца.» (Отк 13:5). Так что в меру нашего истолкования не приходится ожидать окончания бедствий в три с половиной года, что составляет сорок два обычных месяца, и, как и во многих других случаях, буквалистам придется долго ждать.

Но разве уничтожение такого произведения (в буквальном и переносном смысле этого слова), как шесть на семь, посредством данной Господом могучей мудрости (две медведицы), не является достойным всяческого прославления и возвеличивания делом - делом, достойным пророка?!

23

Обратимся еще к одной тайне, которую нельзя рассматривать иначе, как арифмологически: «Пятеро в одном доме станут разделяться, трое против двух и двое против трех.» (Лк 12:52). Однако, дабы наиболее полно понять смысл сего, лучше начать издалека.

Взглянем на цепь рассуждений Иринея, касающихся сотерологии - учения о спасении. В качестве базовых положений своей «логики» Ириней берет несколько фрагментов из Деяний: «С великою же силою Апостолы воздавали свидетельство воскресению Господа Иисуса (ср. Деян 4:33), говоря к ним: «Бог отцов наших воскресил Иисуса, Которого вы взяли и умертвили, повесив на дереве. Его Бог возвысил в Начальника и Спасителя славою Своею, дабы дать Израилю покаяние и прощение грехов; и мы в том свидетели словам сим, и также Дух Святый, Которого Бог дал верующим в Него (ср. Деян 5:30-32). И всякий день - говорится - в храме и по домам они не переставали учить и благовествовать об Иисусе Христе (ср. Деян 5:42), Сыне Божием. Ибо таково было познание спасения, которое делает совершенным пред Богом тех, которые признают пришествие Сына Его.» (Ириней «Против ересей» III.12:5).

Вот так просто, чтобы не сказать примитивно, представляется совершенство Иринею, что же касается делающего человека свободным познания истины (ср. Ин 8:32), то в представлении Иринея оно сводится к признанию пришествия Сына Его. Вот и все! У Иринея все предельно просто, и не требуется знать никаких тайн Царствия Божия. В последующие века развития этого положения оно было сформулировано так: «Знаю Христа, бедняка распятого. С меня хватит, сын мой!» Такова простота веры во Христе, где не требуется познавать ничего другого, где не остается места мудрости, не остается места знанию. Но не та ли это простота, которая по русской народной пословице «хуже воровства»?

Итак, «Пятеро в одном доме станут разделяться, трое против двух и двое против трех.» (Лк 12:52). В самом деле, разве возможность познания тайн Царствия Божия не устранена противопоставлением веры и надежды с любовью (трех) - как главных ценностей традиционного христианства - мудрости (двум), вместо которой мы имеем простоту? И разве для иных, стремящихся познать конец, не познав начала, мудрость и знание не стали той целью, что заслонила от них любовь с верой и надеждой? И вместо того, чтобы двум и трем быть собранными вместе, они восстают друг на друга. И нет уже пяти - познания тайн Царства Небесного - ибо пять разделены.

24

А теперь не пора ли нам заглянуть за завесу тайны Иудиных тридцати сребреников? Следует признать, что сия тема могла быть рассмотрена в основных чертах и без привлечения арифмологии, и мы слегка затрагивали ее, но уж коль скоро мы не смогли найти для нее лучшего места, изложим в главе, посвященной арифмологии, и другие аспекты тридцати сребреников, с чего мы и начнем, арифмологией лишь подведя итог.

Ни один из богословов современных христианских конфессий не сможет отрицать по крайней мере того факта, что события, описанные в Новом Завете, требуется связывать с тем, что сказано по их поводу в ветхозаветных писаниях. Потому будет совсем не вредно для нашей праведности посмотреть, что же написано по поводу тридцати сребреников у пророка Захарии: «И скажу им: если угодно вам, то дайте Мне [Господу Богу] плату Мою; если же нет, - не давайте; и они отвесят в уплату Мне тридцать сребреников. И сказал мне Господь: брось их в церковное хранилище, - высокая цена, в какую они оценили Меня! И взял я тридцать сребреников и бросил их в дом Господень...» (Зах 11:12,13).

Вообразим себе на миг, что никакого Иуды, ни предательства его не было, и зададим вопрос: какой платы может требовать Господь Бог? Ответ не заставляет себя ждать, как только мы понимаем, что тридцать суть не что иное, как произведение пяти, двух и трех:

30 = 5 х 2 х 3 !

Надо ли нам продолжать? Или читателю и так ясно, что сие есть абсолютно естественное и открытое Священным Писанием требование Господа - тайная и мудрая любовь. В отношении любви к Богу уже, мы надеемся, ничего не надо прибавлять. Однако повторить стоит, что любовь сия должна быть истинно мудра, ибо никто еще не спасся через лоб, по русской пословице разбитый во время молитвы, а изнурение тела и небрежение плотью по слову Апостола Павла «имеет только вид мудрости» (Кол 2:23). С другой стороны, любовь к Богу должна быть тайна: «не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах [церквях] и на улицах, чтобы прославляли их люди.» (Мф 6:2). Одним словом, качество того, что выражено в количестве требуемых Богом сребреников, не вызывает никаких сомнений.

Но ведь, связывая фразу из книги пророка Захарии с Новым Заветом, мы неизбежно должны вложить тот же самый смысл и в тридцать сребреников Иуды! В противном случае нам придется пойти на признание случайного параллелизма Ветхого и Нового Заветов. Еще раз обратясь к фрагменту из Захарии, мы не сможем не видеть, что плату в тридцать сребреников требует Себе Сам Бог, а никакой не Иуда, а если и так, то он выступает как уполномоченный Бога, коему поручено принять сию плату, чтобы далее бросить высокую цену в храм Господень. А кто является храмом Божиим?! И каков смысл бросание высокой цены внутрь храма? Мы знаем ответы на оба сии вопроса: тайная и мудрая любовь должна быть обращена внутрь.

Теперь попробуем вместе с читателем представить себя по человеческому разумению на месте Иисуса Христа, Который знает, что должен быть распят. Если кто-то из читателей не может или не хочет себе такого представить, то ему еще и сейчас не поздно отложить нашу книгу. Тот же, кто смог представить себе сие, пускай теперь подумает, не забывая всего сказанного нами выше: кому из учеников можно было поручить принятие той платы и бросание ее в храм Господень? Тому ли, кто был наиболее низок? Тому ли, кто был наиболее вероломен? Тому ли, кто был наиболее жаден? А, может быть, единственным выходом было дать сие поручение тому, кто любил Иисуса так сильно, что согласился воистину пожертвовать собой, на многие века став символом низкого предательства?..

А вот теперь, когда читатель согласился представить себя на месте Иисуса, читателя можно поставить перед другим вопросом: кто из вас согласился бы выполнить поручение Иисуса, если бы приказ о предательстве был дан Им Самим, достаточно ли у вас на это смирения и любви к Нему, или вы бы отказались? И тот, кто все-таки взял бы на себя сию тяжелейшую ношу, не смог бы придти к этому решению иначе, как через долгие и мучительные сомнения. И этот человек мог, решившись и исполнив поведенное, сказать: я долго не мог отважиться совершить того, что должно быть совершено, но теперь я сделал то, что Ты хотел, Твоя жизнь не прошла даром, - «радуйся Равви!» (Мф 26:49). И кто мог бы отказать себе в том, чтобы последний раз поцеловать своего Учителя?

То, что отвечает ему Иисус, предельно точно вписывается в нарисованную нами картину предательства. Взглянем на эти слова, однако не по синодальному переводу, но по переводу православного священника Леонида Лутковского: «Иисус же сказал ему: друг Мой [!], ты все-таки пришел.» (Мф 26:50). В своем примечании к этому стиху переводчик пишет: «несмотря на кажущуюся простоту этих слов, филологи так и не пришли к окончательному выводу об их значении; в одном, пожалуй, не сомневается уже никто: это предложение не вопросительное (в синод, пер. «для чего ты пришел?»).» Что же касается нас, то более значение этих слов Иисуса Иуде не нуждается в комментарии, и нас не удивило бы даже, если бы к этим словам Иисус прибавил: Благодарю тебя.

Для подведения итога нам нельзя не вспомнить - традиционное христианство учит, что Иуда Искариот совершил предательство из жадности. Что же, допустим, что Иуда и вправду был настолько жаден. Однако отметим, ведь Иуда был казначеем двенадцати и Иисуса: «он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали.» (Ин 12:6). Теперь спросим читателя: не проще ли было Иуде попросту сбежать, прихватив с собой этот ящик, - денег-то в ящике, судя по описаниям чудес насыщения тысячных толп (Ин 6:7; Мк 6:37), бывало аж динариев двести?

При этом читателю будет полезно знать, что динарий был равен четверти сребреника или сикля, иначе говоря, кража двухсот динариев была бы гораздо более заманчивым предприятием для жадного человека, нежели получение тридцати сребреников, что составляло лишь сто двадцать динариев...

Стоп!!!

Какова сумма, полученная Иудой, в пересчете на динарии?

Сто двадцать динариев...

Сто двадцать динариев!!!

Да ведь сие есть

2 Х 5 Х 12 !!!

Ко всем этим выводам мы пришли только лишь на основании арифмологии. Но было ли в церковной истории хоть какое-то учение, хоть какая-то ересь, сколь-нибудь напоминающая наши выводы? Ища ответ на этот вопрос, мы не сможем не вознести хвалу столь много критикуемому нами Иринею Лионскому, ибо воистину стоило просеять все его заблуждения, чтобы все же узнать только от Иринея (Ириней «Против ересей» 1.31:17) о существовании некой секты, почитавшей Евангелие, в котором были такие слова: «Он [Иуда Искариот] ...знал истину... и совершил тайну предательства, и через него все земное и небесное исполнено.»

Аминь.

ХIII НИКОЛАИТЫ

Грехи некоторых людей явны и прямо ведут к осуждению, а некоторых открываются впоследствии.

Первое послание Павла к Тимофею 5:24

Ты ненавидишь дела Николаитов, которые и Я ненавижу.

Откровение Иоанна 2:6

С языка читателя, вероятно, уже давно готов сорваться вопрос, который было совсем не трудно предвидеть, и в отношении которого мы до настоящего времени делали вид, что его не замечаем. Однако пришел и его черед. Вопрос этот можно сформулировать так: Можно ли себе представить, что за почти двухтысячелетнюю историю христианства, наполненную преданиями о подвигах католических и православных святых, историю, за время которой написан не один миллион страниц как самими этими святыми, так и о них, не нашлось ни одного человека, пришедшего к тем же выводам, что и автор этих строк? Неужто же все церковные мудрецы и святые, бывшие до настоящего времени, в лучшем случае заблуждались, а в худшем лгали? Такая постановка вопроса вполне оправдана уже тем, насколько более льстит разуму и чувствам добропорядочного читателя принцип победы правды над неправдою, добра над злом. Но, дорогой читатель, задающий подобный вопрос! Если сия двухтысячелетняя история могла бы быть представлена как триумф праведности над заблуждениями, — пусть даже мы будем идеализировать сей триумф, закрывая глаза в нежелании замечать разоренные и сожженные дотла «святыми» библиотеки, и горы трупов еретиков, пораженные мечом «праведных», — то в чем состоит тогда «тайна беззакония», о которой Апостол Павел еще те самые две тысячи лет назад писал, что она «уже в действии» (2 Фес 2:7)?

В продолжение же ответа на вопрос читателя, а также в попытке раскрыть тайну сего беззакония, мы вынуждены будем вновь напомнить некоторые фрагменты Священного Писания и наши идеи, уже приводимые нами в главе об учениях человеческих. Итак, Павел говорит: «Я знаю, что по отшествии моем войдут к вам волки лютые, не щадящие стада; и из вас самих восстанут люди, которые будут говорить превратно, дабы увлечь учеников за собою.» (Деян 20:29,30).

Павлу вторит и Петр: «Были и лжепророки в народе, как и у вас будут лжеучители, которые введут пагубные ереси и, отвергаясь искупившего их Господа, навлекут сами на себя скорую погибель. И многие последуют их разврату, и через них путь истины будет в поношении. И из любостяжания будут уловлять вас льстивыми словами; суд им давно готов, и погибель их не дремлет... Они получат возмездие за беззакония, ибо они полагают удовольствие во вседневной роскоши; срамники и осквернители, они наслаждаются обманами своими, пиршествуя с вами. Глаза у них исполнены любострастия и непрестанного греха; они прельщают неутвержденные души; сердце их приучено к любостяжанию: это сыны проклятия. Оставив прямой путь, они заблудились, идя по следам Валаама... Это безводные источники, облака и мглы, гонимые бурею: им приготовлен мрак вечной тьмы. Ибо, произнося надутое пустословие, они уловляют в плотские похоти и разврат тех, которые едва отстали от находящихся в заблуждении. Обещают им свободу, будучи сами рабы тления; ибо кто кем побежден, тот тому и раб. Ибо если избегнув скверн мира чрез познание Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа, опять запутываются в них и побеждаются ими, то последнее бывает для таковых хуже первого. Лучше бы им не познать пути правды, нежели познав, возвратиться назад от преданной им святой заповеди. Но с ними случается по верной пословице: пес возвращается на свою блевотину, и вымытая свинья идет валяться в грязи.» (2 Пет2:1-3,13-15,17-22). В связи с этим отрывком Петра необходимо сделать то же замечание, что мы делали в свое время в отношении Павла — речь идет о тех, кто познал и Бога, и Спасителя Иисуса Христа, кто познал путь правды, о внутренних, а не о внешних, тем же паче не о язычниках.

Петром и Павлом вовсе не завершается список Апостолов, предрекавших приход заблуждений и соблазнов, составляющих проявление тайны беззакония. Вот, что пишет об этом Иуда, послание которого, также, как и Петра, насыщено обличениями в разврате и распутстве: «Вкрались некоторые люди, издревле предназначенные к сему осуждению, нечестивые, обращающие благодать Бога нашего в распутство и отвергающиеся [и] единого Владыки Бога [, ] и Господа нашего Иисуса Христа... Сии злословят то, чего не знают; что же по природе, как бессловесные животные, знают, тем растлевают себя. Горе им, потому что идут путем Каиновым, предаются обольщениям мзды, как Валаам, и в упорстве погибают, как Корей. Таковые бывают соблазном на ваших вечерях любви; пиршествуя с вами, бесстрашно утучняют себя. Это безводные облака, носимые ветром; осенние деревья, бесплодные, дважды умершие, исторгнутые; свирепые морские волны, пенящиеся срамотами своими; звезды блуждающие, которым блюдется мрак тьмы на веки. О них пророчествовал Енох, седьмый от Адама, говоря: «се, идет Господь, со тьмами святых Ангелов Своих — сотворить суд над всеми и обличить всех между ними нечестивых во всех делах, которые произвело их нечестие, и во всех жестоких словах, которые произносили на Него нечестивые грешники». Это ропотники, ничем не довольные, поступающие по своим похотям; уста их произносят надутые слова; они оказывают лицеприятие для корысти... В последнее время появятся ругатели, поступающие по своим нечестивым похотям. Это люди отделяющие себя [разделяющиеся], душевные, не имеющие духа.» (Иуд 4,10-16,18,19).

Мы обязаны особо подчеркнуть, что все вышеперечисленное носит не некий частный характер, справедливый по отношению к тем или иным группкам и еретическим сектам, малочисленным по сравнению с торжествующей над всеми ересями церкви. Сие есть всеобщее явление, подобное посеву заглушающих добрые побеги плевелов: «Будет время, когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху; и от истины отвратят слух и обратятся к басням.» (2 Тим 4:3,4), — рассудите сами, был ли хоть какой-то смысл писать о таком тривиальном положении, что некоторые «здравого учения принимать не будут»? Конечно, Павел говорит о всеобщем заблуждении — не слух, хотя бы и верный, но вообще слышно: « Знай же, что в последние дни наступят времена тяжкие.» (2 Тим 3:1); «Злые же люди и обманщики будут преуспевать во зле, вводя в заблуждение и заблуждаясь.» (2 Тим 3:13). И вновь звучит, на этот раз у Павла, тема разврата: «К сим принадлежат те, которые вкрадываются в домы и обольщают женщин, утопающих в грехах, водимых различными похотями, всегда учащихся и никогда не могущих дойти до познания истины... сии противятся истине, люди, развращенные умом, невежды в вере.» (2 Тим 3:6-8), «имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся.» (2 Тим 3:5); «Но они не много успеют; ибо их безумие обнаружится перед всеми...» (2 Тим 3:9).

Но «день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога. Не помните ли, что я, еще находясь у вас, говорил вам это? И ныне вы знаете, что не допускает открыться ему в свое время. Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь. И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего того, которого пришествие по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными, и со всяким неправедным обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для своего спасения. И за сие пошлет им Бог действие заблуждения, так что они будут верить лжи, да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду.» (2 Феc 2:3-12)

Мы привели во многом даже одинаковыми словами сформулированные предсказания Павла, Петра и Иуды, относящиеся к лжепророкам, и было бы сарайной несправедливостью обделение вниманием Иоанна Богослова, который более других лаконичен в своих посланиях: «Многие обольстители вошли в мир, не исповедующие Иисуса Христа, пришедшего во плоти: такой человек есть обольститель и антихрист.» (2 Ин 7). Чуть иначе выражает ту же самую мысль Иоанн в другом послании: «Много лжепророков появилось в мире. Духа Божия (и духа заблуждения) узнавайте так: всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога; а всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста, о котором вы слышали, что он придет и теперь есть уже в мире.» (1 Ин 4:1-3).

Обратим в связи с посланиями Иоанна Богослова внимание на кажущуюся чисто грамматической тонкость: Иоанн говорит о Христе пришедшем, но не о приходившем!!! Разница между этими глагольными формами очевидна: в случае, когда мы говорим об Иисусе, приходившем во плоти, подразумевается, что Он к моменту сообщения об этом Его приходе уже ушел, будучи вознесен от мира на небеса, то есть туда, откуда он и пришел, и более не пребывает с нами, по крайней мере «во плоти»; тогда же, когда используются, как у Иоанна, слова «пришедшего во плоти», то само собою разумеется, что Христос и поныне не оставил нас, будучи во плоти и сейчас. И было бы верхом безрассудства считать, что такой взгляд является сугубым отличием Иоанновых писаний — «Се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь.», — таковы последние слова Евангелия от Матфея (Мф 28:20).

Предыдущие главы избавляют нас от необходимости давать пояснения в отношении того, что ныне Христос обитает во плоти каждого истинно уверовавшего в Него — «Не я живу, но живет во мне Христос.» (Гал 2:20; Флп 1:20), «или вы не знаете самих себя, что Иисус Христос в вас?» (2 Кор 13:5)! Только так и можно понимать сказанное Иоанном в отношении различения истинных и ложных учителей.

Описывая составляющие тайну беззакония заблуждения и соблазны, нельзя уйти от необходимости анализа такого высказывания Иисуса: «Блажен, кто не соблазнится о Мне» (Мф 11:6; Лк 7:23). Итак, Иисус Христос является все-таки соблазном, да еще таким, что из числа называющих себя Его именем лишь часть будет блаженна, если не соблазнится, если не ошибется в Его отношении, о Нем. Причем, употребив слова «лишь часть», мы встали на слишком оптимистические позиции, ибо даже оставшиеся одиннадцать Апостолов Иисуса были обречены следовать пророчеству Учителя: «Все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь; ибо написано: «поражу пастыря, и рассеются овцы.» (Мк 14:27). Что же говорить обо всех остальных?!

Выбор, содержащий опасность соблазна, более чем ясен: либо выбрать Господа Иисуса Христа, являющегося посредником между Богом и человеком (1 Тим 2:5), Который всей славою Своею пребывает в человеке (Кол 1:27), либо поклоняться, пытаясь внешне соединиться с образом Иисуса (1 Кор 5:1), помещенного в рукотворенном храме, как Бог, и превознесенного выше всего, называемого Богом и святынею (2 Феc 2:4).

Что же получается? Дух, который исповедует, что «во все дни до скончания века» (Мф 28:20) «Христос в вас, упование славы» (Кол 1:27), «Дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во [всякой] плоти, есть от Бога» (1 Ин 4:2). И «если бы мы или даже Ангел с небес стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема.» (Гал 1:8). Да будет анафема на того, кто будет благовествовать Иисуса Христа ушедшего (во плоти или нет — не важно), ибо всякий такой дух «не есть от Бога, но это дух антихриста [помещенного в рукотворенном храме, как Бог, и превознесенного выше всего, называемого Богом и святынею (2 Феc 2:4)], о котором вы слышали, что он придет и теперь есть уже в мире.» (1 Ин 4:3).

«Какие странные слова! кто может это слушать?» (Ин 6:60)...

2

Понял ли то читатель или нет, принял ли то читатель, но в предыдущей главе, раскрыв арифмологию числа тридцать, мы окончательно сняли вину с Иуды Симонова Искариота. И даже более того — дерзнем утверждать, что Иуда первым, еще до Павлова обращения понял, что «если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша.» (1 Кор 15:14). Он понял и то, что без Голгофы, без крестных мук, без смерти не будет и воскресения из мертвых, без которого была бы тщетна и вера. Не будет слишком смелым заключение, что Иуда, очевидно, понимал и многое другое, чего мы пока не понимаем, или же понимаем, но не осмеливаемся высказать.

Так или иначе, но Иуды Искариотского не было среди тех, чье «печалью исполнилось сердце» при словах Иисуса: «Теперь иду к Пославшему Меня» (Ин 16:5). Иуды не было среди тех, кому надо было объяснять: «Я истину говорю вам: лучше для вас, чтобы я пошел, ибо, если Я не пойду, Утешитель не придет к вам; а если пойду, то пошлю Его к вам. И Он, придя, обличит мир о грехе и о правде и о суде: о грехе, что не веруют в Меня; о правде, что Я иду к Отцу Моему, и уже не увидите Меня; о суде же, что князь мира сего осужден.» (Ин 16:7-11).

Одним словом, Иуда является для христианства едва ли не самой значительной фигурой после Самого Христа. Но даже если и не так, неизвинителен ты, всякий человек, судящий Иуду, ибо тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя, потому что, судя Иуду, делаешь то же. (Рим 2:1); Кто ты, осуждающий Иуду? Перед своим Господом стоит он, или падает. И будет восставлен, ибо силен Бог восставить его. (ср. Рим 14:4).

Однако можем ли мы отбросить Иисусовы слова: «Не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол.» (Ин 6:70). Конечно, от сего речения нам никуда не уйти, но причем же здесь Иуда? Ведь не Иуда же был тем человеком, обращаясь к коему, Иисус говорил: «Отойди от Меня, сатана.» (Мф 16:23; Мк 8:33). Да сии слова Иисус обращал, кроме самого диавола, от коего Он был искушаем в пустыне (Мф 4:10; Лк 4:8), лишь к одному из своих учеников. И ведь не Иуда же троекратно отрекался от своего Учителя.

Бесполезно строить хотя бы какие-то иллюзии в попытке заинтриговать читателя, ибо тот, кто хоть раз читал Новый Завет, без сомнения уже понял, что мы говорим об Апостоле Симоне, прозванным Петром. Евангелия содержат в дополнение к описаниям троекратного отречения, которое мы не видим смысла повторять (Мк 14:30,66-72), многие другие должные быть замеченными свидетельства:

«И сказал Господь: Симон! Симон! се, сатана просил, чтобы сеять вас, как пшеницу, но Я молился о тебе, чтобы не оскудела вера твоя; и ты некогда, обратившись, утверди братьев твоих.» (Лк 22:31,32). Что же скажем мы в отношении этого фрагмента? чему он нас учит? Во-первых, тому, что сеяние, подобное сеянию пшеницы, есть дело, угодное сатане, — сие мы лишь напоминаем читателю. Во-вторых, вера Петра, оказывается, такова, что имеет тенденцию к оскудению, и требуется молиться, чтобы сие не произошло в чрезмерных масштабах. Что же до самого факта оскудения веры, то мы обязаны обратить внимание на явно параллельный фрагмент из того же Луки: «Сын Человеческий, прийдя, найдет ли веру на земле?» (Лк 18:8). Разве можно было бы ставить вопрос подобным образом, если бы вера на земле была сохранена хотя бы в Церкви? В-третьих, Петру предстоит встать на такие позиции, с которых он должен будет обратиться к истине, а ведь к истине нет нужды обращаться, пребывая в ней, к ней нельзя обратиться, стоя на истинных позициях, — к истине можно обратиться лишь от лжи.

Наконец, взглянем на эпизод последней главы Евангелия Иоанна, правильному пониманию коего должна быть предпослана мысль, что «Иисус от начала знал, кто суть неверующие, и кто предаст Его.» (Ин 6:64). Итак: «Когда же они обедали, Иисус говорит Симону Петру: Симон Ионин! любишь ли ты Меня больше, нежели они? Петр говорит Ему: так, Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя. Иисус говорит ему: паси агнцев Моих. Еще говорит ему в другой раз: Симон Ионин! любишь ли ты Меня? Петр говорит Ему: так, Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя. Иисус говорит ему: паси овец Моих. Говорит ему в третий раз: Симон Ионин! любишь ли ты Меня? Петр опечалился, что в третий раз спросил его: любишь ли Меня? и сказал Ему: Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя. Иисус говорит ему: паси овец Моих. Истинно, истинно говорю тебе: когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя, и поведет, куда не хочешь.» (Ин 21:15-18).

Прочтя этот отрывок, можно задать себе вопрос: настолько ли уж удовлетворяла Иисуса любовь к Нему Петра, если Он, зная «от начала» ответ на Свой вопрос, все-таки задает его трижды, как бы ожидая, что Петр ответит не так, как он отвечал в первый или во второй раз, но так, чтобы это соответствовало истине, известной Иисусу?

А, может быть, все проще гораздо? Прочитаем текст, записанный Иоанном на греческом. Ведь Иисус спрашивает: «Любишь (agapas) ли Меня?», используя в своем обращении глагол agapao (агапао) , — мы выделили курсивом слово «любишь», когда оно является переводом греческого agapao. И Петр отвечает: «Ты знаешь, что я люблю (filo) Тебя.», — но при том употребляет совсем другой глагол: fileo (филео). Иными словами, в диалоге Иисуса с Петром используются два различных глагола, переводимых на русский и на многие другие языки как «любить». Но глаголы сии смыслоразличимы, и, приняв во внимание их смысловые тонкости, надо пояснить, что Иисус спрашивает Петра: «Ценишь ли ты Меня превыше всего? — а Петр отвечает: «Ты знаешь, что я поклоняюсь Тебе.» И вовсе не удивительно, что Иисус переспрашивает. Ведь по сути Петр отвечает на вопрос, который ему не задавали, а на поставленный вопрос не дает ответа. А, между тем, в символическом смысле замена глаголов в ответе Петра весьма характерна для Церкви. Только на третий раз, в третьем вопросе, когда качество Петровой любви уже продемонстрировано, Иисус заменяет и в своем вопросе agapas на fileis, давая тем самым возможность Петру быть по крайней мере правдивым.

Кроме сего, в последней фразе цитируемого отрывка скрыта мало кем замеченная тайна, настолько важная для нашего нынешнего повествования, что мы обязаны вновь выделить ее: «Истинно, истинно говорю тебе: когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя, и поведет, куда не хочешь. » (Ин 21:15-18).

То, куда суждено Петру быть поведенным, не есть крест, а сей «другой» не есть палач, и это следует из всего духа, коим проникнуты послания Петра, например: «Только бы не пострадал кто из вас как убийца, или злодей, или посягающий на чужое, а если как Христианин, то не стыдись, а прославляй Бога за такую участь.» (1 Пет 4:15,16), — то есть Петр не боится физической смерти, и палачу Петр не будет сопротивляться, палач поведет Петра именно туда, куда он хочет — на крест. Иисус же говорит совсем о другом: Петр будет поведен туда, куда не хочет! Для человека, понявшего, что в приведенном отрывке Иоанна речь идет совсем не о кресте, палаче и не о том, «какою [физической] смертью [Петр] прославит Бога» (Ин 21:19), в предсказании Иисуса отчетливо звучат нотки тревоги. А не тот ли это «другой», «иной», о ком сказано: «Не дам славы Моей иному [или другому] и хвалы Моей истуканам.» (Ис 42:8)?!

Остановимся тут и отметим, что нашей христианской этике была бы грош цена в базарный день, если бы, несколькими строками раньше приведя мысль о непозволительности судить Иуду или кого бы то ни было другого, мы тотчас же осудили бы Петра. Решение проблемы и здесь заключается в символическом понимании и Иуды, и Петра, и в необходимости проводить четкую границу как между Иудой и образом предательства, без которого нельзя было ни в коем случае обойтись, так и между Петром и тем, символом чего он является.

Ни для кого не секрет, что Петр, а сие следует из самого его имени, символизирует краеугольный камень Церкви, причем не римско-католической церкви, как считают некоторые, а всей Церкви: «Я говорю тебе: ты — Петр (petros — камень), и на сем камне Я создам Церковь Мою.» (Мф 16:18). Покажите ту христианскую конфессию, которая отказалась бы от связи с Петром!

Было бы недопустимым упрощением и далее говорить лишь о личности Петра, ибо он раскаялся еще на страницах Евангелий, посему мы не только ни в чем не хотим осуждать Симона Ионина, прозванного Камнем (по-гречески Петром, или Кифой по-арамейски), но с полным правом пользуемся как богодухновенными источниками посланиями раскаявшегося Петра. Но в аллегорическом понимании все, что происходило или было предсказано в отношении Петра, уже произошло или предсказано в отношении того, символом чего является Петр — Церкви.

Это означает, что слова упования Иисуса, о неоскудении веры, повеления утвердить, некогда обратившись, братьев, предсказание о троекратном отречении, равно как и предсказание о грядущем препоясании и препровождении в нежелательное место, относятся даже в большей степени к тому, что Петр символизирует собой.

В чем же заключаются сии три отречения? В том ли, что Церковью начисто забыты слова Иисуса: «Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?» (Мф 5:44,46,47); «И грешники любящих их любят. И если делаете добро тем, которые вам делают добро, какая вам за то благодарность? ибо и грешники то же делают.» (Лк 6:27,28,32,33); «Благословляйте гонителей ваших, благословляйте, а не проклинайте.» (Рим 12:14)?

И, быть может, другое отречение Церкви состоит в отказе следовать сим словам: «И отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, который на небесах.» (Мф 23:9)? — и это при том, что отцов разного ранга и достоинства католическая и православная церкви имеют едва ли меньше, чем звезд на небе.

И не состоит ли третье отречение Церкви в забвении сего: «молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны...» (Мф 6:7)?

Да нет, пожалуй, — сии, хоть и суть отходы от слова Божия, все же слишком мелки, чтобы быть действительными отречениями, и больше смахивают на простое непослушание неразумного ребенка. В худшем случае они просто свидетельствуют о том, как множится неверность во многом у того, кто неверен в малом. Ибо есть воистину страшные отречения, на зловещем фоне коих то, что мы перечислили, может быть представлено чуть ли не как благодеяния и подвиги. Перейти же к исследованию великих отречений мы сможем лишь напомнив читателю, что все развивается по предначертанному и предсказанному: «Сколько будет слабеть век от старости, столько будет умножаться зло для живущих. Еще дальше удалится истина, и приблизится ложь.» (3 Езд 14:16,17), — «тайна беззакония уже в действии.» (2 Фес 2:7).

Итак, говоря о трех отречениях, мы дерзнем утверждать, что вослед Петру и Церковь трижды отвергла Христа, клянясь и божась: «не знаю Человека Сего, о Котором говорите.» (Мк 14:71). Весьма замечательно, что сих отречений — три, а после знакомства с арифмологией мы не можем ошибиться в понимании того, что эти три отречения касаются сих трех: веры, надежды, любви.

Вера (как уверенность в невидимом) в то, что «Бог в нас пребывает» (1 Ин 4:12), «во всех нас» (Еф 4:6), и Тот, Кто в нас, больше того, кто в мире (ср. 1 Ин 4:4), полностью забыта! Вместо этого Бог в худшем случае поселен в рукотворенных храмах, что весьма и весьма противоречит Писанию (ср. Деян 7:48), а в лучшем — Он водворен на земном небе, откуда Он мечет молнии, — вверху, в космосе, то есть опять же в мире. Приняв сие положение веры, Церковь совершила первое отречение — отречение в вере.

И говоря об этом отречении, именно теперь пора вспомнить вскользь упомянутое нами ранее положение, касающееся соблюдения плотских постов. В свое время мы обращали внимание читателя на обоснование, выдвигаемое традиционным христианством для оправдания таких постов: «Могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених? Но придут дни, когда отнимется у них жених, и тогда будут поститься.» (Мф 9:15; Мк 2:19,20; Лк 5:34,35). Таким образом ими признается их отделение от Христа, а уж разговор о пришествии (и присутствии) Христа в чьей-то плоти воспринимается ими как опаснейшая ересь.

И теперь-то будет самое время вспомнить и другой вскользь упомянутый нами ранее фрагмент, где говорилось о звере, отверзающем «уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его и жилище Его» (Отк 13:6). Упоминание в Откровении хулы жилища Божия заставляет совершенно нетрадиционно подойти к проблеме тех, кто, поселив Бога вовне человека, автоматически отверг человека в качестве жилища Бога и тем самым недвусмысленно возвел хулу на жилище Его.

Петр отрекся во второй и в третий раз, и если бы он не отрекался в первый, то ему не нужно было бы отрекаться и во второй, иными словами, последующие отречения являются следствиями первой лжи. Подобно этому и причины символического смысла последующих отречений Церкви коренятся в первом.

Следствием первого отречения, по сути своей означающего полную потерю почвы под ногами, является второе отречение - отречение в надежде, понимая ее как надежду спасения. Истинная надежда спасения состоит в том, не ощутят ли Бога, не найдут ли Его в результате поисков, ибо Он недалеко от каждого из нас (ср. Деян 17:27). Но поскольку в ближайших окрестностях Бога не видно, а внутрь себя никто не хочет, да и не видит нужным заглянуть уже в силу первого отречения, то надежда ощутить, найти Бога отвергается — Бог объявляется непознаваемым. Эта тема заслуживает отдельного разбора, и на нее уже не хватит места в нашей первой книге. Так совершается второе отречение. Однако природа, и в том числе надежды спасения, не терпит пустоты, и пустота заполняется, затопляется иной надеждой.

Чтобы понять, какова замена надежды спасения, почитаем хотя бы «Православный катехизис», весьма характерный в этой своей части для всего христианства. Хотя мы и не цитируем за пространностью, а лишь пересказываем текст, мы берем его в кавычки, дабы читатель не подумал, что мы разделяем хотя бы и в малейшей степени сии, мягко говоря, домыслы: «Чрез страдания, смерть, воскресение и, наконец, вознесение Иисуса Христа завершилось спасение людей. Он принял на Себя грехи всех людей, приняв и физические последствия греха, ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, чтобы всех спасти [явная спекуляция текстом Священного Писания (ср. Ин 3:16)]. Христос искупил нас от мук для блаженства.»

Идея, изложенная выше, как и следовало ожидать, абсурдна насквозь — а как же иначе — «Credo quia absurdum». Покажем бессмысленность сих слов, призвав на помощь Священное Писание в его неискаженном виде.

Во-первых, спасение людей еще не завершилось и до сих пор, по прошествии чуть не двух тысяч лет после «страданий, смерти, воскресения и, наконец, вознесения Иисуса Христа». Спорить с этим может лишь тот, кто считает, что на земле уже наступило Царствие Божие, а Хиросима и Хатынь, Гиммлер и Берия нам просто померещились. Причем мы имеем в виду вовсе не жертвы.

Во-вторых, если Христос уже взял на Себя грехи всех людей, приняв и физические последствия греха, то чем объяснить, что столь многим людям приходится до сих пор расплачиваться за свои грехи, в том числе и физическими их последствиями? Почему не только не исчезли с земли старые болезни, но появляются новые, более страшные? Почему, кто согрешает пред Сотворившим его, несмотря на искупление его грехов Иисусом, впадает-таки в руки врача (ср. Сир 38:15)? Почему не только не исчезли страдания, рожденные войнами, но появились невообразимые во времена Иисуса орудия массового уничтожения? Нет смысла множить вопросы, на которые нельзя дать ответа в традиционном понимании сотерологии.

В-третьих, и самое вопиющее — такое понимание спасения представляет из себя не что иное, как бесплатную индульгенцию, подразумевающую не только принятие Христом уже содеянных, но и обещание восприятия Им и будущих грехов всех людей, грехов еще не содеянных. Что же это есть, как не позволение грешить, ни людей не стыдясь, ни Бога не боясь? И чем сие отличается от индульгенций платных, которые даже нынешняя римская церковь сочла великим стыдом католицизма? Но от индульгенций платных хоть кто-то получал выгоду или пользу, наживаясь на соблазнах грешников откупиться от своих грехов, — от бесплатных же индульгенций пользы не получает никто. И индульгенция, — пусть она выдается бесплатно и называется другим именем, например, «Православный (католический, лютеранский и т.д.) катехизис», — остается бесполезной бумагой, которой трудно подобрать достойное употребление, а надежда, которую она предлагает есть мутная, негодная вода, которая вообще ни к чему не годна, — только выплеснуть ее вон.

Эти наши рассуждения могут кем-то быть расценены как спекулятивные. Однако не в них заключен наш главный довод против упомянутой формулировки. Почитаем слова Павла, написанные им — ясное дело — после страданий, смерти, воскресения и, наконец, вознесения Иисуса Христа, то есть тогда, когда миссия служения Его как Спасителя была уже выполнена, или когда по мнению тех, кто разделяет мнение упомянутого катехизиса, уже завершилось искупление всех людей в том числе и от физических последствий их греха: «Вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего.» (Рим 8:22,23).

Напомним, что Павлу дано, по его же словам, «жало в плоть» (2 Кор 12:7). Но если таково положение Павла, святого, то не абсурд ли говорить об искуплении всех людей даже и от физических последствий греха, искупления от коего, только лишь ожидает Павел? — Конечно, ведь «Credo quia absurdum».

Закончим на этом тему второго отречения Церкви — отречения в надежде — и перейдем к третьему отречению. Сие есть отречение в любви, и, хотя оно и оказалось в нашем изложении третьим, оно далеко не третьестепенно. Чтобы показать это, нам придется еще раз напомнить читателю, как формулировал первую и наибольшую заповедь в законе Иисус: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею.» (Мк 12:30; Мф 22:37).

Теперь мы можем сказать, что третье отречение Церкви от Христа заключалось в том, что Христа стали почитать как Бога, выше Бога. Может показаться, что мы говорим странные вещи. Возможно ли отречься от кого-то, искренне почитая объект своей любви? Однако в сказанном нами нет никакого парадокса, ибо первейший призыв Иисуса заключался в любви к Богу и в познании истины: «Бог есть Дух: и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине.» (Ин 4:24). Любое же другое поклонение, в особенности, когда оно не подразумевает иного, кроме как посещения храма и коленопреклоненной молитвы или земных поклонов, не есть поклонение в духе — сие есть отступление от истины, следовательно, сие есть отречение от Христа.

Помимо того, само поклонение Иисусу Христу не есть истинное поклонение по Его же словам. Свидетельство сего черным по белому написано Иоанном в завершающей главе Откровения: «Я, Иоанн, видел и слышал сие. Когда же услышал и увидел, пал к ногам Ангела, показывающего мне сие, чтобы поклониться ему; но он сказал мне: смотри, не делай сего; ибо я [строчная буква] сослужитель тебе и братьям твоим пророкам и соблюдающим слова книги сей; Богу поклонись. И сказал [он же] мне: не запечатывай слова книги сей; ибо время близко. Неправедный пусть еще делает неправду; нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще, и святый да освещается еще. Се, гряду скоро, и возмездие Мое [начиная с этого места буква чудесным образом меняется на прописную] со Мною, чтобы воздать каждому по делам его. Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний.» (Отк 22:8-13).

Сей фрагмент является наиудивительнейшим с точки зрения путаницы в употреблении строчных и прописных букв, ибо Тот, от Лица Кого идет повествование, начиная со слов «смотри, не делай сего» не меняется, в чем читатель может без труда убедиться сам. И Тот, Кто называет Себя Альфой и Омегой, началом и концом, Первым и Последним, запрещает поклоняться Себе, но повелевает поклоняться Богу, подчеркивая тем самым разницу между Собой и Богом. Традиционное христианство, конечно же, не могло позволить приписать первую часть обращения Иисусу, потому переводчики и вынуждены были пуститься в спекуляции с заглавными и строчными буквами. Между тем, что в Откровении написано, то написано, и тот, кто пытается разделить слова Говорящего в указанном фрагменте, сознательно или неосознанно пытается прибавить к словам Откровения, пусть даже в виде только изменения высоты букв, что весьма сильно искажает слово Божие. Таким людям было бы вовсе нелишне вспомнить: «Если кто приложит что к [словам книги сей], на того наложит Бог язвы...» (Отк 22:18).

Мы уже не говорим о том, что для того, чтобы оправдать поклонение Иисусу Христу, была изобретена сказка о Троице, которая даже по словам христианских катехетов такова, что «по настоящему проникнуть до конца в тайну Пресвятой Троицы мы не можем» (Православный катихизис 1:5). А между тем, недостижимость Троицы человеческому разумению a priori делает абсолютно невозможным возлюбление Бога всем человеческим разумением. Ну не отвержение ли в любви — «не знаю и не понимаю, что ты говоришь.» (Мк 14:68)!

Сия невозможность разумения неизбежно ведет к «словопрениям» (1 Тим 6:4) и поношению пути истины (ср. 2 Пет 2:2), от которой «отступив, некоторые уклонились в пустословие, жечая быть законоучителями, но не разумея ни того, о чем говорят, ни того, что утверждают.» (1 Тим 1:6,7). И какие бы оправдания ни приводили эти люди, чем бы ни объясняли свое учение, невозможность разумного восприятия догмата о Троице неизбежно превращает традиционное христианство, призванное быть строго монотеистическим, в политеизм.

Признание в этом, заключающееся в подчеркивании отличий традиционного христианства от единобожия, легко читается между строк написанного епископом Александром Семеновым-Тянь-Шанским катехизиса, к коему мы так часто обращаемся: «Люди, которые верят только в единоличного Бога, представляют Его нередко суровым и деспотическим. Действительно, если Бог был бы одиноким, откуда зародилась бы в нем любовь? Любовь там, где есть кому любить и кого любить...» (Православный катихизис 1:3).

От такой аргументации теряешь дар речи и умолкаешь — это единственная польза, кою можно извлечь из подобных писаний. Действительно, откуда взяться у Единого Всемогущего любви?! Единственное, что приходит на ум, так это слова Иисуса: «кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет.» (Мф 13:12). Однако вспомнив, что в одной из первых глав мы договорились понимать в качестве символа единобожия Иудеев, мы можем сказать и иначе о таких людях: «Говорят о себе, что они Иудеи, а они не таковы, но сборище сатанинское.» (Отк 2:9). При том понятно, что «не все те Израильтяне, которые из Израиля» (Рим 9:6) и «не тот Иудей, кто по наружности,., но тот Иудей, кто внутренне таков.» (Рим 2:28,29). Имея это в виду, заключим: «Спасение от Иудеев.» (Ин 4:22), — то есть от монотеистов — от истинных монотеистов, а не от тех, которые говорят о себе, что они монотеисты, а они не таковы, но сборище сатанинское.

Таковы три отречения Церкви.

Петух, впрочем, еще не пропел второй раз, поэтому Церкви пока не приходила пора вспомнить сказанное Иисусом: «прежде нежели петух пропоет дважды, трижды отречешься от Меня.» (Мк 14:72), посему Церковь не только не собирается заплакать, но продолжает, бия себя в грудь, говорить: «Если и все соблазнятся, но не я.» (Мк 14:28).

При этом источником особой уверенности Церкви в своей праведности являются слова Иисуса: «на этом камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее.» (Мф 16:18). На самом же деле сие не опровергает ничего из сказанного нами, но даже подтверждает, ибо мы ни в коем случае не пытались доказать, что врата ада уже-таки одолели либо же вот-вот одолеют Церковь. При этом читатель должен отдать себе отчет в том, что вопрос о преодолении или же о непреодолимости Церкви вратами ада нельзя было бы даже упоминать всерьез, если бы Церковь неизменно оставалась бы «не имеющею пятна или порока, или чего-либо подобного» (Еф 5:27). Ведь нельзя же всерьез ставить вопрос одолеют ли врата ада Бога, или Слово Его, или Премудрость Его, или Духа Святаго.

Вопрос того, одолеют ли врата ада Церковь или же нет, может быть поставлен только тогда, когда Церковь подойдет к самым вратам, и, хотя мы знаем, что в итоге «врата ада не одолеют ее», ситуация такова, что Церковь вплотную подошла к сим вратам. Вот вам, пожалуйста: «когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя, и поведет, куда не хочешь.» (Ин 21:18). Но, как написано у пророка: «Не дам славы Моей иному (другому) и хвалы Моей истуканам.» (Ис 42:8).

3

Итак, «и у вас будут лжеучители, которые введут пагубные ереси.» (2 Пет 2:1); «из вас самих восстанут люди, которые будут говорить превратно, дабы увлечь учеников за собою.» (Деян 20:30); «ибо таковые лжеапостолы, лукавые делатели, принимают вид Апостолов Христовых. И неудивительно: потому что сам сатана принимает вид Ангела света, а потому не великое дело, если и служители его принимают вид служителей правды.» (2 Кор 11:13 -15). « Придет антихрист, и теперь появилось множество антихристов... Они вышли от нас, но не были нашими...» (1 Ин 2:18,19). Можно было бы, чуть переставив слова, сказать даже так: они были не наши, но вышли-то от нас... Одним словом, «Вы шли хорошо: кто остановил вас, чтобы вы не покорялись истине?» (Гал 5:7). Для ответа на этот вовсе не риторический вопрос Павла, нам придется в очередной раз сделать могущий поначалу показаться нелогичным скачок в повествовании.

В Откровении Святого Иоанна Богослова есть любопытнейшие слова послания Ангелу Ефесской церкви: «Впрочем то в тебе [хорошо], что ты ненавидишь дела Николаитов, которые и Я ненавижу.» (Отк 2:6), а чуть позже: «И у тебя есть держащиеся учения Николаитов, которое Я ненавижу.» (Отк 2:15). Кто-то из читателей, вероятно, может заинтересоваться, кто такие эти Николаиты, в чем состояло их учение, и какие они творили дела, что навлекли на себя столь высокий гнев. Будет вполне естественным, если с этой целью читатель потянется к библейским справочникам, словарям и комментариям на книги Священного Писания. Но не тут-то было, — объяснений, могущих удовлетворить читателя, пролить свет на эту тайну, не существует.

Сразу бросается в глаза, что все комментарии по поводу Николаитов опираются на буквально понятые слова самого же Откровения или даже просто на его пересказ. Вот какую «тайну» открывает нам «Библейский словарь» Э.Нюстрема (E.Nustrem): «Николаиты — партия, которую ненавидела Ефесская церковь (Отк 2:6); в Пергамской церкви существовали державшиеся их учения (ст. 15). Николаиты одобряли послабления относительно идолослужения и прелюбодеяния (ст. 14).» Заметим, впрочем, что ссылка на четырнадцатый стих некорректна, ибо там не говорится о Николаитах, — там совершенно другая символика, поэтому ничего определенного по поводу идолослужения и прелюбодеяния этот комментарий не дает, а просто переставляет слова.

Откроем тогда католический «Ключ к пониманию Св. Писания»: «Николаиты — представители секты, находившейся в Пергаме. Из дальнейшего (см. Отк 2:14-15) выясняется, что Николаиты проповедовали компромисс с язычеством и вели полуязыческий образ жизни; их можно рассматривать как предшественников гностиков [???].», — в чем заключаются основания для последнего вывода, опять-таки остается скрыто мраком.

В попытках найти хоть какие-то концы сего загадочного учения иные толкователи готовы найти козла отпущения в не имеющих совершенно никакого отношения к сему злу людях. Так, православная «Толковая Библия» приводит такой домысел: «Господь высказывает им [Ефесянам] похвалу за их нерасположенность к ереси Николаитов, происходивших от антиохийского прозелита Николая, одного из семи диаконов Иерусалимской церкви. В Ефесе Николаиты были ненавидимы и изгнаны, так как представляли в своем учении распущенности совершенную противоположность благоразумной сдержанности Ефесских христиан, вообще не терпевших развратных.» Однако то, в чем же конкретно провинился столь безапелляционно и огульно осужденный диакон Николай Антиохиец, о котором Писание говорит, что он был исполнен «Святаго Духа и мудрости» (Деян 6:1-6), остается неясным. Неясным остается и то, в чем же состояла распущенность Николаитов. Добавим здесь, что неприятие Иисусовой заповеди о запрете судить другого достигает в вышеупомянутом фрагменте комментария омерзительных и вместе с тем смешных форм, что особенно бросается в глаза на примере того, что Николай Антиохиец назван прозелитом, что, видимо, должно было прибавить подозрений к нему со стороны православного читателя. Да неужели же иудейское прошлое прибавляет христианской праведности?!

Не будем делать далеко идущих выводов из комментария православной Библии, составители коей, судя, сделали то самое, в чем пытаются обвинять другого. Не будем и мы возлагать ответственность за эту ложь и клевету на все православие, ибо другое православное приблизительно того же времени издание, «Библейская энциклопедия», пишет совсем иное: «Некоторые считают его [Николая Антиохийца] начальником секты Николаитов, но трудно согласиться, чтобы муж, исполненный Св. Духа мог быть начальником столь безнравственной секты.», — казалось, безвинно оклеветанного Николая оправдали, однако о сути сей безнравственности опять не говорится ничего, хотя «Библейская энциклопедия» и пишет такое, что может навести нас на истинный след: «Некоторые полагали, что это название есть символическое, что Николай в буквальном значении соответствует Валааму, и что им означаются все лжеучители, подобные Валааму, увлекающие к идолопоклонству и нечистоте.» Запомнив сию последнюю мысль, завершим предварительное исследование Николаитов комментарием Чарльза Скоуфилда: «Никакими древними авторитетами существование особой секты Николаитов не подтверждается.»

Так неужели же заслужившее столь гневного обличения учение оказалось в историческом аспекте столь нежизнеспособным, что погибло, не оставив после себя иного следа, кроме двух строк в Священном Писании? А, может быть, во времена Иоанна Богослова и не было никаких Николаитов?

Для того, чтобы ответить на эти вопросы и открыть тайну Николаитов, надо вспомнить, что Откровение Иоанна, как ни одна другая книга Нового Завета, являегся книгой пророческой — пророческой целиком. Иными словами, в символических посланиях Ефесской и Пергамской церквям обличается учение, искать которое в современных Откровению источниках было бесполезно, ибо сие учение тогда еще только зарождалось, хотя до его расцвета оставалось не столь долгое время. Однако в грядущих по отношению к Откровению временах (во II — IV веках) поискать Николаитов никто (или почти никто) не догадался.

Ну, не догадался, так не догадался. Зато сие сделали мы, хотя на первых порах и мы вынуждены будем признать наше фиаско в поиске собственно Николаитов, ибо такого имени никогда не носила ни одна секта, ни одна конфессия, ни одно учение не только в рамках христианства, но и язычества. И не надо быть пророком, чтобы предсказать, что и не будет носить, ибо так не согласится назвать себя ни одно из направлений христианства, не рискуя быть обвиненным в связи с Валаамом.

Так неужели же неправда у Бога, попустившего ложь в виде упоминания несуществующего Николаитства? Никак! Но будучи не в силах отыскать Николаитов, попробуем открыть, от какого же Николая проистекает сие заблуждение, и какой Николай олицетворяет ненавидимое Господом.

Видимо, не имеет особого смысла и далее интриговать читателя, да история борьбы «непогрешимой церкви» с разного рода ересями не настолько богата заслуживающими внимания Николаями, чтобы их был целый сонм, дабы нам рисковать ошибиться, выбирая одного. Начать поиск мы можем с самого известного в среде традиционного христианства, самого — после, пожалуй, только Бога, да Пресвятой Богородицы — почитаемого восточной церковью святого — Архиепископа Мир Ликийских Святителя Николая, известного в просторечии под более коротким титулом Николая Чудотворца...

При всем сказанном нами мы хотели бы вновь подчеркнуть, что мы не собираемся осуждать «чудотворца», ибо в этом нет никакой нужды, так как в смысле осуждения Николай «чудотворец» просто находится на самообслуживании. Читатель, открывавший хоть раз житие «Святого Николая», при некотором внимании обнаруживает, что само сие житие его обличает, а осуждает себя он сам, поэтому нам нет вовсе никакого смысла делать двойную работу, даже если бы мы и были полны желания Николая осудить.

Открыв «Житие Святителя Николая», читатель, — если, конечно, глаза его не одеты в духовные шоры фанатической веры в заступничество и чудотворение Николая, — а, вообще говоря, духовность не может ни при каких обстоятельствах сочетаться с фанатизмом, — такой читатель сразу натыкается на множество внутренних и внешних противоречий.

Ну чего стоят, например, такие подробности жизнеописания молодого Николая: «Жил он, как нищий, не имел, где преклонить голову.» Прямо слезы умиления должны были бы вызвать сии слова, если бы спустя несколько строк не выяснялось, что, возвысившись чудеснейшим образом от пресвитера, коим он стал благодаря своему дяде, сразу аж до архиепископа, он обзавелся домом и достатком, позволяющим примерно питать других нищих.

В числе же даров Святого Николая проявились прозрение и чудотворение: он «предвозвестил наступающую жестокую бурю и силой своей молитвы усмирил ее.» Если читатель не сразу понял суть чуда, сотворенного Николаем, посоветуем повторить то же самое — вероятность удачи весьма велика. Если же не повезет, предскажите землетрясение в тундре или наводнение в Сахаре и тотчас же усмирите стихию — здесь успех гарантирован. Такое чудо решится включить в программу, боясь, что его засмеют, не всякий дешевый иллюзионист.

В другой раз, очевидно, совершенно забыв о своих способностях прозрения и чудотворения, с тем чтобы предвидеть и усмирить шторм на море, «Святитель» сумел зато чудеснейшим образом телепортировать, и, перенесшись через десятки километров [к чему такие сложности при даре чудотворения?!], «появился на корме у руля терпящего бедствие [корабля], стал управлять кораблем и привел его в гавань.» Что скажем? Ну, не получилось предсказать. Ну, не получилось усмирить, — с кем не бывает! Разве это может смутить чудотворца такого класса? Правда, тут в чудотворении пришлось заткнуть за пояс Самого Христа, Который никогда никуда не телепортировал, а везде и всегда ходил пешком, лишь в Иерусалим на пасху въехав на осле...

На тот факт, что Николай был святее Самого Иисуса указывает множество обстоятельств. Например, будучи еще грудным младенцем: «Он питался молоком одной правой груди [матери], знаменуя тем будущее стояние свое одесную Господа... а по средам и пятницам вкушал молоко матери только один раз, и то вечером.» Вот оно — свидетельство, что можно сотворить более, чем Христос, — была бы только вера у младенца.

Мы не видим необходимости в подробном анализе фактов из жизни Святителя Николая, ибо было бы достаточно одного, мягко говоря, заставляющего усомниться в его святости. Сии сомнения неизбежно возникают у нечуждого Христовой этике читателя при ознакомлении с ролью Николая Чудотворца на первом Вселенском Соборе в Никее (325) и его манерами и этическими принципами.

Итак, открыв «Житие», читаем: «Во время одного из соборных заседаний, не стерпев богохульства Ария, Св. Николай ударил этого еретика...» Что же скажем? Ведь такое поведение Николая противоречит всему учению Христа. Вспомним: «Михаил Архангел, когда говорил с диаволом, споря {о Моисеевом теле}, не смел произнести укоризненного суда, но сказал: «да запретит тебе Господь».» (Иуд 9). Николай, видимо, понимал, что в его устах подобные слова не возымеют желаемого действия по той простой причине, что Господь их не станет слушать. А, может быть, Михаил Архангел просто не пример Николаю, и Николай пускает в ход более, с его точки зрения, верное средство — кулак.

Как, надеемся, понял из нашего повествования читатель, мы вовсе не собираемся утверждать праведность Арианства, — но и преувеличивать страсти, связанные с ересью Ария, мы вовсе не склонны, особенно в сравнении с ересью Николая. Однако, если даже представить Арианство как наизлейшее из заблуждений, от которого может пострадать истина, то и тут поведение Николая против своего оппонента ни чем не оправдано: «Не будь побеждаем злом, но побеждай зло добром.» (Рим 12:21); «Смотрите, чтобы кто кому не воздал злом за зло.» (1 Фес 5:15); «Не воздавайте злом за зло или ругательством за ругательство; напротив, благословляйте.» (1 Пет 3:9); «Гневаясь, не согрешайте.» (Еф 4:26).

Не нужно быть ни пророком, ни духовным, чтобы понять, что последние речения никак не связываются со «Святителем» Николаем, который и епископский сан не имел права носить, ибо епископ должен быть непорочен, как Божий домостроитель, не дерзок, не гневлив, не пьяница, не бийца,.. но воздержан,.. чтобы он был силен наставлять в здравом учении и противящихся обличать.» (Тит 1:7-9). Подчеркнем еще раз: не гневлив, не бийца, но воздержан, чтобы был силен в наставлении и обличении согласно учению. Слова сии сказаны о ком угодно, но только не о Николае. Но зато именно о нем говорится: «Глупца убивает гневливость, и несмысленного губит раздражительность.» (Иов 5:2).

Прибавим и еще, хотя это и не обязательно: если бы Арий ответил на удар Николая, то сие не было бы упущено летописцами и жизнеписателями последнего, но в том-то и дело, что, едва ли быв много выше Николая в богословском аспекте, Арий оказался на голову выше с христианско-этической стороны, ибо как будто именно о нем сказано: «Не противься злому, но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую.» (Мф 5:39; Лк 6:29); «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу [Божию], ибо написано: Мне отмщение и Я воздам, говорит Господь.» (Рим 12:19).

Николай же не столько терпелив и воздержан, чтобы ждать, когда еще Господь воздаст и отметит за Себя, — он знает более верное средство. Спасибо еще, что ко времени Никейского собора не было рыцарских орденов, и Николай не мог к ним принадлежать, а то, — окажись на бедре чудотворца меч, — за душу Ария нельзя было бы дать и полушки.

Справедливость требует признать, что отцы собора, как повествует житие Николая, «сочли такой поступок излишеством ревности, лишили Святителя Николая преимущества его архиерейского сана — омофора, и заключили его в тюремную башню. Но вскоре они убедились в правоте Св. Николая... Они освободили его из заключения, возвратили ему его прежний сан и прославили его как великого Угодника Божьего.» Что же заставило отцов Собора изменить свое мнение об излишестве ревности? — «Многие из них имели видение, когда пред их очами Господь наш Иисус Христос подал Святителю евангелие, а Пресвятая Богородица возложила на него омофор.» — Что ж, трогательно! Однако «отцы» не вспомнили, «что сам сатана принимает вид Ангела света» (2 Кор 11:14), и что, если бы даже Сам Ангел с неба стал благовествовать не то, что благовествовано в евангелии, да будет анафема (ср. Гал 1:8).

Даже учитывая, что среди отцов собора грамотны были не все, странно, почему никто из них не вспомнил пророческого слова: «Я слышал, что говорят пророки, Моим именем пророчествующие ложь. Они говорят: «мне снилось, мне снилось». Долго ли это будет в сердцах пророков, пророчествующих ложь, пророчествующих обман своего сердца? Думают ли они довести народ Мой до забвения имени Моего посредством снов своих, которые они пересказывают друг другу, как отцы их забыли имя Мое из-за Ваала? Пророк, который видел сон, пусть и рассказывает его, как сон; а у которого Мое слово, тот пусть говорит слово Мое верно.» (Иер 23:25-28).

Возвращаясь к житию Николая, отметим — удивительнее всего, что читателю предлагается поверить в «глубокое смирение», в «крайнее смирение» чудотворца, в то, что «Св. Николай прославился как умиротворитель враждующих». Правда, как то следует из «Жития», свое крайнее, предельное, глубокое смирение Николай проявлял по большей части на начальной стадии своей карьеры, зато после рукоположения в архиепископы он уже не стеснялся требовать разных достойнейших вещей, «угрожая (!) поднять мятеж (!) и лишить царя власти», и даже угрожая «великими несчастиями» и «злою смертию». Иудейский Закон, как нам помнится, не содержит запрета на такого рода деятельность, зато в иных законоуложениях подобное деяние ясно определено словом «шантаж» — тут мы и определили еще одну категорию деятельности, находящуюся под личным покровительством Николая. — Что скажем? Мы имеем слишком много примеров повторения такого пути наверх, к власти, людьми, умевшими пустить пыль в глаза своим смирением и послушанием, после чего, достигнув своей цели, они уже не стеснялись угрожать и применять силу.

Заслуживает особого внимания ревность Николая в борьбе с инакомыслием, когда заботу об очищении пшеницы Господней от плевелов еретической прелести, — что хозяин из притчи о плевелах запретил делать, — он проявлял, «разоряя и обращая в прах» языческие храмы. Интересно, какими словами сопровождено описание борьбы «святителя» с храмом Артемиды: «ратоборствуя с духами злобы... Святой Николай разорил сей храм скверны, сравнял высокое его здание с землею и самое основание храма, бывшее в земле, разметал по воздуху.» Жившие во храме духи злобы отвечали тем, что «испускали скорбные вопли». «Святость» Николая не позволяет нам заподозрить его в том, что он проявил в борьбе с духами больше злобы, нежели самые духи злобы, ибо для Николая, несмотря на все написанное в Библии о гневе, ничего не стоило соединить «с кротостью ярость». Для нашего понимания сие-то и есть самое великое чудо, сотворенное Николаем, в особенности если под чудом понимать то, что невозможно.

По отношению же к раскаявшемуся и просящему у Святителя прощения Николай мог повести себя так: «Угодник Божий с презрением отвернулся от него, и когда тот упал ему в ноги, то оттолкнул его. Призывая на него мщение Божие, святой Николаи грозил ему мучением.» Не удивительна ли такая «любовь» «святи теля»? Чтобы разрешить сомнения читателя, напомним: «Любовь долготерпит, милосердствует,., не бесчинствует,.. не раздражается, не мыслит зла,.. все покрывает,.. все переносит.» (1 Кор 12:4-7). Итак, если что и удивительно, так это то, что все подвиги Николая так и описаны в «Житии» — без стыда перед людьми и без страха перед Богом.

Множа свидетельства святости Николая, авторы жития его помимо своей воли множат обличения, и, видимо, осознавая шаткость своих свидетельств о сей святости, приводят довод, призванный, по их мнению, окончательно склонить чашу весов в нужную им сторону: «Даже турки мусульмане имеют глубокое уважение к Святителю Николаю: в башне, они до сего времени бережно хранят ту темницу, где был заключен сей великий муж.» — Ну, раз даже турки мусульмане призваны в свидетели святости Николая, значит сомнений в его отношении быть не может.

Не имея, впрочем, абсолютно ничего против турок, мы хотели бы задать вопрос: А если бы сам сатана почтил Николая, то было ли бы сие зачтено последнему в заслугу или же свидетельствовало о его позоре? Весьма любопытно также узнать, что за «евангелие» подал Николаю сатана, принявший вид Самого Господа Иисуса Христа, чтобы оправдать надругательство над истинным Евангелием Иисуса. Ведь ясно же, что если бы настоящий Христос вручил Евангелие такому человеку, как Николай, то тем самым Он фактически признал, что на месте Николая Он поступал бы и в отношении Ария, и в других описанных случаях не менее противно Евангелию, и таким образом отрекся от всего в настоящем Евангелии написанного.

Впрочем, читатель будет прав, если попытается сопоставить описанное выше с известным случаем изгнания Иисусом торгующих из храма. Мы не будем сейчас говорить о его символическом смысле. Повествование это приводится всеми четырьмя Евангелистами, причем наиболее резкие выражения, если здесь можно говорить о резкости, использует Иоанн: «Иисус пришел в Иерусалим и нашел, что в храме продавали волов, овец и голубей, и сидели меновщики денег. И, сделав бич из веревок, выгнал из храма всех, [также] и овец и волов; и деньги меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул.» (Ин 2:13-15 ср. Мф 21:12,13; Мк 11:15; Лк 19:45). Заметим, однако, что даже в Иоанновом Евангелии нет хоть сколь-нибудь скромного описания избиения Иисусом торгующих бичом из веревок. Предположение же о том, чтобы Иисус ударил кого-то по лицу, звучит просто дико. И на основании истинного Евангелия абсурдно подумать, что Иисус мог ударить по лицу даже самого лживого из фарисеев, оттолкнуть самого неверующего из саддукеев, с презрением отвернуться от самого гордого из книжников. Зато все сие именно так и сделал бы князь мира сего.

Все сие не помешало Андрею Критскому сказать, что «Святитель Николай сиял,., как звезда утренняя.» А такое уподобление Николая кощунственно уже в силу того, что им Николай уравнивается со Христом, ибо сказано: «Я, Иисус... есмь... звезда светлая и утренняя.» (Отк 22:16). Конечно, Николай — звезда, но звезда блуждающая (ср. Иуд 13), одна из тех, о коих сказано: «звезды падут с неба.» (Мф 24:29; Мк 13:24).

Весьма символично, что Николай воссиял именно на первом Вселенском Соборе, закрепившем в церковном предании три описанных выше отречения, и составляющих суть Николаитского учения. Касательно же развратности его и нечистоты, то в главе о единстве мы сказали достаточно, чтобы не повторяться. Так что, как сказано, «Многие же будут первые последними.» (Мф 19:30; Мк 10:31). К кому, как не к Николаю «чудотворцу», относятся эти слова?!

4

В одной из первых глав мы обмолвились, что со времени принятия в начале четвертого века Миланского эдикта, узаконившего в Римской империи христианство, началось сложное для последнего время. После всего сказанного в настоящей главе пришла пора высказаться по этому поводу более определенно. Суть вопроса заключается в том, что до того времени христианская церковь находилась фактически вне закона, в подполье, в катакомбах. В те времена было просто-таки небезопасно объявлять себя христианином, приверженцем учения, с коим государство вело открытую войну. Официальное признание христианства в качестве государственной религии означало более чем крутой поворот, последствия и значение которого можно, однако, заметить и оценить лишь взглянув на значительный по протяженности отрезок времени, завершающийся только в середине VI века.

К определенному времени христианская церковь из гонимого за инакомыслие сама превратилась в гонителя всякого инакомыслия. Еще не пылали костры инквизиции на западе, и еще не сажали на кол на востоке, но первый звонок, предвещавший будущие аутодафе, прозвучал уже в IV веке, когда «братья-христиане» разграбили и уничтожили крупнейшую по тем временам Александрийскую библиотеку. Можно себе представить, как злобны были жившие там духи. И, если еще в третьем веке было опасно быть христианином, то со временем стало вовсе небезопасно не быть христианином. То есть, простите, небезопасно стало не быть Николаитом. Быть истинным христианином — всегда опасно.

Мы ни в коей мере не хотим брать на себя ответственность в суждении о том, полезны ли гонения на церковь для самой церкви, или свою миссию церковь сможет выполнять более плодотворно в мире с миром. Сие вообще не может являться предметом нашего обсуждения, дабы нам не впасть в соблазн кого-либо осудить. Сказав сие, мы должны обратить внимание читателя лишь на то, что на смену гонений для церкви пришли времена безопасности и «мира».

Читатель, вероятно, видит, что мы подвели его к черте, на которой ясным становится еще одно предсказание Павла: «Когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно [сразу же] постигнет их пагуба, подобно как мука родами постигает имеющую во чреве, и не избегнут.» (1 Фес 5:3). Надо ли пояснять, что и это, как многие уже рассмотренные в настоящей главе предвидения, совершенно однозначно связывается нами со временем закрепления известных трех отречений Никейским собором, потому сей собор и нужно считать собором Николаитов.

5

В качестве завершающего материала мы считаем уместным коснуться весьма больного вопроса — судьбы России. В этой связи отметим, что едва ли найдется такой русскоязычный читатель нашей книги, которому было бы незнакомо понятие «Святая Русь». Об этой идее написано столько, что нам вряд ли представляется возможность что-либо добавить, — настолько восхваляемо и превознесено то, что вкладывается в эти слова людьми, произносящими их. Мы, тем не менее, считаем уместным провести небольшой экскурс в. историю сей утопии, для чего воспользуемся помощью автора «Истории русской философии» отца Василия Зеньковского, ибо именно ему как нельзя более исчерпывающе удалось описать интересующий нас вопрос в столь кратком фрагменте.

Откроем его книгу: «С падением Византии в русском церковном сознании навязчиво стала утверждаться мысль, что отныне «богоизбранным» царством является русское царство. Уже после Флорентийской унии (1439) в русских церковных кругах окончательно утвердилось недоверие к грекам, пошедшим на эту унию; русская церковь стала сознавать себя единственной хранительницей истины Христовой в ее чистоте. К этому же как раз времени относится возникновение замечательной легенды о «Белом клобуке» , в которой утверждается избрание свыше русской Церкви для хранения истины Христовой. С особой силой стала утверждаться идея «странствующего царства»: первые два Рима (Рим и Константинополь) пали, где же третий, новый? Русская мысль твердо и уверенно признала третьим Римом Москву, ибо только в России и хранилась, по сознанию русских людей, в чистоте христианская вера. В связи же с прежними эсхатологическими идеями, к этому присоединялось положение: «четвертому Риму не быть», — т.е. русскому царству дано будет стоять до конца мира. Из этих историософских положении важно отметить идею особой миссии русского народа, русского царства. Как раз в XVI веке впервые выдвигается учение о «Святой Руси».»

Итак, в устах иных словосочетание «Святая Русь» превратилось едва ли не в синоним «Царства Небесного». Во всяком случае апологеты этой идеи серьезно считают, что ни одна другая часть света столь не близка к Царству Небесному, как Русь. Правда, критически мыслящий читатель может оказаться до некоторой степени смущенным тем обстоятельством, что, несмотря на столь лестную для России близость к Царствию Божию, именно Она — с луковичными ли куполами и малиновым звоном или же с красными звездами и песнями про пламенный мотор вместо сердца — всегда оставалась страшным для всего остального мира примером того, чего всеми силами надо стремиться избежать, ибо нигде и никогда человеческая жизнь не имела столь низкой цены, как в России.

Мы выделили слово «всегда», ибо устрашающую картину Россия являла собой и во времена монголо-татарского ига, и во времена опричнины Ивана Грозного, и во времена последовавшей смуты, и во времена великого реформатора Петра, и во времена наполеоновской войны, и во времена отмены крепостного права, а уж о XX веке просто неприлично даже и говорить. Среди этих времен были периоды, в которые никогда не ощущавшая конкуренции со стороны иных конфессий Русская Православная Церковь процветала, были периоды, как во времена Петра, относительного ограничения ее прав, были и периоды гонений, — ничего не менялось лишь в отношении ужаса и тьмы, пронизывавших сию «Святую Русь».

Возражать против такого положения было невозможно даже с позиций самой церкви, и с точки зрения богословских воззрений сему надо было дать хоть какое-то объяснение. И требуемое объяснение было дано. В соответствии с этой «концепцией», хотя правильнее назвать ее спекуляцией, измышлялось, что «Святая Русь» воистину, как ни одна другая часть света, близка к Царствию Божию, и благодать Святаго Духа достигает на Руси такой силы, что россиянам-православным должно быть просто жалко всех остальных жителей земли, лишенных такого дара. Однако, домысливалось далее, и диавол не дремлет, а посему устремляет наибольшие свои усилия, противодействуя Божией благодати, на Россию, туда, где и Дух Святый имеет наибольшую силу. Вот это-то влияние духа сатаны и вынуждена испытывать сия страна.

Такая «логика» оказалась столь блестящей, что не могла не заворожить одного из крупнейших в истории человечества палачей. Сей деятель с успехом продемонстрировал, что не напрасно протирал штаны на скамье духовной семинарии, ибо одной из самых замечательных его «идей» была «теория обострения классовой борьбы по мере продвижения к социализму», явившаяся просто слепком с церковного представления об усилении действия сатанинской силы по мере приближения к Царствию Божию. Однако, оставим в покое недоучившихся семинаристов и займемся церковным учением.

Изложенная концепция, быть может, могла бы удовлетворить невзыскательного потребителя, если бы Священное Писание не содержало таких слов, реченных Господом устами пророков: «Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, делаю все это.» (Ис 45:7); «Бывает ли в городе бедствие, которое не Господь попустил бы?» (Ам 3:6); «Кто это говорит: «и то бывает, чему Господь не повелел быть» ? Не от уст ли Всевышнего происходит бедствие и благополучие? Зачем сетует человек живущий? Всякий сетуй на грехи свои. Испытаем и исследуем пути свои.» (Плач 3:37-40).

После сих свидетельств Писания о церковной теории происхождения зла на Руси можно только пожалеть, ибо от нее не остается даже и головешки, которая могла бы навевать воспоминания о старых добрых временах. Попутно заметим, что сии фрагменты фактически должны закрыть и извечную проблему противостояния Бога и сатаны. Но нас ныне должно более интересовать другое. Разве не привлекли внимание читателя слова: «Всякий сетуй на грехи свои. Испытаем и исследуем пути свои.» Вот чем должны мы теперь заняться в разрешении вопроса о силе влияния духа сатаны на Руси, ибо Господь попускает сие зло, как пишет пророк Амос, более того, сему злу, согласно Иеремии, Бог повелел быть. Так каковы же грехи «Святой Руси»?

Сей вопрос можно ставить лишь формально, ибо после всего сказанного нами в настоящей главе, да и во всей книге, было бы крайней степенью несерьезности пытаться сделать вид, что он еще требует дополнительного исследования и рассуждения. Ибо всякий понял уже, что тем грехом, за который в течение многих сотен лет и наказывает Господь эту землю, является Николаитство. И сей-то есть именно тот случай, о котором Павел написал: «Грехи некоторых людей явны и прямо ведут к осуждению, а некоторых открываются впоследствии.» (1 Тим 5:24).

Все предыдущие наши рассуждения привели нас к выводу о том, что все конфессии, признающие Никейский символ, иными словами, все современные христиане могут с гордостью — или со смирением, если это более льстит их гордости, — называть себя Николаитами. Так что, казалось бы, и наказание за сей грех должно определенным образом распространяться и на папский престол, на протестантские страны. На самом-то деле так оно и происходит, но в наибольшей мере гнев Господень падает, конечно же, на Россию, являющую собой авангард Николаитства.

Начальник Николаитства почитается более всего именно в Русской Православной Церкви, и стоимость свеч, поставленных в самой захудалой православной часовне рукотворным идолам в виде мертвого дерева, называемого иконами Николая «чудотворца», превышает стоимость всех служб, совершенных в его честь всеми неправославными конфессиями за все времена. Сей факт говорит весьма о многом в символическом аспекте, но главное, конечно, не в том. И сие должно, как нам кажется, быть понятно читателю нашей книги, так что нам нет смысла повторять наши выкладки в очередной раз.

Все сказанное нами в нашей книге подводит к выводу: то, что составляет начало и сердцевину «Святой Руси» — Русская Православная Церковь, — является школой многого такого, чего не слышно даже у язычников (ср. 1 Кор 5:1), ибо тут все, как один, «славу нетленного Бога изменили в образ, подобный тленному человеку... заменили истину ложью» и поклоняются и служат «твари вместо Творца» (Рим 1:23 ср.тж. 1:25); вместо мужа имеют жену Отца своего, гордясь этим (ср. 1 Кор 5:1); всегда учащимся и никогда не могущим дойти до познания Истины (ср. 2 Тим 3:7) «обещают свободу, будучи сами рабами» (2 Пет 2:19); не исповедуют «Иисуса Христа, пришедшего во плоти» (1 Ин 4:3), но Христа, приходившего во плоти; отменили «заповедь Божию, чтобы соблюсти свое предание» (Мк 7:9); «злословят то, чего не знают» (Иуд 10) и «уклонились в пустословие» (1 Тим 1:6), говоря: «мы сами себе господа.» (Иер 2:31).

«За что Господь так поступил с этим великим городом?»

И скажут в ответ: «за то, что они оставили завет Господа Бога своего и поклонялись иным богам и служили им.» (Иер 22:8,9); «Несчастны города, которым служили дети твои.» (Вар 4:32);

«Ибо раздражили сотворившего вас, принося жертвы бесам, а не Богу»

(Вар 4:7); «Все те бедствия, какие Господь изрек на нас, постигли нас.» (Вар 2:7); и (Иер 21:9,10):

«Кто останется в этом городе, тот умрет от меча и голода и моровой язвы;

а кто выйдет... тот будет жив, душа его будет ему вместо добычи; ибо

Я обратил лице Мое против города сего, говорит Господь.»

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Видите, как много написал я вам рукою своею.

Послание Павла к Галатам 6:11

Пересмотрите, есть ли неправда? пересмотрите, - правда моя.

Книга Иова 6:29

В работе, которую еще держит в руках читатель, не было возможности изложить сколь-нибудь исчерпывающего толкования Священного Писания, не было возможности ответить на все вопросы. Да и ставить перед собой такую задачу было бы для нас верхом самонадеянности, и в противном случае читатель получил бы веское основание сомневаться во всем в сей книге написанном, ибо можно быть уверенным, что это был бы именно тот случай, когда применимы слова Апостола: «Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать.» (1 Кор 8:2) и Екклесиаста: «Если бы какой мудрец сказал, что он знает, он не может постигнуть [всех дел Божиих ].» (Ек 8:17). Поэтому гораздо более разумным нам представляется следовать совету: «Не выставляй себя слишком мудрым; зачем тебе губить себя?» (Ек 7:16).

Потому мы не только не будем настаивать на совершенном изложении экзегетики Писания, но даже более того — выделим некоторые вопросы, являющиеся следствиями решенных проблем. Некоторые из них, если не все, должны были и без нашего замечания привлечь внимание читателя.

Так, ведя речь о символике пиши, мы не имели возможности всерьез заняться заповедью «не вари козленка в молоке матери его» (Исх 23:19), и она остается пока лишенной всякого смысла.

В свете отстаиваемого нами тезиса об апокатастатичеcком бессмертии мужей достаточно серьезную проблему представляет изобилие в Священном Писании жен, мужья которых мертвы. — вдов.

Несмотря на все сказанное по поводу тридцати сребреников, громадную загадку продолжает составлять тайна предательства Иуды, еще более увеличивающаяся от того, что само по себе предательство не было необходимо, ибо Иисуса несомненно в лицо знали многие, так что опознать Его мог бы и кто-нибудь из фарисеев и членов Синедриона. Последнее положение столь очевидно, что мы даже не берем на себе труда это доказывать. К тому же, того, кто хочет заблуждаться, нельзя убедить никакими доводами, — «Qui vult decipi decipiatur», — как говаривали латиняне.

Наконец, все предыдущие проблемы, одна из которых мала, другая велика, третья заслоняет вторую в той же мере, как та первую, — все заданные и не заданные вопросы, решенные и нерешенные проблемы перекрывает вопрос, о котором, даже если сказать, что он сверхвелик, — это все равно, что ничего не сказать. Вот этот вопрос — если роль предопределения столь велика, что каждый шаг человека заранее известен, и все волосы на голове его сочтены, то Для чего все это, начиная от сотворения мира и до конца света, нужно Богу?!

Итак, вослед Игнатию Антиохийскому и мы скажем: «Я, хотя... могу понимать небесное,.. но при всем том я еще несовершенный ученик. Многого еще не достает нам, чтобы быть совершенными в Боге.» (Тралл 5). Но при всем том не вызывает ни малейших сомнений наказ Екклесиаста: «Все, что может рука твоя делать, по силам делай.» (Ек 9:10), плодом следования коему и является то, что держит в руках читатель.

С одной стороны, наше несовершенство в Боге находит некоторое утешение в словах Апостола: «Если верность Божия возвышается моей неверностью к славе Божией, за что еще меня же судить, как грешника?» (Рим 3:7). С другой стороны, сия неверность является достаточным побудительным мотивом для продолжения исследования, однако следует некогда подвести черту определенного этапа, коим и является то, о чем мы успели рассказать к настоящему времени, и именно для того, чтобы поведать об этом. Но, прежде чем поставить последнюю в этой книге точку, имеет смысл сделать краткий обзор нашей работы, выделив основные выводы, в числе коих есть вещи, о которых мы говорили достаточно подробно, есть и такие принципы, которых мы только коснулись, есть и такие, которые вообще не были подчеркнуты нами, но являются прямыми следствиями определенных открытых нами законов. Не можем мы и исключит!, необходимость в будущем возвращаться к некоторым изложенным идеям, дабы исправлять несовершенство в слове.

1

Первейший и главнейший вывод заключается в том, что по слову Иисуса Христа «Господь Бог наш есть Господь единый .» (Мк 12:29). То же говорят и другие: «Один Бог и Отец всех, Который над всеми, и через всех, и во всех нас.» (Еф 4:6); «Один есть Бог и нет иного, кроме Его.» (Мк 12:32); «имя Его единого превознесено.» (Пс 148:13). Это означает и то, что Он одновременно и единственен, и неделим - «Един Бог» (1 Тим 2:5), неделим прежде всего на три. С прискорбием подчеркиваем мы необходимость повторения сей прописной истины, но догматика современного христианства заставляет нас вновь говорить об этом.

Мы ни в коем случае не пытаемся опровергнуть или, по крайности, усомниться в том, что Христос упразднил «закон заповедей учением» (Еф 2:15), но такое упразднение закона относится к обрезаниям, правилам принесения жертв и даров, яствам и питиям, и разным омовениям и обрядам, соблюдаемым по плоти, заповедям, которые «установлены были только до времени исправления» (Евр 9:10). Должно ли вместе с этими плотскими законами отменить и десять Моисеевых заповедей? И кто решает, какие из сих десяти оставить, а какие попрать немытыми ногами?

«Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим.» (Исх 20:3), — вот первейшая заповедь, напомнить которую не самое ли время? Не самое ли время вспомнить, что сия заповедь вовсе не относится к тем, кои «установлены были только до времени исправления», ибо она дана на все времена? Не об этом ли говорит и Иисус: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить.» (Мф 5:17). Ну а тем, кто, может быть, придерживается иного мнения, позволительно задать вопрос: если первая заповедь преходяща, то не тем ли более другие? и до какого времени установлена седьмая заповедь — «Не убивай» (Исх 20:13)? (Впрочем, и оная является для Николаитской партии [ереси] пустым звуком даже в плотском понимании.)

«Были и лжепророки в народе, как и у вас будут лжеучители, которые введут пагубные ереси.» (2 Пет 2:1). А, между тем, Библия дает исчерпывающий критерий отличения ложного пророка от истинного, хотя бы даже ложный пророк и был по совместительству «чудотворцем». Откроем Пятую книгу Моисея: «Если восстанет среди тебя пророк, или сновидец, и представит тебе знамение и чудо, и сбудется то знамение или чудо, о котором он говорил тебе, и скажет притом: «пойдем вслед богов иных, которых ты не знаешь, и будем служить им»: то не слушай слов пророка сего, или сновидца сего... Господу, [Яхве] Богу вашему, последуйте и Его бойтесь, заповеди Его соблюдайте, и гласа Его слушайте, и Ему служите, и к Нему прилепляйтесь. А пророка или сновидца того должно предать смерти за то, что он уговаривал вас отступить от Господа, Бога вашего... Если будет уговаривать тебя тайно брат твой... или жена на лоне твоем, или друг твой, который для тебя, как душа твоя, говоря: «пойдем и будем служить богам иным, которых [до прихода Христа] не знал ты и отцы твои»,.. то не соглашайся с ним и не слушай его.» (Вт 13:1-8).

Итак, повторимся, сказав еще раз: Бог Един, и нет иного Бога, кроме Единого. И точно так же, как един Бог, едина и истина. И если тебе покажется, что существует две истины, то по крайней мере одна из них есть ложь, а если тебе покажется, что истина противоречива, то сие есть лишь указание на то, чтобы проверить, нет ли бревна в глазу твоем.

Нет и не может быть двух истин, у Истины нет и не может быть противоречивых частей. Любые иные заключения о Боге и Истине, как то: троичность, антиномичность, и им подобные, являются заблуждениями, которые произвело на свет «нечестие глупости, невежества и безумия.» (Ек 7:25).

2

Второй вывод являет собой уже не столь прописную истину. Заключается сей вывод в том, что Единый Бог, Творец всего, Сущий, обитает внутри человека, давая ему жизнь. Этот наш вывод, как может показаться на первый взгляд, входит в прямое и явное противоречие с тем, что говорится в Писании: «Не наполняю ли Я небо и землю?» (Иер 23:24). На сей вопрос как эхом отзываются слова: «Небо и небо небес не вмещают Тебя.» (3 Цар 8:27), «Бог все во всем.» (1 Кор 15:28). Но мог ли читатель подумать, что мы не хотим слышать сих слов? Изъясним и это.

Конечно, правы и Соломон, и Павел: Бог есть Сущий и в воздухе, и в камне, и в растении, и в животном, — одним словом Он вездесущ. Но что вам до того?! Ведь выделить Его вы не сможете ни из камня, ни из дерева, ни из самых священных животных. Тем же более, нельзя выделить Его и из так называемых «святынь» — мощей, чудотворных икон и другого рода идолов и истуканов. А Он, тем временем, «недалеко от каждого из нас» (Деян 17:27). Но и в пустыне, где Ему, как кажется, трудно спрятаться, бессмысленно пытаться даже теоретически отыскать Его в воздухе или в земле. Стремление найти Бога вовне подобно попытке попасть с северного полюса на южный через тоннель, прокапываемый сквозь центр земли, обосновывая свое решение тем, что именно сей путь наиболее короток с точки зрения геометрии. Сей есть сизифов труд, не могущий дать иного результата, кроме мучений и разочарований. Мы ни в коей мере не хотим утверждать, что отыскание Бога в себе есть простая задача, но все же с северного на южный полюс можно добраться.

Вполне оправдан вопрос: почему нельзя найти Бога в минерале, флоре, фауне, равно как и в иконах и мощах? Ответ на это прост и краток: потому, что никто из сих не содержит посредника с Богом, коим является Логос — Слово. Все они бессловесны. Все сотворены через то, что «сказал Бог», все сотворены Словом, «Все через. Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть.» (Ин 1:3). И только человек сотворен не Словом, но Самим Отцом из Слова, Которое существенным образом является составляющей человека. И вот, Слово и есть посредник, единственно дающий возможность отыскать Бога.

Не можем еще раз не повторить: «Тот, Кто в вас, больше того, кто в мире.» (1 Ин 4:4). И вот сей тот, «кто в мире», как раз без труда обнаруживается в мире, с готовностью выдавая себя за Ангела света или за любого другого представителя сил света в зависимости от воображения ищущего и его готовности заблуждаться. И не удивительно, ибо на то он и есть князь мира сего, господствующий в воздухе (Ин 14:30; Еф 2:2). Что же до Того, «Кто в вас», надо, не сомневаясь, искать Его только внутри, дабы не быть обманутым.

3

Третий вывод является едва ли не наиболее новым словом во всем богословии и экзегетике Писания. И заключается сей вывод в том положении, что человек является внутренне разделенным существом. И то, что мы всем своим жизненным опытом, здравым смыслом и традиционным пониманием Писания привыкли называть человеком, индивидуумом, личностью, в действительности оказывается только находящейся в мире жалкой блудницей, прелюбодействовать с которой, приняв личину ложного бога, пытается тот, кому муж этой блудницы пасет свиней. То, что многие философы называли человеком, является малой частью того Человека, о котором сказано, что он сотворен по образу и подобию Божию. Тот же, кого гордо именуют человеком так называемые гуманисты, имеет, мягко говоря, весьма и весьма отдаленное сходство с Тем, на подобие Кому претендует. Сие не может не ставить неразрешимой загадки и для богословов, впадающих в другую крайность — принижения человека, хуления жилища Бога (ср. Отк 13:6).

То, что в общепринятом понимании является человеком, на библейском языке названо внешним человеком (2 Кор 4:16), и названо прямо, без притч и иносказаний. Так же буквально названа и другая составляющая Человека — та, коей внешний человек не знает, о существовании которой он не может даже и догадываться, от которой он отделен крепчайшей преградой, стеной. Названа эта часть истинно богоподобного человека внутренним человеком (2 Кор 4:16; Рим 7:22, Еф 3:16).

Существуют термины, гораздо более близкие традиционному богословию: душа и дух, и, используя их, можно сказать, что душа, соответствующая личности, индивидуальности человека, есть не что иное, как внешний человек. Внутренний же человек составляет дух, внутри которого обитает Сущий.

Символически и образно Библия дает описание Человека в виде аллегорической картины святого, нерукотворенного храма Божия — дома Господня (1 Кор 3:16; Пс 10:4; Деян 17:24). Причем картина сия до тонкостей соответствует и наличию внешнего и внутреннего, и присутствию Бога во внутреннейшей части храма. Символика храма Господня отвечает и наличию отделяющих одно от другого завес.

Наиболее существенная новизна предлагаемой нашей книгой экзегетики заключена в раскрытии в качестве символической системы того, о чем всегда и везде было принято говорить, как о безусловно буквальных понятиях. Мы говорим об образах жены и мужа, которые являют собой символы соответственно внешнего и внутреннего человеков. Причем и в сей системе муж и жена отделены друг от друга (не по плоти, но в духе, конечно) покровами головы жены (1 Кор 11:10).

4

Четвертый вывод заключается во множественности жизней созданного по образу и подобию Божию Человека. В ходе совершенствования своего Человек претерпевает превращения, соответствующие приданию внутреннему человеку — мужу — новых и новых жен — внешних человеков. То есть, при множестве жизней мужа в каждой новой жизни ему придается новая жена, и в итоге он становится обладателем многих жен. В промежутках между тем, что принято называть смертью, развоплощением духа, и тем, что называется в обиходе рождением, новым воплощением, очередная жена отнимается от мужа, как бы засыпает, чтобы уступить место новой жене, и далее все циклически повторяется. Этот процесс имеет определенное библейское название — палингенезия.

Хотя мы начали рассуждения наши, будучи вынуждены пользоваться примитивным понятием «переселения душ», оказалось, что то, чего мы достигли в ходе исследования, не имеет с этим представлением ничего общего, и никакого переселения душ нет. Но есть создание для воплощающегося духа, или мужа, каждый раз вместе с новым плотским телом и новой души. Дух при этом, конечно, остается тем же самым, поэтому гораздо более приемлемым было бы говорить не о перевоплощении души, а о перевоплощении духа или даже, если можно так сказать, о перевоодушевлении духа.

Таким образом оказывается, что в результате палингенетического процесса, имея в виду символику человека как храма Господа Бога, во внешний двор храма, ко скинии собрания приводятся новые и новые жены, составляющие растущее по численности собрание. Последнее слово, звучащее по-гречески как «екклесиа», почти везде переведено словом «церковь».

Заслуживает отдельного разъяснения, что качества каждой новой жены предопределены путем мужа, как написано о том: «по путям мужа воздает ему.» (Иов 34:11), что определяет действие закона воздаяния мужу по его же делам. При этом стоит «пожалеть» безвинно страдающих из-за «чужих» беззаконий жен.

Повторим, что «жена» переводится с языка Божественных притч на язык человеческих понятий словами «индивидуум», «личность» или их синонимами. Поэтому результатом палингенетического развития является то, что разные воплощения мужа не имеют между собой ничего общего, кроме мужа, от коего все жены в равной мере отделены. Так что разговоры среди людей о том, кто кем был в предыдущих жизнях не имеют под собой никаких оснований, ибо в предыдущих жизнях то были совершенно другие индивидуумы, другие личности, другие люди. Бывают, конечно, и случаи памяти предыдущих жизней, обусловленные тем, что жена не засыпает, но незамедлительно воплощается в новое тело, однако таковые примеры, будучи на физическом уровне подобием возвращения человека к жизни после клинической смерти, являют собой лишь исключение, подтверждающее правило.

Не имеет под собой совершенно никаких оснований и теория так называемых «парных душ», согласно которой задачей жизни каждого мужчины является поиск той единственной женщины, с кем они были некогда разлучены (а у женщины задача соответственно найти мужчину). Абсурд сей теории доходит до утверждения о достижении спасения после подобного совокупления. Абсурд, но в определенных псевдоэзотерических кругах сия теория является основанием для оправдания гомосексуализма, ибо, как утверждается ими, душа мужчины со всеми присущими ей устремлениями может «по ошибке» оказаться заключенной в тело женщины и наоборот. На самом же деле парные создания и без того заключены в единую плоть. А совокупиться им нужно в духе.

Итак, палингенезия существенная часть мироздания.

Но что вам до того? Вы идите за Христом!

5

Пятый вывод, являющий собой результат анализа притчи о блудном сыне, свидетельствует о том, что цикличность закона развития внутреннего человека проявляется не в одной лишь палингенезии, представляющей собой множество «малых» циклов воплощения духа человека. Существует также и «большой» цикл совершенствования мужа или внутреннего человека. Тот, кто является субъектом совершенствования, изначально пребывая единым с Вечным Отцом, оставляет Его и отправляется для познания добра и зла в мир. При сем он отлепляется от Отца в духе, оставляет Его и прилепляется к жене своей по плоти: «Друг и приятель сходятся по временам, но жена с мужем всегда.» (Сир 40:23), ибо жена есть единственный способ жить в мире, ибо жена является тем посредником, инструментом, которым муж только и может познать добро и зло: «От жены начало греха, и через нее все мы умираем.» (Сир 25:27).

Прожив множество жизней со множеством жен, познав через них добро и зло, то есть обретя высшее сознание, и выполнив тем самым свою задачу, муж возвращается в исходную точку, завершая большой цикл и восстанавливая свое ранее утраченное единство с Отцом.

Отмечаем несомненное качественное различие путей нисхождения и восхождения мужа при движении в большом цикле, ибо нисходящий путь, когда муж по преимуществу познает зло, не требует никаких усилий от субъекта совершенствования, но обратный путь не только труден, но и вообще невозможен без спасительного средства, коим является институт посвящений, получаемых от Бога. Таковых спасительных посвящений семь, и ни в коей мере не надо думать, что все спасение может быть достигнуто за один лишь шаг.

Важнейшим фактом в понимании роли большого цикла является его неизбежность для того, кто хочет в итоге спастись, ибо, если кто хочет взойти, то не означает ли это, что он должен и низойти прежде (Еф 4:9). Тот, кто хотел бы стать наследником Отца, не имеет другого пути, кроме потери сего единства, и лишь утратив его, отправившись в путь блудного сына, можно впоследствии обрести богоподобное совершенство. Иными словами, для Отца ценность представляет лишь та овца, которая была прежде потеряна (Лк 15:4) — «так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся [прошедшем нисходящий путь], нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии.» (Лк 15:7). Однако нам нет надобности агитировать за следование таким путем, ибо все живущие в мире и без того находятся уже в положении блудного сына. Все сие касается только внутреннего человека, личности же только в некоторых частных случаях, и посему не может быть предметом утешения обольщающихся грешников.

6

Шестой вывод касается проблемы отвержения химеры о так называемой свободе воли, свободе выбора и вообще свободе. Надо отдать себе отчет, что сия пресловутая «свобода» является лишь иллюзией, ибо «Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом.» (Прит 19.21). «Не в воле человека путь его,.. не во власти идущего давать направление стопам своим.» (Иер 10:23); «Человек ничего не может принимать на себя, если не будет дано ему с неба.» (Ин 3:27).

В начале большого цикла человек отдан Богом для познания зла во власть мира, власть диавола. Кто из читателей рискнет заявить, что это не его обличает Иисус: «Почему вы не понимаете речи Моей? Потому что не можете слышать слова Моего. Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего.» (Ин 8:43,44) ? И пока человек не познает зло, к нему не придет от Отца осознание необходимости обращения от зла к добру, от тьмы к свету, от Велиара ко Христу: «Никто не может придти ко Мне, если то не дано будет ему от Отца Моего.» (Ин 6:65).

Перефразировав известную формулу Иисуса (Ин 8:32), скажем так: Ни один человек, не ставший свободным через познание истины, не обладает вообще никакой свободой, но является рабом. Однако даже тот, кто осознал свое рабство, должен избавляться от него через познание истины. Бога, ибо все попытки поиска внешней свободы, попытки сломать стены своей камеры, ведут только в соседнюю камеру той же тюрьмы.

Взгляду на предопределенность, изложенному в нашей книге противопоставляются две крайности, коих следует избегать. Первая состоит в концепции «закона кармы», о котором можно говорить лишь в предположении наличия у творца кармы почти абсолютной свободы. Кроме того, учения, имеющие в основе кармические концепции, призывают к недеянию, бездействию, ибо само слово «карма» на санскрите означает действие.

Тут видно еще одно свидетельство закона, согласно коему крайние уклонения от истины ведут к одним заблуждениям, ибо противоположностью карме с позиции свободы воли является фатализм, от опасности впадения в который следует предостеречь читателя в не меньшей степени. Обе крайности ведут к бездействию, с которым наш вывод не имеет ничего общего, ибо Иисус призывает к действию, говоря: «жатвы много, а делателей мало» (Мф9:37). Тому же, кто прочтя нашу работу, поймет положение о предопределенности всего как повеление или разрешение пребывать в бездеятельном ожидании нисхождения на него благодати Духа Святаго, посоветуем употребить сие бездеятельное ожидание на обдумывание слов Апостола Павла: «Молим Бога, чтобы вы не делали никакого зла, не для того, чтобы нам показаться, чем должны быть; но чтобы вы делали добро, хотя бы мы казались и не тем, чем должны быть. Ибо мы не сильны против истины, но сильны за истину.» (2 Кор 13:7,8).

Здесь надо отметить, что тот, кто знает свое предопределение, никогда не станет фаталистом: «Мудрость разумного — знание пути своего.» (Прит 14:8), — к фатализму может быть склонен только тот, кто пути своего не знает, а раз не знает, то и не имеет права самого себя предопределять к фатализму.

Что же касается осуждения «закона кармы», то нет большей глупости, чем делать это на основании иных источников, чем индуистские и буддистские писания, и то, что мы позволили себе в части такого рода критики обращено лишь к тому, кто хотел бы быть одновременно и буддистом, и христианином.

7

Седьмой вывод есть необходимость осознания греховности мира: «весь мир лежит во зле» (1 Ин 5:19); «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей.» (1 Ин 2:15); «Дружба с миром, есть вражда против Бога. Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу.» (Иак 4:4). Нельзя служить и Тому, Кто в нас, и тому, кто в мире: «Не можете пить чашу Господню и чашу бесовскую.» (1 Кор 10:21); «Какое согласие между Христом и Велиаром?» (2 Кор 6:15); «никто не может служить двум господам.» (Мф 6:24). «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мф 16:26). Сей вывод есть осознание необходимости уйти от этого мира, отвратиться от сотворенных человеком и поселенных им в мире ложных богов: «Какая совместность храма Божия с идолами?» (2Кор 6:16), осознание необходимости обращения от века сего, к веку грядущему, от Ваала к Господу, Сущему внутри человека. При этом понятно, что под уходом от мира нельзя понимать переселение в монастырь, в пустынь или на необитаемый остров. Конечно, кажется, что в таких местах легче обрести покой, но на самом деле внутренний мир можно сохранять и во внешней суете.

Попутно отметим, что жены, во все времена живущие в мире и не совершившие подобного обращения, но, совсем наоборот, углубившиеся в мир, повернувшиеся лицом к миру, и спиной к мужу, суть блудницы, прелюбодеицы, оставившие своих мужей — внутренних человеков в стремлении познать, соединиться, совокупиться, с вымышленными ими же самими идолами — ложными богами. И совсем не случайно вопрос Иакова: «Не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога?» (Иак 4:4), — начат обращением: «Прелюбодеи и прелюбодеицы!» Эти рассуждения по сути возвращают нас к выводу, сделанному вторым, который теперь может быть переформулирован так: никакие физические объекты, будь то иконы, кресты, «святые мощи», реликвии или строения, а в равной мере «святые» места, какими бы церковными иерархами и даже «наместниками Божиими» они ни были освящены, не только не могут быть посредниками в общении с Богом, но являются обольстительными посредниками ложных богов — бесов.

Вывод о необходимости отвержения мира ради обращения к Богу блестяще сформулирован пророком Варухом, в особенности для тех, кто разумеет язык притчей: «Я снял с себя одежду мира и оделся вретищем моления моего; буду взывать к Вечному во дни мои. Дерзайте, дети, взывайте к Богу, и Он избавит вас от насилия от руки врагов... Какова была решимость ваша, чтоб удалиться от Бога, увеличьте ее в десять раз, чтоб обратиться и искать Его.» (Вар 4:20,21,28).

Итак, жена должна искать соединения со своим истинным мужем, дабы стать единой с ним не по плоти лишь, но в духе. Сие совершает жена, действуя в глубочайшем смирении с великим дерзновением. Зато наградой ей является то, что, силою беря Царствие Божие, употребляя усилие (Мф 11:12), дабы войти в чертог брачный, жена совершает чудо спасения мужа (Иер 31:22): «Счастлив муж доброй жены, и число дней его — сугубое. Если есть на языке ее приветливость и кротость, то муж ее выходит из рядов сынов человеческих.» (Сир 26:1; 36:25). Ибо Человек, будучи сотворен мужем и женой, не может вернуться к Богу иначе, как вместе с женою.

Момент непорочного соединения мужа и жены является временем, когда восстают ото сна и остальные жены. Наступает страшный суд: «внешних же судит Бог.» (1 Кор 5:13).

8

Восьмой вывод содержит (но мы не сказали: «раскрывает») тайну искупительной жертвы Христа, которая заключается в том, что Иисус, распявшись Сам, распял вместе с Собой на кресте мир; и, распяв Плоть Свою, Кровию Своею уничтожил во святом храме Божием — в человеке — завесу, преграду, отделявшую прежде «Святое» от «Святого святых», соделав из двух одно в смысле объединения мужа с Богом. Тем самым Он искупительной жертвою Своею изменил антропологическое строение человека, давая ему верою возможность вселить в сердце свое Христа как единого и единственного посредника между Богом и человеками. Ища соединиться с мужем, праведная жена по сути ищет соединиться со Христом и через Него с Богом. Христос становится таким образом некой символической дверью для человека отвне к Богу. И закрыта эта дверь на четыре замка, ключи к которым называются вера, надежда, познание и любовь, но любовь из сих четырех наиболее важна. Не имея любви, смешно и пытаться открыть дверь, но внутрь можно пролезть и «инде»[1], хотя делать этого не следует.

Обращаясь таким образом в сердце своем уже не к мужу, но ко Христу, жена становится истинно верной в том малом, о котором говорил Иисус: «Верный в малом, верен и во многом.» (Лк 16:10), и в своем плотском понимании закон заповедей, и без того не доведший ничего до совершенства, окончательно теряет силу, обращаясь в учение.

При всем том не будем забывать и второй половины Иисусовой мудрости: «Неверный в малом неверен и во многом», — сие означает, что можно быть монахом, схимником, отшельником, пустынником, постником, столпником, молчальником, скопцом, носить пудовые вериги и совершать много других подвигов, но неверность в сем малом... — да и надо ли верному в малом подобно живущему в мире держаться постановлений: «не прикасайся», «не вкушай», «не делай»?! — ведь это только с виду напоминает мудрость.

Говоря об искупительной жертве Христа, нельзя не отметить, что символизируемая Иисусом дверь является истинным и уже в силу этого единственным путем, и любой другой путь к единению с Богом — путь беззакония: «кто не дверью входит в двор овчий, но перелазит инде, тот вор и разбойник.» (Ин 10:1). И такой разбойник, пролезший на брачный пир инде, будет немедленно обнаружен; конец его известен.

9

Девятый вывод, сделанный Оригеном Александрийским, и лишь напоминаемый нами, говорит о том, что все мужи в итоге спасаются: «Все... будут знать Меня, от малого до большого, говорит Господь.» (Иер 31:34); «Все сыновья твои будут научены Господом, и великий мир будет у сынов твоих.» (Ис 54:13); Бог «хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины» (1 Тим 2:4), «У Него все живы.» (Лк 20:38). Сей итог являет собой результат апокатастасиса — восстановления всего при возвращении мужа в Отчий дом. Апокатастатическим итогом этого восстановления всего является то, что «Все в свое время признано будет хорошим» (Сир 39:41), «и ничего уже не будет проклятого.» (Отк 22:3).

Сказанное нами относится, как это ни было бы прискорбно для желающих обретения ради удовлетворения своих похотей вечной жизни гордецов, только лишь к мужам. Судьба же жен, уснувших каждая в свое время, не столь радужна, ибо жена от мужа и для мужа, в том ее назначение и смысл существования. Поэтому апокатастатический итог всеобщего спасения не имеет никакого отношения к женам, которым в свое время, точнее в момент соединения последней, попавшей внутрь брачного чертога, жены с мужем или Христом, предстоит воскреснуть, как бы проснуться, для проверки наличия масла в светильнике, что называется страшным судом.

При этом не требует особых комментариев судьба жен, не имеющих масла, ибо их конец — тьма внешняя, скрежет зубов и озеро огненное. В сем мы пришли к тому же, к чему пришло традиционное христианство. Для того же, чтобы сделать вывод в отношении праведных жен — подруг невесты жениха, нам придется вспомнить, что Тот, Кто являет собой Начало всего, Первый, Он же есть и Последний, Конец всего. В этом смысле совершенно бесполезно и глупо вести разговор о понятиях личности и индивидуума, ибо таковые термины оказываются абсолютно чуждыми как возможности бытия после Конца, так и предположению о продолжении жизни внутри Последнего, ибо в этом случае, то есть, когда внутри Него будет некая индивидуальность, не отвечающая Его универсальности, Последний перестает быть Единым.

Иными словами, худшая часть жен остается во тьме внешней с угасшими светильниками, те же, которые спасаются, должны быть чисты настолmrо, чтобы отвечать чистоте Бога, Того, с Кем они единятся в восстановлении. А для сего они должны-таки потерять качества личности и индивидуальности, как те понимаются современным миром: «Кто хочет душу [жену, личность] свою сберечь, тот потеряет ее [во тьме внешней], а кто потеряет [очистит до Божественной чистоты] душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее (живущей в Боге].» (Мк 8:35, Лк 9:24).

Некоторые, в первую очередь несмысленные критики учения Оригена, понимают окончательное восстановление как всеобщее спасение в первую очередь всех душ. Столь же несмысленные апологеты Оригена будут после наших слов «жалеть» погибших как бы и не по своей вине жен. Последним мы могли бы задать такой вопрос: Будет ли им в той же степени жалко и своей по сути тленной плоти, которая рано или поздно истлеет и вместе со всем временным уничтожится окончательно? А ведь то, что они жалеют, — внешний человек — в равной с плотью мере тленен, ибо внешний человек тлеет (2 Кор 4:16). А «плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление не наследует нетления.» (1 Кор 15:50).

*

В тех словах, которые мы написали вместо предисловия ко всем нашим трудам, мы настойчиво проводили мысль о том, что мы и сами не почитаем хищением обличать, и жаждем обличений в свой адрес. В этом мы опираемся на библейскую мудрость: «Лучше слушать обличения от мудрого, нежели слушать песни глупых» (Ек 7:5); «Обличай мудрого, и он возлюбит тебя; дай мудрому, и он будет еще мудрее; научи правдивого, и он приумножит знание.» (Прит 9:8,9). Однако обличить нас довольно трудно, но можно осудить. Это не пугает нас прежде всего потому, что последователь учения Христа оскорбление должен воспринимать как похвалу, а унижение как превозношение. Именно поэтому мы не воспользовались предостережениями мудрых: «Не обличай кощунника, чтобы он не возненавидел тебя. Поучающий кощунника наживет себе бесславие, и обличающий нечестивого — пятно себе.» (Прит 9:8,7). В особенности же потому, что читатель знаком теперь с символикой Библии, он поймет, почему происходит так, и что на самом деле означают слова: «Не любит распутный обличающих его, и к мудрым не пойдет.» (Прит 15:12).

Что же скажем мы в предвосхищении мыслей некоторых оппонентов, в особенности же тех, кто захочет представить написанное в этой книге как признак наступления последнего времени, когда злые обольстители придут, чтобы «прельстить, если возможно, и избранных» (Мф 24:24; Мк 13:22) ? Что же скажем?

А мы повторим от себя этим «обличителям» слова Иисуса против фарисеев (Ин 8:43-49,37; 1 Ин 4:5,6):

— Почему вы не понимаете речи моей? Потому, что вы не можете слышать слова моего. Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорить свое, ибо он лжец и отец лжи. А как я истину говорю, то не верите мне. Кто из вас обличит меня в неправде? Если же я говорю истину, почему вы не верите мне? Кто от Бога, тот слушает слова Божий. Вы потому не слушаете, что вы не от Бога.

— Не правду ли мы говорим о тебе, — скажут защитники фарисейско-николаитского «христианства», — что ты не от Церкви и что бес в тебе?

— Во мне беса нет, — будет ответ, — но я чту Отца моего, а вы бесчестите меня. Вы от мира, потому и говорите по-мирски, и мир слушает вас. Мы от Бога; знающий Бога слушает нас; кто не от Бога, тот не слушает нас. Потому слово мое не вмещается в вас.

Схватить каменья, чтобы побить нас наши оппоненты не смогут, но надеемся, что далее читать книгу нашу не станут. Посему дальнейшие слова направлять им бессмысленно.

Что же скажем мы тем, кто, возможно, будет ждать от нас нового послания? Мы повторим слова Павла как свои, а на это мы имеем право:

Мы не сильны против истины, но сильны за истину (2 Кор 13:8). И мы пишем вам не иное, как то, что вы читаете или разумеете, и что, как надеюсь, до конца уразумеете, так как вы отчасти и уразумели уже, что мы будем вашею похвалою, равно и вы нашею, в день Господа нашего Иисуса Христа (2 Кор 1:13,14). Такую уверенность мы имеем в Боге через Христа, не потому, чтобы мы сами способны были помыслить что от себя, как бы от себя, но способность наша от Бога (2 Кор 3:4,5).

Возвещаю вам, братия, что Евангелие, которое я благовествовал, не есть человеческое, ибо и я принял его и научился не от человека, но через откровение Иисуса Христа (Гал 1:11,12). Я не стал тогда советоваться с плотью и кровью, и не пошел в Иерусалим к предшествовавшим мне Апостолам (Гал 1:16,17).

Бог дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворит. Если же служение смертоносным буквам, начертанное на камнях, было так славно, что сыны Израилевы не могли смотреть на лице Моисеево по причине славы лица его преходящей, — то не гораздо ли более должно быть славно служение духа? Ибо если служение осуждения славно, то тем паче изобилует славою служение оправдания. То прославленное даже не оказывается славным с сей стороны, по причине преимущественной славы последующего. Ибо если преходящее славно, тем более славно пребывающее. Имея такую надежду, мы действуем с великим дерзновением, а не так как Моисей, который полагал покрывало на лице свое, чтобы сыны Израилевы не взирали на конец преходящего. Но умы их ослеплены: ибо то же самое покрывало доныне остается неснятым при чтении Библии, потому что оно снимается Христом. Доныне, когда они читают Писание, покрывало лежит на сердце их; но когда обращаются к Господу, тогда это покрывало снимается. Господь есть Дух; а где Дух Господень, там свобода. Мы же все открытым лицем, как в зеркале, взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа. Посему, имея по милости Божией такое служение, мы не унываем; но, отвергнув скрытые постыдные дела, не прибегая к хитрости и не искажая слова Божия, а открывая истину, представляем себя совести всякого человека пред Богом (2 Кор 3:6-4:2). Мы не повреждаем слова Божия, как многие, но проповедуем искренно, как от Бога, пред Богом, во Христе (2 Кор 2:17) Неужели нам снова знакомиться с вами? Неужели нужны для вас, как для некоторых, одобрительные письма к вам или от вас (2 Кор 3:1)?

О несмысленные! кто прельстил вас не покоряться истине, вас, у которых перед глазами предначертан был Иисус Христос распятый? Сие только хочу знать от вас: через дела ли закона вы получили Духа, или через наставления в вере? Так ли вы несмысленны, что начав духом, теперь оканчиваете плотью? Столь многое потерпели вы неужели без пользы? О, если бы только без пользы (Гал 3:1-4)!

Вместите нас (2 Кор 7:2). Не потому, будто мы берем власть над верою вашей; но мы споспешествуем радости вашей: ибо верою вы тверды (2 Кор 1:24). Удивляюсь, что вы от призвавшего вас благодатью Христовою так скоро переходите к иному благовествованию, которое впрочем не иное, а только есть люди, смущающие вас и желающие превратить благовествование Христово. Но если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема (Гал 1:6-8).

Братия! говорю по человеческому: даже человеком утвержденного завещания никто не отменяет и не прибавляет к нему (Гал 3:15).

Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным? Какая совместимость храма Божия с идолами? Ибо вы храм Бога живаго, как сказал Бог: вселюсь в них и буду ходить в них; и буду их Богом, и они будут Моим народом. И потому выйдите из среды их и отделитесь, говорит Господь, и не прикасайтесь к нечистому; и Я приму вас. И буду вам Отцем, и вы будете Моими сынами и дщерями, говорит Господь Вседержитель (2 Кор 6:14-18).

Вы сами знаете о нашем входе к вам, что он был не бездейственный. Ибо в учении нашем нет ни заблуждения, ни нечистых побуждений, ни лукавства; но, как Бог удостоил нас того, чтобы вверить нам благовестие, так мы и говорим, угождая не человекам, а Богу, испытующему сердца наши. Ибо никогда не было у нас перед вами ни слов ласкательства, как вы знаете, ни видов корысти: Бог свидетель! Не ищем славы человеческой ни от нас, ни от других. (1 Фес 2:1,3-6). Для меня очень мало значит, как судите обо мне вы или другие люди; я и сам не сужу о себе. Ибо хотя я ничего не знаю за собою, но тем не оправдываюсь; судия же мне Господь (1 Кор 4:3,4). У людей ли я ищу благоволения, или у Бога? людям ли угождать стараюсь? Если бы я и поныне угождал людям, то не был бы рабом Христовым (Гал 1:10).

Нас почитают обманщиками, но мы верны; мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем (2 Кор 6:8-10). На личность ли смотрите? Кто уверен в себе, что он Христов, тот сам по себе суди, что, как он Христов, так и мы Христовы. Ибо если бы я и более стал хвалиться нашею властью, которую Господь дал нам к созиданию, а не к расстройству вашему, то не остался бы в стыде. Ибо мы не смеем сопоставлять или сравнивать себя с теми, которые сами себя выставляют: они измеряют себя самими собою и сравнивают себя с собою неразумно. А мы не без меры хвалиться будем, но по мере удела, какой назначил нам Бог в такую меру, чтобы достигнуть и до вас. Ибо мы не напрягаем себя, как не достигшие до вас, потому что достигли и до вас благовествованием Христовым. Мы не без меры хвалимся, не чужими трудами, но надеемся, с возрастанием веры вашей, с избытком увеличить в вас удел наш, так чтобы и далее вас проповедывать Евангелие, а не хвалиться готовым в чужом уделе. Хвалящийся хвались о Господе. Ибо не тот достоин, кто сам себя хвалит, но кого хвалит Господь (2 Кор 10:7,8,12-18). Ибо если я благовеетвую, то нечем мне хвалиться, потому что это необходимая обязанность моя, и горе мне, если не благовеетвую (1 Кор 9:16). Разве только хвалиться крестом Господа нашего Иисуса Христа, которым для меня мир распят, и я для мира (Гал 6:14). Итак, неужели я сделался врагом вашим, говоря вам истину (Гал 4:16)?

Не думаете ли еще, что мы оправдываемся перед вами? Мы говорим пред Богом, во Христе, и все это, возлюбленные, к вашему назиданию (2 Кор 12:19). Вместите нас. Мы никого не обидели, никому не повредили, ни от кого не искали корысти (2 Кор 7:2). Ибо если я огорчаю вас, то кто обрадует меня, как не тот, кто огорчен мною (2 Кор 2:2)? Посему, если я опечалил вас посланием, не жалею, хотя и пожалел было; ибо вижу, что послание то опечалило вас, впрочем на время. Теперь я радуюсь не потому, что вы опечалились, но что опечалились к покаянию; ибо опечалились ради Бога, так что нисколько не понесли от нас вреда. Ибо печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть (2 Кор 7:8-10).

Если же и закрыто благовествование наше, то закрыто для погибающих, для неверующих, у которых бог века сего ослепил умы, чтобы для них не воссиял свет благовествования о славе Христа, Который есть образ Бога невидимого (2 Кор 4:3,4). О сем надлежало бы нам говорить много, но трудно истолковать, потому что вы сделались неспособны слушать. Ибо, судя по времени, вам надлежало быть учителями; но вас снова нужно учить первым началам слова Божия, и для вас нужно молоко, а не твердая пища. Всякий, питаемый молоком, несведущ в слове правды, потому что он младенец; Твердая же пища свойственна совершенным, у которых чувства навыком приучены к различению добра и зла. Посему, оставив начатки учения Христова, поспешим к совершенству; и не станем снова полагать основание обращению от мертвых дел и вере в Бога (Евр 5:11-6:1). Ибо невозможно — однажды просвещенных, и вкусивших дара небесного, и соделавшихся причастниками Духа Святаго, вкусивших благого глагола Божия и сил будущего века, и отпадших, опять обновлять покаянием, когда они распинают в себе Сына Божия и ругаются Ему (Евр 6:4-6). За Сие пошлет им Бог действие заблуждения, так что они будут верить лжи, да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду (2 Фес 2:11,12).

Впрочем о вас, возлюбленные, мы надеемся, что вы в лучшем состоянии и держитесь спасения, хотя и говорим так. Ибо не неправеден Бог, чтобы забыл дело ваше и труд любви, которую вы оказали во имя Его, послужив и служа святым. Желаем же, чтобы каждый из вас, для совершенной уверенности в надежде, оказывал такую же ревность до конца; дабы вы не обленились, но подражали тем, которые верою и долготерпением наследуют обетования (Евр 6:9-12). Итак мы не себя проповедуем, но Христа Иисуса, Господа; а мы — рабы ваши для Иисуса, потому что Бог, повелевший из тьмы воссиять свету, озарил наши сердца, дабы просветить нас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа. Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам (2 Кор 4:5-7). Имея тот же дух веры, как написано: я веровал и потому говорил, и мы веруем, потому и говорим (2 Кор 4:13).

Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и

любовь Бога Отца, и

общение Святаго Духа со всеми вами.

Аминь (2 Кор 13:13).

Приложение к главе VI

«ЦАРСТВИЕ БОЖИЕ ВНУТРЬ ВАС ЕСТЬ»

(взгляд с позиций неверного управителя)

Уже нисколько не опираясь на Св. Писание в обоснованиях обнаруженного нами в главах, посвященных антропологии, нам кажется весьма назидательным рассмотреть вопрос местоположения Бога с точки зрения математики, и такая модель, быть может, послужит неплохой иллюстрацией многих положений, открытых нами из Библии. Предпримем попытку как можно более доступным языком объяснить понятия, которые должны быть известны читателю из курса средней школы, однако, если кому-то нижеизложенное и покажется чрезмерно трудным, то не стоит расстраиваться, ибо сие останется просто непонятой притчей, правда притчей математической.

Прежде всего определим нашу притчу рамками плоской картинки, двумерного представления, и предложим читателю мыслить в понятиях полярной системы координат, в которой положение любой точки на плоскости задано расстоянием до нее от некой известной точки, называемой началом координат. Строго говоря, положение точки определяется в такой системе координат еще и направлением, в котором данная точка лежит относительно начала координат, однако мы будем исходить из предположения центральной симметричности, и потому наши рассуждения будут свободны от необходимости вводить эту координату.

Представим человека как круг фиксированного радиуса R с центром в начале координат. Все точки с координатой r > R естественно оказываются вне круга радиуса r = R, что будет уподоблено внешнему по отношению к человеку миру, космосу, окружающему человека. Точки же, лежащие внутри этого круга соответствуют самому человеку. Если это будет более удобно читателю, они представляют из себя не что иное, как внутренний мир человека. И координаты их определяются как r <= R.

Распространяясь своим разумом дальше и дальше за пределы своего круга, человека способен познавать окружающий мир, причем мы не сможем обозначить границ его способности к познанию внешнего. И, чем большую область охватывает человек в своем познании, тем более увеличивается радиус круга, обозначающего границу познанного. Однако, даже исходя из беспредельности, бесконечности, доступного познанию мира, мы не сможем не заметить, что самое большее, до чего сможет дойти человек, имеет границу в виде прямой, ибо, как хорошо известно в математике, окружность бесконечного радиуса есть прямая.

Человек имеет и иную возможность познания, двигаясь не вовне, но внутрь себя. И здесь ему может показаться, что область его исследовании, если и не гораздо более скучна, то уж во всяком случае несоизмеримо более ограничена, мала по сравнению с бесконечностью, предлагаемой внешним. И до тех пор, пока внутренняя область видится человеку как геометрическое место точек с радиусом меньшим R, перспектива углубления в себя действительно не вызывает особого энтузиазма. При этом человек естественно находится в прокрустовом ложе того заблуждения, что при движении внутрь, можно углубиться не более, чем до начала координат, то есть человек одет шорами мнения, что, безусловно, не может быть r < 0.

Туг мы вынуждены заметить, что далеко не для любого даже профессионального математика сразу становится понятно, что мы имеем в виду, говоря об отрицательном радиусе, ибо любая точка на плоскости определяется без необходимости вводить радиус меньше нуля. И наоборот, на плоскости нельзя найти точку, положение коей определялось бы отрицательным радиусом. Качество перехода здесь сравнимо (но мы не сказали, что подобно с точки зрения математического аппарата) с тем, когда мы пытаемся извлечь квадратный корень из отрицательного числа, ибо и тут не назвать такого рационального числа, которое, будучи возведено в квадрат, дало бы отрицательный результат. И в той же степени, в какой можно говорить о мнимых числах, можно ввести и понятие перехода в ранее неизвестную (а для математиков заметим, что и не ортогональную первоначальной) плоскость отрицательных радиусов, имеющих с прежней плоскостью одну единственную общую точку: r = 0. Обратим внимание тут же, что эта точка, в той же мере, в какой она соединяет знакомую и неизвестную плоскости, будет и разделяющей их границей. Первоначальная же и новая плоскости будут как бы параллельны — параллельны, да еще имея общую точку r = 0. С ума сойти — недалеко от каждого из нас!

Не напомнила ли читателю эта плоскость отрицательных радиусов «Царствие Божие»? И не напомнила ли точка r = 0 отделяющую «Царствие Божие» от мира завесу, преграду?

Безусловно, найдутся те, кто не захочет понять такого уподобления и не сможет понять эту притчу. Однако сейчас это даже хорошо, и мы даже того читателя, кто понял все, для разнообразия попросим притвориться ничего не понимающим и не хотящим ничего понимать, ибо в развитии сей притчи это поможет вскрыть генезис заблуждений и соблазнов.

Дело в том, что на самом деле нет ничего некорректного в терминологии отрицательных радиусов. И естественные науки уже давно используют такое представление: о выпуклых кривых принято говорить как о кривых положительного радиуса, а в отношении кривых вогнутых используется понятие отрицательного радиуса. Но тут возникает та проблема, что, начиная от нуля, и вплоть до прямой, являющейся на самом деле окружностью бесконечного радиуса, то есть от нуля до бесконечности находится область только положительных радиусов, где нельзя поместить вогнутую окружность с центром в начале координат. Тем самым для отрицательных радиусов остается свободной только область, находящаяся по другую сторону прямой, или, точнее говоря, кривой бесконечного радиуса.

Такое решение соблазнительно еще и тем, что и вогнутая кривая бесконечного радиуса, и выпуклая кривая бесконечного радиуса являют собой прямую, которая служит как бы соединяющей (или разделяющей) миры положительных и отрицательных радиусов, чем достигается редчайшая по красоте антиномии бессмыслица. Красота эта заключена в симметрии кривых положительных и отрицательных радиусов относительно прямой. Антиномия же, или если хотите, бессмыслица, заключается в том, что положительная бесконечность оказывается неотличима от бесконечности отрицательной. Причем оказывается, что мир отрицательных радиусов, который напомнил Царствие Божие, лежит на расстоянии бесконечности от человека. Но мало этого, — он лежит в неопределенном направлении...

Не напоминает ли это ситуацию, когда, указывая на небо как на местопребывание Бога, финн и новозеландец направляют взоры свои в диаметрально противоположных направлениях? И при этом они говорят об удаленности Бога.

А не легче ли двинуться на несколько сантиметров внутрь себя, чтобы достичь этого непривычного места?

Приложение к главе X

«НЕ ОБМАН ЛИ В ПРАВОЙ РУКЕ МОЕЙ?»

(взгляд с позиций неверного управителя)

Дерзнем приобрести себе еще друзей богатством неправедным, приведя пример, который мы не осмелились включить в основное повествование. Поговорим теперь об отличии объективной, с точки зрения позитивной науки, реальности от ее восприятия человеком. Сделаем это на примере механизма цветового зрения человека и... телевидения.

Из курса средней школы читателю должно быть известно, что свет — мы, конечно говорим не о свете духовном, но о том, что воспринимает глаз — это не что иное, как электромагнитные колебания. Причем собственно цвет, в особенности чистый тон, вполне характеризуется длиной волны или частотой электромагнитного колебания. Сложные цвета, такие как, например, коричневый, серый или белый, состоят из набора колебаний разных частот. Такой набор называется спектром. Человеческому глазу не доступен весь спектр возможных частот электромагнитного излучения, но то, что человеческий глав в состоянии воспринять, составляет видимый спектр. О видимом спектре можно составить вполне ясное представление, наблюдая в небе радугу, являющуюся по сути спектром белого цвета. Видимый спектр непрерывен, то есть в природе существуют электромагнитные колебания любых частот, причем существуют физические приборы, способные фиксировать эти частоты с очень высокой точностью — спектрометры.

Однако человеческий глаз — не физический прибор, и вместо цифр, он регистрирует оттенки цветов довольно богатой палитры. Тут будет полезно вспомнить то, чему учили в школе не только на уроках физики, но и биологии. А дело в том, что глаз имеет два типа рецепторов света — палочки и колбочки. О палочках, воспринимающих лишь интенсивность света, мы не будем говорить. Что же касается колбочек, то цветовое восприятие связано именно с ними, причем колбочки существуют трех строго фиксированных типов: одни реагируют только на красный цвет, другие только на зеленый, третьи — только на фиолетовый. Все другие цвета дают различную степень раздражения указанных трех типов колбочек. Например, оранжевый цвет весьма сильно раздражает колбочки, чувствительные к красному цвету, слабее — колбочки, чувствительные к зеленому, и совсем не раздражает колбочки, реагирующие на фиолетовый цвет; лимонный цвет приблизительно в равной степени раздражает колбочки, отвечающие за восприятие красного и зеленого цветов, и опять же совсем не раздражает колбочки, реагирующие на цвет фиолетовый; зато лиловый цвет, раздражая колбочки фиолетового и красного цветов, оказывает гораздо меньше впечатления на зеленые колбочки. Таким образом оказывается, что вся богатейшая палитра природы, вдохновлявшая стольких величайших живописцев, проходит сквозь элементарную призму разложения на три примитивных цвета.

Ну и что из того? — спросит читатель, — ведь благодаря этому мы и видим богатейшую палитру природы — видим голубизну неба, багрянец заката, зелень травы, белизну снега, зеленоватую синеву моря, — да даже ту самую радугу, которую нам ставят в пример видимого спектра; какое нам до всего этого дело, если мы так видим! Возразить нам нечего — видим, и все тут. Однако клоним мы вот к чему.

Глаз человека, оказывается, можно без труда обмануть, чем и занимаются с неравным успехом и неравное по продолжительности время полиграфия и телевидение. Дело в том, что цветное телевидение построено только на трех элементарных цветах, сочетание которых в разной пропорции дает причудливую смесь оттенков, производящих впечатление настоящих. Настоящих не в смысле составления конкуренции цветам Пикассо и Куинжи, а в смысле имитации оттенков, которые электронно-лучевая трубка телевизора физически не способна воспроизвести. Иными словами, человеческий глаз не способен обнаружить различие между содержащим большое количество частот цветом настоящего апельсина, и имитацией трехчастотного оранжевого цвета на экране телевизора.

Да, телевидение еще молодо и несовершенно, и даже лучшие фирмы-производители телевизионной техники не в состоянии пока добиться совершенства, кроме как на бумаге рекламных брошюр. Кстати, о брошюрах. Ведь в полиграфии ситуация совершенно иная, а, между тем, там используется тот же принцип обмана глаза человека — трехцветная печать, то есть раздельная печать одного и того же изображения в трех означенных нами цветах с последующим наложением. Репродукции, изготовленные таким образом, лишь редкий специалист способен отличить по их цветовой гамме от подлинника. И вот, мы видим на страницах журналов закаты и восходы, колосящийся хлеб и лесной пожар, прозрачную голубизну озер и синюю черноту бушующего моря.

Подчеркнем еще раз — и телевидение, и полиграфия построены всего на трех цветах — трех частотах. Всего тремя цветами создается таким образом более или менее удачная иллюзия естественности непрерывного спектра. Поставьте напротив телевизора спектрометр — он не зафиксирует ни оранжевого, ни желтого, ни голубого, хотя нам все эти цвета будут казаться.

Надеемся, читатель понял, какое положение мы скрыли этой физико-биологической притчей. Существует истинная предопределенность, уподобимая естественным цветам природы, и существует несовершенное восприятие человека, сравнимое с обманом дорогого журнала, — такое-то восприятие мы и связываем со свободной волей. Красивая картинка, но всего лишь картинка. Когда вы по человеческому разумению говорите о свободной воле, помните, что природных цветов неисчислимо больше, нежели три.

Примечание к главе XI

«КТО ИМЕЕТ УМ, СОЧТИ ЧИСЛО»

(взгляд с позиций неверного управителя)

Многие исследователи со времен предшествовавших даже Пифагору пытаются — и некоторые из них не без кажущегося успеха — развивать основанные на десятичной системе нумерологические построения. При этом, по собственному произволу складывая то числа, то значащие цифры чисел, умножая их и деля друг на друга, возводя в степень и извлекая корни, они находят определенные закономерности, основанные на выдающихся цифрах и числах, и далее делают вывод, что на них построен мир.

Однако такие исследователи не хотят или не могут понять того простого факта, что закономерности, открытые ими, характеризуют вовсе не мироздание, но всего-навсего десятичную систему счисления, выйти за рамки которой им не позволяет отсутствие образования и фантазии. Если же не связывать себя гордиевым узлом десяти, включая ноль, знаков, знакомых всем со школы, но попытаться выделить подобные закономерности, например, из восьмеричной (или еще какой-нибудь) системы, то, безусловно и жестко присутствуя там, такие закономерности окажутся совсем иными. Соответственно и бросающиеся в глаза числа и цифры будут другими. Что же построено на них? Неужто ничего? или какой-то другой мир? Да нет, мир-то тот же самый, но в первую очередь на этих закономерностях построена соответствующая система счисления...

Одним из применяемых нами методов отрицания лжеучений — и это полностью применимо к означенным нумерологиям — является способ, основанный на доведении мнения оппонента до логического абсурда. Как вам понравится, например, такое открытие: если складывать до тех пор, пока это возможно (а так поступают все без исключения нумерологи), значащие цифры числа, записанного не в десятичной, а в двоичной системе счисления и обозначающего любой стих Библии, предварительно приписав каждой букве соответствующее числовое значение, то мы во всех случаях неизменно получим единицу. Грандиозно, не правда ли? Сей грандиозности только добавляет тот факт, что данное правило справедливо для всего Вавилонского смешения языков мира. К тому же мы сможем присваивать буквам любые цифровые значения, — результат не изменится, — лишь бы только число было записано, как в компьютере, в двоичном коде. Но мало того, — такое правило справедливо не только для Библии, но и для учебника географии, и для поваренной книги, да и для любого даже самого затрапезного бульварного романа. Сие может означать ни больше, ни меньше, нежели то, что мироздание строится на числе один. Потрясающий вывод! Однако тот, кто еще не понял в чем тут фокус, пусть не торопиться подавать заявку на Нобелевскую премию, ибо сие является следствием общего и тривиального правила, справедливого для двоичного кода — там может быть лишь два значения: ноль и единица.

Единица, прибавленная к единице, в двоичной системе счисления даст число 10, и мы должны будем вновь, как учат нумерологи, продолжить сложение значащих цифр уже полученной суммы, — а такой результат дает опять-таки единицу.

Вероятно, стоит пояснить эту сторону двоичной арифметики. В двоичной системе счисления существует лишь два знака (символа): ноль (0) и единица (1). Понятное дело, что сами по себе сии символы полностью идентичны привычным нам десятичным знакам, однако этим внешнее сходство и заканчивается. Если к единице прибавить другую единицу, то в числе, обозначающем сумму (двойку десятичной системы), в разряде единиц уже не будет места, но даже если такое место и было бы чисто механически образовано, мы не имеем других знаков для обозначения цифр, кроме ноля и единицы. Точно так же нет места в разряде единиц и в десятичной системе, когда мы прибавляем единицу к девяти. Но на этот случай изобретена такая система записи (символика), когда в разряде единиц остается ноль, но единица появляется в разряде десятков: 9 + 1 = 10. Так и в двоичном коде пишут: 1 + 1 = 10. Тройка тут обозначится как 10 + 1 = 11. При прибавлении очередной единицы места, очевидно, не хватит уже не только в разряде единиц;, но и в разряде десятков, и мы вынуждены будем записать там нули, но ввести разряд сотен, что опять же можно сравнить с десятичной системой: 99 + 1 = 100. Пять соответственно обозначится как 101, шесть как 110, семь как 111, а восемь как 1000.

Приведем для большей ясности еще несколько примеров: число двенадцать десятичного кода в двоичном превратится в 1100, сорок будет записано в виде 101000, знаменитое число зверя в двоичном коде будет выглядеть просто угрожающе своей длиной: 1010011010, — действительно длинновато, но никуда не деться.

Кто-то, конечно, может сказать, что двоичная система искусственна и на практике неприменима. Здесь мы можем возразить, причем нам даже не придется вновь вспоминать компьютеры, которые по сумме всех операций с нулями и единицами давно уже обошли число операций людей с привычными всем десятичными числами. О компьютерах не стоит вспоминать прежде всего потому, что у Моисея или у Апостола Иоанна вряд ли был компьютер. Но дело в том, что, даже не отдавая себе отчета в этом, и Моисей, и Иоанн, да и любой из наших читателей чуть не ежесекундно пользуется двоичной арифметикой. Область ее использования называется логикой, основой которой являются общие вопросы и, соответственно, ответы: «да» (1) и «нет» (0).

В дополнение к сказанному мы должны отметить, что переход от одной системы отсчета к другой абсолютно устойчив с точки зрения математических операций: сложения, умножения, возведения в степень и даже более сложных действий с числами. Например, в двоичном коде 10х 10 = 100 — а десять и сто в двоичном коде есть соответственно два и четыре в десятичном. Далее, в двоичном коде 100+ 11 = 111, — в десятичном коде та же операция знакома нам под таким видом: 4 + 3 = 7.

Итак, все правила арифметики остаются прежними. Фатальная ошибка наступает тогда, когда мы начинаем вычислять сумму значащих цифр. Пример? — Извольте. Запишем число зверя в разных системах отсчета, а далее вычислим его нумерологическую сумму. Начнем мы с десятичной системы:

666 ->6 + 6 + 6= 18 -> 1+8 = 9

Для девятеричного кода сие число будет выглядеть как 820. Будем, понятное дело, подсчитывать сумму по правилам сложения девятеричных чисел:

820 ->8 + 2 + 0= 11 -> 1+1 = 2

В семеричной системе счисления число зверя запишется так:

1641 -> 1 + 6 + 4 + 1 = 15 -> 1 + 5 = 6

Подсчитаем на всякий случай и сумму двоичного кода:

1010011010 -> 1 + 0 + 1+ 0 + 0 + 1 + 1 + 0 + 1 + 0 = 101 ->

1 + 0 + 1 = 10 -> 1 + 0 = 1 (как мы и обещали).

Как видим, в итоге мы получили в качестве суммы цифр числа зверя и единицу, и двойку, и девятку, и шестерку. Нумерологу есть из чего выбрать. Фатально же в этом методе то, что в отличие от умножения, деления, возведения в степень, не говоря уже о сложении, исходное число абсолютно невосстанавливаемо по конечному результату.

Приведем еще один довод, в отношении которого сторонникам примитивнейшего сложения значащих цифр придется остаться безответными. Дело в том, что до сих пор мы совсем ничего не сказали о дробных числах, а между тем с таковыми традиционные нумерологи тоже не привыкли церемониться, складывая и их значащие цифры так, будто десятичной запятой и нет вовсе. Поэтому нумерологическая сумма четырех с половиной оказывается раной у них девяти.

Мы не станем доказывать сейчас, что в четверти важна четверка (1/4), а не двойка с пятеркой (0,25), а в десятине (1/10) важна десятка, а не единица (0,1). Вместо этого мы можем предложить нумерологам задачу, которую они даже теоретически не смогут выполнить. Дело в том, что математике известны так называемые трансцендентные числа. Характерно для них то, что в десятичной системе (да и в любой другой) такие числа невозможно представить с абсолютной точностью — они имеют бесконечное число значащих цифр, идущих без какого-либо видимого закона, — сколько не складывай их значащие цифры, они никогда не кончатся, с каждой новой прибавленной значащей цифрой лишь увеличиваются трудности вычисления последующей. Все сие вычисление — сизифов труд для нумеролога. Из таких чисел читатель должен помнить знакомые ему по средней школе числа Pi (отношение длины окружности к диаметру) и е (основание натуральных логарифмов).

Да что там трансцендентные числа — кто-то из нумерологов о них и понятия не имеет — взглянем на периодические дроби типа одной трети (1/3 = 0,333...), которые нумеролог традиционного толка сможет обработать лишь очень сильно напрягая умственные способности, хотя и это не гарантирует успеха. Приведем такой пример: 1 = 3/3 = 1/3 + 1/3 + 1/3 = 0,333... + 0,333... + 0,333... = 0,999... Отыскивая нумерологическую сумму последнего число, применив индуктивный метод, можно получить, что его сумма равна девяти. Вот таким образом нумерологическая сумма единицы перестала быть равной единице.

Теперь мы скажем, наконец, к чему мы все это говорили. Во-первых, мы показали, абсолютную равноценность систем счисления, что обосновывается идентичностью результата математических операций с числами в различных системах счисления, и в этом смысле у десятичной системы нет и не может быть никаких преимуществ по сравнению, например, с двоичным кодом, точно так же, как у русского языка нет и не может быть экзегетических преимуществ перед фламандским или армянским языками. Во-вторых, мы показали, что, исходя из равноценности систем счисления и из самого факта существования трансцендентных чисел, встречающаяся исключительно в нумерологических схемах операция по сложению значащих цифр математически некорректна, а на общедоступном языке просто глупа, и напоминает первоклассника, складывающего метры с литрами, — естественно ему за это ставят двойку.

КРАТКИЙ СЛОВАРЬ

АГРАФА Полуапокрифический список изречений Иисуса Христа, не вошедших в Четвероевангелие. А. включает в себя изречения Иисуса, цитируемые Апостолами в канонических посланиях (напр., Деян 20:35), атак же высказывания, приписываемые Иисусу ранними христианскими авторами.

АНТРОПОЛОГИЯ (греч.) Учение о человеке и о главнейших началах, на которых человек создан Богом. В нашем контексте подразумевается мистическая А., которую не следует путать с наукой, изучающей человека по чисто внешним признакам (строение скелета и пр.).

АНТРОПОМОРФИЧЕСКИЙ (греч.) Буквально - имеющий человеческий вид, форму человека, человекоподобный. Рассуждая о невидимом мире, человек часто склонен представлять существа сего невидимого мира похожими на себя. Но, если в отношении ангелов и архангелов А. подход не составляет большого греха, то в отношении Бога он абсолютно недопустим, хотя в Библии и говорится об очах, лице, деснице Господних.

АПОКАЛИПСИС (греч.) Откровение, открытие, понимаемое как получение свыше некоего видения, открытие сокрытого. К сожалению, современный мир использует термин А. почти исключительно в отношении видений конца света, в связи с чем путаются понятия А. и эсхатологии.

АПОКАТАСТАСИС (греч.) Восстановление, возвращение, приведение в первоначальное положение. Термин, впервые широко использованный Оригеном для объяснения того, что начало есть и конец. А. является библейским термином.

АПОКРИФ, Апокрифический (греч.) Буквально — скрытый, тайный, сокровенный. Первоначально слово А. использовалось только в отношении тех книг, которые, в отличие от остальных, не могли быть читаемы в присутствии посторонних. Впоследствии слово А. приобрело в кругах традиционной теологии значение «то, происхождение чего неясно, тайно», а далее этот термин становится синонимом подложного. А-фический означает антоним канонического. В свою очередь апокрифы подразделяются на признанные и отстраненные. В отношении истинности А-фов и их классификации в христианском мире нет единства. АРИАНСТВО Ложное (и самое опасное) по представлениям ортодоксов учение IV века, названное ими по имени основоположника этой ереси — Ария. Основные положения А-ва ныне подлежат восстановлению лишь по материалам его критиков, что до некоторой степени не допускает возможности составить о нем истинное представление. Заключалось учение Ария кратко в следующем:

Логос имел начало Своего бытия, иначе он не был бы Сыном, — ведь Сын не то же, что Отец. Логос произошел не из существа Отца, — иначе Отец оказался бы разделен, — но Он создан из ничего по воле Отца. Логос имеет бытие до мира сего, до века сего, что не означает Его вечности. Следовательно Он не есть Бог, но тварь, и Писание говорит о сем (Деян 2:36; Евр 3:2). Сын тем не менее обладает высшим после Бога достоинством; через Него Бог создал все, включая и само время (Евр 1:2). Между Богом и Логосом существует абсолютное различие, в то время как меж Логосом и другим творениями только относительное. Если Сын называется равным Отцу, то сие нужно понимать так, что Он по благодати Отца сделался таким, — Он усыновленный Сын; неправильно называть Его Богом. Сын не есть неизменяемый, но только через направление Своей свободной воли он сделался безгрешным.

АРИФМОЛОГИЯ (греч.) Учение о тайнах, сокрытых при помощи чисел. Библейская А. является разновидностью (незнакомого) языка, на котором, наряду с языком Иисусовых притч, передаются тайны Царства Небесного. Библейская А. не имеет совершенно ничего общего с возможностью прорицания или предсказания будущего на основании спорных числовых ассоциаций, поэтому убедительная просьба к читателям не пытаться при помощи данных А-ских ключей исследовать даты своего рождения, брака, адресов и т.п., ибо сие будет не более осмысленно, чем поход во двор с лопатой с целью углубиться и положить твердое основание.

БРЕЙШИТ (евр.) Первая книга Торы, Бытие, (греч.) Генесис.

ГЕРМЕНЕВТИКА (греч.) Наука изъяснения древних текстов. Принципиальное отличие Г. от экзегетики (см.), которой пользуемся мы, состоит в том, что Г. стремится к пониманию древнего автора так, как его понимали современники. С этой точки зрения нет и не может быть отдельных герменевтик Библии, Гомера и Бхагавадгиты. Для нас эта историко-филологическая наука, фактически отвергающая аллегорический метод, может быть весьма ограниченно применима, ибо некоторые фрагменты Библии в герменевтическом аспекте не сулят никаких плодов, ибо как раз современники-то либо не могли проникнуть в самый главный слой мудрости сказанного, либо вовсе не понимали сказанного. Тем не менее мы вовсе не склонны пренебрегать смыслом, который вкладывали в пророчества сами пророки. Поэтому в качестве метода в рамках экзегетики применяем и Г.

ГИЛГУЛ НЕШАМОТ (евр.) Термин Каббалы, который ближе всего переводится как круговращение душ или духов. Неопределенность перевода объясняется тем, что в еврейском языке есть не менее трех слов, переводящихся как душа или дух. Последний вариант перевода по-нашему более правилен.

ДИДАХЕ (греч.) Первое слово заглавия рукописи XI века, «Учение двенадцати Апостолов». Признанный апокриф.

ЕРМ В некоторых книгах встречается под именами Эрм, Гермас, Герма. Автор «Пастыря», один из отцов Церкви. Считается, что это именно о нем говорит Павел (Рим 16:14). Некоторые высказываются иначе, приписывая «Пастыря» именно тому Ерму, о котором упоминает Павел.

ИММАНЕНТНОСТЬ Внутренняя присущность, пребывание внутри. Антоним трансцендентности, то есть превосхождения всех и всяческих границ. В богословском аспекте нашего изложения И. означает пребывание Бога в мире лишь постольку, поскольку в мире пребывает то, в чем обитает Бог. Трансцендентность же означала бы, что Бог только в той мере пребывает в человеке, в коей Он пронизывает Собою все.

ИНКАРНАЦИЯ (англ.) Буквально — воплощение, однако со времен Е.П.Блавацкой используется почти исключительно в контексте учения о переселении душ. Термин может применяться лишь к душе, которая не является предвечной субстанцией.

ИГНАТИИ БОГОНОСЕЦ или Игнатий Антиохийский. Антиохийский епископ I века, по преданию считающийся учеником Иоанна Богослова. Полагают, что он был сирийцем, ибо греческий язык его посланий несовершен. Данные его биографии скудны и черпаются в основном из его же посланий. До наших времен дошло 14 посланий, из которых только о семи можно говорить как о подлинных: к Ефесянам, к Магнезийцам, к Траллийцам, к Римлянам, к Филадельфийцам, к Смирнянам и к Поликарпу. Игнатий первым из церковных писателей употребил выражение «кафолическая» (католическая или вселенская) Церковь. Игнатий является фактически и последним христианским автором доникейского периода, говорившем о присутствии Бога в человеке.

ИОАНН ЛЕСТВИЧНИК (ок.525- ок.600) Церковный писатель, получивший прозвище по своему главному произведению «Лествица райская». Монах Синайского монастыря, впоследствии пустынник, а далее настоятель названного монастыря. Помимо имени Лествичник, он встречается как Иоанн Синаит или Иоанн Схоластик. В «Лествице» он дает руководство к иноческой жизни, которая, по его мысли, представляет собой путь трудного восхождения по лестнице духовного самосовершенствования на Небеса. Ступеней своей «лествицы» И.Л. насчитывает 30! Первой ступенью И.Л. считает отвержение мира, хотя он понимал это, как и многое другое, чрезмерно буквально.

ИПОСТАСЬ (греч.) Это греческое слово довольно часто встречается в новозаветных Писаниях, однако только в одном единственном случае оставлено непереведенным на русский язык (Евр 1:3). Все дело в том, что слово это имеет не одно значение. Буквально И. может означать подставку, основание, устой. В переносном смысле И. имеет значение стойкости, непоколебимости, мужества. И. может означать сущность и даже осадок. Как богословский термин ипостась вряд ли имеет конкурентов по количеству вызванных им соблазнов и скандалов, а то и драк. Но если драки шли между ортодоксами и еретиками, то единообразного понимания И. было трудно достичь даже и в кругах, придерживавшихся троичных представлений, ибо, по выражению одних, троичность состоит в том, что в Боге три лица (prosopon); другие говорили, что в Боге три ипостаси (upostasis); третьи же троичность относили к сущности или природе (ousia, fusis).

ИРИНЕЙ ЛИОНСКИЙ (140-202) Епископ Лионский и Виеннский с 177 года, автор пяти книг против гностицизма, один из предшественников никейской спекулятивной экзегетики.

ИУСТИН МУЧЕНИК или Иустин Философ (ок.100 ок.165) Самый значительный греческий апологет христианства II века. Прежде обращения в христианство изучал учение стоиков, перипатетиков, пифагорейцев и платоников.

КАББАЛА (евр.) Устная Тора, ключ разумения Закона. Следует понимать, что К. подразделяется на экзотерическую, коей подобие являет в христианстве Церковное предание, и эзотерическую, тайную К. Говорят, что истинный учитель, посвященный в тайную К., не имеет права иметь за всю свою жизнь более одного ученика.

КАРМА (санскрит) Буквально — действие. Закон кармы учит, что действуя в мире сем, человек тем самым творит К., от которой он в дальнейшем должен будет избавляться, имея сие в виде наказания.

КАТЕХИЗИС (греч.) Наставление обращающихся к истине. В ранней истории К. означал деятельность, позднее этот термин закрепился, и прежде всего благодаря католичесокй церкви, за письменным изложением квинтэссенции христианского учения, не допускавшего недоумений или соблазнов. В XIX веке катехизис получил форму вопросов и ответов.

КЛИМЕНТ АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ Знаменитый учитель и писатель Александрийской школы, основанной согласно преданию самим Марком. С точностью не известно ни время, ни место рождения К. А. Значение К. А. в истории христианства тесно связано с расцветом александрийской школы, которую он вместе со своим учеником Оригеном поставил на вершину славы. К.А. часто выступал с позиций христианского гностицизма (восстановить который пытаемся и мы). По мнению К.А. только такой путь может вести к истинному благочестию.

МОНОФИЗИТСТВО (греч.) Направление христианства, не признающее за Иисусом Христом человеческой природы, и учащее, что Он имел и имеет единственную природу - божественную.

НОСТРАДАМУС Мишель де Нострадам (1503-1566) Предсказатель и величайший со времен Нового Завета пророк, символический язык пророчеств которого полностью соответствует языку библейских пророков. Хотя Н. и пользовался аппаратом астрологии, большая ошибка считать его астрологом, ибо основой его пророчеств было откровение Духа Святаго. Пророческое наследие Н. состоит из 10 книг (т.н. Centaines), каждая из коих по замыслу Н. должна была содержать по 100 четверостиший. До нашего времени сохранились только 942. Пророчества Н. распространяются по крайней мере до начала V тысячелетия по Р.Х. (по мнению же некоторых даже до конца VIII). Н-ом предсказано, в частности, что последняя месса или литургия будет отслужена в середине XXII века.

НУМЕРОЛОГИЯ (лат.,греч.) Учение о тайнах чисел. Главные причины, почему мы не хотим пользоваться этим термином в наших экзегетических построениях о числах, таковы: во-первых, мы не можем согласиться с мнением, что мир построен на числах, ибо считаем его основой Слово, а не число; во-вторых, для человека мало-мальски знакомого с арифметикой, операции, производимые нумерологами с цифрами (сложение значащих цифр), — абсурдны и фатально необратимы.

ОРИГЕН (род.ок. 185) Знаменитый и едва ли не величайший после Апостолов богослов и философ христианства первым предпринявший удачную попытку систематически изложить учение. В церковной иерархии не поднялся выше звания пресвитера, а после смерти был подвергнут анамефатствованию. Один из православных «прозорливцев» видел даже О. персонально горящим в аду. Что ж, тем хуже тому прозорливцу!

ОРТОДОКСАЛЬНЫЙ, Ортодоксия (греч.) Буквально - православный, но во многом этот термин потерял свой буквальный смысл, и ныне применяется в отношении твердой и упрямой приверженности традициям, основам какого-либо (не обязательно даже христианского, как, например, в случае иудаизма) учения, не допускающей отклонений от общепринятых взглядов. Понятие О-сии появилось во II веке в ходе борьбы и как противопоставление ересям.

ПАЛИНГЕНЕЗИЯ, Палингенетический, Палингенерирование (греч.) Библейски термин, означающий множественность актов жизни человека. П. ничего общего не имеет с представлениями о неоднократности человеческой жизни, имеющими место, к примеру, в индуизме. Ср.тж. Реинкарнация.

ПАНТЕИЗМ (греч.) Буквально — всебожество. Философское учение, согласно которому все сущее, в том числе природа, и Бог представляют собой одно и то же. Бог в таком представлении не только безграничен, но и, как принято думать, безличен. Последнее свойство П-ого Бога часто служит причиной для противопоставления П. политеизму и монотеизму. Принято различать Имманентный П. и являющийся его противоположностью трансцендентный П. Согласно имманентному П. Бог присутствует во всех тварных вещах. Трансцендентный П. учит, что Бог является первоосновой сущности всего, что все является проявлением Бога. См. тж. Имманентность.

РЕИНКАРНАЦИЯ (англ.) Буквально — перевоплощение. Термин этот используется только в рамках учений о переселении душ. Термин, как мы показали, ложен, ибо заставляет думать, что субъектом палингенезии является душа, остающаяся той же во всем круге развития. На самом деле палингенерирует дух: сперва происходит приобретение духом души, а затем уже душа воплощается в тело. Дух таким образом не прямо реинкарнирует, но при посредстве души, а такое явление правильнее назвать «реинсоуляцией» духа, а реинкарнация души есть плод превратного понимания учений востока.

СОЗНАНИЕ Понятие, хотя и кажущееся по своей сути очевидным, но на самом деле почти не поддающееся определению. Если пытаться найти понятия, находящиеся в подобном положении в других науках, то из математики лучше всего вспомнить понятие точки, из физики понятие времени, из философии понятие материи. Для богословия наибольшая ошибка заключается в смешении С. с разумом, интеллектом или чем либо подобным. Гораздо более правильно идентифицирование С. с совестью. Нами С. определено как мера познания добра и зла, о чем подробно написано в III главе. При этом следует заметить, что совесть оказывается ни чем иным, как той же мерой познания добра и зла, имеющей в современном применении оттенок реакции на совершенное зло, тогда как С. оказывается более универсальным понятием. Отметим тут тот факт, что в греческом оригинале Нового Завета сии слова неразличимы. То, что на русский язык переведено как совесть (напр. 1 Пет 3:21; Евр 10:21) и как сознание (Евр 10:2) на греческом — одно слово: suneidesis (синейдесис). Больше мы поговорим об этом в следующей книге.

СОТЕРОЛОГИЯ (греч.) Раздел богословия, изучающий спасение.

СИНОПТИЧЕСКИЙ, Синоптики (греч.) Буквально - согласованный, согласный. Синоптическими принято называть первые три из четырех канонических Евангелий: от Матфея, от Марка и от Луки в противоположность Евангелию от Иоанна. Соответственно Матфей, Марк и Лука именуются синоптиками.

СПЕКУЛЯЦИЯ см. Экзегетика спекулятивная.

ТЕОСОФИЯ (греч.) Альтернативное духовное учение, основанное Е.П.Блавацкой, пытающееся объединить христианство прежде всего с индуизмом и буддизмом. Хотя в нашей книге мы и позволяем выпады в адрес теософов, следует признать, что для своего времени их взгляды были величайшим шагом.

ТЕРТУЛЛИАН (род.ок. 160) Богослов, который в особенности в западной церкви заслужил весьма большую славу и известность как церковный историк и философ. С 202 года впал в ересь монтанизма, в которой и пребыл до смерти. Т. полная противоположность своему современнику Оригену. В то время, как Ориген стремится мистико-аллегорическими толкованиями Священного Писания найти практическую пользу для человека, находящегося в мире, Т., наоборот, оставляет в стороне умозрительные вопросы и буквально, хотя и безуспешно, следует началам догмы вплоть до требований для женщин закрывать лицо покрывалом.

ТОРА (евр.) Закон. Пятикнижие Моисеево. Часто под Т-й понимают весь свод иудейских писаний.

ФЕОФИЛ АНТИОХИЙСКИЙ По Евсевию был епископом Антиохийской церкви приблизительно между 169 и 180 годами. Из множества всех его сочинений сохранились только три послания или книги к Автолику. Феофил — первый христианский писатель, употребивший слово «Троица» (trias). Однако же под этим словом Феофил разумел нечто отличное от ортодоксальных взглядов, ибо Троица по Феофилу составлена Богом и Его Словом и Его Премудростью. Святый Дух и Сын по Феофилу неразличимы.

ФУНДАМЕНТАЛИЗМ Направление протестантизма, выступающее за буквальное понимание и исполнение всего написанного в Священном Писании. Читатель, возможно, гораздо больше привык к сочетанию «исламский Ф.», тем не менее и христианский Ф. не является чем-то редким. В христианстве следует отличать Ф. от ортодоксального традиционализма, ибо, если последний опирается на т.н. святых отцов и хоть что-то согласен толковать как иносказание и образ, то Ф. отвергает все, что не находит в Библии буквального толкования.

ЧААДАЕВ ПЕТР ЯКОВЛЕВИЧ (1794-1856) Один из философов и богословов, наименее отмеченных вниманием соотечественников. Интерес к его творчеству связывается обычно с его, мягко говоря, скептицизмом в отношении к России, как это выразилось в одном из его «Философических писем». Публикация этого письма вызвала огромный скандал: журнал, осмелившийся напечатать «письмо» был закрыт, а сам автор был признан сумасшедшим и помещен практически под домашний арест. Для нашей работы Ч. интересен прежде всего тем, что приходит по некоторым вопросам (и не только в отношении взгляда на Россию) к одинаковым с нами выводам.

ЭЗОТЕРИЧЕСКИЙ (греч.) Внутренний, тайный, недоступный всем. К сожалению, этот термин в значительной степени скомпрометирован профанацией людей, не имевших и самого отдаленного и приблизительного представления о тайнах Царства Небесного.

ЭКЗЕГЕТИКА (греч.) Раздел богословия, занимающийся истолкованием Священного Писания. Уже само существование такой науки составляет признание в наличии того, что требует истолкования, ибо сие недоступно буквальному пониманию. Традиционное христианство придерживается мнения, что чем ближе стоит экзегет ко времени подлежащего истолкованию откровения, тем больше у него шансов проникнуть в тайны Писания, а чем далее экзегет отстоит от времени появления священного текста, тем больше вероятность его ошибки и тем меньшим авторитетом пользуется его 3. Такой подход равносилен традиционной Э., опирающейся на толкования т.н. отцов церкви. Экзегетика содержит три основные уровня исследования. Первый уровень связан с семантическим или даже этимологическим анализом текстов, сводящимся к исследованию смысла слов и словосочетаний. Таким примером было в нашей работе исследование касательно слов палингенезия или апокатастасис (этимологический уровень) и сочетания «нищие духом» (семантический уровень). Вторым уровнем в Э. является концептуальный анализ, при котором предметом изучения являются уже не форма, но мысль, выражаемая тем или иным библейским автором. Примером такого подхода в нашей работе была попытка устранения противоречия между взглядами на спасение верой или делами Апостолов Павла и Иакова, в которых при анализе идей не оказалось ничего противоречивого. Наконец, третья ступень — спекулятивная или системотворческая, когда священный текст становится поводом для развития своих собственных теологических или философских построений. Примеры последнего рода суть в нашей работе рассуждения о многомернсти пространства и двумерности времени. Грань между концептуальной и системотворческой экзегетикой весьма тонка и не позволяет разделить эти методы доказательно, однако это ни в коем случае не является препятствием к использованию всех трех методов, ибо Э. — дисциплина не доказательная, но убеждающая. Нельзя путать Э. с герменевтикой (см.), также решающей задачу истолкования неясных текстов, но практически противоположным путем.

ЭКЗОТЕРИЧЕСКИЙ (греч.) Внешний, открытый, общедоступный. Ни в коем случае нельзя недооценивать роль Э-го ни в одной системе тайного. Ведь, хотя Э-ая составляющая религии не открывает никаких тайн, она не может быть ничем заменена в деле сохранения подлежащего открытию сокровенного. Без экзотеризма нет и не может быть эзотеризма, и именно из-за отсутствия Э-ой части погибли многие эзотерические учения.

МЕЙСТЕР ЭКХАРТ (1260- ок.1327) Полулегендарная личность, в отношении даже написания имени которого нет полной определенности. Буквально — магистр Экхарт. Доминиканский монах занимавший высокие посты в ордене, один из крупнейших мистиков средневековья. В учении М.Э. весьма важное место занимают положения об обнищании в духе и об отвержении мира - отрешенности. В учении М.Э. звучало многое такое, что католическая церковь не могла не почесть пантеистической ересью, почему многие положения его были осуждены

ЭСХАТОЛОГИЯ (греч.) Раздел богословия, изучающий учение о конце света. Конец света неотделим в нашем понимании от апокатастасиса.

Примечания

1

«инде, инуде» - ст.-слав. в другом месте.

Content

Поляков Евгений Но кому уподоблю род сей?

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

I О ПРИТЧЕ

II УЧЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ

III НАЧАЛА СИМВОЛИКИ

IV ГНОСЕОЛОГИЯ

V О БЕЗМОЛВИИ

VI АНТРОПОЛОГИЯ

VII О ПАЛИНГЕНЕЗИИ

VIII О СОВЕРШЕНСТВЕ

IХ АПОКАТАСТАСИС

Х О ЕДИНСТВЕ

ХI АРИФМОЛОГИЯ

ХIII НИКОЛАИТЫ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Приложение к главе VI «ЦАРСТВИЕ БОЖИЕ ВНУТРЬ ВАС ЕСТЬ»

Приложение к главе X «НЕ ОБМАН ЛИ В ПРАВОЙ РУКЕ МОЕЙ?»

Примечание к главе XI «КТО ИМЕЕТ УМ, СОЧТИ ЧИСЛО»

КРАТКИЙ СЛОВАРЬ

Примечания