Василий Седугин

Русь истекает кровью

I

Андрей по поручению своего отца, Юрия Долгорукого, прибыл в имение бояр Кучковичей для сбора дани. По правде сказать, дело было вовсе не в сборе дани – это могли проделать княжеские мечники и вирники – просто захотелось княжичу повидаться с друзьями детства, которые пару лет назад уехали в свое имение Голубиное, что на берегу Клязьмы, да там и застряли.

Два года в юности – большой срок! И Андрей был удивлен, как изменился за это время Федор, вышедший встречать его к воротам усадьбы. Они расстались, когда был тот долговязым, нескладным парнем, а теперь стоял перед ним широкоплечий, здоровенный мужчина на полголовы выше его и, оглядывая Андрея синими выпуклыми глазами, говорил солидным баском:

– Ну наконец-то заявился. А я уж думал, что не увижу тебя в своих владениях!

– Ну и как хозяйничается? Нравится или не очень? – спросил Андрей, вглядываясь в посуровевшее лицо друга. Дело в том, что имением Кучковичей распоряжался один из дальних родственников, боярин Ратша, назначенный опекуном после смерти родителей. Опекунство согласно русским законам продолжалось до пятнадцати лет, но только в двадцать опекаемый вступал в полные права и мог свободно распоряжаться своей отчиной. В свои двадцать два Федор был полновластным хозяином всего движимого и недвижимого имущества.

– Забот – невпроворот! – скривив жесткие сухие губы, ответил тот и спросил из приличия: – Как добрался, благополучно?

– Да что тут ехать? Утром снялся, а к обеду, как видишь, у тебя.

– Тогда милости просим в терем! – широким жестом пригласил Федор княжича и его спутников, молодых дружинников.

Терем был двухъярусный, сложенный из добротных дубовых бревен, и крыт деревянными досками с неизменным петушком на коньке. Крыльцо вело к переходной лестнице с навесом, покоившимся на фигурных столбах; двери резные, затейливой резьбой были украшены и наличники окон и дверей.

Они поднялись на второй ярус и вошли в трапезную, просторную комнату, посредине которой стоял длинный стол, возле него суетились слуги, расставляя кушанье и питье. Ими руководил младший брат Федора – Яким, невысокий, худощавый, с глубоко посаженными, вдумчивыми глазами; их взгляд был приветлив и ласков, а на тонких губах таилась смущенная улыбка, будто он извинялся перед гостями, что еще не все готово к их приезду.

– Садись, княжич, в это кресло, – проговорил Федор. – Ты мой желанный гость, возглавишь застолье.

– Это дело хозяина – руководить пиршеством, – запротестовал Андрей. – Так что занимай свое место, а я примощусь рядом.

– Нет-нет, не обижай нас, Андрей. Мы столько тебя ждали, так готовились, что заранее и место тебе почетное определили!

Пришлось подчиниться.

Хозяева расстарались. На столе были мясные и рыбные блюда, печенья и варенья. К уху Андрея наклонился Яким, спросил:

– Может, что-нибудь по заказу пожелаешь, княжич?

Они дружили с детства, обращались просто, но сегодня был особый день – встречали гостя! – поэтому Яким величал его по званию. Это польстило Андрею, и он ответил подобающим образом:

– Хочу ухи свежесваренной с пирогами. Сможет твой повар приготовить?

– Как скажешь, княжич. Мы знаем твою любовь к рыбным блюдам, так что повар выполнит твое любое желание.

– А что ты можешь предложить?

– Только слово молви, как перед тобой будет стоять любого вида уха: рядовая или красная, опеканная или черная, вялая или сладкая, пластовая или трехъярусная.

– Принеси трехъярусную. Пусть сначала отварят ершей и пескарей и выбросят; потом положит сома и подлещиков, а уж напоследок кинут стерлядочку.

– С пшеном или крупами?

– С пшеном.

– Класть шафран и корицу?

– И то и другое.

– А пироги с рыбной начинкой или кашей?

– Давай с кашей.

Яким распорядился, а пока Андрей налил себе в кубок вина, поднялся и провозгласил:

– За хозяев этого гостеприимного терема. Пусть живет и здравствует род Кучки! Слава!

– Слава! – дружно выдохнули гости.

Все принялись за кушанья. Потом встал Федор, произнес:

– А теперь выпьем за княжича Андрея, нашего давнего и надежного друга. Слава!

– Слава! – вторили ему сидевшие за столом.

За первыми кубками последовали другие. Слуги разносили кувшины с вином и пивом, разливали по желанию. Андрею поставили серебряную чашку, наполненную ухой. Он понюхал и зажмурил глаза от удовольствия. Потом стал не спеша хлебать. Яким спросил:

– Ну как ушишка? Угодил повар?

– Ум отъешь! – коротко ответил Андрей.

Пир разгорался. К Андрею наклонился Федор:

– Сегодня веселимся, а имение показывать буду завтра. Не возражаешь?

– Нет, конечно.

И, осматривая гостей, спросил, как бы мимоходом:

– Что-то не вижу Улиты. Не приболела?

– Эта шалопутная? – шутливо-ласково переспросил Федор. И тут же ответил: – Жива и здорова. Бегает где-то. А что, нужна?

– Да нет. Просто так спросил. Хотелось бы увидеть, какой она стала.

– Да все та же – шаловливая и озорная.

Улита – сестра Федора и Якима по отцу. Братья относились к ней с большой любовью и участием, защищали от ребятишек, хотя она порой и сама не давала им спуску. У Кучковых в Суздале был свой терем, в нем братья и сестра выросли под покровительством суздальского князя Юрия Долгорукого. Андрей рос вместе с ними и, как водится, дружил и ссорился, участвовал в различных играх и проделках; от мальчишек не отставала и бойкая и неуемная Улита. Как не спросить о ней, тем более что целых два года не видел ее?

Наутро пошли знакомиться с имением. Андрей, выше среднего роста, широкоплечий, склонив набок круглую голову и прищурив узкие раскосые глаза, бросал цепкие взгляды то на Федора, то на постройки, которые тот показывал.

– Сначала пойдем к конюшне с конями для дружинников. Недавно заново перестроили и расширили, – с гордостью говорил Федор. – Посмотри, каких скакунов закупили мы с братом у половцев! Молодые, породистые, все как на подбор. Не стыдно будет появиться на смотре у князя.

В конюшне пахло смолой и навозом. В денниках нервно переступали кони, стучали копытами в деревянный пол, диковато косили темными глазами.

– Половецкие кони уступают нашим в росте и силе, зато превосходят в выносливости, – говорил Федор, заботливо и ласково поглаживая и похлопывая животных по бокам и спинам; некоторым, как видно самым любимым, совал ломти хлеба с солью. – За выносливость я их и люблю. В походе незаменимы. Сам знаешь, с кормежкой всегда трудно, а они бегут и бегут. Откуда только силы берутся?

Потом повел на скотный двор. Коров не было, в просторном помещении суетилось несколько человек, выбрасывали лопатами навоз. Подбежал пожилой мужчина, поклонился.

– Мой главный скотник, – представил его княжичу Федор. – Как, Миролюб, все коровы в целости и сохранности?

– Живы, боярин. На луга выгнали.

– Творог сварили?

– Да, свеженький в избушке. Отведать не желаете ли?

– Как-нибудь потом. Иди, занимайся делом.

И, провожая удаляющегося скотника, сказал:

– Повезло мне с работником. Заботливый донельзя, а уж как любит коровушек, слов нет. Пастухам нет от него житья. Проверяет, как пасут, ругается, если застает своих коров на избитой траве. Не ленится подкашивать для них зеленый корм. Подсаливает траву. Приказывает запаривать корма, рубить тяпкой – только бы поднимался надой. Коровы у меня здоровые, упитанные. Хочешь посмотреть? Они сейчас на лугах, в пойме Клязьмы пасутся.

Только этого ему не хватало, чтобы из-за коров куда-то к черту на куличи тащиться! Андрей отказался.

Федор повел его к свинарнику, потом курятнику, стал показывать помещения, где содержались овцы и козы.

– А вон там, на берегу Клязьмы, я поставил сараи, где содержатся гуси и утки. Выйдешь к речке, а там такая благодать: плавает живность, нагуливает жир. Завел лебедей, но пока их мало…

На обратном пути завернули в мастерские, в которых женщины сучили пряжу изо льна и конопли, на больших станах изготовляли полотна ткани.

– По домам мужики и бабы шьют одежду и обувь, плетут лапти. Все для себя производим в своем хозяйстве. Ни в чем привозном не нуждаемся. Годами можно не ездить в Суздаль или Ростов. А Киев нам совершенно не нужен!

Андрей слушал и молчал. Увиденное радовало его и в то же время тревожило. Радовало потому, что видел он, как в тишине и спокойствии растет благосостояние Суздальской земли. Не то что Южная Русь, которая разорялась феодальными смутами и половецкими набегами. Богател не только боярский род Кучковичей; заметно приращивало могущество все суздальское боярство, год от года лучше жили простые жители. А беспокоило его настроение в боярской среде, о чем не раз говорили в окружении отца. Бояре в своих имениях имели воинские отряды, охранников, сборщиков дани и управителей имений, свой суд, их владения пользовались особыми правами и были неприкосновенны для княжеской власти во многих сторонах жизни. Это были маленькие, крошечные государства в государстве. Вся Русь представляла собой совокупность нескольких тысяч таких мелких и крупных княжеских, боярских и монастырских вотчин, которые жили самостоятельной жизнью, мало сцепленные друг с другом и в известной мере свободные от контроля центральной власти. Каждый боярский двор был столицей такой маленькой державы.

Конечно, Андрей еще не оценивал так определенно и ясно боярскую вотчину и ее опасную роль в усиливающейся от десятилетия к десятилетию раздробленности Руси – к этому он придет позднее. Но уже сейчас его раздражала самоуверенность Федора Кучки, его самонадеянность и желание выпятить свое богатство и противопоставить Суздалю и Киеву. Он пытался подавить досаду и недовольство, накапливавшееся в груди, но тщетно. Наконец не выдержал, прервал Федора:

– Хорошо, я увидел главное, остальное потом поглядим. Вернемся в терем, а то жарко становится.

Действительно, июльский день разыгрывался не на шутку. На небе ни облачка, солнце палило изо всех сил, надоедало тугое гудение мух и слепней, одолевавших возле скотных дворов с навозными кучами.

– Хватит так хватит, – охотно согласился Федор. – Пойдем холодненького пивка из погреба попьем. Лещи вяленые висят в сарае, жирок с них течет, пальчики оближешь!

Федор мимолетно взглянул на Андрея, глаза его при этом как-то странно блеснули, спросил:

– Жениться не собираешься?

– Что ты! Я еще ни с одной девушкой толком не дружил.

– А я вот надумал. Даже самому не верится: скоро буду женатым человеком!

Он вздохнул и стал смотреть вдаль невидящим взглядом. Потом заговорил, как бы беседуя сам с собой:

– Важное дело затеваю, надо посоветоваться, да не с кем. Отца с матерью нет, а другим – кому я нужен?

– Мне. Мне нужен, – сказал Андрей. – Мы с тобой друзья с детства.

– Да. Но ты моложе меня. Еще больший несмышленыш, чем я.

– Тогда к моему отцу обратись, он тебя воспитывал с малолетства.

– Советы князя я всегда ценил, – как-то неопределенно проговорил Федор и замолчал, о чем-то думая. Андрей догадывался о чем: отец Федора был когда-то казнен по приказу Юрия Долгорукого, и хотя князь много сил и забот положил на воспитание его детей, все равно такое не могло забыться совсем…

– А кто невеста? – спросил Андрей, чтобы прервать затянувшееся неловкое молчание.

Федор встряхнулся, ответил:

– Про боярыню Ефимию слышал? Соседкой мне приходится. Ее владения по ту сторону Клязьмы раскинуты.

– Еще бы не слышать! Богатейшая боярыня, от нее чуть ли не самая большая дань в отцовскую казну поступает!

– Вот! Представляешь, когда женюсь на ней, какие земли присоединю к своим!

– Но ведь она намного старше тебя. Ей, наверно, под сорок!

– Ну и что? Женщина она что надо, как говорят, в соку. Да и не столь важно, сколько ей лет. Главное, такие земли перейдут в мои владения! Я буду самым богатым человеком в княжестве! Не считая самого князя, конечно.

– Погоди, погоди, – начал вспоминать Андрей, – но ты, я слышал, давно встречаешься с купеческой дочкой Анастасией. Как же она?

– А что – она?

– Ну, как вы с ней расстанетесь?

– Да очень просто. Скажу, что собираюсь жениться.

– И все?

– А чего же еще?

– Я думал – любовь… Да и потом – жить с нелюбимой. Это ничего?

– А стерпится – слюбится, как говорят в народе. Разве мало случаев, когда родители женят детей не по любви, а ведь живут! И неплохие семьи получаются. У меня тоже не хуже будет. Зато с большим достатком!

Когда подходили к терему, из двери выскочила девушка. Взметнув подолом, хотела убежать, но Андрей остановил ее:

– Улита, ты?

Да, это была она. Все та же резкая, порывистая, но изменившаяся, заметно выросшая; это был уже не тот подросток, каким он знал ее два года назад.

Улита отчужденно взглянула на него, потом глаза ее потеплели.

– Андрей, – протянула она удивленно. – А я тебя не признала. Ты стал такой большой!

– Ты тоже вытянулась… И похорошела.

Улита слегка смутилась, ее щеки покрыл румянец. Она была красива. Окружающие говорили, что красотой она пошла в отца, покойного Степана Кучку: большие, чуть навыкате, выразительные глаза, нос вздернутый, ротик маленький, а от лица веяло высокомерием, хотя она и говорила с Андреем тепло и дружески.

– Ты куда идешь? – спросил он ее.

– На речку. Жара такая! Искупаться хочу.

Андрею вмиг расхотелось пить пиво.

– Можно мне с тобой?

– Жалко, что ли?

Он обернулся к Федору:

– Может, и ты с нами?

– Что я – маленький?

– Ну как хочешь.

Они с Улитой пошли на Клязьму. Шагали не спеша, украдкой бросая друг на друга мимолетные взгляды.

– А помнишь, как я тебя отватузила на дворе?

Еще бы не помнить! Они играли и заспорили. Он не хотел уступать, она тоже уперлась на своем. Разгорячились, перешли на крик. Тогда она схватила его за волосы и давай трепать, он только ножками дрыгал, пока не вырвался.

– Больно было?

– Да нет. Так себе.

– А чего не ответил? Мальчишки над тобой смеялись.

– Как можно бить девчонку? У меня рука на тебя не поднялась.

– Ишь ты какой!

И, оглядев его с ног до головы, заметила:

– Теперь с тобой не слажу.

– И не надо. Я сам буду подчиняться.

Они выбрали местечко на песке в стороне от мальчишек. Улита зашла за кустик, сняла платьице, осталась в одной нижней рубашке, он – в кальсонах.

– Скупнемся? – спросил он ее.

– Ты первый.

– Побежала!

С маху кинулись в теплую воду, начали нырять, плавать. Потом принялись играть в догонялки. Впрочем, Андрею ничего не составляло догнать ее, но он делал вид, что она во всем опережает.

Наконец надоело. Они легли на горячий песок, с них струйками сбегала вода. Андрей взглянул на Улиту и заметил, как солнечный лучик блеснул в капельке, застывшей на ее щеке. Это было так необычно, что он залюбовался на какое-то мгновение, и вся она показалась ему какой-то новой, необычной и удивительно красивой, будто таинственный свет исходил от нее. Пораженный внезапным видением, он не мог оторвать взгляда от ее лица. Она тотчас заметила, спросила озадаченно:

– Ты чего?

И вдруг поняла каким-то особым, девичьим чутьем значение такого взгляда и проговорила изменившимся голосом:

– Ну вот еще…

Они некоторое время молчали. Потом она вдруг вскочила и кинулась к реке:

– Догоняй!

Они носились по воде как угорелые, брызгая друг в друга, ныряли, кувыркались. Вдруг Улита остановилась, вынула из воды ракушку и показала ему. И вдруг ни с того ни с сего они стали хохотать. Хохотали до слез, до умопомрачения. Ракушка была как ракушка, ничего особенного, тем более смешного, в ней не было, но они не могли остановиться и продолжали смеяться, пока Улита не опустила ее в воду. Но только вынула и на ладошке протянула к нему, как вновь ими овладел безудержный смех, и никакой мочи не было, чтобы удержать его.

Наконец они устали и поплыли в разные стороны. Улита выгребла на мелкое место и начала наблюдать за ним – он лениво перебирал руками и ногами, держась на поверхности воды. Спросила:

– Донырнешь до меня?

Он примерился, ответил:

– Если постараться…

– А ты попробуй!

Андрей несколько раз шумно вдохнул и выдохнул, проветривая легкие, и ушел под воду. Его долго не было. Наконец вынырнул прямо перед ней, жадно хватая широко открытым ртом живительный воздух. И в этот момент Улита плеснула ему в лицо горсть воды. Андрей судорожно дернулся и зашелся в кашле, а она стала звонко и заразительно смеяться.

Наконец он прочихался, прокашлялся и сквозь слезы спросил:

– Ты зачем это сделала?

– А просто так. Интересно было поглядеть на тебя такого!

Убежала на берег, улеглась на песок, подгребая его к бокам.

Он постоял, а потом побрел за ней.

Лежали молча. Андрей не знал, что сказать, а она упорно молчала. Наконец поднялась, проговорила, не глядя на него:

– Мне надоело. Пошли домой.

По пути не проронили ни слова. Перед расставанием она произнесла нарочито скучным голосом:

– А у нас сегодня вечером на лугу молодежь собирается…

– Ты придешь?

Она пожала плечами, ничего не ответила и скрылась в тереме.

На луг возле Клязьмы пришли парни и девушки Голубиного и окрестных селений. Едва скрылось солнышко, как зажглись костры, молодежь завела хороводы. Андрей ходил между гуляющими и высматривал Улиту. Он уже забыл про то, как она плеснула ему водой в открытый рот. В детских играх и не такое бывало!

Она увидела его первой. Сорвалась с места, подбежала и, схватив за руку, повела в хоровод, на ходу выговаривая:

– Не мог пораньше явиться…

Он держал ее короткие, толстенькие пальчики в своей твердой ладони, смотрел на стройный стан, который облегало под цвет глаз голубое платье из дорогой материи, на точеную шею с завитками русых волос вокруг маленьких ушей, и она виделась ему самой привлекательной из девушек. У него сердце замирало при виде, как Улита ступает ножками в красных башмачках, как, склонив головку, старательно выводит песенную мелодию. Все пели в хороводе, но никто не пел так красиво, как Улита:

Хожу ль я вокруг городочку,

Хожу ль я, найду ль я

Ласкову себе невесту.

Ты будешь мне, красна девушка, невестой!

А я вью веночки, вью зеленочки!

Потом они гуляли по лугу, прыгали через костер, загадав, будут ли жить всю жизнь вместе (конечно будут!), наконец как-то незаметно для себя оказались в темноте леса, обнялись и поцеловались. Все произошло неожиданно для обоих, они и не думали о поцелуях и были ошеломлены пьянящим чувством, обрушившимся на них.

– Ты на меня не обижаешься? – вдруг спросила она.

Андрей даже вздрогнул:

– Что ты!.. Глупая… За что?

– Да я тебе… водой.

– Подумаешь, разок плеснула.

– Я и сама не знаю, как получилось…

– Глупая, глупая, – с умилением повторял он…

– Мне кажется, что только сегодня тебя встретила, – говорила она, машинально поводя пальчиком по перламутровым пуговкам на его рубашке.

– Я тоже как будто впервые увидел тебя на речке.

– Я это отгадала по взгляду.

– И что подумала?

– Ничего. Просто сердечко вдруг екнуло и в пятки убежало…

Вместо одной недели задержался Андрей в имении Кучковых на целый месяц. С Улитой встречался каждый день, выбирал укромные места. Федор, любивший сестру, благожелательно относился к их свиданиям. Только однажды сказал шутливо:

– И чего ты особенного нашел в этой взбалмошной девчонке?

Андрей только затаенно улыбнулся и ничего не ответил.

Накануне отъезда они договорились с Улитой, что она следом за ним приедет в Суздаль, и он с легким сердцем покинул Голубиное. Во дворце его ждал отец, князь Юрий Долгорукий, высоченного роста, толстый, с коршунячьим носом и небольшой бородой. Андрей пошел не в него, а в мать, половецкую княжну, и поэтому кличка у него была «половец» – ею дразнили мальчишки, когда дело доходило до ссоры.

Андрей коротко сообщил, что бояре Кучки платят дань исправно, все, что положено, он доставил в Суздаль, а потом, несколько засмущавшись, произнес:

– Отец, не знаю, как ты к этому отнесешься, но все же скажу…

– Говори, говори. От меня не надо ничего скрывать. Или какие нарушения нашел у своих друзей? Боишься выдать?

– Да нет, не об этом… Жениться я надумал.

Отец некоторое время строго разглядывал его, словно увидел впервые, отчего Андрей внутренне сжался, ожидая суровых слов, а может быть, и гнева.

– И кто же она? – наконец спросил Юрий Долгорукий.

– Улита.

– Кучковна, что ли?

– Да, из бояр Кучковых…

Лицо князя тотчас смягчилось и разгладилось.

– Дочь покойной Листавы, – с теплотой в голосе произнес он. – Мать ее была такой прекрасной души человек, какие не забываются… Когда-то я мечтал быть с ней вместе, она тоже любила меня, но все так закрутилось, завертелось и пошло прахом… Что ж, сын, одобряю твой выбор. Если мне не удалось породниться с этой семьей, то, может, ты найдешь свое счастье в браке с Улитой…

– Значит, не возражаешь, отец? – еще не веря в свое счастье, спросил Андрей.

– Почему я должен быть против? Меня женили, когда исполнилось двенадцать лет, тебе намного больше. Ты уже говорил с ней и вы все решили?

– Нет, но я уверен, что она будет согласна!

– Очень хорошо, что ты уверен в ее любви. Обговаривайте, как положено, а потом зашлем сватов. Осенью можно будет и свадебку сыграть!

Андрей хотел уже убежать, как отец остановил его:

– А я о тебе тоже не забывал и из Чернигова привез хороший подарок. Знаю, что любишь ты чтение, многие часы проводишь за летописями и священными писаниями. Так вот, заказал я монахам переписать книгу о хождении игумена Даниила в Святые места. Закончили они труд сей и вручили мне. Вот оно, это повествование!

И Юрий Долгорукий одним движением снял тряпицу со стола, под ней лежала толстая книга в красочном переплете. Изготовлен он был из деревянной доски, обитой тонким листом железа. Андрей бережно погладил книгу ладонью и открыл. Появилась затейливая вязь из букв и рисунков, исполненных разноцветными чернилами на тонкой мягкой коже.

– Мне можно взять книгу к себе в горницу? – с придыханием спросил Андрей.

– Конечно. Ты будешь первым, кто во дворце прочитает ее, – с улыбкой ответил отец.

Андрей ушел к себе, положил книгу на стол и уже собрался приступить к чтению, как вспомнил про Якима Кучку. Он был его лучшим другом. Наверно, сейчас дома, ведь они вместе возвратились в Суздаль, надо его пригласить. Вместе читать намного интересней!

И точно: Яким с мальчишками играл на улице в козны. Разгоряченный, он не сразу понял, о чем речь, но когда Андрей пояснил ему, что их ждет захватывающее чтение о путешествии русского игумена в дальние страны, бросил все и поспешил в княжеский дворец. Здесь они, тесно прижавшись, уселись на скамейку и уткнулись в книгу. Чтение сразу увлекло их.

– «От Царьграда по заливу идти триста верст до Средиземного моря», – шевеля губами, читал Яким и, оторвавшись от страницы, обратил восхищенные взоры на Андрея. – Представляешь, игумен был в Царьграде! Сколько я слышал об этом чудесном городе. Там, говорят, такие большие дворцы, что крышами чуть ли неба не достают!

– Наверно, преувеличивают, но все равно хотелось бы побывать в ромейской столице. Так заманчиво пройтись по улицам незнакомого города!

– «Здесь в пещере лежат тела семи отроков, которые проспали триста шестьдесят лет; они уснули при императоре Декии и проснулись при императоре Феодосии», – продолжал читать Яким, но Андрей перебил его:

– Глянь-кось, это что же – триста шестьдесят лет они пролежали, а потом проснулись как ни в чем не бывало и снова занялись своим делом?

– Выходит, так. Только я не хотел бы столько спать. Это весь белый свет проспишь и ничего не увидишь!

– А с другой стороны, интересно узнать, что будет через столько много годов!

– Ладно, читаем дальше. Давай я: «На Крите есть высокая гора, где царица Елена поставила большой кипарисовый крест на изгнание бесов и на исцеление всяких недугов, вложила в этот крест гвоздь, которым был прибит Христос при распятии. Бывают у этого креста и ныне знамения и чудеса. Стоит на воздухе этот крест, ничем не скреплен с землей, только духом святым держится на воздухе. И я, недостойный, поклонился этой святыне, видел ее своими очами грешными и походил по всему острову успешно…» Вот бы нам с тобой, Яким, побывать на этом чудном острове и повидать необыкновенный крест. Я бы, кажется, все отдал за это!

– А давай отправимся! – тотчас загорелся Яким. – Тут совсем недалеко. До Киева дорога известная, а потом с купцами по Днепру и Черному морю к Царьграду приплывем. А от Царьграда до острова, судя по описанию, совсем близко. Зато сколько всего интересного и загадочного увидим!

– А если спросят, кто мы такие, что будем отвечать?

– Скажемся послушниками, собираемся иноческий обет принимать. А для этого, дескать, совершаем паломничество в Святые места.

– Не поверят. Вернут к родителям, а те горяченьких всыпят, это у них быстро получается.

– Сразу – и всыпят! Мы в монашеские одежды облачимся – кто дознается, кто мы такие? Послушники и послушники, Боговы люди…

– Деньги понадобятся на дорогу. У тебя есть в запасе?

– Я знаю, где у Федора лежат. А ты нисколько не сможешь достать?

– Смогу. Отец свои сбережения от нас, сыновей, не таит. У него в горнице ларец стоит, в нем лежат золотые и серебряные гривны.

– Тогда все в порядке. Возьмем на первый случай еды побольше, подготовим монашескую одежду и через неделю двинемся!

– Так скоро?

– А чего ждать? Пока лето, минуем Русь, а на юге всегда тепло, там будет легче.

Андрей подумал, ответил:

– Нет, через неделю не смогу.

– Это почему?

– Жениться решил.

– Это на ком? Уж не на нашей ли взбалмошной?

– На ней. На Улите.

– Тоже мне невесту нашел! Конечно, она мне сестра, я ее люблю, но характер у нее!.. С выкрутасами она – нет-нет да отмочит чего-нибудь. Намучаешься с ней!

– А мне нравятся ее причуды. Может, за них и полюбил.

– Это дело твое. Значит, побег отменяется?

– Женюсь, а там посмотрим.

Через два дня из Голубиного вернулась Улита. Андрей с крыльца княжеского дворца видел, как она вышла из возка и – тонкая, худенькая, трепетная – направилась в терем. Он взгляда не мог оторвать от нее, ему казалась она какой-то неземной, будто исходило от нее чудесное сияние. Им овладело щемяще-радостное чувство, и те чарующие мгновения, когда она шла, показались долгими-предолгими, и потом он вновь и вновь воссоздавал их в своей памяти…

На луг возле речки Нерли пришли парни и девушки всех окрестных селений. Едва село солнышко, как зажглись костры. Андрей проходил между гуляющих, и ему казалось, что он не идет, а плывет над травой и воздух напоен каким-то особым, загадочным, невидимым, но ощутимым светом, он входит в его сердце, сдавливает грудь, мешает дышать. И оттого на душе у него было беспокойно и сладостно-тревожно, и весь он был в ожидании чего-то чрезвычайно важного, необычного, которое внезапно появится перед ним и изменит всю его жизнь.

И тут он увидел Улиту. Она стояла в кружке молодежи и беспокойно оглядывалась. Он направился к ней. Увидев его, она вздрогнула, прижалась к подруге, а потом вдруг схватила какого-то парня за руку и повела за собой в хоровод. Андрей почувствовал, будто чем-то острым резануло по сердцу. Но он сделал вид, что ничего особенного не случилось, неторопливым шагом прошел до реки, постоял, бездумно вглядываясь в ее темные текучие воды, повернул назад. Где теперь Улита, неужели с тем парнем? Да, она была с ним. Но кто он такой и почему она ушла к нему? Ведь она видела, как он подходил, и вдруг сорвалась с места, будто убегая от него. Чем он ее обидел? Недавно в Голубином они так хорошо простились, уговорились встречаться, признались в любви… И вот на тебе такое!

К Андрею подошел Яким, увидел его удрученным, необидно улыбнулся:

– Я же тебе говорил, что от нее всего можно ожидать.

– А что это за парень? Она с ним раньше встречалась?

– Да ни с кем она не дружила до тебя. Так, случайный подвернулся, Силантием звать, ты ее чем-нибудь обидел?

– Да нет. После отъезда из Голубиного вообще не разговаривал.

– Ну это на нее просто что-то нашло. Подожди немного, опомнится – сама подойдет.

Но Улита не подошла, а после гулянья парень пошел ее провожать.

Андрей не утерпел, отправился за ними. Сам понимал, что поступает глупо, но ноги сами несли его за Улитой. Яким шел следом.

– Смазливенький такой, видно, маменькин сынок, – говорил он негромко. – Давай ему хрюкало начистим, чтобы неповадно было к чужим девкам приставать!

– Он не приставал, она сама его утащила в хоровод.

– Не все ли равно! Разок накладем как следует, потом дорогу к Улите забудет.

– Вдвоем на одного – нечестно так…

– Давай я один!

– Ты-то при чем?

– Ну вроде как за сестру заступаюсь.

– Он ее вовсе не обижает.

– Тогда ты.

– Потом она мне не простит.

– Ну как хочешь.

Постояли, помолчали. Наконец Андрей спросил:

– А этот Силантий – кто он такой?

– Из новых бояр. Твой отец даровал его роду имение недалеко от Суздаля, вот он и заявился… на твою голову. Хочешь, с Улитой поговорю?

– А о чем?

– Ну так, о ваших отношениях.

– Мне-то что. Валяй.

На другой день Яким сказал:

– Говорил я с сестрой.

– И что?

– Да ничего. Фыркнула, как кошка, и убежала. Может, сам подойдешь?

Андрей подумал, ответил:

– Погожу.

А через неделю его позвал к себе Юрий Долгорукий и стал говорить:

– Надумал я, сын, храм возвести во Владимире. Городок небольшой, но важный, пути с юга на Суздаль прикрывает. Народ там в основном мастеровой, особенно много каменщиков, недаром суздальцы в шутку называют владимирцев «наши холопы-каменщики». Это не бояре, от которых в любой момент можно ждать подвоха. Горожане – нам надежная опора. Есть там небольшая деревянная церковь Святой Богородицы, ее еще дед твой, Владимир Мономах, воздвиг. Но она уже не вмещает всех прихожан, жители города просят построить еще один храм.

– На сей раз каменный?

– Нет, пока опять деревянный. Средств маловато. Вот поднакопим, к каменному зодчеству приступим. Еще весной я говорил с посадником Терентием, он должен провести подготовительные работы. Приедешь во Владимир, он введет тебя в курс дела, потом возьмешь бразды правления в свои руки. Дело хлопотное. Надо и средствами умело распорядиться, и проследить, чтобы вовремя поставляли камни, бревна и чтобы подрядчики не обманули, не провели на какой-нибудь сделке. Вникай в каждую мелочь. Чуть что, ко мне, сам буду разбираться.

На другой день к вечеру Андрей уже подъезжал к Владимиру. Город стоял на крутом берегу Клязьмы, был обнесен частоколом с единственной деревянной вратной башней. По узкой улочке, усыпанной навозом, золой, клочками сена и соломы, проехал к терему, подвернувшемуся слуге приказал известить посадника о своем приезде. Тот выскочил сломя голову, кинулся к возку княжича:

– Да как же не предупредил заранее. Встретил бы у ворот, как подобает…

В трапезной усадил в передний угол, под его строгим взглядом челядь носилась по терему, собирая ужин. Скоро стол был уставлен разнообразными яствами и питьем, хозяин и хозяйка наперебой предлагали гостю отведать блинцов с вареньем или медом, соленых грибочков, огурцов, а также сырники, хворосты, кисели, куриные пупки, шейки, печенки, сердца, рыбу соленую, копченую, жареную… Андрей ни от чего не отказывался и, к великой радости хозяев, пробовал все, что ему ни предлагали, ел охотно.

На другой день после завтрака посадник пригласил в терем подрядчиков. Их оказалось с десяток человек. Терентий стал перечислять их имена, называть, кто какими делами ведает, что поставляет, за что отвечает. Андрей, видя молодых, здоровых мужчин, глядевших на него ясными, преданными глазами, не мог нарадоваться, что в его подчинении находятся работники, решившие все силы и умение отдать благородному служению церкви и народу.

Побеседовав с подрядчиками, Андрей отправился на стройку. Вид ее порадовал. Там и сям высились сваленные бревна, тюкали топоры, белели срубы будущих стен церкви, в огромной яме укладывалось ее основание. В самом низу громоздились валуны, к ним подгонялись крупные камни. Копошились работники, орудуя кувалдами и ломами, били, колотили, в разные стороны летели каменистые осколки, пыль и искры. Другие в корытах месили известковый раствор, лица и одежду их покрывали белые пятна. Один из них, блестя озорными глазами, прокричал в рабочем азарте:

– А что, княжич, слабо покидать растворчик?

– Да не слабо! – в тон ему ответил Андрей, спрыгнул в яму, выхватил у него лопату и стал быстро переворачивать вязкую, текучую массу. Все остановились и с довольным видом наблюдали за его действиями. Через некоторое время работник мягким движением отнял у него лопату и проговорил покровительственным тоном:

– Хватит, княжич. Видим теперь, что ты не только не гнушаешься нашей работой, но и умеешь управляться не хуже нас.

Озорник, конечно, лукавил, говоря эти слова, но Андрею были приятны его похвалы и благожелательные взгляды тружеников, и он ушел со стройки в приподнятом настроении.

Терентий определил ему горницу в своем тереме, питался Андрей вместе с его семьей. Каждый день выезжал на стройку, пару раз побывал в лесу, где валили деревья, обрубали сучья и на длинных телегах, запряженных парами коней, вывозили в город. Основание церкви было уложено, быстро росли стены. Андрей ходил веселый, хвалил Терентия и его подрядчиков.

Однажды, когда возвращался со стройки в терем, за углом его остановил один из работников, сказал, опасливо оглядываясь:

– Хочу я тебе, княжич, сказать кое-что…

– Говори, – недовольно ответил Андрей, не очень-то любивший наушников.

– Обманывает тебя посадник, вокруг носа водит, а ты и не замечаешь.

– В чем это он меня обманывает? Все на виду, церковь на глазах поднимается…

– Так-то оно так, да разворовывают Терентий и его родственники княжескую казну, на глазах расхищают. Все только в городе об этом и говорят, да, видать, до тебя эти слухи не доходят.

– Как же они могут разворовывать, когда весь строительный материал у меня на виду и ничего не пропадает? – недоумевал Андрей, все с большим и большим подозрением относясь к добровольному послуху (свидетелю). Может, кто-то из недругов Терентия подослал, чтобы поссорить его, Андрея, с посадником?

– Да не впрямую они воруют, а скрытно! Постороннему человеку не заметить, а мы-то, местные, видим!

– Ладно болтать! – резко проговорил Андрей. – Или ты говоришь мне все как есть, или прикажу тебя выпороть так, что небо с овчинку покажется!

– Хорошо, хорошо, княжич! Сейчас разложу по полочкам, сразу поймешь и разберешься.

– Давай говори, а то у меня времени на тебя больше нет.

– Значит, так. Скажу тебе, княжич, с чего начать. А начинать надо с подрядчиков, выясни непременно, кем они приходятся посаднику.

– И кем же?

– Вот это главное! Все они до одного – родственники Терентия или его жены!

– Ну и что?

– Как – что? – удивился доброхот. – Сговориться легче!

– Да насчет чего договариваться? – теряя терпение, спросил Андрей.

– Как казну грабить!

– И как же?

– А так! Один другому бревна передают, из одного склада в другой перекладывают и каждый раз цену на бревна набавляют. А набавлять не скупятся! И получается, что каждое бревно раза в два-три дороже обходится.

– Не может того быть, – обескураженно сказал Андрей.

– А вот может! Выстроил Терентий цепочку хапуг-посредников и доит себе казну. Народ-то не обманешь, народ все видит!

– Ладно, проверю. Но если что не так, берегись: из-под земли достану!

– Да что из-под земли! Во-он мой дом, заходи, княжич, в любое время, рады будем встретить тебя хлебом-солью.

В раздвоенных чувствах возвращался Андрей в терем. С одной стороны, ему нравился Терентий, нравилось общение с его семьей, доволен был хлебосольной хозяйкой, он с удовольствием следил, как быстро росла церковь. Но, с другой стороны, из головы не выходили слова доброхота. Неужели этот улыбчивый, но с достоинством ведущий себя человек может обманывать и его, Андрея, и самого князя Юрия Долгорукого?

Два дня ходил он в раздумьях, наконец вечером зашел в горницу к Терентию, поговорил о том о сем, а потом будто между прочим сказал:

– Вот ты говорил мне, что ведешь записи приобретения материалов для храма. Нельзя ли их мне посмотреть?

– А что, княжич, неладное на стройке заметил? – с тревогой в голосе спросил посадник.

– Да нет, все в порядке, – поспешил успокоить его Андрей. – Просто хочется взглянуть на твои записи. Заодно приобщи и отчеты посредников.

– Зряшное дело ты затеял, княжич, – пытался отговориться Терентий, чем вызвал еще большее подозрение Андрея. – Письмена мы выдавливаем на бересте, скопилось их преогромное число, порядка особого нет. Стоит ли возиться, время терять?

– А ты в порядок приведи, все равно от князя приедет проверяющий, надо будет предъявлять.

Берестяные грамоты, сложенные в корзину, Андрей отнес к себе в горницу и начал разбирать. То, что обнаружил, потрясло его. Доброхот был прав: цены на камни, добытые в каменоломне, и бревна, привезенные из леса, оказались завышенными в два-три раза! Он знал, что возчики просто сваливали их на стройке, а по берестам выходило, что их складывали для хранения в специальные помещения, нанимали сторожей‚ несколько раз грузили и перегружали. И за все это взималась плата из казны!

Возмущенный, Андрей отправился к Терентию с серьезными намерениями. Но разговора не получилось. Посадник прервал его на первых словах и заявил:

– Буду отчитываться только перед князем Юрием Долгоруким. А тебе, княжич, нечего соваться в наши дела!

– Я немедленно еду к отцу и рассказываю о всех твоих жульничествах! – вгорячах проговорил Андрей.

– Вот и поезжай! – напутствовал его Терентий и с показным видом отвернулся.

Андрей, даже не позавтракав, поскакал в Суздаль. В обед он уже был у княжеского дворца. Отец оказался дома. Андрей выложил ему все как есть.

Князь встал, молча походил по горнице, начал издалека:

– Понимаешь, сын, в жизни все не так просто, тем более когда речь заходит о княжестве, да еще таком огромном, как наша Суздальская земля. Сегодня правишь спокойно, а завтра может случиться такое, что надо срочно собирать войско, вооружать его, снабжать продовольствием, разными припасами. А денег нет! Они растрачены по другим нуждам!

– Надо сбережения иметь на такой случай, – перебил его Андрей.

– Знать бы где упасть, соломку постелил, – спокойно продолжал Юрий, не обращая внимания на горячность сына. – Расходы княжества на месте не стоят, каждый день то одно надо, то другое. Вот заведешь семью, узнаешь: даже в домашнем хозяйстве без трат прожить невозможно. А что говорить о государстве? Те же ежедневные расходы, да еще в больших размерах!

– Ну а при чем тут Терентий? – не выдержал Андрей.

– А при том… – Юрий подошел к открытому окну, долго стоял, вглядываясь в даль. – Налетели как-то булгары, пограбили, разорили пограничные земли. Надо было срочно против них войско бросать, а в казне – шаром покати! Пришлось обратиться к состоятельным людям, к Терентию в том числе. Вот он долг себе сейчас и возвращает.

– В который раз? Наверно, в несколько раз больше заграбастал, чем давал?

– Тут уж как придется…

Повисло тягостное молчание.

Наконец Андрей спросил:

– Как же мне быть?

– А никак. – Отец повернулся к нему и улыбнулся, ласково и поощрительно. – Возвращайся во Владимир и сделай вид, что ничего особенного не произошло. Потому что если я накажу за лихоимство Терентия, то в следующий раз не только он, но и другие богачи денег не дадут. Мы от них зависим самым прямым образом. Мы служим им. Запомни это на всю свою жизнь!

После разговора с отцом Андрей почувствовал такую усталость, будто в одиночку перетаскал все валуны, заложенные под строящуюся церковь. Он-то считал, что суздальский князь подчиняется только великому князю Руси, находящемуся в Киеве, что он является вершителем судеб всего княжества, что все повинуются и служат ему и нет человека выше его! А тут выясняется, что князь в своей земле неполный хозяин, что он всего-навсего слуга богачей, которые засели в своих теремах и жируют за счет грабежа не только народа, но и государственной казны. Неужели и ему, Андрею, когда он заступит на княжеский престол, придется терпеть подобную несправедливость?

С такими тягостными думами он лег в кровать и тотчас уснул. Проснулся только утром другого дня с ясной и свежей головой. Юность легко расстается с мрачными мыслями, и он уже более не думал о владимирском посаднике; его интересовала Улита: где и с кем она теперь, может, во время разлуки вспомнила про него и захочет встретиться? И он побежал к Якиму.

Встреча друзей была теплой. Перебивая друг друга, стали расспрашивать как провели это время, какие интересные события произошли. У Якима, оказывается, много важного случилось: в Клязьме заловил большущего сома, которого несколько дней караулил под корягой, он решил написать летопись Суздальской земли, вот только не знает, с чего начать, а главное, он, кажется, влюбился.

– И кто же она? – замирая от любопытства, спросил Андрей.

– Из посадских. Да ты ее знаешь – дочь ювелира Анна.

– Самая красивая девушка города? И ты ее захомутал? Все парни возле нее увиваются! А как Федор к этому отнесется, ты с ним говорил?

– Какое! Даже Анна ничего не знает о моем чувстве…

– Ну ты даешь! – разочарованно протянул Андрей. – А я думал, что ты провожаешь ее домой и у вас взаимная любовь.

– Надеюсь. Она на меня пару таких взглядов кинула!..

Андрей помолчал, потом как бы вскользь:

– Ну а Улита… Она встречается с этим Силантием?

– Да кто их знает! Иногда вижу вместе, а чаще она одна.

– Может, с другим любовь закрутила?

– Да вроде нет.

– А как бы ее повидать?

– В Голубином она. У брата гостит.

В Голубиное Андрей не поехал.

По возвращении во Владимир разговор с Терентием шел только по делам: ни он, ни посадник к прежнему не возвращались, но Андрей замечал в глазах хитроватые и насмешливые взгляды, и это его коробило. Однако приходилось терпеть.

Как-то Терентий спросил:

– Не желаешь, княжич, мастерскую иконописи посмотреть? Новую возвели, теперь богомазы свои работают, владимирские!

В большой, только что срубленной избе теснились столы, вдоль стен были сложены доски из различного дерева: липы, сосны, дуба, а также из привезенных с юга дорогих видов – сандала, источавшего тонкий аромат, и кипариса. Двое плотников маленькими пилками прорезали в них пазы и вставляли шпонки; сшитые таким образом заготовки помещали на столы, за ними трудились богомазы. Стоял густой запах лака, олифы, тухлых яиц.

– Икону рисуют несколько мастеров, – рассказывал Андрею старший артели, высокий, полный монах с окладистой бородой. – Вот эти богомазы называются «доличниками» – они прописывают горки, палаты, одежды святых. За этой доской трудится «писчик», у него одна задача – сделать красивые надписи. А вот этот называется «кресчиком» – он быстро, единым росчерком кисточки должен начертить кресты. Только потом к иконе приступают «личники». Они пишут только лица. Их работа по праву считается самой трудоемкой и дорогой.

Мастера работали в фартуках, волосы их были аккуратно перевязаны лентами. Между ними шныряли трое мальчиков.

– Детей взяли в обучение, – продолжал рассказывать старший. – Лет через пяток-десяток выйдут они в «писчики», «кресчики» и «доличники», а самые способные и «личниками» станут.

– А эта кем приходится? – спросил Андрей, кивнув на девушку, с задумчивым видом стоявшую перед готовой иконой.

– Никем. Случайно забрела, с тех пор почти каждый день посещает, на иконы не может насмотреться.

Андрей подошел к незнакомке, стал рядом. Ему виделся высокий лоб, чуть вздернутый прямой носик и припухлые губки. Приятная, даже красивая девушка. Она даже не взглянула на него, продолжая сосредоточенно рассматривать икону.

– Нравится? – спросил он ее.

– Не могу оторваться, – тихо ответила она. – Изображены аскетические, безжизненные, иссохшие лица, а от иконы веет несравненной радостью. Как этого можно достигнуть?

Андрей долго смотрел на икону, но никакой особой радости не испытал. Видно, девушка умела чувствовать гораздо тоньше и проникновенней, чем он.

А потом он пошел провожать ее. Стоял октябрь, неистовствовала золотая осень. Желтые и багряные листья трепетали на деревьях, шуршали под ногами, а по синему небу неслись рваные облака. Андрей часто взглядывал на спутницу и все больше поражался ее сосредоточенному виду. Взгляд ее больших голубых глаз, кажется, был устремлен не на окружающий мир, а в глубь себя, она думала о чем-то своем, сокровенном, и на губах ее бродила еле заметная улыбка. «Девушка не от мира сего», – решил он про себя и внимательно прислушивался к тому, что она говорила, стараясь сосредоточиться на ее словах и понять их.

– …Как бы ни было прекрасно и светло явление чистой земной любви, – будто издалека доносился до него тихий голос девушки, – все-таки оно не доводит до предельной высоты солнечного откровения. За подъемом неизбежно следует спуск. Чтобы освободить земной мир от плена и поднять его до неба, приходится порвать эту цепь подъемов и спусков. От земной любви требуется величайшая из жертв: она должна сама принести себя в жертву. Вот почему в иконах возвышающийся над ложем храм освящает супружескую радость своим благословением…

– Как тебя зовут? – спросил ее Андрей.

– Софьей, – машинально ответила она, продолжая думать о своем.

Они свернули за угол и почти наткнулись на троих парней. Самый высокий из них смерил Андрея презрительным взглядом и спросил:

– Ты кто такой, чтобы к нашим девушкам приставать?

– Не надо, Иван, – пыталась остановить его Софья. – Он приехал из другого города и ничего плохого никому не сделал. И ко мне он не пристает.

– А то я не вижу, как он вьется вокруг тебя. Ну что, парни, проучим его?

И внезапно ударил, целясь Андрею в голову.

Андрей чуть уклонился в сторону и ткнул соперника кулаком в скулу. У того клацнули зубы, и он полетел на землю. Не давая опомниться, локтем двинул в ухо второму и напал на третьего, стоявшего в нерешительности. Тот не стал сопротивляться и бросился наутек.

Все произошло так быстро, что девушка не успела даже испугаться. Она только отступила назад, удивленно наблюдая за схваткой. А когда опомнилась, Андрея уже не было. Парни поднимались с земли, ошеломленные и растерянные. Длинный, которого звали Иваном, спросил ее:

– А кто он такой?

– Богомазы сказывали: княжич из Суздаля.

– Ух ты! – испугались парни. – Теперь влетит нам!

– А лихо дерется! – смятенно, но с некоторой долей восторга проговорил второй парень.

– Да, такой десятерых стоит, – подтвердил Иван.

Андрей в это время направлялся к терему, думая на ходу: «С кем задумали тягаться мужики-лапотники! С самим князем! Да меня с малолетства приучали сражаться. Бился я и вооруженным, и безоружным, и не только против одного, но и троих-пятерых противников. И сколько раз хвалили дядьки-воспитатели за силу! Никто из сверстников не может так натянуть лук со стрелой, как я! А тут и драться-то не умеют, размахивают руками, как крыльями мельница!»

Наутро, выходя из терема, он даже не вспомнил про вчерашний случай. Но у крыльца его ждали те трое драчунов. Стояли, понурив головы.

– Прости нас, княжич, – выступив вперед, проговорил Иван. – Не знали мы, кто ты такой.

– А раз не знали, так можно бить? – спросил Андрей, внимательно присматриваясь к кающейся тройке.

– Дак все так делают – бьют залетных ухажеров…

– Это верно, – охотно согласился Андрей и протянул руку: – Ну что, мир?

– Мир, мир, мир, – загалдели те, облегченно вздохнув и несмело улыбаясь.

С Софьей он стал встречаться. Обычно Андрей находил ее среди иконописцев, где она уже пыталась браться за кисть и делать первые робкие мазки. Не принято было, чтобы девушка занималась рисованием ликов святых: за ней, бросив свои занятия, следили все работники мастерской, кто с настороженностью, кто с интересом, а кто и с опаской: не принесла бы женщина беды в их обитель!

Но рисовала она недолго, непривычное занятие быстро утомляло ее. Вымыв аккуратно руки, она подсаживалась к Андрею и начинала рассказывать про иконы. Раньше по содержанию различал он несколько икон: иконы Богоматери, Ветхого и Нового Завета, с изображением Иисуса Христа и святых русского народного календаря и, наконец, Страшного суда. А тут Софья только про иконы Богоматери рассказывала ему полдня. Она показала ему «Оранту», что означало «Взывающая», где Богоматерь была изображена в полный рост, с поднятыми в молитвенном жесте руками. Потом поведала о «Знамении», по рисунку близкого «Оранте», но изображение Марии было поясное, с медальоном Христа Эммануила (Христа в отроческом возрасте) на груди; икона олицетворяла пророчество о рождении Христа. Представила она Андрею «Великую Панагию», круглую икону, носимую на груди епископами как знак архиерейского достоинства, на ней Богоматерь была нарисована в рост с молитвенно поднятыми руками, как в «Оранте». Много говорила она об иконе «Одигитрия», что по-гречески означало «путеводительница». На этой иконе Богоматерь виделась зрителю сидящей на престоле, а по месту создания получили названия Смоленской, Киевской, Иерусалимской и других. Ряд икон относился к ранним периодам жизни Богоматери. На иконе «Умиление» Мария держала на руках своего сына, нежно припавшего к ее щеке. Этот образ Богоматери, тихо говорила София, всегда был воплощением тепла, нежности, доброты – всего того, что на Руси называли «милостью» и «благодатью»…

Она рассказала ему об иконах «Рождества Богоматери», «Благовещение», «Покров Богоматери», «О тебе радуется», «Похвала Богоматери», «Троеручица», «Державная», «Семистрельная», «Страстная», «Неопалимая Купина»… Все эти иконы и много других были привезены во Владимир из разных мест – с них богомазы должны будут создать внутреннее убранство церкви. Софья пробудила в Андрее интерес к церковной живописи, который он пронес через всю свою жизнь.

Потом они гуляли по улочкам Владимира, выходили на кручу, с которой видны были лесные дали и извивавшаяся среди лугов река Клязьма. Андрей все больше и больше привыкал к этой красивой и умной девушке. Отец ее был купцом, в свое время отдал дочь учиться к монахам, она знала летописи, жития святых, переводные греческие книги, и Андрею было о чем с ней говорить. Характер у нее был спокойный, выдержанный, не то что у взбалмошной Улиты, про которую он постепенно стал забывать.

Наступила зима, приближались Святки. На этот праздник Андрей решил уехать в Суздаль, там намного было интересней, чем в захудалом и малолюдном Владимире.

– Поедем со мной, – пригласил он Софью. – Посмотрим на ряженых, покатаемся на тройке, у нас отец любит запрягать ее по праздникам!

Она неожиданно для него охотно согласилась.

– У меня дядя живет в Суздале, у него и остановлюсь. Только переговорю с родителями, не думаю, что они станут возражать.

Родители ее отпустили, и вот на санях они отправились в Суздаль. В день Святок на площади возле собора Рождества Богородицы, воздвигнутого Владимиром Мономахом, собралась большая толпа, очень многие были в масках: одни рядились под козла и барана, другие надевали бычьи рога, некоторые из молодежи преображались в стариков и старух. Звенели гусли, играли рожки и свирели, били барабаны, над толпой плыл праздничный шум и гул, люди были веселы и беззаботны. Благо погода была как на заказ – яркое солнце и высокое голубое небо!

Люди ждали представления. Андрей и Софья, взявшись за руки, пробились вперед, стали смотреть. Вот в круг вошел молодец, наряженный под кузнеца, с большим деревянным молотом, лицо его было измазано сажей. Парни поставили посредине круга скамейку, накрытую цветным покрывалом. Кузнец начал обходить присутствующих и спрашивать:

– Кто хочет перековаться со старого на молодого?

От него шарахались, смеялись, девушки прятались за спинами своих подруг, отвечали:

– Мы и так молоденькие!

Наконец, из толпы он вывел одного из парней, ряженного под старика, который для вида посопротивлялся, но потом уступил силе кузнеца и подошел к скамейке.

– Ну-ка ты, старый черт, полезай под наковальню, я тебя перекую! – повелел ему кузнец.

Тот исполнил приказание.

Кузнец замахнулся деревянным молотом и три раза ударил по скамейке. Потом произнес:

– Был старичок, выдь молодой!

И под восторженные крики толпы из-под скамейки вылез улыбающийся парень.

Затем то же самое случилось еще с троими «стариками».

После этого кузнец подошел к Софье и спросил:

– Тебе, красавица, что сковать? Тебе, умница, что сковать?

Софья зарделась от смущения и склонилась пылающим лицом к плечу Андрея. А кузнец между тем вынул из пришитого к поясу мешочка медовый пряник и подарил ей.

– А теперь поцелуй меня, милая девушка! – сказал кузнец.

Софья чмокнула его в щеку, а затейник тем временем успел-таки мазануть ее лицо сажей. Все вокруг засмеялись и захлопали в ладошки.

Потом он таким же образом стал одаривать и других девушек.

Андрей и Софья выбрались из круга, весело переговариваясь:

– Ой как было интересно!

– Надо же было такое придумать!

Андрей вынул платочек и стал вытирать сажу на ее лице. Он близко увидел ее блестящие, широко открытые глаза, алые губки, и ему захотелось поцеловать ее. Он воровато оглянулся и прикоснулся губами к ее пылающим губам. Голову его слегка закружило. Она от неожиданности отпрянула, искоса взглянула на него и зарделась, произнесла:

– Вон ты, оказывается, какой!

Но она на него не обиделась!

Едва они отошли от круга, как дорогу им преградила старушка, очень похожая на Бабу-ягу, считавшуюся мудрой женщиной.

– Давайте погадаю вам, молодые люди! Святочное гадание самое верное!

Андрей пошарил в кошельке, вытащил самую маленькую монетку – резану и отдал старушке. Она стала говорить, взглядывая то на ладони, то в их лица:

– Соединится скоро ваша судьба, и будете жить вы долго-предолго, и деточки ваши уродятся хорошие-прехорошие, и будут радовать они вас до самой глубокой старости!

– Спасибо, бабуля, – радостно проговорил Андрей. – А я и не сомневался в этом!

От гадалки они направились к другому кругу. Там парень, надев на себя несколько одежек, толстый-претолстый, изображал из себя боярина. К нему подходил другой парень, одетый в кучера, они стали разговаривать между собой.

– Хочу жениться, – говорил боярин.

– Что-что? Я не расслышал, – вопрошал кучер.

– Жениться, – повторял боярин.

– Телиться? – под хохот толпы переспрашивал кучер.

– Жениться, – настаивал боярин.

– Ягниться? – снова выпытывал кучер.

– Жениться! – внушал ему боярин.

– Пороситься? – больше обращаясь к веселящейся публике, чем к боярину, снова задавал вопрос кучер.

– Жениться! – горячась, произносил боярин.

– Жеребиться! – уже выкрикивали из толпы.

Наконец кучер подошел к народу и выбрал девушку.

– Хочешь выйти замуж за боярина? – спрашивал он ее.

– Нет, ни за что! – разыгрывая шутливый испуг, упиралась она.

Тогда кучер вынул из-за пояса кнут и начал подгонять ее к боярину, приговаривая:

– Благодари боярина, целуй боярина!

«Боярин» дарил ей деревянную игрушку, она целовала его в щеку, а он в это время незаметно мазал ее лицо сажей. Хохот, смех, веселье… Среди скучной, однообразной жизни это было такое забавное развлечение!

Разгоряченные возвращались Андрей и Софья с площади. Когда шли по улице, из-за забора вылетел башмачок и упал к их ногам. Андрей удивился:

– Это кто же такой богатый, что выбрасывает такую добротную красивую обувь?

– Не трогай, – остановила она его. – Какая-то девушка гадает. Вот подожди, сейчас выйдет.

И точно. Почти тотчас из калитки выглянуло румяное личико, лукавый взгляд скользнул по ним, а потом упал на башмачок. Глаза ее вспыхнули радостью:

– Теперь знаю, где живет мой суженый! – проговорила она и, схватив башмачок, скрылась в доме.

– Выходит, девушке в этот год предстоит выйти замуж, – проговорила Софья.

– Откуда знаешь?

– Очень просто. Девушки на Святки кидают через забор башмачок. Куда он ляжет носком, в ту сторону она будет просватана. Если же башмак ляжет носком к воротам, значит, девушке в этот год жить дома и не выходить замуж.

– Я столько гаданий знаю, а про это слышу впервые, – задумчиво проговорил Андрей и лукаво взглянул на нее. – Может, и тебе башмачок покидать?

– Достаточно того, что нам гадалка нагадала, – ответила Софья, прижимаясь к нему.

Они пошли дальше по улице. Ему нравилось идти рядом с ней и чувствовать, что хотя она и не смотрит на него и вроде не обращает внимания, но думает о нем, любит его, и на душе его было покойно и радостно.

Они уже выходили к крепостной стене и собирались завернуть обратно, как из-за угла внезапно вывернулась Улита.

Андрея будто холодом обдало, а сердце забилось медленно и тяжело. Все окружающее неожиданно потемнело и отодвинулось куда-то вдаль: он видел только Улиту, от нее будто исходило необычное сияние, а глаза ее притягивали к себе, и он не мог оторвать от нее взгляда.

– Здравствуй, Улита, – сказал он и не узнал своего голоса.

Она тоже не сводила с него взгляда, и в глазах ее он увидел тот блеск, который бывал в те времена, когда они встречались, когда она любила его, и в душе его вдруг вспыхнула надежда, что не все потеряно, и он стал с надеждой ждать, что она ответит.

– Здравствуй, Андрей, – эхом ответила она, и они разошлись.

Вот так, встретились мимоходом, ничего особенного не сказали друг другу, только поздоровались, но Андрей почувствовал себя оглушенным; он ничего не видел и не слышал, перед ним стояла Улита, как она появилась из-за дома, как произнесла слова приветствия, а он старался вникнуть, понять истинный их смысл: любит ли она его по-прежнему или забыла навсегда?..

– Ну что ты, Андрей, – услышал он голос Софьи. – Я спрашиваю, спрашиваю тебя, а ты молчишь и молчишь!

– Да так. Что-то задумался, замечтался…

Она как-то странно посмотрела на него, но ничего не сказала, а он не знал, о чем говорить, и так шли они некоторое время молча.

Наконец, он остановился и произнес с легкой, извиняющейся улыбкой:

– На сегодня хватит, пора и по домам.

– А я бы еще погуляла. Такой день замечательный! Все-таки праздник еще не кончился, народ гуляет и веселится.

– Мне что-то не хочется, – усталым голосом продолжал он. – Столько было впечатлений! Для начала хватит.

– Ну, хватит так хватит. Завтра встретимся?

– Конечно! – как можно бодрее ответил он.

Они расстались.

Андрей возвращался во дворец в расстроенных чувствах, не зная, как быть и поступать дальше. Он старался избегать мыслей об Улите, но они настойчиво лезли в голову. «Что в ней хорошего? – спрашивал он себя. – Непостоянная, взбалмошная, к тому же не любит меня. Не то что Софья! Она настоящая красавица, много читает и знает, с ней есть о чем поговорить, с ней не стыдно появиться на улице. Я люблю только ее одну, и больше никого! – старался убедить он себя. – Завтра я иду к ней, мы славно проведем время, а об Улите я и не вспомню!»

Придя в свою горницу, он почувствовал такую усталость, что сразу упал в постель и стал бездумно смотреть в потолок. Неожиданно явился Яким, проговорил шутливо:

– Ну вот, валяется себе в кровати, как малое дитя, а по нему девушка сохнет!

Андрей подумал, что друг ведет разговор о Софье, ответил нехотя:

– Да я полдня с ней провел. С чего бы печалиться?

– Не знаю, с кем ты там гулял. Но только под окном у тебя Улита стоит и хочет с тобой встретиться.

Андрей недоверчиво скосил на него взгляд:

– Разыгрываешь?

– Еще чего! Вытащила меня из терема и чуть ли не силком отправила к тебе. Иди, говорит, братец, к своему другу, вызови его ко мне, жить без него не могу!

– Так я тебе и поверил…

– А ты взгляни в окно!

Андрей открыл створку окна с цветным мозаичным стеклом и выглянул наружу. Перед дворцом, зябко кутаясь в шубенку, стояла Улита. Андрей опрометью кинулся в дверь.

– Да ты хоть кафтан накинь, простынешь, полоумный! – крикнул ему вслед Яким.

Андрей подскочил к Улите, схватил ее за плечи, худенькую, тоненькую, послушную, и, глядя в ее такие милые страдальческие глаза, выпалил:

– Давно ждешь? Почему не зашла?

– А где та девица, с которой ты шел? – спросила она капризным голосом.

– Откуда мне знать! – беззаботно ответил он, радуясь, что наконец-то они рядом. – А ты-то как надумала прийти?

– У тебя с этой девушкой любовь? – не переставала допытываться она.

– Ай, да брось об этом! Как ты жила это время?

– Не хочу с тобой разговаривать, – надув губки и полуотвернувшись от него, упрямо твердила свое Улита. – Ты изменил мне, я видела.

– По-моему, ты мне первая изменила. Это ты ушла от меня к Силантию, – несколько остывая, проговорил Андрей.

– Никуда я от тебя не уходила. С Силантием мы просто друзья.

– Но почему тогда меня покинула?

Она пожала плечами, нехотя ответила:

– Сама не знаю. Нашло что-то…

«Шалопутная она, наша Улита», – вспомнил он слова ее брата Федора. Ну и пусть непутевая, безрассудная, но она ему именно такой и нравится!

– Ты замерзла совсем! – спохватился он. – Пойдем во дворец, у печи согреешься.

– Нет, что ты…

– Стесняешься, что ли? А помнишь, как в детстве вместе на печь залезали и под одеялом страшные случаи друг другу рассказывали?

– Ну это когда? Давно было!.. Проводи меня.

Он бережно взял ее под руку, и они пошли.

– Ты вспоминал обо мне? – спросила она его.

– Конечно. Еще как!

– Я тоже. Так глупо все получилось.

Ему хотелось еще раз напомнить ей, что она во всем виновата, что из-за ее непонятного каприза у них случилась размолвка, но не решился, потому что боялся – она может что-нибудь неожиданное выкинуть, и они вновь окажутся врозь.

Возле своего терема она сказала:

– Ладно, иди.

Он нагнулся, чтобы поцеловать ее, но она вывернулась и, погрозив ему пальчиком, прошептала взволнованно:

– На улице, на свету… Потом, потом!

И скрылась за дверью.

С этого дня они стали встречаться ежедневно: то гуляли по городу и катались на лыжах по окрестностям Суздаля, а то сидели в теплых горенках и светлицах. Андрей заметил, что раньше он легко и без каких-либо стеснений заходил в боярский терем Кучковичей, почти как в свой; теперь же он стал казаться каким-то таинственным, потому что в нем жила Улита, существо для него загадочное и дивное. Он и за ней обнаружил некоторое колебание, когда она подходила к княжескому дворцу, видно, и она переживала что-то подобное…

О Софье он почти не вспоминал. Ну нет ее и нет, значит, так надо. Оно даже легче, что ни разу не встретил. Видно, разочаровалась в нем и вернулась во Владимир, ведь, как он помнит, и собиралась она в Суздаль ненадолго. Андрей даже порадовался, что сложилось все так гладко и не надо оправдываться…

Вместо одной недели пробыл он в Суздале целых две. Когда вернулся во Владимир, строители уже возвели колокольню и начались внутренние работы. Однажды, возвращаясь со стройки, лицом к лицу столкнулся с Софьей. Встреча для обоих оказалась неожиданной, и они растерялись.

– Софья, откуда ты? – наконец нашелся он что сказать.

– От подруги, – ответила она, и он заметил, что голос у нее слабенький, а лицо исхудавшее, с синими кругами под глазами. – А ты со стройки?

– Да, на сегодня хватит. Тебя проводить?

Они пошли рядом. Она старательно глядела себе под ноги и молчала. Наконец спросила, пряча лицо:

– Почему мне ни разу не сказал, что у тебя есть девушка?

Слышать такое было неприятно, и он ответил вопросом на вопрос:

– А как ты узнала?

– Случайно увидела вас вместе. Ты что, родился таким хитрым обманщиком?

Она крепко задела его этими словами, но он молча проглотил обиду, сказал:

– Думал, что мы расстались с ней насовсем.

Она кивнула головой, потом как-то отстраненно, будто о другом человеке, стала рассказывать:

– А я не находила себе места, мне белый свет стал немил. Хотела наложить на себя руки, но потом решила уйти в монастырь. Даже наметила в какой – Андреевский женский монастырь в Киеве, который основала княгиня Анна Всеволодовна. Я узнала, что в том монастыре существует школа для девочек, где обучают писанию, пению, швению и разным ремеслам.

– Но ты писать и читать умеешь. Чему тебе там учиться?

– Я сама собиралась девочек учить.

– И что, раздумала?

– Нет, отец не пустил. А одной до Киева не добраться. Еще, чего доброго, к разбойникам или каким другим лихим людям угодишь и пропадешь, не живши веку.

– А мы с другом Якимом хотели сбежать из дома и отправиться путешествовать в Иерусалим, – сказал он, чтобы отойти от неприятного разговора.

– И что? Тоже родители не пустили?

– Да нет, мы хотели тайно сбежать. Запастись продуктами, деньгами и, никому ничего не сказав, поплыть на лодке сначала по Днепру, а потом по Черному морю.

– Здорово! Это даже интересней, чем я задумала.

– А теперь что, замуж собираешься?

– Нет, замуж я теперь не пойду.

– Это почему?

– Вам, мужчинам, верить нельзя. Все вы одинаковые, когда-нибудь да обманете. А я обмана не терплю. Я слово дала замуж не выходить.

– И кому клялась?

– Себе самой. Это самая крепкая клятва.

Потом встретит он ее во Владимире – замужем, с кучей ребятишек, и они весело будут вспоминать свою юность.

II

Федор лукавил, когда говорил, что может легко расстаться с Анастасией и меньше всего думает об этом; наоборот, эти мысли не выходили у него из головы с той самой поры, как он решил жениться на Ефимии. Он чувствовал, что любит ее, и был уверен, что и она любит его. Впрочем, убеждал он себя, любить-то они любят, но не так сильно, как кажется: он встретится с ней, они поговорят, разойдутся и забудут друг о друге. Надо просто пойти к ней и решить дело окончательно и бесповоротно. Но вот на этот последний шаг он никак не мог отважиться и откладывал встречу со дня на день.

А все произошло случайно и неожиданно. Шел он по улице по своим делам и чуть ли не лицом к лицу столкнулся с ней. Они даже смешались на мгновение, а потом радостно заулыбались, обрадованные.

– Ты куда пропал? Я жду, жду, а тебя все нет и нет!

– Дела проклятые завертели совсем. Ты же знаешь, сколько у меня теперь хлопот!

– Понимаю. Тут по дому иной раз дел всех не переделаешь, а попробуй-ка управиться в большом имении!..

– Вот-вот! Встаешь утром и не знаешь, за что взяться, к чему руки приложить.

– Ну и как, получается? Люди тебя слушаются?

– А куда они денутся? Я их всех кормлю, одеваю, обуваю. Благодетелем своим считают.

– А ты и есть их благодетель. Куда бы они без тебя? Одни тиуны и мытники княжеские с потрохами бы съели…

Так шли они не спеша и разговаривали о том, что было уже давно переговорено. Федор изредка взглядывал на Анастасию, видел ее милое личико, доверчивый взгляд и никак не мог приступить к тому разговору, который подготовил многие дни назад. Наконец решился:

– Что я хочу сказать тебе, Анастасия… В общем, изменения в моей жизни намечаются.

– Уж не в военный поход тебя князь собирается отправить? – обеспокоенно спросила она.

– Да нет, никакой войны пока, слава Богу, не предвидится.

– Тогда задумал какое-нибудь строительство в далеких селах! – сделала она новое предположение. – Так обязательно ли тебе там присутствовать? Пошли вместо себя надежного человека, пусть расстарается. Не все тебе по разным стройкам да починкам мотаться!

– Если бы! Все гораздо хуже, – гнул он свое.

– Ну в чем дело? Не томи душу.

– Женить меня хотят…

– Кто?

– Князь Юрий Долгорукий, – соврал он; признаться, что это было его собственное решение, ни сил, ни храбрости у него не хватило, и чувствовал он себя прегадко и препротивно и готов был хоть сквозь землю провалиться.

– Но как он может распоряжаться твоей судьбой? – недоумевала Анастасия. – Ведь ты – боярин!

– Он мой воспитатель. Я рос без отца и матери, и князь и княгиня заменяли их…

Ему было противно говорить эти слова еще потому, что ни Юрий Долгорукий, ни Серафима никогда не принуждали ни его, ни Якима, ни Улиту к чему-либо, наоборот, поддерживали их самостоятельность и боярское достоинство. Дети Кучковы росли в своем боярском тереме и в то же время как бы под сенью княжеской власти, но их ни в чем не ущемляли и ни в чем не ограничивали.

– И на ком же хочет тебя женить князь Юрий Долгорукий? – спросила Анастасия, и голос ее заметно задрожал.

– На соседке. Может, знаешь такую – Ефимию.

– На этой старухе?

– Какая она старуха? Ей не больше сорока.

– Для тебя она старая! Никак тебе не пара! Может, князь пошутил? Поговорит и забудет?

– Нет, это решено. И я ничего не могу изменить.

Анастасия зашла перед Федором и стала глядеть ему в глаза. По щекам ее потекли крупные слезы, она их не вытирала.

– А как же я? Как же я, Феденька? Ведь я люблю тебя!

У Федора забегали глаза, он отвел взгляд в сторону, пожал плечами. Ему было больно и стыдно за себя, за то, что сотворил.

– Я человек подневольный. За меня князь все решил.

Анастасия продолжала пристально смотреть ему в лицо, наконец стала говорить как-то отрешенно, будто не о нем, а о каком-то другом, постороннем человеке:

– А ведь это не князь тебя заставляет жениться, нет. Это ты, Феденька, решил. Это твоя воля, твое желание. Потому что жадность тебя съедает. Житья не дает. За два года я до последнего ноготка тебя узнала. Не можешь ты спокойно спать, когда под боком такая богатая невеста объявилась. Состояние ее несметное хочется получить. Еще богаче стать. Но знай, Феденька, что алчность тебя погубит. Не будет тебе счастья в жизни. Потому что на чужом несчастье своего счастья нельзя создать. Поймешь потом, да поздно будет.

Анастасия повернулась и медленно, будто слепая, пошла вдоль улицы. Федор смотрел ей вслед, растерянный и обескураженный.

III

С наступлением холодов молодежь ушла с лугов и улиц и стала хороводиться в домах – у кого помещение попросторней и хозяева веселье любят. Девушки приходили с прялками, парни несли гусли, свирели, барабаны, а также лучины и свечи. На этих посиделках пели, танцевали, вели различные разговоры, рассказывали забавные истории, ну и, конечно, влюблялись.

Яким посещал дом, расположенный недалеко от своего терема. Пришел с запозданием, когда вечеринка была уже в разгаре, присел на скамейку возле порога. К нему тотчас подскочила Авдотья. Она была влюблена в него и почему-то считала, что и он скоро влюбится в нее, надо только немного посодействовать этому. При каждой встрече старалась достичь этого различными способами и надоела ему хуже горькой редьки.

– Как хорошо, что ты пришел, – тотчас начала она тараторить, ухватив его за руку и прижимаясь рыхлым телом. – Хочешь для тебя спою?

Пела она прескверно, но считала себя лучшей певицей хоровода. И в остальном была на удивление самоуверенной и бесцеремонной.

– Спой, а я послушаю, – сказал он, чтобы отвязаться.

– Тебе нравится мое пение?

– Я в восторге!

– И Евдоким обожает. Он мне даже сказал однажды, что готов на мне жениться, только бы я дала согласие.

И Авдотья заглянула ему в глаза. Она нагло врала, никогда Евдоким, неторопливый и вдумчивый сын кузнеца, не ухаживал за ней. Яким это хорошо знал, но не перечил: пусть потешится, пытаясь вызвать у него ревность; да и говорить было ей бесполезно, слова она пропускала мимо ушей и творила, что ей заблагорассудится.

– Я погуляю на вашей свадьбе с Евдокимом, – проговорил Яким, чтобы хоть чем-то досадить Авдотье.

– Негодный! Ты еще смеешь меня разыгрывать! – полушутя, полусерьезно стала она хлестать его пухлой ладонью. – Ты прекрасно знаешь, что ни за кого, кроме тебя, замуж не выйду!

– Ну ладно, ладно. Иди и спой что-нибудь душещипательное, – примирительно проговорил он.

Только она увлеклась пением, как он незаметно выскользнул из избы и пошел по улице. Он любил безлюдные улицы ночью – хорошо было прогуливаться по ним и мечтать о чем-нибудь своем. Мысли лезли разные, но чаще вспоминалась девушка, к которой на летних хороводах он так и не решился подойти. Наверно, слишком бойкая была, потому и отпугивала. И красивая. Наверняка у такой и парень должен быть смелым и отчаянным, а он, Яким, этими качествами не отличался, и он знал это, поэтому и наблюдал за ней только издали. Но проведал про нее многое. И что звать ее Ефросиньей и что она из семьи гончаров. Мастеровые в городах селились друг возле друга в основном потому, что умение передавалось из поколения в поколение, а также еще и по той причине, что так легче было найти поддержку. Здесь стояли группы домов, в которых жили только или гончары, или ювелиры, или оружейники, или кузнецы… Вот сейчас шли строения гончаров, значит, Ефросинья должна жить где-то здесь, и молодежь проводит вечеринки в какой-нибудь из этих изб.

Он прислушался и тотчас услышал гомон, доносившийся из большого дома. Значит, в нем собрались парни и девушки, значит, здесь должна быть и она. Войти в дом он не решался, потому что знал: чужаков бьют. Явись он сейчас не в свой хоровод, его исколотят и даже имени не спросят. Так и они у себя на посиделках поступали с незваными гостями. На лугах – это пожалуйста, ухаживай за любой девушкой, а зимой будь добр каждый сиди в своем гнездышке. Правда, ходили они иногда по чужим посиделкам, но только сообща, когда соперникам затевать драку было опасно, могли и поколотить, но в одиночку лучше не являться. Поэтому он сидел на крыльце в надежде, что, может, она выйдет и он увидит ее лишний разок…

На улице послышались шаги, подошла женщина, неся в руках кулечек, наверно, с солью, которую заняла у соседки.

– Ты кого здесь караулишь? – спросила его не сердито.

– Никого, – опасливо оглядываясь, ответил он.

– Ну ладно, ладно, не скрывай. Поведай имя, я могу и вызвать.

– Ефросинья, – вырвалось у него, и он тут же пожалел, что проговорился: она ни сном ни духом не знает о нем и неизвестно, как отнесется к его просьбе.

– Хорошо, жди, – улыбнулась женщина одними глазами и вошла в дом.

И тут Яким вновь испугался, что сейчас парни и девушки выйдут наружу и станут насмехаться над ним. Надо же было такое натворить! Все лето проходил вокруг да около, а тут вознамерился вызвать девушку с посиделок! Нет уж, лучше уйти от греха подальше, потом стыдно будет вспоминать, как над ним потешались!

Он уже отошел на почтительное расстояние, как дверь избы открылась, вместе с паром наружу вырвался нестройных гул голосов и звуки музыки. По крылечку сбежала девушка:

– Яким, подожди!

Он остановился, вгляделся: она! И даже по имени назвала!

– Ты чего хотел? – спросила она, приблизившись к нему.

– Просто так, – растерянно ответил он. – А как ты узнала, что это я тебя позвал?

– Больше некому, – весело проговорила она.

При свете полной луны было видно, как глаза ее лукаво улыбались, и это его успокоило.

– Прогуляемся? – спросила она.

– Да, конечно.

Город заливал лунный свет, возле домов и заборов таилась плотная темень, снег скрипел под валенками, будто свежая капуста, тишина умиротворяла и настраивала на неторопливую беседу.

– Весело было на вечеринке? – спросил он.

– Очень!

– Жалко было уходить?

– Да нет. С тобой интересней.

Это ему польстило. Немного погодя спросил:

– А как ты узнала мое имя?

– Спросила у ваших девчонок.

– Так ты заметила, что нравишься мне?

– Конечно. И давно!

– А я думал, что только один знаю, – растерянно проговорил он, и она засмеялась – засмеялась тихо, не обидно, как бы про себя.

– А я все боялся подойти. Думал, вдруг прогонишь!

– Ну и что! Мало ли ребят, кому девушки отказывают в ухаживании. Ничего обидного в том нет. Насильно мил не будешь.

– Это верно, – проговорил Яким, вспомнив Авдотью.

Они стали встречаться каждый вечер, и она даже привела его на посиделки. Парни встретили Якима настороженно, но рядом с ним постоянно крутилась Ефросинья, и никто не решился задраться: видно, она верховодила среди сверстников и ее побаивались!

Когда он проводил ее до дома в третий раз, она, взяв ладонями за щеки, притянула его к себе и поцеловала в губы. У него закружилась голова, а улица полетела куда-то кувырком. Идя домой, он с ликованием в душе решил, что обязательно женится на этой замечательной девушке.

Так уж сложилось в их семье, что Якиму его старший брат Федор был за отца, без его совета и одобрения он ничего не делал. Брата в Суздале не было, он недавно женился и уехал в имение своей жены. Якиму пришлось отправляться туда.

Федора застал на скотном дворе, он распекал работника, который вовремя не задал корма коровам.

– Где ты был утром во время дойки? – орал он на здоровенного, заросшего густой щетиной мужика. – Спал, наверно, под боком женушки и про обязанности свои забыл!

– Да ить я… – начал было оправдываться тот, но Федор не давал ему спуску:

– Сколько раз я тебя заставал спящим на скотном дворе? До каких пор будет продолжаться это безобразие? Сегодня же выкатывайся из моего имения со всеми пожитками и отправляйся на все четыре стороны!

– Боярин, в последний раз! Буду изо всех сил стараться, живот положу ради скотины, только оставь Бога ради, не выгоняй!

– И не проси! Сегодня же чтобы духу твоего не было!

Когда вышли со скотного двора, Яким сказал Федору:

– Что ты с ним так строго? Ну поругай, ну попугай еще разок, но выгонять из дома семейного человека?!

– А что делать? Разленился совсем. Куда ни поставь, ничего не хочет делать. Вот бы лежать ему и днем, и ночью, а вместо него кто-нибудь трудился.

– А жена что, лучше его?

– Такая же лежебока. Удивляюсь, как она младенцев своих во сне не задавила. Два сапога пара!

– И много у них детей?

– Да как у всех, пяток, если не больше.

– И куда они теперь пойдут?

– Как куда? К Ефимии. Будут умолять, чтобы заступилась, а той только этого и надо. Любит быть добренькой и милостивой. Простит и этих. А ты чего приехал?

– Разговор есть серьезный.

– Ишь ты!

Потом, кинув на него пристальный взгляд, произнес уважительно:

– Вымахал ты за последнее время, совсем взрослым стал. Да, бегут года! Старые старятся, молодые растут. – И вздохнул притворно, видно подразумевая под старящимся человеком самого себя – ему же было тогда двадцать два года.

Увидев в начале разговора хорошее предзнаменование, Яким не стал тянуть и сразу перешел к делу.

– Жениться я надумал. Вот за советом к тебе приехал.

– Жениться – это хорошо, – одобрительно проговорил он. – Я вот женился, совсем другим человеком стал. Намного серьезней и основательней. Все пустые мысли из головы вылетели. Но столько забот сразу наваливается, успевай поворачиваться. Что, и невесту подыскал?

– А как же, есть и невеста.

– Из богатых?

– Не очень.

– Это, брат, плохо. Любовь – она, конечно, великая вещь, но длится не больше пяти-шести лет. А вот богатство дается на всю жизнь!

– У кого-то и любовь бывает вечной.

– Ну, это ты сказки рассказываешь. Я же все больше вижу вокруг, как супруги ругаются и дерутся.

– Милые ругаются, только тешатся.

– Эко ты, брат, набрался разной ерунды, слушать тошно! Ну ладно, давай зайдем в терем, поедим поплотнее, разговор веселее пойдет.

Челядь быстро собрала на стол.

– А где Ефимия? – задал вопрос Яким.

– К подруге укатила супружница, – скривив жесткие губы, ответил Федор и предложил: – Налить?

– Нет, не хочется.

– Совсем не пьешь или иногда пригубливаешь?

– В рот не беру.

– Это хорошо. А я, брат, стал баловаться. Как прибыл в это захудалое имение, как взялся латать в нем дыры, не могу обойтись без хмельного. Устаю к вечеру, хоть выжимай. А бокальчик-другой помогает.

Выпил, принялся за еду. И почти тут же начал ворчать:

– И приготовить не могут как следует. У нас какие наваристые шти готовят, блины какие пышные пекут, пирогами можно просто объесться! А тут то недосолят, то пересолят, то черт-те знает какую бурду наварят, в рот не возьмешь.

– Ты, брат, просто придираешься, – сказал Яким, пробуя мясные шти. – По-моему, не хуже наших сварены, а мясо мне даже больше нравится. У нас его всегда переваривают, на вкус как мочало получается. А тут оно чуточку недоваренное, сочное, прямо пальчики оближешь!

– Тебе всякое впору, только бы побольше! Ну ладно об этом. Ты мне лучше расскажи о своей невесте, кто такая, из какого роду-племени.

– Да какого роду, коли из ремесленных…

– Из ремесленных? Ты, родовитый боярин, собираешься жениться на незнатной? И каким же умом думал?

– Я люблю ее.

– Любит он! – всплеснул руками Федор. – Но хоть приданым ты интересовался? Сколько тебе дадут за нее?

– Я достаточно богат и без этого.

– Я тоже богат! – вскочил с места Федор и забегал по трапезной. – Наравне с тобой! Одинаковые у нас с тобой богатства – ни больше ни меньше! А ведь все время думал о приращении! И женился не на какой-нибудь захудалой девице, у которой выехать в честной народ не на чем, а взял богатую одинокую женщину с обширными землями и угодьями! Вот как я поступил. Так и тебе советую сделать!

– Ты – это ты, а я – это я, – уперся Яким. – Все равно женюсь на моей Ефросиньюшке.

– Не будет тебе моего благословения! А я тебе и отец, и мать в одном лице!

– Обвенчают и без твоего согласия.

Федор остановился посреди помещения, стал глядеть на брата. С детства знал его упрямый характер. Вроде и мягковат, и уступчив, но если что-то задумает, обязательно сделает по-своему, ни за что не переубедишь. Верхняя губа у него тонкая, а нижняя пухленькая, но когда заупрямится, они превращаются в узкую полоску, а взгляд темнеет и становится непроницаемым – все, близко не подходи! Это он и прочел сейчас на лице Якима. Поэтому сразу осекся, обмяк и неловко присел на место, принялся за хлёбово.

Наконец спросил глухим голосом:

– Давно хоть встречаетесь?

– Пять дней.

Федор кинул ложку, проговорил в сердцах:

– Вот современная молодежь! Без ума, без соображения! Толком не узнал своей невесты, а туда же – жениться!

– А ты совсем не дружил. Послал сватов и женился. Не так? – съязвил Яким.

– Сравнил! Я в годах, мне уж сколько! И ей какие годки пошли? Она старше меня. Мы уж столько пожили, повидали.

– И чего она повидала в здешних лесах? Медведей да волков? В Суздаль хоть приезжала разок? – продолжал язвить Яким.

– Я тебе поговорю! Я тебе поговорю! Возьму ремень и, как в детстве, выпорю!

– Ну, допустим, я уже тебе не дамся, – солидно проговорил Яким и повел плечами для убедительности. – Если ты стал взрослым, то и я не мальчик.

– Ладно, ладно, – вдруг примиряюще проговорил Федор. – Погорячились, и хватит.

Он уже понял, что с Якимом ему не совладать. Поступит так, как задумал, его не переубедишь. На худой конец, тайно обвенчается в одной из церквушек, и никто ему не сможет помешать. Если упираться и стоять на своем, совсем можно испортить братские отношения и только проиграть. Да к тому же, признал про себя Федор, брак по расчету очень тяжел. Так тяжел, что уже в первые недели человек еле несет его, и брак вот-вот может сорваться. Не лучше ли уступить в просьбе брата?

И он сказал:

– Раз надумал жениться, женись. Имение мы разделим пополам, будете жить не бедно. Только выполни одну мою просьбу.

– Слушаю.

– Дай слово не жениться полгода. Приглядитесь друг к другу, узнайте побольше. Может, это просто увлечение, месяцок-другой пройдет, оно и испарится. Успеете еще, наживетесь!

– Я уже полгода в нее влюблен. Уверен – не разлюблю.

– Вот и славно. К этому полугоду прибавь еще столько, вот тогда я без разговора дам свое благословение. Договорились? – И Федор, признавая независимое положение Якима, протянул ему через стол руку. Тот немного подумал и пожал ее.

– Вот все и разрешилось, – с облегчением произнес Федор, как видно всерьез начинавший тяготиться напряженной обстановкой разговора. – А теперь расскажи, что там нового в нашем имении, что говорят в Суздале?

Проводив брата, Федор улегся на кровать и задумался. А поразмышлять было о чем. Слова Якима разбередили его душу, на многое заставили взглянуть по-другому. Жизнь у него пошла не так, как он замышлял, не так, как ему хотелось. Думалось: женюсь, заграбастаю огромное состояние жены, присоединю к своему – и вот он, предел мечтаний! Самый богатый человек во всем Суздальском крае, живи спокойно и беззаботно, ни о чем не думая! А все получилось наоборот.

Началось с того, что вскоре после свадьбы он невзлюбил свою жену. Ему противно было находиться рядом с ней, толстой, потной, неряшливой. Баню Ефимия не любила, и от нее сильно разило потом. По утрам она звала девок, и те подолгу с гребенками в руках искали в ее волосах гнид. От этой картины Федора чуть не тошнило. А ближе к ночи она приглашала его в свою светлицу гнусаво-приторным голосом:

– Голубок, иди приголубь свою голубицу!

В имении жены дел было невпроворот. Родители у Ефимии умерли, и она осталась единственной наследницей. Сначала по малолетству, а потом из-за незнания и лености она совсем не руководила хозяйством, и оно было запущено до невозможности. Когда он впервые подъехал к терему, то был поражен его жалким видом: стены с одной стороны были подперты бревном, тесовая крыша покрыта зеленым мхом и кое-где провалилась, а окна заткнуты тряпьем. Внутри тоже было не лучше, полы в ряде мест прогнили, а печь дымила, отчего потолок был черным от сажи. Когда они с женой улеглись в кровать, перина оказалась жесткой и неровной, от нее шел прелый запах, и Федор полночи не мог уснуть. И первое, что он приказал сделать наутро, – выкинуть ее на двор, вытряхнуть из нее трухлявые перья и сжечь, а вместо них наложить свежего сена. Потом прошелся по другим горницам и приказал проделать то же самое с остальными постелями.

Потом в терем были согнаны дворовые девки: они под наблюдением Федора отскоблили и вымыли все полы, стены и потолки. Было вытащено много грязи и пыли, и в горницах, и светлицах стало легко дышать. Из Суздаля привезли цветное стекло и вставили в окна, в помещениях заиграли солнечные лучики.

А потом Федор принялся за ремонт терема. Мужики доставили из леса деревья и напилили бревна. Пилы тогда были только поперечные, поэтому для изготовления досок применялся другой способ. Бревна с торца прорубались на толщину досок, а потом в полученные трещины вбивались клинья, которые гнались по всей длине бревна. Затем в дело вступали рубанки. И вот во дворе терема началось веселое оживление, а Федор ходил радостный и довольный: все это началось с его появлением, благодаря его повелению и настойчивости и скоро он сумеет так перестроить и преобразить все имение!

За месяц управился с теремом, потом перешел на хозяйственные постройки. Заодно стал интересоваться работой приказчика и ключника. Ключник ведал внутренним хозяйством боярского терема, а приказчик распоряжался всеми земельными угодьями имения. Ключником был Захар, высокий, широкоплечий, с сильными руками сорокалетний мужчина с неугомонным характером, он бегал по двору спотыкающейся походкой, кричал и подгонял челядь и дворовых, пугал и ленивых работников, и степенных старушек, от него вихрем улетали куры. Захар был себе на уме, успел за время своего правления хапнуть немалый капитал, о чем говорил добротно выстроенный дом, но он нравился Федору тем, что старался навести порядок и умело помогал ему во всех начинаниях; если его сместить, думал Федор, то новый человек будет воровать еще больше, чтобы обогатиться, и он оставил его на прежней должности. Только пригрозил:

– Буду проверять каждую циферку!

Захар понимающе улыбнулся и тут же умчался подгонять своих подопечных.

Кое-как наладив работу, Федор решил проехаться по всему боярскому владению жены, чтобы установить точное число домов и жителей, потому что на этом могли строиться злоупотребления приказчика. С удовольствием наблюдал, как на пути встречались новые селения – починки в один или несколько домишек; здесь люди пришли на землю недавно, здесь начиналась жизнь, которая будет продолжена последующими поколениями. Останавливался он на денек-второй в деревнях и селах, уже обжитых, с раскинувшимися вокруг пашнями, огородами и садами; на завалинках сидели старики и старухи, по улицам бегали голопузые ребятишки. Из бесед выяснялось, что многие отделялись из больших семей и заводили свое хозяйство, но больше приходили в эти края из Южной Руси, разоряемой половецкими набегами и междоусобными войнами князей. Всего этого не знала Суздальская земля, поэтому и манила к себе беженцев спокойной жизнью, возможностью трудиться, не боясь за собственную жизнь и жизнь своих домочадцев. И встречались в Суздальской земле названия новых городов и сел, принесенных переселенцами из родных мест Южной Руси: Киево, Киевцы, Переяславль, Звенигород, Перемышль, Стародуб, Вышгород, Галич, реки Лыбедь, Трубеж, Почайна…

Как-то напал на большую группу мужиков, занятых вырубкой леса. Стучали топоры, визжали пилы, от многочисленных костров в небо поднимались клубы дыма. Федор подошел к одному из них. Сидело с полтора десятка человек, в большом котле варился обед.

– Добрый день! – приветствовал он крестьян.

– И тебе доброго здоровья, – за всех ответил высокий мужчина с жилистыми руками и корявыми пальцами. – Садись поближе к огоньку, гостем будешь.

– Федором меня звать, – представился он крестьянам. – Боярином новым вам буду.

– Ну что ж, нам что ни поп, тот батька, – кивнул головой мужик и назвался: – Меня Евдокимом кличут.

– Что варите? – поинтересовался Федор.

– Репу заправили, а к ней прибавили кусок дикого кабана. Тут наши охотники походили по лесу, напали на целое стадо. Так что с мясом сегодня.

– И часто мясом пробавляетесь?

– Не жалуемся. Зверья в лесу много, промышляй – не ленись. Ну и сам посуди, боярин, как без мяса при нашем труде? Дерево свалить да еще пень выкорчевать столько силы требуется! Нельзя нам без мяса, не справимся с работой.

– Готовите новый участок под пашню?

– Да, старый истощается. Может, еще пару лет послужит, а потом бросать придется.

Знал Федор про тяжелый труд крестьян, живших подсечным земледелием. Брали они большие участки леса, спиливали и срубали деревья, выкорчевывали пни, сжигали в огромных кострах. Такая земля, удобренная полученной золой, давала хороший урожай четыре-пять лет, а потом приходилось перебираться на новое место и все начинать сызнова. Встречал на пути он немало пустошей, селищ, печищ – это места, где недавно жили и работали крестьяне, но вынуждены были бросить из-за истощения земель.

– Слышал я о вашем тяжелом труде, – сказал Федор. – Да и видеть приходилось в своем имении. Вот только одно спросить как-то не удосужилось: что вы делаете с пнями из-под столетних деревьев, неужели выкорчевываете?

На загорелом от солнечных лучей и пламени костров лице Евдокима появилась снисходительная улыбка, он ответил:

– Да нет, боярин, тут наши деды и прадеды иной способ придумали. Складываем мы костры не где попало, а как раз на этих здоровенных пнях и выжигаем их так, чтобы корни не давали побегов. Ну а потом они сами в земле сгниют.

– И какой урожай получаете? – продолжал допытываться Федор.

– Да по-разному. Сначала, пока земля свежая да золы много, богатый урожай снимаем, по ржи сам-пятый, а то и сам-восьмой получается, а по овсу немного поменьше. Нам хватает и на еду, и на то, чтобы с податью расплатиться.

В это время пожилая женщина стала разливать по глиняным чашкам варево. Евдоким предложил Федору:

– Откушаешь с нами, боярин, не побрезгуешь нашей едой?

– Не побрезгую, – с улыбкой ответил Федор и принял из рук женщины ломоть хлеба, чашку с наваристым хлебовом и куском мяса; тут же в чашке лежала деревянная ложка.

Он пристроился поудобнее и стал есть. Рядом мощно, напористо гудел костер. Метались трепещущие языки пламени, в раскаленных вихрях клубился прозрачный дым, устремляясь ввысь. Взлетали горящие веточки, чертя дымные дуги; изредка на незащищенные места тела падали искорки и жалили тело. Буйство огня влекло к себе, и Федор невольно отрывался от еды и как зачарованный смотрел на костер.

Еда ему понравилась. Он съел всю чашку, поблагодарил и собрался ехать дальше. Его провожал Евдоким. Попридержал за уздцы коня, пока Федор садился в седло, спросил с тревогой в голосе:

– Подать, боярин, не собираешься повышать? Нет таких намерений?

– С чего бы? Войны нас обходят стороной, в Суздальской земле тихо и спокойно. Вот, не дай Бог, война грянет!

– А что, слышно что-нибудь?

– Да вся Русь воюет. То половцы нагрянут, то князья между собой ссору затеют. А на каждую войну большие средства требуются.

– Да уж, конечно…

– Но, на наше счастье, князь Юрий Долгорукий тихо-мирно сидит в своем Суздале и в княжеские распри не вмешивается.

– Вот бы ему и дальше так сидеть!

– Я тоже так думаю! – весело проговорил Федор и хлестнул своего коня.

Около месяца понадобилось Федору, чтобы объехать все селения. Наконец вернулся в терем, вызвал к себе приказчика и сказал:

– Треть домов у тебя не учтена, треть подати боярская семья недополучала. Куда шли средства?

Тот начал клясться и божиться, что трудится честно и бескорыстно, что знать не знал и духом не ведал о новых починках, потому что давно не ездил по боярским владениям из-за своей немощи и частых болезней. Вид у приказчика был цветущий, щеки расплылись от жира, а глаза превратились в узкие щелочки, поэтому Федор не верил ни одному его слову и тут же вынес решение: приказчик сдает все свои дела и отправляется на все четыре стороны.

IV

Осенью 1130 года Андрей и Улита сыграли свадьбу. Когда Андрей во второй раз пришел к отцу с просьбой разрешить ему жениться, Юрий Долгорукий некоторое время подумал, потом сказал степенно:

– Кучковы мне – и Федор, и Яким, и Улита – как родные дети. Можно бы обойтись и без некоторых условностей. Но мы соблюдем все обычаи.

И вот через неделю он сам отправился в терем Кучковых сватать невесту. К этому времени вызваны были из своих имений и Федор, и Яким, к встрече свата были проведены необходимые приготовления.

Юрий Долгорукий, нагнувшись, шагнул в низкую дверь (ее специально делали такой, чтобы каждый, входя в горницу, делал поклон хозяину!), выпрямился и, поведя длинным коршунячьим носом, рачьими глазами стал оглядывать просторную горницу. Следом вынырнула невысокая, худенькая жена его Серафима, бывшая половецкая княжна. За столом сидели Федор и его тетка Аксинья, вызванная по этому случаю из далекого имения.

– Мир дому вашему! – провозгласил князь и перекрестился на образа.

– Милости просим, проходи, гость дорогой, присаживайся, будь как дома, – вскочив со скамейки и распушив свои широкие юбки, словно павлин перья, затараторила Аксинья. – Рады мы гостям хорошим, ничего не пожалеем для встречи, как говорят, чем богаты, тем и рады!

Юрий Долгорукий не спеша прошелся в передний угол, водрузил свое грузное тело в кресло так, что оно затрещало, произнес густым басом:

– Побывал я недавно вместе с сыном Андреем в Киеве, гостил у великого князя Мстислава. Достойно встретил нас мой братец!

– Так и мы не лыком шиты, мы тоже кое-какой припас имеем… – вскинулась было неугомонная тетя, но Федор усмирил ее движением руки.

– Прошлись мы с Андреем по киевским рынкам. Каких только товаров там не повидали! И византийские узорочья, и арабские драгоценности, и разноцветные каменья. Но, как ни искали, не могли мы найти по душе один товар. Говорят, что он хранится в тереме вашем. И вот пришли мы с супругой купить эту бесценную вещь для своего сына Андрея.

– Не знаю, о каком товаре говоришь, князь, – тотчас встряла в речь Юрия Долгорукого Аксинья. – Вроде бы живем мы на виду у всех, ничего не прячем. Может, вы домом обознались, не в те ворота постучались?

– В те, в те, – благосклонно говорил князь. – Только прячете вы этот товар за семью дверями и семью замками. Но, может, смилостивитесь, покажете вашу красу небывалую?

– Если вы про Улиту говорите, то мала она еще, только-только ходить и говорить научилась, – с улыбкой сказал Федор. – Да и не больно она красива, на одну ножку хромает да на один глаз кривовата.

– Может, и так. Но хотим с супругой взглянуть на нее да своими глазами увидеть.

– Что ж, дорогие гости, ваша просьба – для нас закон. Эй, слуги, покличьте Улиту!

Улита вошла в богатом платье, с заплетенными в косу волосами, от волнения ее щеки пылали, а глаза источали лучистый свет. Была она от природы красивой, но в эти мгновения она казалась особенно прекрасной в своей цветущей молодости, и все невольно залюбовались ею.

Юрий Долгорукий крякнул и сказал растроганно:

– Так оно и есть: нигде в мире не сыскать такой прелестницы! Так что, хозяева, продадите свой драгоценный товар? Купец у нас славный, состоятельный и щедрый, любые богатства отдаст!

– Я согласен, – произнес Федор.

– Я тоже, – поспешила поддержать его Аксинья.

Тогда Юрий Долгорукий развернул полотенце и открыл принесенный им каравай хлеба; Федор и Аксинья подошли и разрезали его. Это означало их окончательное согласие на брак. Затем по мановению руки князя слуги внесли угощение, и началось предсвадебное веселье.

Во дворец Юрий Долгорукий вернулся в благодушном настроении. Плюхнувшись в кресло, сказал Андрею:

– Ну, сосватал я тебе Улиту. Будем готовиться к свадьбе.

И потекли сладостно-тревожные дни, когда властная волна вдруг захватила Андрея и понесла по течению, а он только подчинялся ей, покорно и безропотно. Сразу после сватовства во дворец явились портные и сапожники, стали обмерять его с ног до головы, затем приносили пошитые изделия, прилаживали, подгоняли. Андрей крутился перед мастерами и так и эдак, а те ощупывали его вкрадчивыми пальчиками, что-то выспрашивали, что-то говорили, он им тоже отвечал, что-то советовал, на чем-то настаивал. Во дворце суетилась прислуга, мыла и скребла, всюду наводилась чистота: вытряхалась вынутая из сундуков одежда; варили, парили, жарили, в воздухе плавали аппетитные запахи; тенями метались по дому кошки, мешались между ног собаки.

После сватовства Андрея повели в терем невесты на помолвку. Там произошел «свод жениха и невесты». Когда он вошел в светлицу, то сразу оказался между двумя рядами девушек. Они весело и задорно глядели на него и выкрикивали:

– Найди свою суженую, найди свою любимую!

Андрей был уже предупрежден, что Улита должна прятаться где-то среди них, поэтому попытался пройти сквозь тесные ряды подруг, но они его не пускали: девушки требовали выкупа. Пришлось лезть в пришитый к поясу кошелек, вынимать из него монеты и раздаривать. Только тогда перед ним расступились, и он увидел Улиту, радостную, сияющую, с устремленным на него влюбленным взглядом.

Затем их окружили и девушки, и подошедшие взрослые, стали спрашивать:

– Ответь нам, Андрей, нравится ли тебе твоя невеста?

Он отвечал степенно:

– Как батюшке и мамаше нравится, так и мне.

Такой же вопрос был задан и Улите. Она ответила:

– Как братьям моим нравится, так и мне.

Их посадили на скамейку, застеленную шубой, вывернутой наружу – богато будут жить! – и на тарелочках подали чарки с вином. Они выпили, закусили пирожками. Тогда каждый из гостей стал подходить к ним с чаркой, выпивал вино, а молодые им кланялись.

После этого молодежь с женихом и невестой остались веселиться в светлице, а родственники ушли в другое помещение, где за вином и едой стали оговаривать условия брака.

Перед свадьбой в боярском тереме проходил «девишник», на котором Улита прощалась с подругами и, оплакивая свое девичество, голосила, а ее подруги исполняли грустные песни.

Ты коса ль, краса моя,

Краса бескручинная,

Коса беспечальная!

Как вчера русу косу

В парной бане парили.

А сегодня косу русу

Под венец поставили,

Женою называли:

Женою Андрея-князя,

Женою Юрьевича.

Андрей в это время запряг тройку вороных коней и стал объезжать друзей, созывая:

– Эй, друзья мои, приятели, поспешите ко мне во дворец на выпечку свадебного каравая!

А возле печи уже суетились родственницы жениха и свадебные чины: дружки, сваха, дядько, бояре. Дружко церемонно просил Юрия Долгорукого и Серафиму дать родительское благословение на изготовление каравая. Получив его, начали замешивать тесто под пение хора девушек:

Заинька по полю рыщет,

Свашенька кочергу ищет,

Чем жар нагребать и каравай сажать…

Тут же был поставлен лоток с закваской, а над ним зажжены три свечи. Выждав положенное время, дружко посадил каравай в печь, а потом все принялись за угощение. Застолье продолжалось, пока каравай находился в печи. Андрей сидел вместе со всеми, был весел и разговорчив, но им овладело какое-то странное чувство, будто все это происходит не с ним, а с кем-то другим, а он закроет глаза, встряхнет головой, и все пропадет, как какой-то необычный сон, и он вновь окажется один в своей горнице. Но все было явью, и ему было приятно, что действо совершается ради него и Улиты.

Наконец каравай был готов. Девушки запели песню:

У Андрея во дворе свои кузни новые

И ковали молодые.

Вы берите молоты, разбивайте печеньку,

Доставайте каравай, доставайте каравай…

Дружко заранее подготовленным деревянным молотом несколько раз несильно ударил по печи, а затем вынул каравай и уложил его в решето, посыпанное овсом, накрыл полотенцем и три раза обнес вокруг стола, после чего в сопровождении всех присутствующих вынес его в клеть. Там он должен был находиться до дня свадьбы.

На другой день состоялось венчание. Андрей на коне первым прискакал к собору Рождества Богородицы. Следом на красочном возке подъехала Улита. По раскинутой цветастой дорожке прошли вовнутрь собора и остановились перед аналоем, устланным дорогой материей и соболями. Священник начал обряд венчания. И в самый торжественный момент, когда над женихом и невестой были водружены короны, Улита изловчилась и ущипнула Андрея за ягодицу. От неожиданной боли он вздрогнул и недоуменно взглянул на нее. Священник заметил это движение, на мгновение приостановил венчание. Но потом его опыт и выдержка сделали свое дело, и венчание завершилось так, как положено. Впрочем, почти никто из присутствующих не заметил этой небольшой заминки.

Когда молодые выходили из собора, в них бросали овсом и ячменем, а некоторые и монетами. Андрей и Улита уселись в возок, устланный ковром и подушками, кучер хлестнул кнутом, и тройка коней рванулась с места; развевались по ветру разноцветные ленты, лисьи и волчьи хвосты, привешенные под дугой. Перед княжеским дворцом новобрачных с хлебом-солью и иконой в руках встречали Юрий Долгорукий и Серафима, благословили и повели во дворец; вокруг них крутились потешники, играли в сурны и бубны, строили уморительные рожи и кувыркались. Потом все уселись за стол, и началась свадьба.

Посажеными отцом и матерью у Улиты были Федор и Ефимия. Перед этим они только что поругались. При выезде из имения Федор первым вскочил на возок, а жена долго и с трудом вскарабкивалась следом за ним, при этом под ее грузным телом повозка резко наклонилась, а Федора угораздило при этом подшутить над ней:

– Смотри, на себя не опрокинь.

Сказано это было тихим голосом, в котором она усмотрела язвительные интонации. Потная, тяжело дыша, она хрипло и ненавистно ответила:

– Смотри у меня: двину локтем, с возка кувырком полетишь!

Он захохотал, и это окончательно вывело ее из себя. Она втиснулась в спинку сиденья и, нахохлившись, просидела так до самого Суздаля. И теперь за столом она была злой и сердитой, не отвечала на его вопросы, намеренно старалась не замечать.

За время совместной жизни он уже знал, что, как только ею овладевает дурное настроение, она начинает тянуться к вину. Так и на этот раз. Сначала Ефимия ждала, когда челядь нальет в ее чарку, но потом пододвинула поближе к себе кувшин с медовухой и стала наполнять ее самостоятельно.

Федор положил на ее ладонь руку, сказал, склонившись к уху:

– Воздержись немного, как бы плохо не стало.

Но она сердито оттолкнула его и продолжала свое дело.

«Ну и черт с ней, – подумал Федор. – Проспится, такая же будет».

Опытным взглядом бывалого любовника он стал оглядывать гостей. Его, конечно, в первую очередь интересовали женщины, а точнее, женщины незамужние. Он их угадывал с первого взгляда по тому, как они смотрели на него. Если равнодушно, значит, занятые, но если с интересом и огоньком в глазах, значит, к таким можно смело подходить и заводить разговор.

Почти тут же наткнулся на любопытствующий взгляд, направленный на него. Ага, птичка попалась в сетку, надо только умело ее достать оттуда. Он выпил еще чарку для храбрости, вышел из-за стола и направился к выходу, взглядом давая понять, что ждет ее улице. Она понимающе улыбнулась ему и тотчас зашепталась с соседками.

Все складывалось вроде хорошо, но тут к нему подошел боярин Драгомил, успевший запьянеть, обнял за плечи, повел на крыльцо. Вот напасть, вроде и не родня и не такой уж большой знакомый, а отвязаться нельзя: обидишь, а потом вдруг нечаянно судьба сведет где-нибудь на крутом перекрестке!

– Как живешь Федор, сын Степанов? – спросил его Драгомил, жарко дыша в лицо.

– Живем, Богу не жалуемся, – ответил Федор, осторожно освобождаясь из его объятий.

– Говорят, за женой большое имение отхватил? Или преувеличивают люди?

– Правду говорят.

– Молоток! И сестрицу за княжеского сына выдаешь?

– Выдаю.

– Завидую таким пронырливым и оборотистым. Сам бы хотел, да не получается!

– А ты постарайся, – уже не скрывая своей неприязни, ответил Федор и намерился вернуться во дворец.

– Постой, постой, – задержал его за рукав Драгомил. – А как ты соображаешь насчет вот этого?..

– Какого – вот этого?

– А такого! Ведь не кто-нибудь, а Юрий Долгорукий приказал казнить твоего и Улиты отца, боярина Степана Кучку. Как же ты отдаешь за его сына свою сестру? Или тебе княжеское имя память об отце замстило и совесть совсем потерял?

Кровь бросилась в лицо Федора. Молниеносным, хлестким ударом от груди врезал он Драгомилу в челюсть; тот без звука отлетел на несколько шагов и распластался на земле.

– Сучий потрох! – дрожа всем телом, проговорил Федор и, не разбирая дороги, попер куда-то в скопище домов и строений. Шел, спотыкаясь и натыкаясь на какие-то предметы, пару раз падал, вставал и снова шагал, изливая кипевшую злобу в бессвязных словах, срывавшихся с его уст.

Наконец остановился и огляделся. При свете заходящего солнца увидел, что находится возле купеческого терема, в котором жила Анастасия. Не думал, не гадал о ней сегодня, ноги сами привели. Поднялся на крыльцо, постучал. За дверью – тишина. Он стал снова упорно и настойчиво бить кулаком. Наконец дверь приоткрылась, вынырнула лохматая голова, спросила:

– Тебе кого?

– Позови Анастасию.

– Невозможно позвать. Она занята.

– Тебе, холоп, что приказано боярином? Или вправить мозги через заднее место?

Голова исчезла, долго никого не было. Наконец послышались легкие шаги, в проеме двери показалась Анастасия.

– Федор, – шепотом спросила она, – зачем ты пришел? Да еще в таком пьяном виде.

– Плохо мне, – закрутил головой Федор. – Побудь со мной хоть немного.

– Что скажут родные? А если увидят соседи? Ведь меня недавно просватали…

– Вот как? Что ж, поздравляю.

– А что случилось? На тебе лица нет.

– Боярин Драгомил обидел меня. Смертельно обидел. Ввек ему не прощу.

– Сказал что-то?

– Вот именно – сказал! Будто я в корыстных целях решил породниться с князем Юрием Долгоруким! Да у меня и в мыслях этого не было! Полюбили они друг друга – Андрей и Улита! Любовь у них настоящая! И решили они пожениться! Я-то здесь совсем ни при чем!

– А Драгомилу этот брак почему белый свет застил?

– Откуда знать? Видно, такой человек гаденький. Припомнил, что когда-то князь приказал моего отца казнить. И должен, дескать, всю жизнь мстить ему за это. А вправе ли я поступать так? Говорят, мой отец изменил князю, отказался идти с ним в поход. За измену казнят. И не только казнят, имение отбирают и семью по миру нищими пускают. Называется такое наказание «поток и разграбление». Статья в «Русской правде» есть. А как распорядился Юрий Долгорукий? Он даровал нам владения, построил терем в Суздале и был нам вместо отца родного. За что ему мстить? За то, что меня с Якимом и Улитой вырастил и воспитал? Как может рука моя подняться на него?

– Ты прав, Федор. Не стоит на каждый чих «будь здоров» говорить.

– Обидно! Может, и другие так говорят?

– Пусть говорят. На каждый роток не накинешь платок.

– Но что им до наших семейных дел? Сами, что ли, не сможем свои дела уладить?..

Спервоначалу хотелось Анастасии выговорить Федору свои обиды, но увидела его, пьяного, беспомощного, обиженного, и сердце захлестнула бабья жалость, стала утешать и успокаивать. Долго он еще бурчал, жалуясь на несправедливость людей, долго еще уговаривала его Анастасия. Наконец, Федор утихомирился и отправился в свой терем.

V

В конце апреля 1132 года на взмыленном коне в Суздаль прискакал гонец из Киева с важным известием: умер великий князь Руси – Мстислав Владимирович! Юрий Долгорукий тотчас собрал в своем дворце находившихся в Суздале бояр.

– Весть важная и значимая, – говорил он глухим голосом. – Брат мой Мстислав был точным подобием Мономаха, правил страной крепкой рукой, усмирял в зародыше всякие княжеские смуты, а половцев загнал так далеко и так запугал, что боятся они появиться близ русских границ. Недаром величали его «Мстислав Великий». Теперь на престоле его заменил брат мой, Ярополк. Ярополк храбр, отличился своими походами в степь. Но он недостаточно умен, у него нет той силы воли, которая была у отца и Мстислава. Да к тому же у него в последнее время сдало здоровье. Поневоле приходится думать о том, кто будет его преемником, кто сядет в Киеве.

Чтобы понять тревогу Юрия, надо иметь в виду, что власть в Древней Руси не передавалась от отца к сыну, от сына к внуку, как это было заведено, например, в Западной Европе. Она делилась между родом Рюриковичей по старшинству. Самый старший владел страной и находился в Киеве. Это был великий князь Руси. Кто должен был заменить его в будущем, утверждался во втором по значению городе Переяславле. Князья помоложе владели сильными и богатыми княжествами; средние по возрасту распоряжались в средних по значению княжествах, а младшим доставались окраинные, самые захудалые владения. Кому ничего не оставалось, тех именовали князьями-изгоями. Такой порядок замещения княжеских мест (столов) назывался «лествицей».

– Среди братьев моих вторым по старшинству идет Вячеслав, – продолжал Юрий Долгорукий. – Но он бесхитростный и наивно-доверчивый человек и никогда не станет добиваться киевского престола. Об Андрее не говорю, он совершенно не способен быть правителем страны – слабоволен, мягковат. Только я в состоянии сохранить целостность Руси, спасти ее от междоусобных войн и половецких разорений!

Говоря это, Юрий внимательно всматривался в лица бояр, стараясь определить, как они относятся к его словам. Ведь от того, дружно ли они поддержат в предприятии или с прохладцей отнесутся к нему, считая пустой затеей, зависела дальнейшая его судьба. Без бояр не собрать ему войска. Именно они приводили воинские отряды из своих крестьян, вооружая их и снабжая провиантом, конями, транспортом. Но бояре молчали, будто затаившись, и невозможно было разгадать их мысли и намерения.

– Итак, среди моих братьев нет мне соперников, – излагал свои мысли Юрий. – Но рядом Мстиславичи, дети почившего в бозе Мстислава Владимировича. Что у них на уме, не захочет ли кто-нибудь из моих племянников пожелать сначала переяславского, а потом киевского престола? А потому решил я упредить события, не ждать приглашения от Ярополка, а немедленно выступить с войском на юг и утвердиться в Переяславле. Так что, бояре, разъезжайтесь по отчинам и возвращайтесь в Суздаль с вооруженной силой!

Бояре выходили из княжеского дворца, переговариваясь между собой:

– Видно, закончились для нас спокойные времена!

– Жили – не тужили, и вот на тебе!

– Сколько средств надо будет ухнуть в этот поход, чтоб ему!..

– Да уж, траты немереные. На чем-то сэкономишь, людскими жизнями расплатишься…

Федор ехал в Голубиное, прикидывая в уме, во сколько обойдется затея князя. Согласно земельным угодьям надлежало ему привести с собой в Суздаль тысячу воинов. Это значит от деревенской работы придется оторвать тысячу мужиков, найти для них снаряжение и оружие, а потом неизвестно какое время кормить и поить. В поход целых двенадцать лет не ходили, панцири и кольчуги поржавели, многие из них требуют замены, выходит, придется платить кузнецам большие деньги; наверно, мечи и копья порасходовали, а может, и просто растащили, тоже к кузнецам обращайся и тоже монеты выкладывай… Заодно, боярин, раскрывай закрома, распахивай настежь двери амбаров, пеки хлеб и суши сухари, вяль мясо и рыбу, соли, копти… А телег сколько потребуется? Не на гумно или пашню съездить, поломалось колесо или треснула ось – ничего, как-нибудь до дома доберешься. За сотни верст через холмы, реки и бездорожье проляжет путь, значит, и колеса следует сменить на новые, и телеги подремонтировать… Это князю легко сказать: ведите войско! А боярину сколько хлопот-забот!

Приехав в Голубиное, тотчас разослал Федор по селениям своих гонцов с приказом десятским и сотским готовить воинов к предстоящему походу, а потом отправился к жене. Ефимия лежала в своей светлице, кормила грудью дочку. После родов она еще больше растолстела, часто капризничала и охотно заливалась слезами, чем вызывала у Федора раздражение и досаду. Вот и сейчас, едва он сообщил ей о своем скором отбытии на юг, как по ее лицу потекли обильные слезы.

– Ну ладно, ладно, ненадолго расстаемся, – успокаивал он ее. – Думаю, без битв и сражений обойдется. Как наша дочурка?

Слезы перестали литься, Ефимия уже улыбалась.

– Параня от груди не отстает. Аппетит у нее отменный.

– Береги от сквозняков, от простуды. Здоровенькой будет расти.

Два месяца ушло на сборы. В начале июля суздальское войско двинулось на юг. Недалеко от Переяславля Юрий Долгорукий соединился с войском своего брата Андрея, правителя Владимира-Волынского княжества. Братья обнялись и расцеловались. У Андрея были наивно-доверчивые глаза, а лицо светилось детской простотой.

– Как давно я не видел тебя, брат! – говорил он взволнованно Юрию. – Судьба разбросала нас по разным землям. А я до сих пор помню, как мы с тобой предавались забавам и увеселениям, были такими беззаботными и беспечными!

– Да, хорошее время – детство! – степенно отвечал Юрий, тоже искренне радуясь встрече с братом. – Да вот теперь тяжелые заботы на нас легли.

– Бог даст, все образуется. Зайдем в Переяславль, сядешь на княжение, и все мы мирно разойдемся по домам.

– Дай-то Бог, дай-то Бог!..

Федор ехал в некотором отдалении от князей, ему было слышно каждое их слово, и он радовался их любви и согласию.

Чем дальше двигались суздальские войска по Южной Руси, тем больше ужасала их страшная разруха, царившая во всем крае. Сожженные деревни, печные трубы и колодезные журавли, одиноко глядевшие в высокое небо, встречали их на своем пути; белели кости людей и животных, обдуваемые ветрами и обмываемые дождями. Народа почти не было видно, кое-кто укрывался в редких рощах и перелесках, встречавшихся в степи, а большинство, видно, навсегда покинули родные края в поисках безопасных мест. Порой вылезали из кустов, оврагов или балок жалкие, оборванные люди, глядели страдальческими глазами на проходивших мимо воинов, просили еды, защиты. Воины вздыхали:

– Что сотворили с народом проклятые половцы…

– Половцы что! Князья русские вцепились друг в друга, кровушки русской не жалеют…

– Пропадает Русская земля!

Вскоре показался Переяславль. Высились мощные стены и башни, возведенные Владимиром Мономахом, за ними виднелись золоченые купола Михайловского собора и церкви Богородицы. Ворота были раскрыты настежь, никакого подозрительного движения вокруг, даже охраны не видно.

– Боярин, – обратился Юрий к Федору, – возьми своих людей и разведай, что там внутри крепости. Вдруг засада?

Федор с десятком воинов поскакал к воротам. Что за черт, никого! Хоть голыми руками бери город!

Миновали башню, въехали вовнутрь. И почти тут же наткнулись на вооруженных всадников. Их было много: одни вольно расхаживались по площади перед Михайловским собором, другие сидели на лужайке.

– Вы кто такие? – спросил Федор.

– Дружинники Всеволода Мстиславича, – обратившись к нему, нехотя ответил один из них.

– А что вы тут делаете?

– Как чего? На переяславский стол своего князя сажаем!

«Вот тебе раз! – чертыхнулся про себя Федор, заворачивая коня назад. – Выходит, нас опередили!»

Юрий, выслушав Федора, приказал воинам входить в город и окружить дружинников Всеволода.

– А я попробую с племянником договориться! – заключил он.

Захватив с собой десяток воинов, Юрий проехал к кафедральному собору Архангела Михаила. Как раз из него вышел сын Мстислава Великого – Всеволод, стоя на паперти, обратился лицом к храму и трижды перекрестился.

– Князь, – приблизившись к нему, проговорил Юрий, – не по праву ты занял город сей. По старшинству он мне должен принадлежать!

Всеволод взглянул на него. Был он высок, худощав, с испитым лицом схимника. При виде Юрия у него изумленно раскрылись глаза, тонкие пальцы забегали по цветастому кафтану, будто выискивая незастегнутые пуговицы. Наконец, он произнес растерянно:

– Но как же, князь… Я ведь здесь тоже по праву…

– И кто же тебе дал такое право?

– Дядя мой, великий князь Ярополк…

– Как же он мог перешагнуть через законы старшинства, завещанные нам самим Ярославом Мудрым? – грозно наступал Юрий, краешком глаза наблюдая за тем, как его воины со всех сторон обтекают дружинников новоявленного правителя.

Как видно, и Всеволод заметил это движение и понял, что удержать город у него нет никаких возможностей. Он часто-часто заморгал белесыми ресницами, вымолвил покорно:

– Помню Господне изречение: «Аше гонят вас из града сего, бегайте во другий».

И, не прочтя в глазах Юрия никакого ответа на свои слова, добавил:

– Яко Авраам изыде от земли своя, тако и я изыде из града Переяславля, а град оставляю дяде своему Юрию Владимиричу.

Сказав это, незлобивый Всеволод сошел с паперти и двинулся к главной башне. Перед ним расступались воины – и дружинники его, и из войска Юрия и Андрея. За князем потянулись и его подчиненные, вскоре они скрылись за воротами крепости.

И тогда началось ликование. К воинам скоро присоединились горожане. Они помнили Юрия, как он бегал по городу еще мальчишкой, считали своим, жали руки, обнимали. И он решил тряхнуть мошной. Пригласил торговцев хмельным, купил у них несколько бочек с вином и пивом и выкатил их на улицы. Пир пошел горой. В гриднице княжеского дворца, возведенного его отцом, праздновали бескровную победу дружинники во главе со своими князьями.

– Нет, погляди, каких ты высот достиг за один день! – восторженно говорил Андрей, хлопая брата по широкой спине. – Два десятка лет таился в далекой глухомани, и тут на тебе – после великого князя вторым человеком на Руси заделался!

– Еще один шаг – и ты великий князь! Хозяин земли Русской! – восхищенно глядя на своего господина, говорил подвыпивший Иван Симонович.

– Ну, этот шаг еще сделать надо, – скромно отвечал Юрий.

– Сделаешь! Мы поможем! Всем миром навалимся! – кричали вокруг.

Федор искренне радовался успеху Юрия Долгорукого. Поход завершился, обошлось без кровопролития, скоро домой!

Однако через неделю дозор принес весть: к Переяславлю со своим воинством направляется великий князь Руси Ярополк Владимирович!

Юрий встретил его на крыльце княжеского дворца.

– Приветствую тебя, великий князь! – сделав легкий поклон, приветствовал его Юрий.

– И тебе здравствовать, князь Суздальский! – ответствовал Ярополк брату.

Юрия резанули по сердцу его слова. Значит, не признал он его князем Переяславским и открыто, при всех объявил об этом. Но сдержал себя, гостеприимно указал рукой на дверь во дворец:

– Милости просим к столу. Мы только что начали обедать.

Некоторое время ели молча. Юрий изредка бросал взгляд на брата. Пошел он внешностью не в отца, а в мать, Гиту, невысокий, с тонким станом и женственным лицом. С детства отличался неуемной храбростью, чем и заслужил большое уважение в войсках. Юрий знал, что у Ярополка слово с делом редко расходилось, и поэтому приготовился внимательно слушать его.

Выхлебав шти и отодвинув от себя глиняную чашку, Ярополк некоторое время посидел молча, видно, обдумывая свои слова, а потом решительным тоном проговорил:

– В свое время обговорили мы со старшим братом Мстиславом одно важное условие и скрепили его крестным целованием. Согласно договору после Мстислава Киев должен перейти мне, а Переяславль – сыну Мстислава, Всеволоду. Тем самым предотвращалась смута, которую могли затеять Мстиславичи. Мы, сыновья Мономаха, владеем стольным городом, а Мстиславичи – вторым по значению Переяславлем. Повода к недовольству нет, значит, и на Руси будет спокойно.

– А как же я? Значит, вы заранее отсекли меня от великого княжения?

– Какое великое княжение? Ты что, уже похоронил меня и метишь на мое место в Киеве?

– Пути Господни неисповедимы, – смешался Юрий. – Но всегда хозяин Переяславля становился хозяином земли Русской.

– Это случится после нас. Мстиславичи молоды, за ними будущее. Они тоже из гнезда Мономахова. Значит, так, – твердым, не терпящим возражения голосом произнес Ярополк. – Возвращать Всеволода в Переяславль я не буду. Он уже в своем Новгороде, где до этого княжил, пусть там и остается. А в Переяславль я сажаю Изяслава Мстиславича, второго сына нашего брата. Раз он второй сын у него, на Киев никаких прав не имеет. Так что, как говорится, и волки будут сыты, и овцы целы. Никто из Мстиславичей не сможет заявить, что я обидел их род, но и ты, князь, тоже не должен зла на меня таить, Изяслав не закроет тебе дорогу в Киев.

Юрий насупился. Он понял, что Ярополк обошел его. За потоком слов и увещеваний таилось одно намерение брата: не пустить его на великое княжение!

На другой день Юрий вывел войска из города, но не покинул Переяславской земли. Он облюбовал небольшой Остерский Городец на самом севере княжества и закрепился в нем. Крепость была расположена в двух днях езды до Киева, и Юрий со своим воинством как бы нависал с севера над стольным городом, заставляя Ярополка постоянно чувствовать свое присутствие. Затем он вызвал к себе братьев Андрея и Вячеслава и провел с ними переговоры, после чего все трое отправились к Ярополку.

– Переяславль должен принадлежать Мономашичам, – заявил он старшему брату. – Или ты передаешь город кому-нибудь из нас, или мы идем на тебя войной.

Ярополк думал недолго. Изяслав был посажен князем в Туров, а Переяславль отошел Вячеславу.

Однако на этом запутанная история не закончилась. Для простодушного Вячеслава правление в Переяславле оказалось непосильной ношей. Он добровольно покинул город и вернулся в Туров, выгнав оттуда Изяслава Мстиславича, а его место занял Юрий Долгорукий. Вновь Киев оказался в одном шаге от него.

Тогда поднялись черниговские князья. Пригласив полчища половцев, они двинулись на Переяславль. Против них великий князь Ярополк двинул объединенные силы киевлян и своих братьев – Юрия и Андрея. Битва произошла летом 1135 года на речушке Супои, левом притоке Днепра.

День был хмурый, задувал неприятный северный ветерок. От прошедшего накануне дождя зелень была блестящей, чисто вымытой, жаль было топтать ее конями. Разглядывая неприятельские войска, великий князь говорил Юрию и Андрею:

– Как вы думаете, зачем явились половцы? Правильно: пограбить. Но пограбить так, чтобы остаться в живых, не подвергать себя смертельной опасности. Плевать им на наши дела, им бы с богатой добычей вернуться! И вот посуди сам, какие из них вояки на сегодняшний день? Ударю я по ним со своей киевской дружиной. Прогоню, а потом со спины врежу оставшимся. Как ты, Андрей, одобряешь мой замысел?

Не имевший, как правило, своего мнения, Андрей тотчас ответил:

– Конечно. Лучше не придумаешь.

– А ты, Юрий?

Долгорукий пожал плечами. Можно так и эдак, сам черт не разберет в этом скоплении войск. Помолчав для вида, спросил:

– Сам встанешь во главе дружины или воеводе поручишь?

– Тысяцкий Давыд Ярунович у меня головастый вояка. Вот он пусть и отличится на этот раз!

– Ну тогда с Богом!

Удар бронированной великокняжеской дружины был настолько силен, что легкая половецкая конница была смята и опрокинута; тысяцкий в азарте стал преследовать ее и вскоре исчез в клубах пыли. А в это время черниговские князья развернули свои силы и бросили в наступление. «И бысть брань была люта», – сообщает летопись. Ярополк с братьям вынужден был отступить, врагам достался даже стяг Ярополка.

Когда тысяцкий Давыд Ярунович с киевской дружиной вернулся на поле боя, там он застал торжествующего противника. Ольговичи взяли в плен и Яруновича, и Станислава Тудковича по прозвищу Добрый и прочих бояр и многих воинов. Ярополк, Юрий и Андрей сумели ускакать от преследователей.

29 декабря черниговцы вместе с половцами по льду перешли Днепр и стали громить киевские волости. Были разорены Треполь, Василев, Белгород и другие города. Подобного нашествия Киев не испытывал с 1096 года, когда «шелудивый» Боняк разорил Печерский монастырь.

Озлобленность князей дошла до такой степени, что они не соглашались на мир, не хотели принять крестного целования. Только митрополиту Михаилу удалось помирить князей. 12 января 1136 года князья заключили мир. Ярополк передал Ольговичам земли с городом Курском, после чего черниговцы вернулись домой, а половцы с большой добычей ушли в свои степи.

18 февраля 1139 года внезапно скончался великий князь Ярополк Владимирович. Его место занял Вячеслав, следующий по старшинству сын Владимира Мономаха. Юрий к этому времени уже жил в Суздальской земле, там ему пришлось находиться целых восемь лет, занимаясь делами княжества.

Мало кто верил, что наивный, простодушно-доверчивый Вячеслав долго задержится на престоле. Так оно и случилось. Получив известие о смерти Ярополка, черниговский князь Всеволод Ольгович немедленно соединился со своим родным братом Святославом и двоюродным братом Владимиром и двинулся на Киев. 4 марта они подступили к столице и зажгли пригороды, чтобы нагнать страху на жителей и на самого великого князя, которому было предложено уйти «с добром». Тот, «не хотя крови пролития», по выражению летописца, согласился возвратиться в Туров. 5 марта 1139 года Всеволод Ольгович вошел в Киев и стал великим князем Руси.

VI

Треть воинов потерял Федор в битве на реке Супои. Может, погибло бы и больше, не прояви он вовремя выдержку и самообладание, когда ударил противник с двух сторон. Казалось все, изрубят его тысячу в капусту, нет никакого спасения. Но вдруг увидел он обнаженный край у врага, крикнул во всю мочь и увлек за собой бойцов. Навалились они сбоку на увлекшихся успехом черниговцев, опрокинули и погнали. Сами вырвались из страшной мясорубки и остальным суздальцам помогли, за что хвалил его перед строем Юрий Долгорукий.

Печальным и унылым было возвращение суздальцев в родные края. Горечь поражения на Супое нес в себе каждый воин. По исхлестанным проливными дождями дорогам медленно двигались конные и пешие, тянулись в обозе телеги.

Грязный и завшивевший явился Федор в свой терем. Охнула и чуть не лишилась чувств, увидев его, Ефимия: раскрыв полные руки, поплыла навстречу, обняла, залив его грудь слезами. Тотчас метнулась к баням челядь, натопила, намыла и напарила и боярина, и его дружину. Рад был Федор, что снова оказался в родных стенах. Не нужны никакие походы, ни брани и битвы, ни захваченные у противника богатства. Сидеть дома да глядеть на супругу и дочку, подросшую за время его отсутствия. И нет для него большего счастья!

Через месяц после возвращения из похода собрал у себя во дворце близких людей Юрий Долгорукий. Здесь были его сыновья – Ростислав, Иван и Андрей, тысяцкий Георгий Симонович‚ сын известного в Киеве боярина Жидислава Иванковича – Борис Жидиславич и двое Кучковичей – Федор и Яким.

– Пригласил я вас по важному и неотложному делу, – не спеша начал князь, оглядывая всех холодным, немигающим взглядом. – События последних лет показали, что надо серьезное внимание уделить обороне рубежей Суздальской земли. В первую очередь следует озаботиться укреплению границы с Булгарским царством. Спор у нас непрекращающийся идет из-за пушных богатств северных лесов и торгового пути по Волге. А споры эти часто перерастают в кровавые столкновения. В 1088 году булгары разорили Муром, а весной 1104 года муромский князь Ярослав Святославич потерпел поражение от мордвы, союзников булгар. В 1107 году противник сумел прорваться к самому Суздалю, разграбил окрестные селения и с большим трудом был отброшен из наших пределов. Совсем недавно, в 1120 году, он вновь хотел повторить этот успех, но был остановлен под Гороховцом. Доколе будем терпеть подобное? Доколе граница наша будет уязвима для неприятеля?

Юрий помолчал, и все увидели, как сжались его кулаки на подлокотнике кресла.

– Намерен я серьезно заняться укреплением наших восточных рубежей. И пусть мой сын Иван направляется в Гороховец и возведет новые крепостные стены и башни взамен старых, ненадежных. Ростислава я посылаю на реку Унжу, пусть он подыщет там подходящее место и заложит новую крепость, которая вместе с Городцом надежно закроет наши восточные земли от набегов ворогов.

Князь внимательно оглядел присутствующих и, прочтя в их глазах понимание и поддержку своим начинаниям, продолжал:

– Теперь посмотрим на наши западные рубежи. Беспокойный сосед там новгородцы. Они тоже спорят с нами из-за пушных богатств двинских лесов и Заволочья, не раз покушались на наши владения. Не далее как год назад новгородцы совершили настоящее нашествие на наши земли, но у Жданигоры были разбиты и изгнаны прочь. Но можем ли поручиться, что они вновь не появятся возле наших пределов, да еще в союзе со смоленским князем? Никто такого ручательства мне не даст. Поэтому решил я создать здесь две оборонительные линии. Первая вберет в себя крепости и города Кашин, Кснятин, Тверь и Зубцов. Оборудованием старых крепостей займется боярин Федор Кучка. Многие стены и башни погнили и требуют основательной замены. Надо все самым внимательнейшим образом осмотреть, может, придется убирать не только отдельные бревна, но части стен и башен, а может, и целиком. На пути к Суздалю должна быть построена новая крепость, назовем ее Дмитровом, в честь святого великомученика Дмитрия Солунского. Возведением ее займется боярин Борис Жидиславич. Но этого, я считаю, мало. Надо выстроить и вторую линию, в основу ее встанет город Ростов, а подопрет вновь заложенная крепость Переяславль-Залесский. Этими работами займется сын мой, Андрей.

– Оборона южных границ падает на мои плечи, князь? – спросил Георгий Симонович.

– Да, от неспокойного юга должны нас прикрыть Владимир и Москва. Край наш богатеет, и великим князьям киевским все соблазнительней кажется затея подчинить его своей воле. В любое время могут появиться их войска вкупе с половецкими полчищами. Вот такие мои замыслы. А теперь давайте обсудим различные вопросы, связанные с укреплением наших рубежей.

Так началось великое градостроительство в Северо-Восточной Руси, дело, которым обессмертил свое имя князь Юрий Долгорукий.

Федор тотчас отправился к западным границам. Он хотел взять с собой Ефимию и Параню, но жена отказалась: она ждала второго ребенка.

Прежде всего следовало объехать все крепости и определить величину работ. С этого он и начал. Занятие оказалось затяжным и нудным, приходилось осматривать чуть ли не каждое бревнышко и заносить в специально заведенную книгу. Помогали ему в этом воеводы и десятские, ведшие караульную службу. Федор тотчас смекнул: всех их – а это три десятка человек! – князь звать не будет, да если бы и позвал, то все равно не смогут упомнить они, где надо ремонтировать, подновлять и переделывать, а потому с самого начала стал увеличивать объем предстоящих работ, сначала немного, а потом в полтора и два раза. Вырисовывалась круглая сумма денег, которую можно было положить в свой карман.

Федор был не один, кто воровал из государственной казны. Много мытарей и вирников моталось по княжествам, которые при сборе дани с населения брали мзду по поводу и без повода.

В «Русской правде» все расписано, сколько они должны требовать с человека, но князьям шли жалобы, что бесчинствуют их доверенные, даже бьют батогами тех, кто пытается перечить им. Разговаривал как-то Федор случайно с полоцким князем Константином. Он сказал о своих тиунах – управителях княжеского хозяйства такие слова: «Тиун неправду судит, мзду емлет, людей продает, лихое все деет». И богатеют на глазах такие люди от прямого воровства и вымогательства, и ничего с этим невозможно поделать. Не приставишь же к каждому своего человека! Вот дядька Юрия Долгорукого – Георгий Симонович. Пришел гол как сокол, а что теперь? Тысяцкий, сборщик дани и богатейший человек земли Суздальской! Недавно пожертвовал в Печерский монастырь пятьсот гривен серебра и пятьдесят гривен золота, а потом добавил еще сто гривен золота. Этот дар бывшего дядьки равен годовой дани всего Смоленского княжества. Это только дар, а не все его богатство! Так что Федору далеко до таких, как Георгий Симонович.

Как-то – это было в Кснятине – стоял Федор возле въездной башни. Все замеры были закончены, воевода и десятские ушли, он остался один. Всю зиму трудился он на четырех крепостях, сейчас можно было считать, что работы завершены, пора было приступать к найму работников, завозу материалов и строительным работам.

Был дивный тихий вечер, один из тех, которые выпадают в начале весны. Небо было высокое, голубое и чистое, будто кто-то вымыл его заботливой рукой, а на закате оно пламенело ярко-розовым светом. С холма было видно, как темнела от проталин Волга, но лед еще держался крепкий и до ледохода было далеко.

Федор стоял, ни о чем особом не думая, просто было хорошо на душе, и не хотелось идти в одинокую горницу, предоставленную ему в своем доме воеводой. Внезапно послышался женский голос:

– Боярин, говорят, что ты летом ходил в поход на южные земли?

Федор оглянулся. Рядом стояла женщина лет двадцати пяти, одетая в недорогую заячью шубку. Лицо приятное, глаза скорбные.

– Да, был под началом князя Юрия Долгорукого.

– Не знаешь ли чего о судьбе мужа моего, Степана Овражного?

Федор подумал, ответил:

– Не припомню. Кажется, не встречался такой. Да и водил я людей не здешних, а из-под Суздаля.

– Ушел и не вернулся. И что с ним могло случиться?

– Битва была жестокая. Много погибло наших.

– С кем бились-то? С половцами, что ли?

– Да нет, русы с русами сражались.

– Как же до жизни такой дошли, что свои со своими бьются?

– Князья никак землю поделить не могут.

– Чего делить? Земли немерено. Во-о-он ее сколько лежит, нетронутой, безлюдной. Бери, сколько хочешь. Зачем воевать-то?

Федор пожал плечами: сам задавал себе такой вопрос и не находил ответа.

Женщина, понурив голову, ушла.

На другой день Федор стал нанимать на работу пильщиков и возчиков. Надо было до таяния снега вывезти часть бревен и приступить к ремонтным работам на крепостной стене. Мужики до хрипоты спорили, настаивая на местных ценах; Федор гнул свое: ему надо было беречь княжескую казну, остатки будет легко присвоить, и он был неумолим.

Потом три дня выбирали делянки для рубки. Наконец нашли рощу со столетними дубами. Весна затягивалась, поэтому удалось на санях вывезти до полусотни возов. Федор выехал в другие города, наладил работу и там.

Когда вернулся в Кснятин, работа возле крепостной стены кипела вовсю. На большом пространстве были разбросаны ошкуренные бревна, было заведено несколько срубов. Стучали топоры, раздавались задорные голоса плотников. А в сторонке пылал большой костер, над ним был подвешен котел, в котором варился обед. Федор пошел на мясной запах. К его удивлению, возле костра орудовала та женщина, которая недавно интересовалась у него судьбой своего мужа. Сегодня у нее был совсем другой вид. Она стояла, раскрасневшаяся от огня, из-под косынки выбивалась прядь волос, голубые глаза лучились, и он не утерпел, спросил с улыбкой:

– И чем кормишь работников, повариха?

Она ответила улыбкой на улыбку, проговорила степенно:

– Похлебка гороховая с мясом. Может, и тебе, боярин, чашку налить?

– Не откажусь, коли от чистого сердца.

– По-другому не умеем.

Подходили плотники, она наливала им в чашки, они садились на разбросанные чурбаки, принимались за еду.

Федор выхлебал чашку, поблагодарил:

– Спасибо, хозяюшка. Готовишь очень вкусно.

– А какие Авдотья пироги печет! Пальчики оближешь, – раздался голос одного из плотников.

– А тебя потчевала? – спросил другой.

– А как же!

– Может, вы их вместе пекли?

– Может, и так!

Раздался хохот.

– И-и-и, охальники! – устыдила их Авдотья. – Несете такое, слушать противно! И не стыдно наговаривать на человека?

– Да полно тебе, Авдотья, – миролюбиво проговорил один из работников. – Чего с нас взять? Мужики и есть мужики. Язык-то без костей!

Федор усмехнулся и пошел по своим делам, а перед глазами стояла ладная фигурка Авдотьи, и мысли невольно вновь и вновь возвращались к ней. Он вдруг почувствовал смутное влечение к этой женщине. Что значит долго не видел жены!

На другой день он вновь заявился на обед, бочком-бочком подступил к поварихе, сказал игриво:

– Понравилось мне вчера твое варево. Не против бы похлебать с тобой из одной чашки!

У нее на щеках выступил багрянец, а глаза потемнели. Она ответила глухо:

– Небось боярин развлечение ищет? Так лучше бы с кем-нибудь другим позабавился.

Кровь бросилась в лицо Федору. Он пробормотал что-то невразумительное, съел свой обед в сторонке ото всех и больше к костру не заявлялся.

Целый месяц мотался он от города к городу, вникал в дела, поторапливал, подгонял, распекал нерадивых. Он уже успел забыть про этот случай, как неожиданно под вечер, возвращаясь к дому воеводы, услышал знакомый голос:

– И что боярин обходит нас стороной? Аль чем обидели невзначай?

Федор оглянулся: Авдотья! Такая же стройная и ладная, только еще более красивая лицом в трепетном свете заходящего солнца. Он почувствовал, как грудь его стала заливать нежность, но не подал вида, ответил:

– Замотался совсем. А ты мужиков ужином накормила?

– Ужинают они по домам. Я только обед им готовлю.

– Я до сих пор твой гороховый суп вспоминаю…

– Ишь ты! Даже не ожидала, какой уважительный у нас боярин.

– Да что – уважительный! Я правду говорю.

Он хотел было добавить, что будет не против, если она пригласит его к себе отужинать, но побоялся обидеть и промолчал.

Она некоторое время постояла, потом, чуть вздохнув, проговорила:

– Что-то заболталась, меня ведь дети ждут.

И ушла.

И вот с этого момента стал думать о ней Федор все чаще и чаще. Узнал, где стоит ее дом (в маленьком городке это было сделать нетрудно), часто – надо и не надо – проходил мимо, надеясь нечаянно встретить. Порой совсем было уже решался зайти, но в последний момент передумывал и завертывал обратно.

В конце мая, в последний день Ладиной седмицы по старой вере и в день поминовения святых Бориса и Глеба по христианской вере, собрался и стар, и млад на лугу возле Волги. Располагались на лужке семьями, раскладывали еду и питье, варили на кострах различное кушанье, праздновали, веселились. Молодежь завела хороводы.

И пришла Волыня Свароговна,

И едва на качели встала —

Поднял Ра на небо качели.

Поднял выше гор Алатырских,

Выше облаков поднебесных,

Выше птиц под небом летящих…

Со скуки пошел на луга и Федор. Не спеша прогуливался, поглядывал на народ. Его звали то к одной семье, то к другой. Он не отказывался; отдав должное, шел дальше. И вдруг словно по сердцу:

– Боярин, загляни и к нам, не побрезгуй угощением!

Так и есть: Авдотья! На травке разложена цветная скатерть, на ней хлеб, жареная рыба, кусочки мяса и глиняный кувшин, наверняка с вином или медовухой. Рядом с ней резвились два мальчика.

У него от выпитого вина, а больше от ее ласкового, приветливого взгляда приятно закружилась голова и теплом обдало грудь. Он чуточку поколебался, почему-то опасаясь первого шага, но потом решительно направился к ней.

– Мир вашему семейству! Принимайте гостя.

– Присаживайся, боярин. Чем богаты, тем и рады. Дети, угощайте дядю.

Младший тотчас стал накладывать перед Федором всякой всячины, но старший набычился и отвернулся.

Они с Авдотьей выпили, стали закусывать.

– Славная у тебя медовуха! – похвалил Федор.

– Тогда наливай еще.

– Я уже достаточно захмелел. Много знакомых пришлось встретить, прежде чем увидел тебя.

– По тебе незаметно.

– Перепьешь, завтра тяжело будет на работу являться.

– Денек дома отдохнешь. Кто над тобой стоит? Сам себе хозяин.

– За работниками глаз да глаз нужен. Дело-то государственное!

– Мужики стараются. Хвалят тебя, боярин. Говорят, хоть и требовательный ты с ними, но справедливый.

Чувствовал Федор, что немного привирает Авдотья, стараясь угодить, но была приятна ее лесть, и он не стал возражать, а принялся в свою очередь хвалить ее угощение.

Разговор у них получился непринужденный и простодушный, будто были они знакомы друг с другом давным-давно. Стало уже темнеть, когда он спохватился:

– А где твои дети?

– Вот те раз! – удивилась она. – Я их к родителям отправила. Неужто не помнишь?

– Видно, разум вино застило, – смущенно оправдывался он. – Провал в памяти случился.

– Тогда пора домой собираться.

– А чего собирать? Все кушанье съели, осталось кувшин с бокалами в скатерть завернуть.

– Вот какие мы с тобой, боярин, хорошие едоки!

– Глянь: и народ почти весь ушел. Одна молодежь гуляет.

– Может, и нам похороводиться?

– А что ж! Душа молодая.

– Да нет уж. Отошло наше время – хороводы водить!

Пошли в город, поддерживая друг друга. Возле своего крыльца Авдотья на мгновение замешкалась, но потом легонько подтолкнула его к двери дома, сказав:

– Ладно, входи, чего уж там…

На другой день со всеми своими пожитками Федор перешел к ней. С младшим сыном, пятилетним Петром, он быстро сдружился, но старший, семилетний Игнатий, долго дичился его и не хотел разговаривать. Авдотья как-то сказала:

– Отца своего очень любил. Забыть не может.

Разъезжая по городам, Федор обязательно заворачивал на рынки, покупал что-нибудь повкуснее для ребятишек, баловал игрушками, приобретал одежонку. Постепенно и Игнатий в своих отношениях с ним заметно оттаял, перестал бычиться. Впрочем, мать вскоре объявила:

– Договорилась я с сапожником Ведомыслом, берет он его к себе в ученики. Научится, место отцовское в мастерской займет.

Во дворе у них стояла избушка, в которой трудился Степан Овражный, бывший хозяин дома, тачал обувь. Сейчас она вместе с сапожным инструментом была закрыта, ждала нового мастера – старшего сына Игнатия.

Игнатий безропотно отправился на обучение. Возвращался он поздно вечером усталый, молча ужинал и тотчас ложился спать. Ученичество оказалось очень тяжелым занятием.

Авдотья с утра пораньше садилась за прялку.

– Мы со Степаном отдыха не знали, – говорила она. – Чуть свет, он в свою избушку идет, а я прясть начинаю. В округе столько ткацких станков, только успевай повертываться, пряжу готовь. Заказами завалили. Подсчитать невозможно, сколько полотна выткано из моих ниток, сколько человек я одела, а Степан мой обуть успел. Жили мы в достатке. Проклятая война все понарушила…

Теперь о достатке семьи заботился Федор, средств не жалел, и жили они хорошо.

Зимой из Суздаля пришло ему известие, что Ефимия собирается рожать и просит приехать домой. А Федор и забыл о ней, даже во сне не снилась. Но делать нечего, пришлось закладывать зимний возок и отправляться по первопутку в далекую дорогу.

К его приезду Ефимия уже разрешилась от бремени сыном. Встретила его, лежа в постели на пуховой перине, обложенная подушками. Она осунулась, под глазами темнели круги, но взгляд был веселый и радостный.

– Посмотри, какого сына могучего я тебе подарила! – сказала она.

Рядом с ней лежало крохотное существо со сморщенным красным личиком. Никакой любви к нему Федор не испытывал, но сказал как можно более прочувственным голосом:

– Истинный богатырь! Достойным наследником будет.

– Настоящий красавец, весь в тебя! – тотчас встрепенулась Ефимия.

– Да, красотой его Бог не обделил, – подтвердил Федор и чмокнул супругу в пухлую, теплую щечку.

Долго в светлице Ефимии он не задержался. За время отсутствия отвык от нее, и казалась она ему чужой и далекой, и невольно приходила в голову мысль: неужели это моя жена, на всю жизнь данная? Это походило на какой-то дурной сон, хотелось освободиться от него и вновь почувствовать себя свободным, неженатым парнем, снова начать жизнь и по-новому определить свою судьбу. От Ефимии Федор поехал к Якиму. Брат жил с женой в имении, приняли они его искренне, душевно. Яким почти не изменился, был все тем же ласковым и даже немного застенчивым, преданно глядел в глаза Федора и старался угодить чем мог. Жена его тоже не отставала. Она отослала слуг и сама накрыла на стол. Затем села рядом с супругом и, подперев кулачком щеку, с улыбкой стала глядеть в лицо Федору, в каждое мгновение готовая вскочить с места и выполнить любое его желание.

Яким начал выспрашивать, как идет ремонт крепостей, а Федор интересовался делами в их имении. И тут выяснилось, что ничего толкового Яким сказать не может, а вместо него отвечала жена. Всеми делами заправляла она, а он возился с летописями, что-то переписывал, что-то подправлял и даже приступил к освещению событий Суздальского края.

– Нет у нас своей летописи, – жаловался он брату. – В Киеве имеется, Новгород давно свой свод завел, даже в Смоленске и Чернигове монахи над книгами летописными корпеют, а до нашего края никому дела нет! Решил я восполнить этот пробел, стал собирать кое-какие сведения, обобщать и приводить в порядок. Думаю начать с того времени, как Святослав пришел впервые со своим войском в землю вятичей и заставил платить дань Киеву. Непокорным оказалось лесное и дикое племя вятичей, не раз бунтовало, жило старыми обычаями, поклонялось языческим богам. Прислал к ним Владимир Святой монаха Киево-Печерского монастыря Кукшу с учеником Никоном, чтобы приобщить лесной народ к христианству, но те по наущению своих жрецов отрубили им головы. Владимир Мономах несколько раз ходил походами против вятичей, приводил их к повиновению…

– А как тебе удалось узнать столько много о нашем крае? – искренне удивился Федор, с восторгом глядя на брата. – А я жил здесь с самого детства, слышал, конечно, кое-что, но чтобы представить все цельной картиной, мне и в голову не приходило!

– Просьба у меня к тебе, – горячо проговорил Яким. – Расскажи о походе Юрия Долгорукого на Переяславль, про битвы и сражения. А я уж постараюсь написать в летописи как можно красочней!

– Красивого мало в войне, – удрученно ответил Федор. – Тем более что при речке Супои наши войска подверглись такому разгрому, что еле ноги унесли.

– Все равно! И об этом надо писать. Нестор в «Повести временных лет» не только о победах рассказывает, но и наши беды не обходит стороной. Так поделишься, брат?

Несколько дней пожил Федор у брата. И все с большим удивлением замечал, что в семье не он, а его жена верховодит. Ефросинья за короткое время возымела над супругом такую власть, что постоянно одергивала его: то не так сел, то не так встал, то с грязной обувью попер в горницу, а то и вовсе отругает ни за что. И, самое удивительное, Яким ей подчинялся и не перечил.

Наконец, Федор не выдержал и, когда они остались с ним наедине, сказал с обидой в голосе:

– Это что ты так распустил свою жену? Нет бы приструнить как следует, во всем ей потакаешь!

– А мне нравится, как она мной командует.

И, подумав, добавил:

– Я у нее в эдаком радостном подчинении!

Федор хмыкнул и больше говорить не стал ничего. И уже потом, когда прошло некоторое время, неожиданно позавидовал брату: они с женой любят друг друга, ведут себя так, как им нравится, у них мир и согласие, а вот он, Федор, мыкается по свету как неприкаянный и нет у него теплого прибежища. Ефимия ему безразлична и даже противна, с Авдотьей он живет потому, что она на время дала кров и делит с ним постель. Но ему хочется большего, ему нужна любовь. Ему тоже хотелось бы быть у кого-нибудь в радостном подчинении!

И тут он вспомнил про Анастасию. Сказали ему, что вышла она замуж и уехала в Ростов, живет теперь в боярском тереме, окружена вниманием и почетом. Выходит, и она забыла их любовь, не вспоминает о нем, а вот он ее забыть никак не может. И ему вдруг неодолимо захотелось увидеть ее. Посмотреть хоть издали, хоть краешком глаза, мельком, взглянуть напоследок и больше не показываться ей на глаза. И он по пути в пограничные города заехал в Ростов.

В Ростове Федор был несколько раз, любил этот древний город, который помнил еще князей Гостомысла и Рюрика. Стены деревянные, из толстого дуба, окружали княжеский дворец и терема бояр и купцов, дома зажиточных горожан; над ним высились золотые купола каменного собора Успения, возведенные великим Мономахом.

Терем боярыни Анастасии отыскать не составило никаких трудов, не так уж много боярских строений было в каждом городе, их знали все жители. Федор сунул мальчишке-слуге самую маленькую монету – резану и попросил вызвать боярыню, а сам отошел за угол ближайшего дома и стал ждать. Времени прошло немного, открылась резная, и на крыльцо вышла Анастасия, стала оглядываться, видно, выискивая, кому она понадобилась. Федор чуть выступил вперед и дал знак рукой. Увидев его, Анастасия сорвалась с места и опрометью кинулась к нему, повисла у него на плечах.

– Приехал забрать меня?

Федор был обескуражен ее страстью, повергнут в смятение ее горящим, преданным взглядом, поражен ее красотой, которую раньше, видно, не сумел рассмотреть как следует. Но, главное, его смутил ее вопрос. Он не знал, что на него ответить, поэтому в свою очередь спросил:

– Как ты живешь? Говорят, как блин в масле катаешься…

После его слов у нее навернулись слезы. Она ответила:

– Ох, не спрашивай! Ничего не мило у нелюбимого мужа. Ни богатства не надо, ни почета. На крыльях бы улетела к тебе!

– Неужто так плохо? Забижает тебя супруг твой?

– Посмел бы! Он дышать на меня боится. Только с лаской ко мне относится. Да горше всякой обиды ласки его. Терплю, потому что деваться некуда. А ты-то как? Какими судьбами в Ростове оказался?

– Послал меня Юрий Долгорукий крепостные стены на западной границе перестраивать. Год без малого пробыл там, вот снова возвращаюсь. По пути завернул.

– Забрал бы меня с собой. Жили бы с тобой на окраине княжества, в стороне от людских глаз. Любились бы да миловались, больше ничего не надо!

– Вот так сразу нельзя. Подумаю, присмотрюсь, может, тогда…

– Обманешь, поди? Тогда не обещай, не обнадеживай.

– Нет-нет, жди меня. До весны вернусь. Правду говорю.

Федор в это время и впрямь верил, что возвратится в Ростов и заберет Анастасию с собой. Так она ему была мила, так была красива, так тянулась к нему и телом, и душой. Не мог устоять он против ее порыва, совсем смутила она ему душу. Забыл и про жену, и про ее земли: смотрел на любимую и не мог насмотреться и чувствовал, что только с ней его счастье, что только она наполнит его жизнь радостью и блаженством.

– Смотри же, не обмани, – сказала она.

– Но если приеду, бросишь ли ты своего мужа и терем свой?

– Только пальчиком помани. Кину все, не раздумывая!

На этом они расстались. Всю дорогу до Кснятина ехал в приподнятом настроении и не переставал размышлять над тем, как объявит о разводе Ефимии, как потом будет навещать своих деточек, чтобы они всегда помнили и знали своего отца, и как ладно заживут они с Анастасией; он у нее будет в радостном подчинении!

VII

Место строительства нового Переяславля-Залесского вместе с Андреем поехал выбирать сам Юрий Долгорукий. Поздней осенью, когда закончился листопад и землю сковал морозец, прибыли они в город Клещино, расположенный на высокой горе, которая называлась Ярилиной плешью; по преданию, здесь когда-то находилось древнее языческое святилище. Расположенный на высоком обрывистом берегу озера Клещино, он имел удобные естественные укрепления и надежно прикрывал водные пути, ведшие в Залесскую Русь с Верхней Волги по реке Нерли.

– Зачем искать новое место? – проговорил Андрей, когда они с отцом и воеводой Добраном обошли городские укрепления. – Лучшего, чем это, все равно не найти. Надо разобрать старые стены и башни и возвести новые, а городу дать другое название – Переяславль.

– Да, это самая высокая гора в округе, – поддержал его воевода. – Кругом раскинулись низменные и болотистые равнины, для строительства крепости непригодные. Мы живем на высокой площадке. Воздух у нас здоровый. Нет ни гнуса, ни комара, их уносят свежие ветры.

– Кто обитает в городе? – поинтересовался Долгорукий.

– По большей части ремесленники, но некоторые занимаются хлебопашеством. Ну и воины, конечно, со своими семьями, которые несут охрану крепости.

– А пришлых много? Приходили сюда переселенцы из Южной Руси?

– Можно сказать, нет таких. Народ коренной, с устоявшимся населением. Особо не подсчитывал, но примерно половина славян, половина из племени меря.

– Дружно живут между собой?

– А чего делить? Землю? Вон ее сколько! Бери любой лесной участок, руби деревья, корчуй, сжигай на кострах и обрабатывай пашню. Многие так и поступают.

– Кто в городе настоящий хозяин? Ты, воевода, или вече?

– Хозяином являюсь я. Но в решительные моменты, когда вопрос затрагивает всех жителей, последнее слово остается за вече, и я обязан ему подчиняться.

– Вот то-то и оно, – многозначительно протянул Долгорукий и больше по этому поводу не сказал ни слова…

Сначала со всех сторон осмотрели озеро. Потом обследовали вытекавшую из озера реку Нерль Волжскую до того места, пока дорогу не преградили непроходимые заросли. После этого Долгорукий приказал вернуться на берег озера и остановился в устье небольшой речушки. Долго молча ходил по песчаной отмели, размышляя и прикидывая. Наконец произнес решительным голосом:

– Здесь будем возводить Переяславль, точное отображение Переяславля южного, где я провел детство и юность. А речушку эту назовем Трубеж, в честь маленькой речки, в которой я когда-то купался и ловил рыбу.

– Но, отец, – тотчас возразил Андрей, – это же гиблое место! Низина, никакой естественной защиты. Здесь комарье заест!

– Покусает, но авось не съест, – пошутил Долгорукий. – Город населю выходцами из Южной Руси, они будут преданы мне и станут выполнять любое княжеское указание. Никаких вече, только власть моего наместника – воеводы. Он будет оплотом княжеского влияния в крае и центром княжеской власти! А теперь прикинем, где будут располагаться стены, крепостные башни, определим место княжеского дворца. Остальные постройки бояре и купцы себе наметят.

Деревья в лесу стояли темные, с редкими желтенькими и багряными листочками, дрожавшими на холоде и ветру; на земле густо лежала смерзшаяся листва, шуршала под ногами; кое-где валялись упавшие замшелые деревья, устремив в небо черные корни. Лес продувался ветрами, было зябко, неуютно. Но Долгорукий вымеривал большими шагами, неутомимо и настойчиво, остальные еле за ним поспевали.

– Будет всего двенадцать башен, – сказал он, остановившись. – Точно столько, сколько в прежнем Переяславле. Вот здесь будет стоять особая башня. В ней вырыть колодец, он напоит защитников в случае осады. Валы делать высокие. Где местность на подъем, сажень пять-шесть, а в низинах поднимайте на все семь-восемь. Стены тоже возводите мощные. Точно такие, как мой отец, Владимир Мономах, построил в южном Переяславле. Славный город получится, я уверен!

И начались для Андрея большие хлопоты. По совету воеводы занялся он строительством домов для работников.

– Без них не перебьемся, – говорил Добран. – Зимой укроемся от холодов, а летом от комара и гнуса. А как закончим возведение крепости, приспособим под жилье воинов. Не быть крепости без охраны!

Освободившись от летних работ, на стройку охотно шел сельский народ.

– Все чего-нибудь заработаем, чем лежать на печи, – говорили эти люди.

Вскоре берег Клещино ожил. Звенели пилы, стучали топоры, падая на землю, шумно ухали деревья. Постоянно горели костры, на них варили обед, возле них грелись, когда вплотную подступила зима. Андрей любил стоять в кружке мужиков, которые, чтобы скрасить бытие, часто шутили или рассказывали забавные истории.

– Иду я как-то вдоль берега Клещина, – начал свой рассказ красивый мужчина лет тридцати. – Солнце за лесом только что скрылось, темнота ложится, все кругом еще хорошо просматривается… И вижу: стоит среди кустов девица невиданной красы. Волосы до самых пят, платье легкое, воздушное, а от самой сияние исходит. Богиня любви Лада! Я не хочу идти, а ноги сами несут меня навстречу к ней. Обняла она меня так ласково и в чащу повела. И пробыли мы с ней вместе до самых первых петухов…

– И она тебя отпустила? – замирающим голосом спросил парень.

– Коль не отпустила, не стоял бы перед вами!

– Вот чудеса-то! А сказывают, будто боги никого не освобождают, себе служить заставляют…

– Да не слушайте вы этого балаболку! – вмешался рыжеволосый мужик с бедовыми глазами. – Врет он все! К Параньке-Лесничихе ходил, ночь с ней проваландался, а утром как к жене заявляться? Вот он про Ладу и сочинил! А мы все уши развесили, верим…

– Нет, братцы, хоть новая вера и не признает лесных духов, а они существуют, я это на себе испытал, – когда все отсмеялись начал свое повествование низкорослый мужичишка. – Ехал я как-то чащей, к вечеру время клонилось. И вот выезжаю на небольшую полянку, а там посредине пень высокий стоит, а на том пне кикимора пляшет перед лешим…

– И ты видел их обоих? – не утерпел кто-то.

– Зенки мои повылази, коли вру! Как тебя вот вижу, так и их наблюдал. Кикимора такая маленькая, с длинным носом и проваленным старушечьим ртом, а леший огромный, весь зарос волосами, и лапищи все в волосах. Зыркнул на меня желтым огненным глазом, гаркнул что-то неразборчивое, да так, что даже деревья зашумели. Тут мой конь как даст стрекача, а я чуть с возка не слетел!

Тотчас раздались сочувственные голоса:

– Это ты дешево отделался…

– Мог бы схватить и в болоте утопить…

– Для лешего это – милое дело…

Некоторые селяне были христианами, но большинство придерживались старой языческой веры, однако и те и другие беспрекословно принимали за истину существование тех сил, которым преклонялись предки. Да и сам Андрей не чурался различных предрассудков, верил в приметы и предсказания.

Когда дела на стройке наладились, решил он съездить домой, наведать семью. Едва вдали показались крепостные стены и башни Суздаля, у него аж сердце захолонуло: так соскучился он по Улите…

Увидев ее спускающейся по лестнице со второго яруса терема, схватил в охапки, прижал к себе, намереваясь поцеловать. Но она фыркнула и вырвалась из объятий.

– Фу, дымищем от тебя разит! Где ты так прокоптился? – капризным тоном проговорила она, недовольно глядя на него.

– Возле костров. Без костров в лесу замерзнешь! – ласково объяснял он ей и вновь потянулся к ней с объятиями.

– Ладно, ладно, – оттолкнула она его руки. – Иди скорей в баню, после этого и заявляйся в трапезную. А я пока распоряжусь обед для тебя на стол поставить.

Скрепя сердце Андрей отправился в свою горницу, переоделся и отправился в баню. Вот все-таки какой своенравной чертовкой бывает Улита! Нет бы встретить, как подобает доброй жене, – приветить, приласкать своего мужа, пару теплых слов вымолвить. Нет, обязательно оборвет, найдет, к чему придраться, а то и выбранит, будто находит в этом какое-то наслаждение, душу, что ли, отводит. И за что только он ее любит?..

VIII

Который год безвыездно жил в Суздальской земле Юрий Долгорукий, а из Южной Руси доходили вести одна горше другой. Великий князь Всеволод приблизил к себе тиунов Ратшу и Тудора, передал им управление в Киеве и Вышгороде, а те давай чинить насилия и грабежи. «Ратша погубил Киев, а Тудор Вышгород», – стали говорить в народе.

Кроме того, почувствовав приближение смерти, он заставил киевлян целовать крест на верность своему брату Игорю. Даже Владимир Мономах заключал с киевлянами договор, испрашивая их согласие на правление, а тут князь не стал считаться с их мнением и навязал свою волю. К голосу вече надо было прислушаться, большую силу оно заимело во времена княжеских усобиц…

30 июля 1146 года великий князь Всеволод скончался, и почти тут же в Киеве начался бунт. Были разгромлены дворы и Ратши, и Тудора, а вече постановило посадить на престол сразу двух князей – братьев Игоря и Святослава.

Беспорядками решил воспользоваться Изяслав Мстиславич, объединил недовольных князей и двинул войска на Киев. Народ киевский поддержал его, братья были изгнаны, а Игорь попал в плен. Он постригся в монахи, показав тем самым, что отрекается не только от власти, но и от всякой мирской жизни. Но Изяслав продолжал держать его в темнице Федоровского монастыря. Половцы, пользуясь очередной смутой, опустошали пределы Руси.

В начале 1147 года Юрий Долгорукий получил послание от новгород-северского князя Святослава Ольговича: «Брата моего Всеволода Бог взял, Игоря Изяслав захватил. Иди в Русскую землю, в Киев! Помилосердствуй! Вызволи брата, а я буду тебе, надеясь на Бога и силу животворящего, помощником».

Святослав приходился Юрию Долгорукому троюродным братом. Кроме того, их связывало важное для обоих событие: когда-то они ездили в Половецкую степь сватать ханских принцесс, потом в один день венчались и играли свадьбу. Давно это было! С тех пор не виделись. Каким он стал, Святослав Ольгович, сильно ли изменился этот стеснительный и мягкий характером юноша? Он зовет на войну, а это не какое-нибудь сватовство или пир и гулянье: там убийство, смерть, там важны мужество и самоотверженность, верность заключенным союзам и просто крепкая мужская дружба. Способен ли этот человек с добрыми глазами, обрамленными по-девичьи загнутыми ресницами, на это? Можно ли ему доверять? Ведь в случае ошибки пострадает не только и не столько он, князь Юрий, а может подвергнуться разорению вся Суздальская земля. Да, нужно встретиться со Святославом Ольговичем и решить вопрос с глазу на глаз. Лучшего места, чем Москва, расположенная на равном удалении и от Суздаля, и от Новгород-Северского, на самом перекрестке дорог, по-видимому, не найти. И Юрий направляет послание Святославу: «И прислав Гюрги, рече: «Приди ко мне, брате, в Москов». Это и есть та историческая фраза, в которой впервые упоминается Москва в русских летописях.

Встреча князей произошла 4 апреля 1147 года, в пятницу, в канун праздника Похвалы Святой Богородицы. В Москву приехали Святослав со своим сыном Олегом и племянником Владимиром Святославичем. Юрий глядел на высокого, красивого лицом мужчину, стараясь разглядеть в нем черты двенадцатилетнего подростка. Разве что глаза выдавали некоторую мягкость его характера, а в остальном это был закаленный в боях и сражениях князь, смелый и прямодушный, честный и искренний. Именно такой, каким хотел его видеть Юрий.

– Возмужал, в пору вошел, – восторженно говорил он, не отрывая взгляда от смущенного лица Святослава. – Эдак встретились бы где-нибудь в Киеве, не признал, право слово, не признал!

– Да и ты вон какой вымахал! – отвечал явно довольный похвалой Святослав. – В твоих руках любой меч, наверно, игрушкой кажется!

– Может, и так, но нам с тобой, князь, в битвах не столько мечом приходится махать, сколько мозгами шевелить.

Они сели за стол, выпили по бокалу вина, пожелав здоровья друг другу, и продолжили разговор.

– Двинул великий князь Киевский против меня свои войска, – повествовал Святослав. – Во главе войска поставил Изяслава Давыдовича, моего двоюродного брата. Мелкий это человек да к тому же тщеславный и жадный. Бахвалился, что легко одолеет меня в бою и приведет связанного по рукам и ногам в Киев, а имение мое отберет. Встретились мы с ним под городом Карачевом. Ну, думаю, чего ты такое удивительное припас? Бросил он на меня конницу берендеев. Рассчитывал, видно, сокрушить одним ударом, а потом добить киевской дружиной. Тут я ему и преподнес подарок. Ударил бронированной дружиной в бок нестройной толпе степняков, смял и погнал прямо на киевлян. Те растерялись, расстроили свои ряды, пропуская конников, а я, не мешкая, врезался в самую их середину! Что тут было! У противника мешанина, а мои молодцы так навалились, что все вражеское войско в бегство ударилось. Не стал я его преследовать, пожалел неудачливого, без того достаточно страху нагнал. Не скоро опомнится!

– Ничего, объединим наши силы и тряхнем хорошенько самого великого князя Изяслава Мстиславича! Ну да ладно, все о войне да о войне. Расскажи, как живешь с половецкой княжной, в мире ли, в ладу?

– Ушла она от меня, – мрачно ответил Святослав. – Собралась наскоро и укатила с любовником.

– Как так? Неужто такое возможно?

– Все может быть в жизни нашей. Приехали половцы в гости, ну она и схлестнись с молодым князьком. Что я мог поделать?

– Экая, брат, незадача… Так ты женился? Или только собираешься?

– Не могу ни на кого смотреть. Только о ней и думаю. Видно, однолюб я, никак не могу забыть мою Доминику. А как твоя семейная жизнь? Ладно ли все?

– Да уж двое внуков появилось на свет: у старшего, Ярослава, народился Мстислав, а у Андрея – Изяслав. Чудное это явление – внуки! Кажется, крепче, чем детей, никого невозможно любить, но по внукам я чуть не с ума схожу, такие они хорошие, такие пригожие!..

Так говорили они, выпивая чарку за чаркой то вина, то медовухи и закусывая различными яствами, которые в изобилии выставили на стол слуги Юрия Долгорукого. «Повеле Гюрги устроити обед силен, и створи честь велику им, и да Святославу дары многы с любовию, и сынове его Олгови, и Володимиру Святославичю, и муже Святославе учреди, и тако отпусти их», – писал летописец.

Изготовились войска Юрия и Святослава для наступления на Киев, но хитрый политик и умелый полководец Изяслав Мстиславич опередил их: натравил новгородцев и смолян на суздальские и новгород-северские земли. Тогда двинул свои полки Юрий Долгорукий на запад, захватил крупный новгородский торговый город Новый Торг и Помостье (земли по реке Мсте), а Святослав развернул военные действия в Смоленском княжестве. Ему тоже сопутствовала удача. Он повоевал верховья Протвы, причем захватил в плен и вывел в свои владения проживавшее там балтийское племя голядь.

И тут из Киева пришли трагические вести. Горожане, пользуясь отсутствием великого князя Изяслава, на вече приняли решение расправиться с плененным Игорем и огромной толпой направились к Федоровскому монастырю, где он содержался. Разъяренные люди выволокли бедного князя из церкви, где он молился, и растерзали, а прах отвезли на Подол, на торговище, где и бросили на поругание.

Весть о гибели Игоря вскоре дошла до Святослава Ольговича. Он созвал свою дружину и со слезами на глазах объявил им о случившемся. «И тако плакася горько о брате своем», – отмечает летопись. Горе Святослава было поистине безмерным. Погиб последний и самый близкий к нему из всех его братьев. До конца своих дней он будет почитать Игоря и хранить память о нем – Изяслав Мстиславич стал для него смертельным врагом.

В 1148 году Изяслав Мстиславич вторгся в его пределы. Святослав запросил помощи у Юрия Долгорукого, и суздальский князь направил к нему дружину своего старшего сына Ростислава. И тут случилось непредвиденное: Ростислав, домогавшийся у отца выделения удела и не получив его, со всей дружиной перешел на сторону врага; Изяслав щедро наделил беглеца, передав ему Бужск, Мехибожье и другие города, а также важную крепость на Днепре – городок Остерский.

Получив весть об измене сына, Юрий на несколько дней заперся в своей горнице и никого к себе не впускал. После этого явился в трапезную хмурый, озабоченный и заговорил с сыновьями как ни в чем не бывало, только Андрей заметил у него седую прядь на виске.

– Изяслав заметно окреп, – сказал Юрий. – Не получив нашей поддержки, черниговские князья переметнулись на его сторону. Только троюродный брат и милый сердцу друг Святослав Ольгович остался верен.

Подумав, добавил:

– Надо ждать вторжения сил Изяслава в Суздальскую землю.

Между тем Изяслав объединил под своим началом киевские, смоленские, новгородские полки, на помощь ему пришли псковичи и карелы; с юга подпирали черниговские князья. Почитай, половина Руси исполчилась против Юрия Долгорукого. В конце зимы 1149 года огромное войско двинулось по Волге, жестоко разоряя по пути Суздальскую землю. «И начаста городы его жечи, и села, и всю землю воевати обаполы Волгы (то есть по обеим сторонам Волги. – В.С.) и поидоста оттоле на Угличе поле, и оттуда идоста на устье Мологы», – сообщает летописец.

Федора об опасности предупредил гонец от Юрия Долгорукого:

– Готовься к обороне города, боярин. Сила тяжкая движется со стороны Новгорода, ведет войска сам великий князь Изяслав.

Федор спросил, когда он может рассчитывать на помощь.

– Ничего не говорил об этом князь, но велел держаться до последнего.

Приказ князя понятен. Но для этого надо собрать все силы, какие только можно найти под рукой. Сначала надо известить десятских и сотских, чтобы вели своих воинов с пограничной округи в города. Затем поднять дворян и бояр, те должны вооружить крестьян для отпора врагу. Коли не сделают этого, строго накажет их князь: дворян лишит земли, а боярам и смертный приговор грозит. Приказал Федор ударить в вечевой колокол, по его звону быстро сбежались жители Кснятина, на лицах тревога: давно их не звали на площадь, видно, случилось что-то серьезное.

– Горожане! – стоя на невысоком помосте, стал говорить Федор. – Прислал князь Юрий Долгорукий известие, что идут на нас киевляне и новгородцы вкупе с другими полками. А потому должны мы все силы отдать обороне города. Мужчинам во главе своих сотских и десятских вооружиться и занять установленные места на крепостной стене и на башнях. Немедля наносить и уложить камни, кирпичи, бревна и другие принадлежности для сбрасывания на врага. Приготовить котлы для смолы и кипятка, запасти хворост для костров. В городе распределить между собой дома, налить ведра для тушения пожара. И чтобы никакой паники. Крепостные стены и башни во многих местах мы возвели новые, укрепили прежние. Проявите мужество и уверенность, и врагу нас не сломить!

Тотчас началась деловая суета, и мужчины, и женщины, и ребятишки кинулись исполнять свое дело, никого не надо было подгонять, все понимали важность предстоящих событий: речь шла о жизни и смерти каждого из них!

Авдотья вызвалась съездить в соседнюю деревню за смолой, заготовкой ее ведал дальний родственник.

– Может, он сам привезет, – запротестовал было Федор; за время совместной жизни он привык к ней больше, чем к своей жене, и боялся, что она в начавшейся войне затеряется и пропадет.

– Что со мной станет? – возразила она весело. – Детишек родителям отдам, а сама быстро сгоняю. Одна нога там, другая здесь.

– Ну ладно, коли так, – недовольно пробурчал Федор.

Через пару часов въехала Авдотья в большой поселок. Двор родственника стоял в самой середине. Как и у всех крестьян, был он просторным, благо земли вокруг было предостаточно. За оградой из жердей высился бревенчатый дом с маленькими слюдяными окнами; от ворот к нему вела расчищенная от снега дорога. К дому была пристроена повалуша – холодная кладовая, летом служила она жилыми покоями. Недалеко от дома располагались большой сарай для скота и амбар для зерна. Дом был покрыт досками, а прочие строения – соломой.

Дед Прокопий – она приходилась ему двоюродной племянницей – встретил гостью со славянским гостеприимством. Конь был поручен заботам его сыновей, а Авдотью провели в передний угол, усадили за стол и стали выспрашивать про городские новости.

Узнав о приближении противника, дед помрачнел, потом проговорил глухо:

– Сроду не знали мы в Суздальской земле неприятельских войск. Но ведь идут не какие-нибудь там половцы или поляки, а свои люди, русы? – задал он вопрос сам себе и ответил: – Не может того быть, чтобы стали трогать они своих. Князья пусть воюют между собой, но нам, простому народу, делить нечего!

– Слышали мы, – вмешался в разговор один из сыновей Прокопия, – что полтора десятка лет назад приходили в наши земли новгородские войска и грабили все по пути…

– Но и всыпали им на Ждане-горе! – стукнув кулаком по столу, перебил его отец. – Даст Бог, и ныне прогонят супостатов. Сил, я думаю, у князя нашего Юрия Долгорукого за это время еще больше поднакопилось, есть чем одолеть нежданных пришельцев!

Когда речь зашла о смоле, Прокопий насупился, ответил:

– Маху мы дали осенью, не собрали туески по сосновым деревьям. Придется по пояс в снегу собирать. Но ничего, подниму весь поселок, живо спроворим.

Живо спроворить не удалось, снега действительно в чащах оказалось много, пришлось жить Авдотье в поселке целую неделю. Наконец смола была собрана, уложена в ее санях, да еще пару саней выделили селяне, она уже собиралась утром уезжать, как к вечеру нагрянули чужие воины. Сначала их было немного, но потом все прибывали и прибывали, затопили всю улицу, стали входить в дома, забираться в сараи, выводить коров и овец, тут же на снегу резать их и свежевать. Рядом был лес, но воинам было лень идти за хворостом, они ломали ограды, вырывали доски из сараев, разводили костры, жарили туши.

К дому подошли пятеро псковичей, их узнали по говору. Один из них спросил Прокопия:

– Поцему, дед, неласково встрецаешь? Зови в дом, ставь на стол все, цто есть в пецке.

– Здороваться надо для начала, – сурово оборвал его Прокопий, не стронувшись с места. – Аль у вас в Пскове все такие неуважительные живут?

– Цто ты мне нравоуцение цитать надумал? – вскипел самый молодой из них. – Проць с дороги, завоеватель идет!

– Я тебе дам, завоеватель! – со злостью проговорил разъяренный Прокопий и ударил тяжелым костистым кулаком в лоб псковича. Тот брыкнул ногами и полетел в сугроб. Но тотчас на старика напали остальные воины, свалили с ног, стали бить руками, ногами, а потом, бросив неподвижное тело, ворвались в дом и сараи и стали хватать все, что попадется под руку: одежду, бадейки, кули, сундуки, мешки с крупами, прялки, решета, косы, вилы, соху, борону, овчину, жбаны, тарелки, чашки, ложки, топоры, вилы; выводили скотину, крушили все, что нельзя было унести. Люди кинулись прочь от них; крик, плач, стоны, рев коров, блеяние овец и коз, ржание коней…

Авдотья с несколькими женщинами забилась в угол избы и с ужасом смотрела на то, как чужаки сапожищами оскверняли чисто выскобленные полы, как рубили столы и сокрушали табуретки; они копьями били глиняную посуду на полках, тыкали в печь, разбивая и сваливая горшки и чугуны. Все это делалось нагло, бессмысленно, жестоко, а главное – бесполезно, лишь бы унизить, ведь прямого ущерба военной мощи противника не наносилось; здесь действовала грубая военная сила, развращенная вседозволенностью и безнаказанностью.

Один из воинов приблизился было к женщинам, но те так громко завизжали и отчаянно замахали руками, что тот смутился и пробормотал:

– Ничего, попозднее с приятелями загляну…

Суровые, самоуверенные лица под шлемами, с длинными волосами, в панцирях, кольчугах и стеганых куртках – все они казались Авдотье на одно лицо. Поразительное, мрачное однообразие. В избу, громко топая и разговаривая, врывалась одна толпа за другой, искали, шарили, били, громили, когда уже нечего было колотить. И так продолжалось до тех пор, пока не стемнело. Как ненавидела она их, наглых, бесцеремонных, жестоких и беспощадных! Неужели это были русы?..

Скотину завоеватели согнали в одно место, чтобы, как видно, угнать с собой. Слышались блеяние овец и коз, мычание коров, громкие разговоры, крики, взрывы грубого хохота. Дым от костров лез в разбитые окна и распахнутые двери.

Прокопий, выглянув на улицу, вернулся к женщинам, приказал:

– Пока насильники заняты ужином, бегите в лес. Оденьтесь потеплее, разбредитесь по охотничьим домикам, прокоротайте ночь. Утром, даст Бог, они уйдут, тогда и вернетесь.

Под покровом темноты задними дворами Авдотья вместе с женщинами убежала в лес. Там они нашли избушку, тесно набились в нее. Остальные пошли искать другой приют. Очаг зажигать не стали, чтобы не привлечь внимания противника, воздух согрели дыханием. Иногда кто-то не выдерживал, начинал плакать, на тех шикали, успокаивали; кое-где пытались заговорить, подавляя горестный вздох:

– А мы только новый дом возвели…

– Мне к зиме супруг шубу из соболя сшил, сам в лесу меха добыл…

– А глянь, глянь, и слова произносят ведь они не совсем по-нашему. Букву «г» не выговаривают толком. Все «х» да «х».

– А я возьми и подразни одного лопоухого: «Хришка хад, хони хребенку, хниды холову хрызут!»

– А он?

– Глупый какой-то. Засмеялся и убежал.

– Киевляне, они такие – бестолковые и жадные.

Дробилась Русь на самостоятельные государства-княжества и уходила в прошлое единая народность «русы»; вместо нее появились местные названия жителей некогда единой страны: киевляне, суздальцы рязанцы, смоляне, новгородцы, черниговцы, переяславцы, волыняне, галичане…

Утром в стороне поселка разлилось огромное зарево.

– Дома наши жгут! – выдохнула какая-то бабенка, и все громко заревели.

Когда в полдень вернулись в поселок, увидели одно сплошное пепелище. Уходя, враг сжег все дома и постройки, а скот увел с собой. Люди бродили по обгорелым остаткам, плакали, сокрушались, некоторые в изнеможении садились на снег, замирали в великом горе, будто неживые.

Авдотья подошла к Прокопию:

– Пойду я в Кснятин. Деточки там мои остались.

– Разве можно сейчас? Туда столько войск ушло, не пробраться тебе к своим.

– А здесь как жить? Все сожжено, разграблено…

– Лес прокормит и согреет. Ягоды остались на деревьях, листьев наберем, насушим. Пройдемся по погребам, может, что осталось. Снесем в одно место, рачительно расходовать станем. Ну и в соседние села ходоков направим, должны помочь. Оставайся с нами, не дадим тебе пропасть.

И Авдотья согласилась – с непрекращающейся болью в груди и думами о сыновьях, оставшихся в городе. Губы ее беззвучно шептали одни и те же слова:

– Детки мои родненькие, милые, где вы, что с вами, живы ли?

IХ

Федор обходил крепостные стены и придирчиво осматривал воинов, проверял их готовность к бою. Некоторые бояре и дворяне привели своих крестьян одетыми в кольчуги, другие – пожаднее – только в стеганые куртки. Надо было наказать их за это, но такое было не в силах Федора – только князь мог наложить штраф или отнять владение; Федору же достаточно было того, что приведено положенное число воинов.

– Ну как настроение? – спрашивал он бойцов. – Отобьем супостата?

– Сладим сообща, – отвечали ему. – Одолеем ворога!

Тут же шныряли ребятишки, подтаскивали камни, укладывали кучками на помостах; возле костров ими было накидано столько хвороста, хоть полмира поджигай. Пусть стараются, в скором времени и им придется встать с оружием в руках на крепостных стенах.

Федор поделил оборонительные сооружения на две части: северную оставил за воеводой Всеславом, а южную взял себе. В запасные силы определил свою дружину: конники могли быстро появляться в опасных местах и предотвращать прорыв.

Ждали противника неделю. Наконец прискакала разведка: идут! Федор тотчас занял свое место – на самой высокой башне; она была крыта досками, а поверх их он приказал накинуть промоченные в бочках бычьи шкуры, которые должны были спасти от огненных стрел.

Вот из леса вырвались первые конники, стали растекаться по снежной равнине; следом повалили пешцы, не спеша приблизились к стенам, стали располагаться на безопасном расстоянии. Разожгли костры, стали готовить еду. Солнце перевалило за полдень. Остаток дня противник провел в различного рода приготовлениях: ставились палатки и шалаши, устанавливались осадные орудия, перед ними были возведены деревянные ограждения. Защитники молча наблюдали. Поражало большое число воинов, окружавших крепость. Их было видимо-невидимо, они заполонили все пространство до самого леса. Никто не ожидал, что придет такая несметная сила. Видя это, Федор перед закатом солнца еще раз обошел своих воинов, стараясь вселить в их сердца мужество и уверенность в победе.

– У нас новые стены и башни, – говорил он. – Они выдержат любой таран и камни. А там князь Юрий Долгорукий на выручку подоспеет!

Наутро, с восходом солнца, противник пошел на крепость. Впереди двигались воины с хворостом, ветвями, разным хламом, все это они сбрасывали в ров. Защитники пускали стрелы, многих из них положили, но еще больше – волна за волной – накатывалось их из леса. Они суетились, точно муравьи, пока ров не был заполнен до краев. Тогда оборонявшиеся стали кидать смоляные факелы, кое-где хворост удалось поджечь. Поднялись языки пламени, потек в небо черный дым. В свободные от огня промежутки устремились потоки осаждавших с лестницами наперевес, тут же десятки воинов стали кидать крючья с веревочными лестницами, цепляясь за краешки стен; и вот уже сотни воинов, точно тараканы, полезли на стены.

Защитники баграми отталкивали лестницы, рубили веревки, срывали крючья, сбрасывали на головы противника камни, бревна, лили горящую смолу и кипяток, посылали тысячи стрел и дротиков. Бой нарастал с ужасающей силой, слышались крики, вопли, удары металла, треск ломающихся лестниц, грузные падения тел; звериный вой людей, попадающих под горящую смолу и кипяток, оглушал округу. Это русы бились с русами – неизвестно из-за чего.

Федор с башни наблюдал за сражением. Рядом с ним со свистом пролетали стрелы, особый, фыркающий звук издавали пущенные с большой скоростью камни, вычерчивали сероватые дымные дуги огненные стрелы и жерди со смоляными факелами. Пока Бог миловал: его не задела ни одна стрела, не попал ни один камень; что касается огненного снаряжения, то они тухли, воткнувшись в сырые, только что уложенные бревна.

Федор оглянулся на город. Там он увидел несколько очагов пламени, но вокруг них уже суетились женщины и ребятишки – тащили ведра с водой, сбивали огонь ветвями и тряпьем. Город стоял, город держался.

Первый приступ был отбит, и в этот день противник больше не проявлял активности, как видно, зализывал раны. Защитники тоже приводили себя в порядок. Воины хоть и устали, но настроение у них было боевое: коли отбили один приступ, отобьем остальные!

Наутро неприятель подвез два тарана, стал бить в стены. Тяжелые, ухающие удары потекли по окрестности, эхом раскатывались над лесами, вселяя тревогу в души обороняющихся. Федор тотчас бросил против них воинов. Были выпущены огненные дротики, сброшены на крышу таранов валуны, вылито много горящей смолы, но она скатывалась по мокрым шкурам на землю и черным дымом поднималась ввысь, мешая дышать; несмотря на это, тараны продолжали бить и бить в стены.

На другой день одному их них удалось взломать дубовые бревна и проделать брешь в стене, из нее потекла земля. Но защитники тотчас заткнули дыру подготовленным материалом и отогнали врагов, чуть было не прорвавшихся в город. Дорого им это стоило, но они выстояли.

А ночью Федор произвел дерзкую вылазку. Большой отряд в темноте бесшумно спустился со стен и напал на передовые части неприятеля; пока там творились кутерьма и неразбериха, несколько воинов облили смолой тараны и подожгли. При ярком пламени защитники почти без потерь отошли в крепость. Можно было торжествовать – на другой день враг даже не делал попыток приблизиться к городу.

Но зато следующий день выдался самым тяжелым. С утра войско Изяслава пошло на приступ. К обеду его удалось отбить. Надеялись, в этот день больше не сунутся. Но Изяслав бросил на стены свежие силы. Напор был жестоким и яростным. То здесь, то там противник заскакивал на стены и завязывал схватки, давая возможность взобраться подмоге. Федор в опасные места тотчас кидал своих дружинников, умелых, обученных: они сбрасывали врага и восстанавливали оборону.

Однажды он увидел, как рядом с башней, на которой он находился, над стеной показались несколько голов чужаков. Вот-вот ворвутся на площадку! Дико вскрикнув, кинулся вниз; за ним, грохоча коваными сапогами по деревянной лестнице, бросились остальные. Они поспели вовремя. Многие из защитников были перебиты, оставшиеся отступали к краю площадки.

Федор напал на первого попавшегося, рубанул его с такой силой, что у того вылетел из рук меч, затем полоснул по шее; голова его повисла, открывая кровавое месиво с белевшими косточками. Не медля ни мгновения, боярин сделал резкий выпад и поразил острием меча другого неприятеля…

И второй приступ за этот день был отбит. Но потери были ужасны. Федор обреченно понял, что город долго не продержится. Он с тоской вглядывался в даль: не идет ли подмога, не ведет ли Юрий Долгорукий свои войска? Но там никого не было видно, лишь бескрайние лесные пространства простирались до края неба…

На шестой день осады над полем сражения установилась зловещая тишина. Молча выходили на стены защитники, в большинстве своем раненые. И противник передвигался медленно – как видно, напуганный яростным сопротивлением, он не ждал ничего хорошего и от этого дня.

Но вот враги медленно двинулись вперед, подступили к стенам, где лежали сотни убитых, переломанные и разбитые лестницы, разбросанные бревна и камни, дротики, стрелы… Разом взревели трубы, ударили барабаны, раздался громкий угрожающий крик тысяч глоток, и озверевшие люди вновь полезли навстречу своей погибели…

Федор видел, как редеют ряды участников, как в некоторых местах враг все чаще прорывается в город, а дружинникам едва удается выправить положение. Прибежал посыльный от воеводы Всеслава: нужна срочная помощь, иначе оборону не удержать! Федор, чуть поразмыслив, отправил ему последних дружинников. Он чувствовал, что скоро наступит такое мгновение, когда он уже ничем никому не сможет помочь, ничего исправить…

Крепость отчаянно оборонялась до обеда, а потом настало то страшное, чего он боялся: сразу в нескольких местах неприятельские силы прорвались через стены и начали затоплять пространства между домами и строениями. Тогда он не спеша поправил на себе позолоченный, в красивых рисунках панцирь, надел на левую руку небольшой круглый щит и, подрагивая тяжелым мечом, двинулся навстречу врагам, взобравшимся на площадку. Он знал, что это будет его последний бой…

Авдотья вернулась в город на второй день после того, как его покинули войска противника. Повсюду увидела она разрушения и пепелища, обгорелые печи и горы засыпаемых снегом трупов. Тишина и безмолвие окружали ее, только каркало воронье, привлеченное обильной добычей. С обезображенным от горя лицом, распущенными седыми волосами бродила она среди развалин и непрестанно звала:

– Деточки мои родненькие, кровинки мои ненаглядные, отзовитесь, где вы?..

Наступила ночь, появились из леса волки, привлеченные трупным запахом, сверкали в темноте зелеными глазами, а она все ходила и ходила, и не трогали ее хищники, может, потому, что хватало им пищи или отрешенный и измученный вид ее отпугивал их.

И потом, когда отстроился город и заселились новые жители, передавали из уст в уста, будто бродит в ночной темноте среди домов седая женщина, зовет и не может дозваться погибших в огненном вихре пожара своих милых деточек…

X

От Кснятина Изяслав двинулся на Углич. И здесь жители защищались отчаянно. Изяслав так расставил полки, что отрезал город от реки. Уже через несколько дней защитники стали изнемогать от жажды. Начали копать колодцы, но воды все равно всем не хватало. Город превратился в кромешный ад. Ревела, обезумев без воды, скотина, горели подожженные неприятелем дома и сараи, а потушить пожары было нечем, люди сами маялись от жажды.

В разгар сражения неожиданно на лодках прибыло подкрепление, присланное князем Юрием. Оно высадилось на берегу и с ходу ударило в спину неприятеля. С большими потерями Изяслав вынужден был отступить. Не принес успеха и второй приступ. Угличане стояли насмерть. И только на третий раз, бросив превосходящие силы, Изяслав добился успеха. И этот город был разорен и сожжен, а жители уведены в плен.

Воротами Суздаля считался Ярославль, к этому времени крупный и населенный город. Ярославцы подожгли посады и заперлись в детинце – так назывался кремль. Целый месяц простоял под стенами города Изяслав, пока не сломил сопротивления защитников.

Юрий не мог всерьез помочь жителям верхневолжских городов потому, что совсем рядом, на юге, скопились большие силы черниговских князей, которые дали обязательство выступить на стороне киевского князя. Предполагался совместный удар по Суздалю с двух сторон; тогда Юрию Долгорукому было не устоять. Черниговцы рвались в бой, но их удерживал Святослав Ольгович, предлагая дождаться исхода противостояния на севере. Так, не участвуя в войне, он в сильной степени помог Юрию Долгорукому выстоять в тяжелейшее для него время.

Захватив Ярославль, великий князь развернул войска в направлении Суздаля. Однако перед ним высились еще две крепости: Ростов и Переяславль-Залесский. Было ясно, что они будут сопротивляться так же упорно, до последнего; можно было ожидать появления войска самого князя Юрия Долгорукого. Между тем силы Изяслава были истощены яростной обороной городов. К тому же время истекало, наступала весна, распутица. Вот-вот должны были вскрыться реки. Ко всему прочему с конями случилась какая-то напасть, «похромаша кони у них». И вот 27 марта князья принимают решение возвращаться. Узнав об этом, ушли в свои пределы и черниговские войска.

Войско Изяслава везло с собой огромные обозы с захваченным в походе добром, в том числе множество пленных. В один только Новгород, по свидетельству летописца, было приведено 7 тысяч «голов» (русов уже считали по «головам»!..). Но толпы пленников и обозы с награбленным имуществом создавали лишь видимость победы. Изяслав Мстиславич не достиг ни одной из поставленных целей: он не разгромил войска Юрия, оно полностью сохранилось; не был подорван экономический потенциал Суздальского княжества, так как главные житницы находились не на Волге, а в центре края; Юрий не признал себя побежденным и не смирился с Изяславом. Это понимали все на Руси, но особенно черниговские князья, которые готовы были вновь отложиться от Киева и примкнуть к Юрию Долгорукому.

Нашествие киевского князя Изяслава и связанное с ним страшное разорение Суздальского края в 1149 году оставило глубокий след в сознании его жителей. Оно аукнулось ровно через двадцать лет, в 1169 году, разграблением Киева войсками Андрея Боголюбского.

Когда весть об уходе Изяслава дошла до Суздаля, к Юрию Долгорукому пришел Андрей.

– Отец! – с порога начал он. – Надо немедленно ударить по Киеву. Это самый подходящий момент!

Юрий смотрел на сына с радостным изумлением. Он уже не раз убеждался в том, как Андрей умеет мыслить глубоко, по-государственному, как верно определяет военную обстановку, проявляя исключительное чутье и принимая единственно правильное решение. Вот и сейчас у него, Юрия, в голове только рождаются какие-то неопределенные мысли относительно ответных шагов против киевского князя, он только прикидывает различные направления действия войск, рассматривает время выступления; ему порой кажется, что нужно напасть внезапно, сейчас же, но потом склоняется к мысли, что следует в поход пойти осенью или даже зимой. И за каждое решение было много доводов и еще больше предположений. Но является Андрей с готовым и обоснованным решением: ударить по Изяславу немедленно!

– Почему именно сейчас? – спросил он.

– Войска Изяслава потрепаны и издерганы отчаянным сопротивлением городов, развращены грабежами да насилием на Суздальской земле и на предстоящую битву с нами пойдут неохотно, с опаской. Это раз. Далее, население Киева тяжело переживает поражение и большие потери, значит, может отказать в поддержке великому князю. И, наконец, немногие князья согласятся пойти на войну с нами после такой неудачи Изяслава. Так что самое время выступать!

– Но, может, сначала попытаемся убедиться, так ли все это на самом деле? А что, если послать в столицу соглядатаев, проведать про настроение жителей и воинов…

– Мы потеряем время. Изяслав оправится, даст войску отдохнуть, многое забудется, и народ киевский переменит настроение. Осенью будет поздно, отец!

И Юрий послушался сына. 24 июля 1149 года, в день памяти святых и благоверных князей Бориса и Глеба, Юрий Долгорукий выступил в поход. Вместе с ним пошли со своими полками его сыновья – Ростислав, вернувшийся от Изяслава и покаявшийся перед отцом, Андрей, Борис и Глеб. К нему тотчас присоединились черниговские князья Святослав Всеволодович и Святослав Ольгович. «То нам ворог всим Изяслав, – говорил Святослав Ольгович, – брата нашего убил». Гибель Игоря оставалась для него незаживающей раной.

Войска вышли в степь. Андрей узкими раскосыми глазами оглядывал окрестности, широким приплюснутым носом вдыхал чуждые запахи, и ему все больше и больше не нравилась бескрайняя, однообразная равнина. То ли Суздальская земля с ее лесами, населенными многочисленными зверями и птицами, с уютными лугами и широкими пашнями! А тут, куда ни глянь, – одна трава, редкий кустарник да одинокие деревья. Скукота и уныние…

Он заметил, что его отец, наоборот, при виде степных просторов приободрился, у него даже настроение повысилось – он улыбался и шутил. Оно и понятно, родился здесь, в этих краях, здесь прошли его детство и юность, он вернулся на родину!

Возле Переяславля, на реке Трубеж, суздальцев и черниговцев ждало войско Изяслава. Изяслав перед походом обратился к жителям Киева за помощью. Однако вече не поддержало его, заявив: «Мирися, княже, мы не идем». Другие князья также остались в стороне. Прав оказался Андрей, предугадав настроение киевлян и русских князей. Рядом с Изяславом встали только его родственники.

Юрий Долгорукий до 1149 года ни разу не становился зачинателем новых междоусобных войн. Ни в 1132 году, когда изгонял из Переяславля племянника Всеволода, но без применения силы; ни в 1140 году, когда готов был в союзе с Ростиславом Мстиславичем и новгородцами выступить в поход против киевского князя Всеволода Ольговича, однако так и не начал военных действий; ни зимой 1146–1147 годов, когда принял предложение Святослава Ольговича, но все же остался в своем княжестве. Даже когда Изяслав организовал нашествие на Суздальскую землю, он так и не двинулся ему навстречу. Конечно, он совершал военные походы, но их, по понятиям того времени, нельзя было назвать братоубийственной войной – он либо мстил за нанесенную ему обиду, либо выполнял союзнический долг. Юрий не был неразборчивым властолюбцем, готовым на все ради достижения своей цели, он не мог начать сражение, исходом которого могла быть гибель того или иного князя, его родича по крови и по служению Русской земле. Именно поэтому он предложил Изяславу пойти с ним на переговоры и направил к нему посла с предложением: Киев остается у него, Изяслава, в Переяславле будет княжить его сын Ростислав, а сам он, Юрий Долгорукий вернется в Суздаль. В противном случае, убеждал он Изяслава, прольется христианская кровь, «Русскыя деля земля и хрестьян деля».

Однако Изяслав, как писал летописец, «надеяся на множество воинства своего», на переговоры не пошел. Сражение стало неизбежным.

Поздним вечером 22 августа Юрий вызвал своего друга детства и юности Ивана Симоновича. Беседовали один на один.

– Не забыл светлые денечки, проведенные в Переяславле? – спросил Юрий.

– Еще бы! Перед глазами стоят, будто вчера все было.

– А друзей-товарищей помнишь?

– Братству нашему верен буду до конца своей жизни!

– Как ты думаешь, те, с кем дружили, не забыли нас?

– Быть такого не может, святость дружбы каждый из нас в сердце хранит.

– Воеводой в Переяславле сегодня сидит Василько Карочун. Да, тот, который участвовал с нами во всех проделках. Возьми кошель с золотом и напомни ему о нашем братстве. Попроси завтра не кидать своих переяславцев в пекло сражения, пусть как может остережется. Да поговори так, чтобы не задеть его самолюбия и чести горожан; пусть сам решает, как поступать.

23 августа 1149 года оба войска вышли к реке Трубеж и встали друг против друга. Андрей заметил, что на левом крыле у Изяслава стоят порошане – легковооруженная конница берендеев и торков и предложил отцу:

– Разреши мне ударить со своей дружиной. Сомну и прогоню порошан, а остальных добьешь ты с черниговскими князьями!

Юрий всю жизнь придерживался убеждения, что исход каждой битвы определяет Бог; попытка же вмешаться в волю Всевышнего является проявлением гордыни и будет немедленно наказана. Именно поэтому он отверг предложение Андрея и продолжал стоять без движения.

Около полудня от войска Юрия отделился какой-то всадник и поскакал по направлению к неприятелю.

– Кто это может быть? – щурясь от яркого солнца, спросил Ростислав.

– Наверно, какой-нибудь перескок, – ответил Андрей. – Решил перебежать к противнику в надежде получить вознаграждение.

– Пусть бежит, – спокойно произнес Юрий. – Что ему известно? Какие тайны сможет выдать?

– Глянь, Святослав Ольгович организовал за ним погоню! – удивился Андрей. – Значит, нужный ему человек!

Между тем зашевелились и у противника – полки Мстислава двинулись вперед.

– Это что, по-твоему, – нападение? – спросил Юрий, обращаясь к Андрею.

– Трудно определить, но надо быть готовым ко всему. Я бы приказал полками пойти на сближение.

Рати подошли друг к другу и снова остановились на близком расстоянии. Вышли лучники, начали перестрелку.

Наступал вечер. И тогда Юрий приказал отводить полки на ночной покой. Приняв такое движение противника как отступление, Изяслав неожиданно приказал своему войску нападать.

Для суздальцев и черниговцев создался опасный момент, когда надо было срочно перестроиться и обратиться лицом к врагу. Быстрее всех это проделал Андрей. Он не стал ждать удара, а сам первый со своей дружиной напал на порошан. Схватка была короткой. Не выдержав напора бронированных всадников, легкая конница кочевников пришла в расстройство и пустилась наутек.

В этой первой битве Андрей показал безудержную отвагу и самообладание. Он врезался в гущу степняков, нанося стремительные удары направо и налево, как волчок крутился среди вражеских воинов, успевая отражать удары и наносить смертельные раны врагам. Но, проявляя чудеса храбрости, он сохранял холодный рассудок и трезвый ум. Увидев, что порошаны сломлены и пустились в бегство, он не стал их преследовать, а завернул дружину и всеми силами навалился на волынцев.

Но и Изяслав не дремал. Со своими полками он напал на левое крыло войска Юрия. Ему удалось смять и прорвать полк Святослава Ольговича. Исход битвы был неясен, удача могла склониться и в ту, и в другую сторону. И тут Изяславу изменили переяславцы – они перешли на сторону Юрия, говоря: «Гюрги нам князь и свои, того нам было искати и – далече». Видя такое, в бегство обратилось все войско великого князя.

28 августа, в воскресенье, Юрий Долгорукий вошел в Киев. Жители с ликованием встретили нового правителя. «Гюрги же поехав у Киев, и множество народа выиде противу ему с радостью великою, и седе на столе отца своего, хваля и славя Бога», – сообщает летописец.

Как и было принято, новый великий князь совершил передел столов в пользу своего рода. Он посадил сыновей в ближайшие к Киеву города: в Переяславль – Ростислава, в Белгород – Бориса, в Канев – Глеба; Андрею достался Вышгород. Со сложным чувством въезжал он в него. Конечно, это был первый город, отданный ему во владение, – до этого Юрий Долгорукий противился попыткам сыновей завладеть каким-нибудь уездом. Ему льстило, что Вышгород был всего в двух десятках верст от Киева, всегда на виду у великих князей, пользовался их особым вниманием и расположением, правители его участвовали в совещаниях властителя страны и влияли на принятие его решений. Но в то же время это был чужой для него город, с незнакомыми людьми и своими сложившимися порядками. И облик его был иной: дома с четырехскатными, а не двухскатными крышами, как в Суздале, слышался своеобразный говор, отличный от северного, да и природа совсем иная. Нет, не легло на сердце Андрею выделенное отцом владение. Душой и мыслями он рвался в родные края.

Однажды, когда находился по делам в Киеве, к нему подошел пятидесятилетний мужчина, хлопнул кулаком по плечу, сказал с нагловатой прямотой:

– Так ты Андрей? Вон, оказывается, какой! Давай знакомиться.

Выпуклые, с холодным блеском глаза уперлись в лицо Андрея тягучим немигающим взглядом, жесткие губы маленького рта пытались состроить приветливую улыбку, но весь его облик вызывал недоверие и настороженность.

Видя, что Андрей молчит, незнакомец представился:

– Князь Галицкий Владимирко. Союзник твоего отца. Слыхал о таком?

Они стали прохаживаться по великокняжескому дворцу. Владимирко говорил глуховатым, отчужденным голосом:

– Изяслав не смирился с поражением. Он вновь копит силы в своем Владимире-Волынском. Русские князья не очень настроены его поддерживать, но у него родственные связи со многими правящими дворами Европы: Швеции, Дании, Норвегии, Германии, Венгрии и Польши. Пока он обратился за помощью к Венгрии и Польше. Наши внутренние распри теперь становятся частью общеевропейской жизни, это приведет к еще большему ожесточению междоусобных войн.

– Но, может, венгерский и польский короли останутся в стороне и не станут вмешиваться в наши дела? – робко возразил Андрей.

– Какое там! Для них это прекрасная возможность пограбить чужую страну и отхватить от нее кусок пожирней. К тому же Изяслав приходится им родственником, а это подходящий предлог для вмешательства. Четыре года назад сестра Изяслава, Ефросинья, стала женой венгерского короля Гезы. Я знаю эту умную и властную женщину, она полностью подчинила себе своего юного супруга. Так что жди в скором времени на Руси венгерские войска.

– Ну а у поляков каков предлог ввязаться в наши распри?

– Польский король Болеслав Кудрявый женат на племяннице Изяслава. Удержаться на престоле ему очень помогли войска Мстиславичей. Теперь он постарается их отблагодарить.

– И себя не забыть, – вздохнув, добавил Андрей. – Стало быть, снова поднимать войска?

– Я за этим и приехал к твоему отцу. Но есть у меня кое-какие задумки, может, удастся избежать большой войны. Только нужны большие деньги.

– Земля Суздальская – богатый край.

– Мы ведь тоже не лыком шиты! – вдруг оживился Владимирко, и глаза его весело блеснули. – Может, дошли до тебя слухи, что жена моя – венгерская принцесса, дочь почившего в бозе короля Стефана Второго. Я помогал венграм бить польские войска, да и венгры не отказывали мне в помощи. Так что если явиться с богатыми подарками к здравствующему королю Гезе, да не поскупиться при этом, может, и передумает он относительно поддержки Изяслава.

Владимирко помолчал, потом продолжал:

– Дошли также до меня слухи, что император византийский Мануил готовится к войне с Венгрией из-за сербских земель. А он мне приходится родственником. Византия – это тебе не какое-нибудь княжество, и даже не Польша или Венгрия. Это великая страна с мощной армией. И если венгерский король войдет в противостояние с ней, то это надолго, и ему будет не до Изяслава…

Андрей слушал, затаив дыхание. Вот ведь какие дела! Оказывается, князья Южной Руси перероднились с правящими дворами чуть ли не всей Европы и Византией, участвуют в военных разборках между ними, знают их намерения, используют в своих интересах. А они сидят в своем медвежьем краю и знать ничего не знают, ведать не ведают…

Союзники не стали ждать прихода иностранных сил. Юрий из Киева, а Владимирко из Галича двинулись в поход на Изяслава. И тут выяснилось, что на севере Польши восстали пруссы, и король вынужден был направить туда свои войска. Началась война между Византией и Венгрией, и король Геза тоже покинул Изяслава. Волынский князь остался лишь со своими родственниками.

Андрей вел свое войско следом за половцами и отрядом воеводы Бориса Жидиславича; его брат Ростислав двигался за ним. Подошли к городку Муравицы, что в тридцати верстах от крепости Луцк. Остановились на ночь. Андрей как обычно проверил караулы, улегся спать. Неожиданно послышался какой-то сильный шум, в палатку ворвался гридь:

– Беда, князь! Изяслав всеми силами напал на половцев и Жидиславича, они спасаются бегством!

Андрей выскочил наружу. В ночной темноте виднелись толпы воинов, не разбирая дороги, они мчались мимо; всадники нахлестывали лошадей, пешие бросали оружие и снаряжение и улепетывали что есть мочи. Андрей пытался было остановить некоторых из них и спросить, из-за чего паника, но от него отмахивались и скрывались в темноте.

Прискакал Ростислав, крикнул, не слезая с коня:

– Чего медлишь, брат? Поднимай своих людей и поспешай, пока Изяслав не нагрянул!

– Тебе что известно о нападении противника? – спросил его Андрей, стараясь разобраться в обстановке.

– Да ничего, кроме того, что наше войско бежит и мы остаемся стоять одни! Налетят волыняне, в капусту всех изрубят! Поспешай за мной!

И он умчался в ночь.

Андрей сел на коня, проехал немного вперед. Половцы и русы пропали в степи, кругом установилась тишина. Впереди, там, где должен был быть противник, никакого движения. Проснулись и стояли в ожидании его воины. Что делать? Отходить назад или подождать до выяснения обстановки? Пожалуй, второе лучше. Но все же следовало разузнать, что творится перед войском. И Андрей отправил в разные стороны разъезды.

Они вернулись довольно скоро. Противника нигде не было. Тревога, скорее всего, ложная. Андрей выставил усиленные караулы, далеко в степь выдвинул засады, а воинам приказал отдыхать. Сам не сомкнул глаз.

Ночь прошла спокойно. С восходом солнца начали возвращаться половцы и воины из отряда Жидиловича. Вид у них был смущенный и сконфуженный. Дружинники Андрея открыто насмехались над ними:

– Сами остановились или кто-то задержал?

– В штаны небось наклали, вояки!

– Чем-то от вас попахивает…

8 февраля 1150 года, в день святого мученика Стратилата, дружина Андрея вышла к Луцку. Сражение уже началось, лучане отстреливались от наступавшего противника. Андрей тотчас оценил обстановку: если ударить всеми силами, можно смять и разгромить врага под стенами города, а потом на его плечах ворваться в крепость. Он гикнул и понесся вперед, дружина последовала за ним. Неприятель, не выдержав стремительного удара по оборонительному валу, бежал в город. Андрей с двумя дружинниками бросился преследовать бегущих. Но те, увидев, что их всего трое, повернули назад и окружили смельчаков. Андрей отбивался от наседавших всадников, наносил удары, бросал коня то в одну, то в другую сторону, оборонялся и нападал. Во время этой лихой схватки конь его был ранен двумя копьями, третье воткнулось в переднюю луку седла. С крепостной стены немецкие наемники метали в него стрелы и камни, а один из них, спустившись вниз, пытался поразить рогатиной, но, как пишет летописец, Андрея «Бог сблюде». Он уже готовился проститься с жизнью, но израненный конь вынес его из схватки. Князь похоронил спасителя на высоком берегу Стыри.

Остальное войско так и не поддержало Андрея. У братьев его и воевод не хватило того полководческого видения боя, которым обладал Андрей; тем самым была упущена возможность захватить Луцк с ходу. Пришлось приступить к осаде. Шесть недель стояло войско Юрия Долгорукого под стенами крепости. Лучане терпели крайнюю нужду, но не сдавались. На помощь им выступил Изяслав, но путь ему преградил Владимирко. Тому пришлось просить мира.

За мир с Изяславом стоял и Владимирко. Дело в том, что не в его интересах было распространение власти Юрия Долгорукого на западные земли Руси; там хотел чувствовать хозяином сам Владимирко.

Стал уговаривать отца на замирение с Изяславом и Андрей. Отличаясь безрассудной отвагой, он одновременно обладал редким миролюбием и часто повторял: «Мир стоит до рати, рать до мира».

20 марта был заключен мир. Киев остался за Юрием Долгоруким, а Владимир-Волынский – за Изяславом.

ХI

О Юрии Долгоруком говорили, что он «вельми прилежал о веселии со женами и любил много пить и есть». Как видно, Глеб пошел в него. Он получил во владение Пересопницу, находившуюся вблизи границы Волынской земли, и должен был стеречь Изяслава Мстиславича, не давая тому возможности неожиданно напасть на Киев.

Въехав в город, Глеб тотчас предался пирам и гулянкам. У него появилось неисчислимое множество друзей, которые смотрели ему в рот, по каждому случаю хвалили и возносили его и исполняли все прихоти. Живший в Суздальском крае под строгой опекой отца, здесь он получил полную волю, делал, что хотел, и поступал, как желалось.

Дни и ночи проходили в пьяном угаре, он потерял счет времени и был обескуражен, когда в горницу к нему вбежал воин с дальней заставы и сообщил, что на город идет с войском князь Изяслав Мстиславич.

– Как же он может идти, если разбит и разгромлен? – недоуменно спросил он воина.

– Не могу знать, – ответил тот и добавил: – Только войск у него имеется в большом числе.

С затуманенной головой Глеб выскочил во двор, побегал туда-сюда, потом вернулся к себе и приказал позвать сотников. Было раннее утро, те тоже как следует не проспались после вчерашней попойки, воспаленными глазами растерянно и недоуменно глядели на него. Один из них, Гавриил, длинный и нескладный, пробормотал недовольно:

– И чего поднимать ни свет ни заря?

– Изяслав идет на нас, вот и тревога! – раздраженно ответил Глеб и в двух словах обрисовал сложившееся положение.

– Что делать будем? Запремся в крепости или навстречу пойдем? – спросил он в заключение.

Сотники долго молчали, потом Гавриил задал вопрос:

– А много с ним войска?

– Гонец сообщил, что предостаточно.

– Откуда?.. Недавно побили под Луцком… Не мог он так быстро оправиться после поражения! – загомонили сотские.

– Я тоже так думаю, – поддакнул им Глеб.

– Тогда чего думать? Идем навстречу и нападем внезапно! – решительно рубанул рукой Гавриил.

– Правильно! Отбросим от своих границ, будет что доложить князю Юрию! – поддержали его другие.

Так и порешили.

Сборы были суматошные, но быстрые. Побросали на телеги щиты, панцири, кольчуги и другое снаряжение. Все рассчитывали, что враг далеко и оно не понадобится; оседлали коней и выехали за ворота города.

Сразу после Пересопницы дорога ныряла в кленовую рощу, а когда из нее выехали, то прямо перед собой увидели большое войско, стоявшее в полной боевой готовности. Послышались растерянные голоса:

– Кто такие?

– Откуда явились?

– Неужто Изяслав?

Да, это был Изяслав. Он довольно быстро оправился от поражения и собрал значительные силы. Его волынцы не участвовали в сражении под Луцком: там всю тяжесть осады выдержали горожане во главе с братом Изяслава – Владимиром Мстиславичем. Кроме того, к нему прибыла помощь из Венгрии и Польши. С этими-то полками совершенно неожиданно он и появился под Пересопницей.

У Глеба из головы тотчас вылетел весь хмель. Он сразу понял весь ужас своего положения: из-за своей самонадеянности и беспечности он не выслал дозорных, думая, что силы Изяслава еще далеко, все снаряжение его дружины лежало на телегах, которые тянулись где-то далеко сзади, воины оказались лицом к лицу с противником, по сути, незащищенными и не готовыми к бою. Вступать в сражение – значит обречь на истребление всей дружины… «Что делать?» – металась у него в воспаленной голове мысль. И тут, не найдя ничего лучшего, он развернул коня и ускакал в Пересопницу, бросив на произвол судьбы своих воинов.

Изяслав полонил целиком всю дружину Глеба вместе с обозом и подступил под стены Пересопницы. Город защищать было некому. И тогда Глеб вышел из ворот и поклонился Изяславу, сказав:

– Аки мне Гюрги отец, тако мне и ты отец, а яз ти ся кланяю. Ты ся с моим отцом сам ведаешь, а мене пусти к отцю.

Изяслав встретил Глеба приветливо, пригласил отобедать. Из Пересопницы князья вместе двинулись к Дорогобужу, а потом Глеб вернулся к отцу.

Но сам Изяслав не пошел на Киев. Он двинулся южнее, в область «черных клобуков». Торки, берендеи и печенеги, расселенные по реке Рось, были недовольны Юрием Долгоруким, который в 1150 году не стал защищать их от набега злейших врагов – половцев. Теперь они с радостью поддержали Изяслава. Силы его сразу же возросли в несколько раз.

Появление волынского князя под Киевом было полной неожиданностью для Юрия Долгорукого. К тому же оказалось, что прихода Изяслава ждут и киевляне, недовольные тем, что большинство государственных должностей в княжестве захватили суздальцы. Юрий вовремя не оценил угрозы, не обратился за помощью к своим союзникам и остался лишь со своей дружиной. Ему не оставалось другого выхода, как покинуть столицу. В начале июня 1150 года в Киев вошел Изяслав.

Андрей, узнав о происшедших событиях, с дружиной переправился через Днепр и явился в Любеч, где остановился отец. Нашел он его в конюшне, где тот готовил коня к выезду.

Они молча обнялись. Юрий, пряча глаза, спросил:

– С отрядами Изяслава стычек не было?

– Обошлось.

– Располагай дружинников. Скоро снова на Киев.

– Надо ли?

– Что так?

– Пустыми считаю эти походы на юг.

– Вон как! И что тебя в них не устраивает?

– Да я уже говорил: нечего делать в Южной Руси. Она вся разорена и разграблена. Не проходит года, чтобы какой-то князь не затеял войны за дележ власти или волости. Вдобавок вдоль и поперек прошли ее половцы, где набегами, а где по приглашению русских князей.

– Ты забываешь, какой величественный Киев стоит. Скоро он будет спорить с самим Царьградом!

– Ненавижу Киев! Показное богатство, а вокруг разоренные селения, пепелища, печные трубы, одиноко глядящие в небо…

– Как ты резок!

– Но я прав. Киев держится на дани, которую собирает с подвластных земель. Какие богатства мы отправляем каждый год великому князю! Сколько идет из Новгорода, Рязани, Смоленска, Чернигова, Волынщины!

– Ты что, предлагаешь мне вернуться в Суздальскую землю и прекратить борьбу за великокняжеский престол?

– Конечно! Потому что он превратился в пустышку. Князья перестали слушаться великого князя. Они что хотят, то и делают. У Киева нет силы, чтобы заставить их вести себя покорно.

Юрий подумал, сказал:

– Пожалуй, ты прав. Последние государи Руси, которые держали их в узде, были Мономах и Мстислав. А потом пошли слабовольные правители вроде нынешнего Изяслава, поэтому стала расползаться Русь, как лоскутное одеяло…

– Ты думаешь, отец, что тебе удастся соединить разрозненные княжества?

– Я их соберу в единый кулак. – И Юрий сжал и разжал крепкие костистые пальцы. – Я их в бараний рог скручу, но Русь будет единой!

– Дай-то Бог! – Андрей отвернулся и невидящим взглядом стал смотреть в угол конюшни.

Юрий уважал в сыне не только безудержную отвагу, когда он был на волосок от смерти, рисковал жизнью, иногда оправданно, но порой по зову горячей молодости. Но он угадывал в нем и холодный, расчетливый ум, умение видеть в жизни скрытые течения и придерживаться самостоятельных взглядов. Про себя он пришел к выводу, что будет постепенно, исподволь готовить его к киевскому престолу. Поэтому слова Андрея хотя и порадовали своей необычностью, здравой рассудочностью, но огорчили нелюбовью к Киеву, Южной Руси. Поэтому он сказал:

– Все дороги ведут в Киев. Только из Киева можно управлять Русью. Не вижу я смысла своей жизни без Киева!

– Как хочешь, отец, а я душой на севере, в родных краях.

Юрий известил Владимирко и Святослава Ольговича о подготовке нового похода на Киев. Первым откликнулся Святослав, прибыл со своей дружиной. Троюродные братья и боевые друзья встретились тепло. Вскоре пришло послание от Владимирко. Галицкий князь сообщал о полной победе над Изяславом. Как выяснилось потом, оба войска встретились на реке Ольшанице и начали перестреливаться между собой. Галицкие воины проявили такое мастерство, что черные клобуки, выступившие на стороне Изяслава, испугались и обратились к князю с призывом повернуть вспять. Их поддержали киевляне. Более того, они побежали первыми, за ними устремились степняки. Изяславу не оставалось ничего, как со своей дружиной последовать за беглецами.

Отступление противника было совершенно неожиданным для Владимирко. Он даже решил, что Изяслав заманивает его в ловушку, поэтому продолжал стоять на месте, что и спасло войско Изяслава от полного разгрома.

Юрий Долгорукий вступил в Киев 28 августа 1150 года и во второй раз занял великокняжеский престол. На сей раз западные города-крепости Пересопницу, Туров и Пинск он передал в управление Андрею, умному и достаточно опытному военачальнику, чтобы он надежно прикрывал столицу от возможного нападения Изяслава, а сам кинулся в «различные увеселения и пиры со многим питием».

Изяслав сразу после бегства с поля боя объявился сначала в Венгрии, потом в Польше. Правда, помощь он получил небольшую, венгерский король мог выделить только 10 тысяч добровольцев, а поляки отказали совсем. И вот этот деятельный человек и одаренный полководец решился на отчаянное предприятие. Зная о превосходящих силах Владимирко и Андрея, Изяслав умелыми переходами обогнул эти войска и пошел на Киев. Объединившись, Владимирко и Андрей кинулись за ним в погоню и догнали между реками Ужом и Тетеревом. Но и тут Изяславу удалось обмануть обоих способных князей. Он повелел своим воинам разложить побольше огней, а сам ночью снялся с места и двинулся к Белгороду, что в 20 верстах от Киева.

В Белгороде княжил сын Юрия Борис. Он проявил удивительную беспечность и ротозейство, как сообщает летопись, пьянствовал со своей дружиной и «с попы белгородьскими» и чуть не попал в плен. Белгородцы открыли ворота, путь на Киев был свободен.

Юрий в те дни отдыхал в своем загородном доме близ Выдубицкого монастыря. Он был в полной уверенности, что на пути Изяслава стоят превосходящие силы Андрея, Бориса и Владимирко, поэтому никаких мер по обороне столицы не предпринял. Появление войск Изяслава перед крепостными воротами Киева было для него полной неожиданностью. Положение оказалось безвыходным, и он бежал. Это случилось в конце марта 1151 года.

Впопыхах Юрий двинулся по Смоленской дороге, но потом одумался и переправился на другой берег Днепра. Здесь стояла крепость Городец Остерский, один из оплотов его влияния на юге. Вскоре прискакал и Андрей. У отца невольно навернулись слезы на глазах:

– Увы нам! Взял нас мой племянник хитростью и коварством. Не сильны мы в этом, а потому и страдаем…

– Полно, отец, велика ли потеря? Баба с воза, кобыле легче. Без Киева нам лучше. Будешь править в Суздальской земле на радость подданным, а попытается Изяслав завоевать нас, мы побьем его!

– Как ты, сын, можешь говорить такое! Отказаться от борьбы за престол, когда меня поддерживают друзья и союзники? Нет, я не отступлюсь, даже если у меня останется один полк.

– Тогда я еду в Суздаль. Я не вижу смысла в продолжении войны. Гибнет столько русских людей, кругом пожары и разрушения!

– Нет, ты останешься со мной. Ты мой главный помощник, без тебя я, как без рук.

И Андрей остался.

Юрий разослал письма черниговским князьям и Владимирко. Первым ответил Владимирко:

– Каково княжение свата моего! На него рать идет из Владимира, и его об этом никто не уведал! Один сын сидит в Пересопнице, а другой – в Белгороде, как могли не устеречь?

В крайнем раздражении он увел свои войска в Галич и вышел из войны. Зато Святослав Ольгович с черниговскими князьями и половцами выступил в поход сразу же по получении известия об изгнании Юрия из Киева. Он так спешил, что не стал дожидаться не только Пасхи, но и разрешения от бремени своей супруги. 3 апреля 1151 года княгиня родила мальчика, нареченного Игорем, а в крещении Георгием – в честь князя-мученика Игоря Ольговича. Впоследствии этот князь обессмертит свое имя, став заглавным героем «Слова о полку Игореве».

У Юрия же случилось большое несчастие: умер старший сын Ростислав. На похороны князя в Переяславль приехали его братья – Андрей, Глеб и Мстислав. Им и суждено было отдать последние почести и похоронить его в соборной церкви Святого Михаила, рядом с дядьями Андреем и Святославом.

Юрий продолжал подготовку к большой войне с Изяславом. Для этого надо было переправиться на правую сторону Днепра. С окрестных селений были собраны лодки, плотники строили новые, сооружали плоты. У лодок и плотов возводились надстройки из досок, за которыми могли укрыться лучники; такие лодки назывались насадами.

Руководство переправой Юрий возложил на Андрея. Сказалась старая привычка перекладывать ответственность руководством боем на другого человека – теперь им стал Андрей. Втайне, про себя, Юрий признавал, что в недостаточной степени владеет умением руководить большими массами войск, порой теряется в запутанных ситуациях боя, которые неизбежны в каждом сражении. Он чувствовал себя на месте, когда с высоко поднятым мечом впереди своих воинов устремлялся на противника, показывая пример храбрости и героизма.

Андрей днями пропадал на берегу. Он внимательно наблюдал за сооружением плавучих средств, вникал в каждую мелочь. Ему нравилось разговаривать со знающими людьми, вдыхать запах свежераспиленного дерева, дыма костров и смолы. Иногда подолгу смотрел на противоположный берег, узкой полосой расстилавшийся на краю неба; там, как докладывали соглядатаи, Изяслав также строил лодки, чтобы с их помощью отразить нападение. В голове у него постепенно рождался замысел предстоящего сражения: на воде разгромить силы противника, ворваться на берег и закрепиться на нем; потом начнется самое сложное – надо в короткий срок переправить через Днепр основное войско, не дать Изяславу сбросить передовые части в воду…

Наконец все было готово. Воины уселись за весла, кормчие стали отталкиваться от берега, сотни лодок тронулись с места, постепенно набирая скорость. Андрей стоял на передней, не спуская взгляда с противоположной стороны. Там тоже было заметно движение. Скоро он увидел, как навстречу им двинулись казавшиеся издали маленькими точками лодки. У него по груди горячей волной стало разливаться возбуждение от предстоящего боя, рука непроизвольно нащупывала меч, готовая в любой момент вырвать его из ножен…

Когда вражеские лодки приблизились и стали различимы их очертания, Андрей поразился их необычному виду. Они были высокими, с надстроенными крышами вроде плавучих домиков. И тут он понял все: Изяслав вновь обошел их с отцом: каждую лодку он не только укрепил высокими бортами, но и кровлей, превратив, по существу, в плавучие крепости. И как он не смог додуматься до этого! Теперь каждая стрела, пущенная Изяславовым воином, поразит его бойцов, а стрелы суздальцев застрянут в этих самых крышах! Что делать? Выход только один: как можно быстрее сблизиться и пустить в ход мечи и копья!

Лодки противника подошли на небольшое расстояние, из домиков вылетела туча стрел, среди его воинов послышались крики и стоны; как ни пытались они укрыться, стрелы сверху поражали их в незащищенные места и выводили из строя; Андрей видел это и кипел от досады, что не мог им ничем помочь. Он стоял на носу лодки и кричал, хотя и знал, что немногие его слышат:

– Вперед! Сближайтесь! Быстрее гребите! Готовьте багры, хватайте кошки! Нападайте, бейте!

Наконец лодки сошлись. Послышались глухие удары деревянных бортов друг о друга, звон металла, азартные крики… Началось невиданное до сих пор на Руси сражение на воде. Тут уж кто кого – у кого больше хватит умения и сноровки, крепче окажется выдержка.

Опытным взглядом Андрей заметил, что лодки неприятеля юрко шныряют между посудинами, нападают где хотят и как хотят, а его насады кажутся неповоротливыми, медлительными, неуклюжими. Приглядевшись, он понял, в чем дело: Изяслав на каждую плавучую крепость посадил по два воина с веслами – одного на носу, а другого на корме, и теперь лодку можно было, не разворачивая, направлять в любую сторону: нос превращался в корму, а корма – в нос.

И Андрей с горечью осознал, что проиграл это сражение. Он еще продолжал руководить своими воинами, выискивал слабые места в построении противника, но было ясно, что Изяславовы воины одолевают и ему не прорваться…

Вечером в палатку к Юрию пришли военачальники. Тут были и Святослав Ольгович, и его двоюродный брат Владимир Давыдович, и племянник Святослав Всеволодович, а также половецкий хан Севенча Бонякович, сын злейшего врага Руси «шелудивого» Боняка, некогда едва не захватившего Киев и много воевавшего с Владимиром Мономахом и Мстиславом Великим; теперь он стал союзником Юрия Долгорукого. Князья пришли озадаченные, хмурые, только хан посверкивал на всех хитроватыми веселыми глазками: в любом исходе войны ему все равно заплатят, да еще при случае половцы пограбят русские селения!

Юрий попросил Андрея рассказать о причинах неудачи на Днепре. Тот изложил все как есть. Наступило тягостное молчание.

– Стало быть, новой попытки и не стоит предпринимать? – наконец спросил Юрий.

– Да, тут нам оборону противника не взломать.

– Тогда надо попытаться в другом месте, – вмешался Святослав Ольгович.

– Где?

– Спуститься вниз по течению Днепра…

– Изяслав не даст. Увидит наше движение по реке и нападет сбоку, тут уж нам наверняка не устоять!

– Тогда что же делать? Отказаться от переправы? Но ведь это – поражение в войне!

В бытность великим князем Юрий несколько раз выезжал на Левобережье, хорошо познакомился с местами, поэтому предложил:

– Здесь вдоль Днепра тянется длинное Долобское озеро, старица. Кругом леса, заросли кустарников. Можно незаметно проплыть, а потом перетащить лодки в речку Золотчу, она впадает в Днепр ниже Киева.

– Но наверняка за каждым нашим шагом наблюдают разведчики Изяслава, – сказал Владимир Давыдович. – Уж они постараются известить своего князя. Вряд ли таким способом нам удастся обмануть противника.

Все понимали, что князь прав, поэтому подавленно молчали.

– А давайте возьмем его двойным обманом! – вдруг оживился Андрей.

– Что значит – двойным? – озадаченно спросил Юрий.

– А вот что. Пройдем по Долобскому озеру к Золотче, как ты говорил, отец, и снова нападем на лодках. Изяслав подумает, что мы здесь решили переправиться, а в это время конница устремится дальше на юг, к Зарубскому броду, где и преодолеет Днепр!

– Ай, башка! – восхищенно зацокал языком Севенча Бонякович. – Ай славно придумано!

Остальные тоже поддержали замысел Андрея.

На сей раз удалось обмануть Изяслава – все войско Юрия оказалось на правом берегу Днепра. Тем самым оно могло угрожать становищам черных клобуков на реке Рось, и они покинули киевского князя.

Изяслав вынужден был отступить и сосредоточил свои силы возле стен Киева. Скоро вернулись к нему берендеи, торки и печенеги со своими вежами (становищами), стадами и скотом. Но вреда от них оказалось больше, чем пользы: тотчас они «пакость великую сотвориша»: села возле столицы пожгли, монастыри разграбили, огороды вытоптали.

Войска Юрия расположились по реке Лыбедь. Андрей подскакал к отцу – подшлемник сбит на затылок, глаза шальные, – прокричал:

– Отец, поддержи меня всеми силами! Я собью черных клобуков, а за ними побегут остальные!

– Чего ты так спешишь? – урезонил его Юрий. – Надо осмотреться, прикинуть.

– Черные клобуки только начали занимать позиции, через час будет поздно!

– Ну делай, как хочешь…

Андрей сам повел своих дружинников в бой. Его резвый конь вырвался далеко вперед. Небольшая группа воинов врубилась в разрозненный строй черных клобуков, продавила его глубоко вовнутрь. Но степняки тотчас опомнились и стали окружать небольшой отряд Андрея, грозя сомкнуть кольцо. Однако подоспели дружинники, ударили половцы, все закружилось, завертелось… Вокруг Андрея пали его телохранители, он один рубился среди вражеских всадников. Над ним не раз взлетал аркан, но он чудом сумел уклониться. Однако было ясно, что он вот-вот будет взят в плен, его и не убивали по той причине, что за князя могли получить богатый выкуп. Но в последний момент к нему прорвался один из половцев, схватил его коня за уздцы и, как пишет летопись, вывел из боя.

Натиск Андрея не был поддержан всеми войсками. Юрий действовал крайне нерешительно. Воины перестреливались через реку, только кое-где пытались перейти вброд, но были отбиты. Вечером началось отступление.

Колебания Юрия объяснялись ожиданиями галицкого князя Владимирко. Тот уже шел к нему на соединение. Юрий остановился на реке Руте, разбил лагерь. От противника его отделяло болото, за ним он и собирался отсидеться.

Однако Изяслав знал о приближении Владимирко и решил навязать сражение прежде, чем тот подойдет. Он умело обошел силы суздальского князя и отрезал путь к отступлению. Юрий был заперт между киевским войском и болотом, битва стала неизбежной.

Появление воинов Изяслава было неожиданным, и в стане Юрия начались колебания. Это увидел Андрей. Сначала он, как пишет летопись, подскакал к половцам и произнес перед ними горячую речь, а потом «вьеха в полк свой и укрепи дружину свою». Когда же началась битва, молодой князь снова первым устремился на врага и врубился в его ряды. В пылу схватки под ним ранили коня в ноздри, так что он начал метаться из стороны в сторону и перестал слушаться хозяина. Но Андрей не выходил из боя и продолжал сражаться: шлем слетел с него, развевались лишь длинные черные волосы, а щит был разбит. Однако и на сей раз «Божьим заступлением и молитвой родителей своих» он был «сохранен без вреда».

Изяслав знал, что половцы никогда не отличались стойкостью и не годились для длительного, правильного сражения, и на них он направил свой главный удар. Те не выдержали и побежали. За ними последовали черниговские князья, а потом и Юрий со своими полками.

Бегство оказалось очень тяжелым. Пришлось спасаться в той болотистой местности, возле которой Юрий по недальновидности остановился лагерем. Многие завязли в нем и погибли. Потери оказались столь большими, что его войско перестало быть боеспособным.

ХII

Возвращались в Суздальскую землю в конце октября, в ненастье и бездорожье поздней осени. Под ногами коней чавкала грязь, налипала на колеса телег, ее не успевали очищать. Это усугубляло и без того подавленное настроение, царившее в дружине Юрия. Казалась бесконечной дорога, то взбиравшаяся на высокие холмы, то вилявшая среди лугов и в бескрайних чащобах лесов…

Между Брянском и Козельском нагнали длинный обоз. Ехали со своим скарбом и скотом беженцы – и стар, и млад.

– Откуда путь держите? – спросил Юрий седовласого мужика.

– Бежим от войны и мора. Землю нашу истоптали кони половцев и наших князей, жить стало невозможно. А откуда мы едем, какая разница? Проехали мы сквозь всю Русь, везде одно и то же – сожженные города и селения. Где была жизнь, там запустенье…

– Уж не от самых ли Карпат горе мыкаете?

– Почитай, так. С Галицкой Руси мы. Прослышали, что в Суздальской земле тишина и покой, можно безбоязненно жить и работать. Вот туда и направляемся.

– Я – князь Суздальский Юрий. Добро пожаловать в мои владения!

– Долгих лет тебе жизни, князь Юрий, – поклонился мужик. – Спасибо за ласковые слова. А мы уж постараемся ответить честным житьем и хорошей работой.

– Каким ремеслом владеете? Куда определиться хотите?

– Ремесло у нас редкое, на Руси, может, больше нигде не встретишь. Возводим мы храмы, понастроили много их на своей родине, может, и на новом месте пригодимся.

– Чем же ремесло ваше редкое? Храмы строят по всей Руси, да и в Суздальской земле их немало встретите.

– Нет, таких храмов ни в Киеве, ни в Чернигове, ни в Смоленске, ни в Новгороде не увидишь. Строим мы не из дерева и кирпича, а из известняка, и храмы получаются словно высеченными из единого камня. С виду они кажутся легкими, воздушными, невесомыми.

И воображению Юрия тотчас представился белый храм изумительной красоты, словно лебедушка парящий в голубом, залитом солнцем небе. Он даже глаза прищурил, словно ослепленный его сиянием.

И сказал:

– А сможешь такой храм построить на моей земле?

– Думаю, да. Твои люди сыщут залежи известняка, наладим его обработку, а уж дальше – дело умелых рук. Только хочу сразу предупредить тебя, князь: зодчество из белого камня очень дорогое, намного дороже, чем из кирпича, я уж не говорю о дереве.

– Не дороже денег, – отшутился Юрий. – Наш край богатый, войнами не разоренный, и уж на что-нибудь иное еще пожалеем, но на возведение храмов в средствах не поскупимся. Только вот что беспокоит. Известняк, как мне кажется, материал очень хрупкий. Долго ли будут стоять церкви и соборы, возведенные из него?

– В зданиях известняк долговечнее кирпича. Хотя его можно легко разделять обычной пилой и в нем можно ножом вырезать узоры, он выдерживает нагрузку стен, карнизов и колонн.

– Что ж, – с улыбкой произнес Юрий и вдруг впервые после поражения почувствовал облегчение на сердце. – Слышал я, что царь Соломон в Иерусалиме возвел храм из обтесанных каменных блоков. Вот и мы с тобой, мастеровой человек, придем на Суздальскую землю и займемся церковным зодчеством. Звать-то тебя как, мастер?

– Брусенем кличут.

– Хорошо, Брусень. Вовремя ты попался со своими людьми на моем пути. Не оставлю вас без дела, начнем возводить белокаменные храмы. Средств никаких не пожалею на богоугодное дело!

Андрей возвращался в Суздаль с тягостным чувством. И не потому только, что все предприятие на юге потерпело поражение; он больше думал о том, как встретит его Улита. Редкий приезд проходил благополучно. Ждешь, ждешь ласковой встречи, соскучишься, истоскуешься, хочется привета, нежных объятий, а взамен получаешь какой-нибудь неожиданный каприз, резкие слова и незаслуженные обвинения. Вначале, по молодости, он как-то легко сносил все эти нападки жены, не обращал внимания, старался свести в шутку, но теперь при подъезде к дому холодком обдавало сердце. Если видел насупленный взгляд Улиты, то старался не задерживаться, мимоходом целовал ее и устремлялся к детям… Как-то будет на этот раз?

Улита, против обыкновения, встретила его на крыльце, кинулась в объятия. У него отлегло от сердца. Слава Богу, день сегодняшний, как видно, пройдет хорошо, без капризов и истерик.

Вот ведь как чудно устроен человек! Андрея уважали и почитали, перед ним трепетали и сотские, и десятские, и рядовые воины, им восхищались и ему охотно подчинялись половцы, а вот со своей собственной женой он не в состоянии был совладать. Она взяла над ним такую власть, что вертела и крутила, как хотела. Он понимал это, порой видел насмешливые взгляды в свою сторону, но ничего не мог поделать. Сначала нравилось, как Улита командует им, а потом, когда это вошло в правило, и рад был что-то изменить, но уже ничего, кроме скандала, не получалось, и он в конце концов смирился, только чувствовал, как все больше и больше охладевает к семейной жизни, к жене.

В Суздале затопили все бани, князья и дружинники отправились смывать походную пыль и грязь, а потом, по обычаю, устроен был пир. В разгар его пришли Яким и Федор Кучковичи. Яким выглядел все таким же серьезным и вдумчивым, а Федор заметно исхудал и опирался на палочку. Трое друзей присели рядышком.

– Ну как повоевали? – спросил Федор, тая в словах явную издевку.

– Плохо, – чистосердечно признался Андрей.

– Больше нет охоты побороться за Киев?

– У меня ее не было никогда.

– Один разор от этих походов и войн, – в сердцах проговорил Федор и чертыхнулся. – Недавно было хозяйство как хозяйство. А это ни коней, ни работников, амбары опустошены. Копил, копил богатства годами, а тут за одно лето все на распыл пошло. Еще пару раз куда-нибудь сходим, жрать будет нечего.

Хотя Андрей был согласен с Федором, но разговор был ему неприятен, поэтому он постарался перевести его на другое. Спросил:

– Слышал, в Кснятине туго пришлось. Как удалось вырваться?

Федор помрачнел, стукнул палкой о пол, ответил:

– Дружинники вынесли. Когда ремонтировал крепость, прорыл тайный ход, поставил железную дверь на входе. Пока ее выбивали, удалось скрыться в лесу. Весте со мной с полста человек спаслось.

– Вижу, хромаешь. Отвоевался?

– Пока не знаю. Лекари еще надо мной колдуют. Что будет через год? Но все равно, махать мечом больше не собираюсь. Дело боярина – войском руководить. Без хорошего военачальника воины что овцы. Сам прекрасно знаешь.

– Значит, постоим в одном строю! – весело проговорил Андрей, желая подбодрить друга.

Тут он увидел, как его подзывает Юрий Долгорукий. Он сел рядом с ним. Князь, наклонясь к уху сына, проговорил:

– Готовься, Андрей, в ближайшее время отправиться в Переяславль-Залесский. Поручаю тебе великое дело: возведение в любимом мной городе собора. Выстроишь его не из простого кирпича, а из белого известняка. Трудно придется. Ни места добычи его пока нам неизвестно, ни средств доставки не подготовлено, ни рабочих рук нет. Все придется начинать самому. Но верю, что справишься и достойно завершишь столь благое дело.

Отъезд Андрея в Переяславль задержало булгарское вторжение. В 1152 году они осадили Ярославль. Положение жителей было отчаянным: городок не успел отстроиться, защитников мало, силы противника подступили неисчислимые. Князь ничем не мог помочь осажденным: он только что распустил свое войско, и оно разбрелось по домам, вконец утомленное сражениями и длительной, тяжелой дорогой. Ярославцы о своей беде дали знать суздальцам, и те пришли на помощь. «Того же лета приидоша болгаре по Волзе к Ярославлю без вести и оступиша градок в лодиях, бе бо мал градок, – пишет летопись под 6600 (1152) годом. – И изнемогаху людие в граде гладом и жажею, и не бе лзе никому же изити из града и дати весть роставцем. Един же уноша от людей ярославских ношию исшед из града, перебред реку, вборзе доеха Ростова и сказа им болгары пришедша. Ростовци же пришедша победиша болгары».

Весной 1152 года Андрей прибыл в Переяславль-Залесский. Стояли чудесные весенние деньки с безоблачным голубым небом и ослепительным солнцем в бездонной высоте. Он ехал по лесам и любовался свежей, только что народившейся зеленью. Никогда больше в году не бывает таких чистых, блестящих листочков! Молодые, клейкие, они радовались появлению на свет, тянулись вверх и были такими наивно-доверчивыми, такими трогательными, что у него дух захватывало от переполнявшего его благоговейного чувства. И в душе своей он чувствовал омоложение и прилив необыкновенных сил.

Переяславль за эти годы расстроился, разросся. Приятно было смотреть на творение рук своих. Дубовые бревна в крепостных стенах казались свежими, они еще не потемнели от ветров и дождей: дома и терема отсвечивали недавно отесанными боками стен и аккуратно уложенными крышами, улицы были устланы жердями и хворостом. Чистота и порядок царили в новом городе, казалось, и воздух здесь был свежей и прозрачней, чем в Суздале.

Воевода Добран встретил его как родного. Обнял, провел в передний угол. Еще бы! Сколько лет вместе трудились над возведением Переяславля, сколько верст исходили по лесам и болотам, отбиваясь от бесчисленных туч комарья в гнуса! И вот все позади, город возведен, город живет.

Справились о здоровье друг друга, семей, детей, повспоминали дни минувшие, потом сели за уставленный яствами и питьем стол, перешли к делу.

– Храм нужен, – говорил Добран, черпая шти деревянной ложкой, которая в его руке казалась игрушечной. – Огоревали мы маленькую церквушку, но она давно не вмещает всех прихожан. А народ прибывает. И все больше из Южной Руси едет. Почитай, лишь каждый десятый житель из местных, а остальные прибежали к нам спасаться от половецких разорений да княжеских усобиц. Беда, что творится в южных землях! Народу жить невозможно! А у нас тишина и покой. Люди говорят, будто в другой мир попадают.

– Отец мой повелел собор возвести в Переяславле.

– Да что ты! Уж не каменный ли замыслил?

– Каменный. Только не из обычного, а из белого кирпича.

– Таких мы еще не строили. Да и мастеров у нас нет.

– Нашли мастеров. Из Южной Руси прибыли. Привез я с собой одного из них, Брусенем зовут. Поможет наладить дело.

Добран задумался на некоторое время, сказал:

– Ездят наши мужики за известью на мячковские каменоломни, что на реке Пахре. Далековато до них, больше недели добираются. Это только в один конец. Да еще напилить его надо. Дороговато обойдется белокаменное строительство!

– Отец прикинул: раз в десять дороже, чем из кирпича.

– Да, не меньше.

– Но наказал: за средствами не стоять, денег на строительство не жалеть!

– Ну дай-то Бог. Тогда, значит, стоять в Переяславле собору!

Отправились Андрей и Брусень на Пахру. Известняк в мячковских каменоломнях мастеру понравился даже лучше, чем на Галичине. Тут же стали нанимать в соседних селениях мужиков резать его на кирпичи, в кузницах заказали пилы, молотки и другой необходимый инструмент, а также наняли возчиков со своими телегами и лошадями. Пока то да се, пол-лета прошло. Когда Андрей вернулся в Переяславль, воевода Добран уже вырыл котлован и навозил валунов под основание храма. Пришли священники, освятили место. Работы начались.

Андрей остановился у воеводы. Он было снял отдельный дом, но одному жить показалось скучно, а у Добрана была на редкость дружная семья. Жили они впятером, кроме него с супругой еще два мальчика и дочь. Было у них очень тихо и спокойно. Сначала Андрею показалось, что стесняются его и поэтому так негромко говорят и неслышно передвигаются. Но потом понял, что так было заведено в этой семье. Сам Добран никогда не повышал голоса, под стать ему была и супруга Звана, круглолицая мерянка. Кажется, все ей было по нраву, никогда не накричит, никого не поругает. Слова произносила тихо, спокойно, ровно, а слушались ее дети с одного слова. Андрей вспоминал, как Улита говорила во весь голос, так что слышно было ее на другом конце дворца, не ходила, а носилась из помещения в помещение; дети же устраивали настоящий бедлам. Он к этому привык и думал, что так и надо, что подобное происходит во всех семьях. И вот на тебе…

Мальчики девяти и десяти лет быстро привязались к нему, а вот девочка дичилась и при его появлении жалась к матери, выглядывая из-за ее подола не по годам серьезными, настороженными глазами. Глядя в эти большие голубые глаза, Андрей невольно думал порой, что девочка, вероятно, знает что-то такое, что недоступно ему, взрослому человеку.

Возвращаясь с работы, он как бы между прочим оставлял на ее скамеечке или куклу, или какую-нибудь игрушку, или сладости, купленные на рынке. Соблазн был велик, и девочка не могла устоять, украдкой брала подарок и снова пряталась за маму. Так продолжалось довольно долго.

Наконец она привыкла и перестала дичиться. Видно, наученная матерью, подошла как-то к Андрею, держа в руках подаренный им пряник, проговорила, глядя в пол:

– Спасибо, дядя…

– Меня дядей Андреем зовут, – ответил он и тут же спросил: – А тебя как?

– Верхуславой…

– Мне бы хотелось дружить с тобой, Верхуслава. А тебе?

– Мне тоже…

– И много тебе годочков?

Она загнула пальчики, поднесла к лицу Андрея и проговорила:

– Семь уже.

И вздохнула.

Это его позабавило. Он спросил:

– Это как понять: много или мало?

– Мало. Но я вырасту.

– Расти здоровой и умненькой, – пожелал он ей.

Скоро она стала садиться возле него и подолгу развлекалась игрушками, а иногда между ними затевался разговор.

Как-то он сказал по какому-то поводу:

– Стоит ли меня слушать? Я всю жизнь прожил дураком. Прямо набитый дурак!

Она строго взглянула ему в глаза и проговорила серьезным голосом:

– Значит, ты умный человек, раз говоришь про себя, что дурак!

Отец поперхнулся похлебкой, которую ел за столом, мать перестала шить и удивленно уставилась на дочь, Андрей же замер на какое-то время, удивляясь не по возрасту умной девчушке, а потом спросил:

– Это кто же тебя научил таким словам?

– Никто! Сама придумала. Думала, думала и придумала.

– Они в этом возрасте и не такое могут выдать, – довольный за свою дочь, проговорил Добран.

А потом им понравилось играть в прятки. Помещений и закоулков в тереме было много, Верхуслава убегала и затаивалась в каком-нибудь укромном уголочке, а он искал ее, делая вид, что не может найти, когда она была почти на виду. Он ходил до тех пор, пока она, неожиданно выскочив, не восклицала с восторгом:

– А вот и я! Не нашел, не нашел!

Потом бежала к матери или отцу и сообщала радостно:

– А меня дядя Андрей снова проглядел!

XIII

13 ноября 1154 года умер великий князь Руси Изяслав Мстиславич. По сложившемуся обычаю, на киевский престол вступил старший брат Юрия Долгорукого – Вячеслав Владимирович. Это был престарелый и беспомощный человек, доживавший последние дни, а потому князья только ждали его смерти, чтобы начать борьбу за Киев.

В конце декабря 1154 года Вячеслав умер. Еще накануне он был «добр и здоров, вечером пировал с дружиной и «ушел спать здоров; якоже легл, тако боле того не встал, ту и Бог поял».

Киевляне оказались в очень тяжелом положении. Пограничные земли грабили и разоряли половцы, они дважды прошлись по Переяславскому княжеству, превратив в пепел множество селений, сожгли Альтинскую церковь с монастырем, монастыри Рождества Пресвятой Богородицы и Святого Саввы. И тогда они пригласили на престол черниговского князя Изяслава Давыдовича: «Поеди Киев, ать не возьмут нас половци. Ты еси наш князь!»

Юрий, получив все эти известия, отслужил панихиду по умершему брату, после чего созвал Боярскую думу.

– Издревле правит Русью род Рюриковичей, – сказал он. – По старшинству занимали князья киевский престол, и царили поэтому мир и спокойствие на Русской земле. Но когда нарушался обычай лествицы, то ввергалась страна в пучину междоусобиц и войн. Правил в Киеве старший брат мой, то и сидел я в Суздале тихо и спокойно. Но Бог призвал к себе Вячеслава, теперь стал я старшим в роде Рюриковичей. Стало быть, сам Господь повелевает мне стать великим князем Руси. Правильно я говорю, бояре?

Бояре согласно закивали высокими шапками.

– Но нарушил старинный обычай черниговский князь Изяслав Давыдович – противу воли Господней захватил киевский престол. Не по закону и не по обычаю стал им он владеть! И надлежит мне вернуть то, что должно принадлежать по праву. Верно ли я излагаю свои мысли, бояре?

И вновь бояре согласно качнули длинными бородами.

– Тогда поезжайте в свои имения, собирайте пеших и конных и приводите в Суздаль. Поведу я их в Киев, прогоню самозванца Изяслава Давыдовича и восстановлю свою власть законную над Русью!

Выходя из княжеского дворца, Яким сказал Федору:

– Я один поведу нашу тысячу. Твои раны хоть и зажили, но по-прежнему прихрамываешь. Не прилежен я к хозяйству, мне бы летописи сочинять. Пойду в поход, чтобы набрать для них побольше материала. Своими глазами понаблюдаю за событиями!

Федор покусал губы, ответил раздумчиво:

– Я тут другое соображаю… Заметил, как Андрей с неохотой ходил с отцом на Киев? Да и на этот раз не вижу в нем большого желания. Нам бы с тобой уговорить его навсегда остаться в Суздальском крае. Лучшего князя не найти. Воевать по-пустому не охоч, в зряшные походы не позовет. Будем у него жить, как у Христа за пазухой. Сиди в своем имении да богатства наживай.

– А княгиня Евстахия? Думаешь, уступит ему власть? У нее четверо сыновей от Юрия Долгорукого, он их оставляет на княжение в Суздале. Это как?

– Фи, малолетние дети! Подумай сам, кого бояре поддержат в случае чего: Андрея или этих недоростков?

Яким некоторое время шел молча, потом заключил разговор:

– Рано об этом. Вот прибудем в Киев, там и решим. А ты что надумал? Дома остаешься?

– Надо идти. Пусть вместо нас заправляют жены.

В начале января 1155 года Юрий Долгорукий выступил из Суздаля. Путь его шел через Смоленск. К нему с подмогой спешил его брат и верный союзник Святослав Ольгович. Встреча произошла близ города Радогоша. По совету Святослава, Юрий повернул на Чернигов, где заручился поддержкой местных князей. С запада на помощь ему двигались галицкие полки.

Великий князь киевский Изяслав Давыдович остался в одиночестве. Тогда он выехал из города, встретил Юрия и произнес, низко кланяясь:

– Разве я сам пришел в Киев? Посадили меня кияне. А не сотвори мне пакости, твой Киев.

Юрий отпустил его в свои владения, не причинив зла.

Едва ли не весь Киев вывалился из крепостных ворот встречать нового великого князя Руси. Был день Вербницы, последнее воскресенье перед Пасхой, когда праздновался Вход Господень в Иерусалим, – жители в те времена встречали Спасителя пальмовыми ветвями. Теперь киевляне несли ветки вербы с едва набухшими почками. Впереди шествовали епископы и игумены с иконами и хоругвями, за ними шли бояре и купцы в богатых одеяниях, а следом двигался народ киевский, торговый и ремесленный, военный и мирный, свой и пришлый. Все молча и с трепетным вниманием наблюдали за тем, как Юрий сошел с коня, встал на колени, трижды перекрестился, а потом подошел и отведал хлеб-соль. Перед ним расступились, образовался живой коридор, и по нему пошел Юрий к Золотым воротам. Шел не спеша, торжественно.

И тогда толпа взорвалась громкими криками. Ликовали все, забыв на время о стойкой неприязни к нему, о том, что еще недавно готовы были убить его, попадись он им на поле боя. Радость людская была от того, что Юрий нес Киеву и стране избавление от половецких нашествий и феодальных смут, нес мир и тишину.

Юрий прошел в великокняжеский дворец, поднялся в гридницу, уселся на трон, погладил золотые подлокотники. Вот снова занял он киевский престол, снова стал хозяином Руси. Это случилось в третий, но наверняка – в последний раз! Теперь он, наученный опытом прежних правлений, умудренный прожитыми годами, будет руководить страной разумно и здраво, не беря во внимание свое настроение или нашептывание окружающих. Он будет таким же прозорливым и проницательным владыкой, каким были его прадед Ярослав Мудрый и отец Владимир Мономах.

Вошел посадник Дмитрий, поклонившись, сказал:

– Вече собралось на Софийской площади. Тебя требует, великий князь!

Юрий не заставил себя ждать. Народ запрудил всю площадь и прилегающие улицы, некоторые взобрались на крыши домов, словно грачи, сидели на деревьях. Тишина такая, будто и не было такого скопища людей. Юрий оглядел безбрежное море человеческих голов, ощутил на себе взгляды настороженных, напряженно-внимательных глаз, крикнул зычно:

– Здравствуй, народ киевский!

– Здра-а-а! – ахнула толпа.

– Пришел я к вам, чтобы даровать вольности и вольные обычаи, которые князь Владимир Мономах, отец мой, вам дал и пожаловал. Точно так же и все негодные обычаи, которые он уничтожил и упразднил, я отменяю за себя и наследников моих!

– А-а-а! – взволнованно выдохнула людская орава.

– Поганые половцы грабят наши города и села, сжигают наши дома и строения, уводят в полон людей наших. Большие силы двину я на границу со степью и заступлю пути разбойникам!

– О-о-о! – восторженно охнуло вече.

– Без малого вся Русская земля теперь под моей рукой: сыновья мои сидят в Турове, Вышгороде, Переяславле, Поросье, Новгороде и Суздальской земле, связан я союзническими договорами и братскими отношениями с князьями черниговскими и смоленскими. Лишь Изяслав Давыдович да братья Мстислав и Ярослав Мстиславичи на Волынщине косо смотрят на меня. Но сил у них мало, и ни на что они не способны. Так что мир и спокойствие принес я Русской земле!

– У-у-у! – обрадованно взвыл народ.

– Впились в тело народное и пьют кровь разные проходимцы – тиуны и мытники, данники и емцы, вирники и отроки. Взял я с собой из Суздаля своих верных и честных людей, посажу на эти должности и строго следить буду, чтобы творили они свои дела по закону и справедливости!

– Люба-а-а! – ликующе кричали люди.

Не пожалел Юрий средств на народное веселье, благо большие богатства привез он из Суздальской земли. Выкатили на улицы бочки вина и пива, разложили на наскоро сколоченных столах варенья и соленья, и загулял народ честной от всей своей широкой души, приговаривая:

– Ай да князь у нас! Ай да Юрий Долгорукий!

Гуляли люди три дня, а на четвертый прискакал гонец из Поросья, где проживали черные клобуки, и стали слезно молить о помощи: пришли в их земли половцы, грабят и уводят в полон берендеев, торков и печенегов. Так было всегда: как только в Киеве садился новый князь, степные разбойники врывались в пределы Русской земли, пытаясь проверить на прочность новую власть.

Юрий долго не думал, тотчас приказал сыну своему Васильку с дружиной отправиться в Поросье. Молодой горячий князь с безрассудством молодости ранним утром настиг половцев спящими среди награбленных богатств и захваченных пленников. Рубили яростно и беспощадно. «И приидоша на них на ранней заре, спящими им, и нападаше на них на сонных, и многих избиша, а иных руками яша», – сообщает летописец. Василько не только отобрал у половцев добычу, но и сумел взять большой полон. В правление Юрия Долгорукого степняки держались подальше от русских границ. Князья также поутихли, не решаясь на междоусобные распри. Тишина установилась на Русской земле.

ХIV

Заняв киевский стол, Юрий Долгорукий наделил ближними к Киеву городами своих сыновей, воссоздав таким образом защитный пояс вокруг столицы. Борис был посажен в Турове, Глеб – в Переяславле, Василько – в Поросье, на границе со степью, а старший Андрей, как и шесть лет назад, получил Вышгород.

Когда Андрей со своей дружиной явился в Вышгород, его там уже ждали Федор и Яким. Они между собой условились, что будут исподволь уговаривать князя вернуться в Суздальскую землю. Потихоньку, полегоньку, изо дня в день станут рассказывать про родной край, как можно устроить его и украсить в противовес разоренной Южной Руси…

Но случилось неожиданное. Андрей стремительно вошел в трапезную, сел за стол и стал есть, не разбирая. И тут же начал говорить, как видно в продолжение своих мыслей:

– Не может быть столицей город, который не в состоянии защитить подвластные земли. Прошли мы с войском Черниговское, Переяславское и Киевское княжества, страшно глядеть, что там творится. Обугленные пепелища на месте сел и деревень, остовы печей с трубами да колодезные журавли. Испуганные жители по закоулкам прячутся, голодные собаки бродят, в полях белеют человеческие кости…

Он отложил ложку, невидящими глазами стал смотреть куда-то в угол. Федор и Яким переглянулись и вновь стали наблюдать за ним, не спуская глаз.

– Киев прекрасен! Киев изумителен! Второй Царьград! – продолжал Андрей язвительно, как видно передразнивая кого-то. – Но если Владимир станет столицей Руси, он превзойдет по красоте и великолепию и Киев, и другие столицы, потому что его силу и могущество будут обеспечивать богатейший Суздальский край, его люди, которые трудятся, не опасаясь за свою жизнь. Я построю собор, ни в чем не уступающий киевскому собору Святой Софии, возведу Золотые ворота, новый княжеский дворец, мои бояре поставят красивые терема, ремесленники – крепкие дома…

– Это случится, если не станет Суздаль воевать за Киев и другие земли…

– Киев мне не нужен! – отрезал Андрей. – Сейчас возникло несколько сильных княжеских центров – Смоленск, Галич, Новгород, Волынь, Суздаль, Рязань. Они не подчиняются столице – поступают как хотят. К чему взваливать на себя непосильный груз ответственности великого князя? Кроме огромных трудностей, потерь в средствах и людях сидение в Киеве ничего не дает. Я это давно понял и не раз говорил отцу. Да не слушал он меня. Но теперь я свободен в выборе решения. Мы покидаем Южную Русь. Прикажите своим людям готовиться к дальнему пути.

– Но как же отец?

– Что – отец? Он сидит на великокняжеском престоле, и ему ничто не угрожает. Все князья стоят за него. Разве что черниговский князь Изяслав Давыдович, свергнутый с престола, да волынские князья Мстислав и Ярослав остаются в его врагах. Но что они могут сделать со столь могучим князем?

Два дня шла подготовка к отъезду. Вечером Андрей позвал к себе братьев, сказал заговорщическим голосом:

– Встречался я несколько дней со священником церкви Вышгородского женского монастыря Николаем и его зятем, диаконом Нестором. Показали они мне древнюю икону, написанную самим евангелистом Лукой с подлинного лика Девы Марии, то есть еще при ее жизни. Увидев сию икону, умилилась тогда Богоматерь и сказала: «Отныне ублажат Меня все роды». И добавила: «Благодать родившегося от Меня я и Моя с сей иконой да будут». Икона эта была перевезена из Иерусалима в Царьград, а в 1131 году греческим императором была подарена князю Мстиславу Великому.

– А нам можно хоть краем глаза посмотреть на нее? – с придыханием спросил Яким.

– Уговорил я Николая показать нам святыню сегодня ночью, когда будут спать Божьи люди. Расскажет он нам про чудеса, творимые ею.

В полночь подошли они к монастырским воротам. Андрей негромко сказал несколько слов, раскрылась тотчас маленькая калитка, и они вошли вовнутрь. Небо было затянуто тучами, моросил дождичек, кругом ни зги, только смутно виднелись белые стены церкви да неясными тенями проступали низкие постройки, в которых жили монахини. Звякнуло железо, открылись двери в храм, там стояла темнота, лишь в дальнем углу горела лампада. Священник подошел к ней, зажег свечку и поставил ее перед иконой.

– Подойдите сюда, – негромко произнес он.

Они приблизились и замерли в немом восторге и изумлении. Из темноты, словно живая, глядела на них Матерь Божия, глядела мудро и строго, требовательно и всепрощающе. Они упали перед ней ниц…

Говорил священник вздрагивающим голосом:

– Видать, не место ей здесь, не желает она оставаться в этом храме. Поставили мы ее на этом месте, только трижды сходила она с него. В первый раз ее нашли посреди церкви и вновь поставили на место. В другой – увидели обратившейся ликом к алтарю, тогда перенесли мы ее в алтарь. В третий – икона стала вне алтаря…

Тогда обратился князь Андрей к иконе:

– О Пресвятая Богородица, Мати Христа Бога нашего, будь заступницей за Ростовскую землю, посети новопросвещенных людей, мы все в твоей воле рады быть!

И покатилась по щеке образа Пресвятой Богородицы слеза. Тогда встал князь Андрей и произнес торжественно:

– Быть сей иконе Чудотворной в Суздальском крае, а блюстителями ее я беру с собой двух клириков Вышгородской церкви – священника Николая и диакона Нестора вместе с их женами и семьями!

Той же ночью не мешкая отправились они в дальний путь.

Перенесение иконы сопровождалось чудесами. Ехали Смоленской дорогой – по Днепру и далее волоком к Ваузе, притоку Волги. Достигнув Ваузы, Андрей нанял проводника, ибо река «наводнилась», то есть сильно разлилась из-за продолжительных осенних дождей. Послали человека, брод, но когда тот въехал на коне в реку, то начал тонуть. Князь обратился к иконе и, по его молитвам, всадник вместе с конем выбрался из пучины на берег. «Сие же бысть первое чудо Пресвятой Богородицы», – посчитали и сам Андрей, и бывшие с ним люди. Первое не вообще, а совершенное на землях Суздальской Руси. История чудотворного образа как бы начиналась заново.

От Ваузы двинулись сухим путем к Клязьме, мимо Москвы. На Рогожских полях случилось новое происшествие. Внезапно взбесившийся конь напал на беременную жену священника Николая, начал топтать ее копытами, а затем, запутавшись в ее одеждах, сильно покусал. Думали, что попадья уже мертва, и возвестили о том Николая. Тот же, воззрев на образ Святой Богородицы, взмолился: «Госпоже Пречистая Владычица! Аше Ты не избавиши ея от смерти, се уже мертва есть». И попадья поднялась, цела и невредима.

В десяти верстах от Владимира кони под иконою вдруг встали. Запряжены были свежие кони, сильнее первых, но и они не тронулись с места, хотя, кроме иконы, в повозке ничего больше не было.

Пораженный этим чудом, князь Андрей велел остановиться и раскинуть шатер. Ночью к спящему Андрею явилась Божия Матерь с хартией в руке и приказала не везти ее икону в Ростов или Суздаль, а поставить в небольшом городке Владимире. На том же месте, где произошло видение, велела она соорудить каменную церковь во имя Рождества Богородицы и основать при ней монастырь.

Проснувшись, Андрей горячо молился и заложил на том месте, где являлась к нему Богоматерь, село Боголюбово, где потом построил богатую церковь. Вскоре село разрослось и сделалось городом.

Во Владимире для иконы был возведен особый собор. Оклад, которым Андрей украсил икону, отличался дивной красотой и богатством. Одного золота в него было вковано более тридцати гривен, не считая жемчуга, драгоценных камней и серебра.

ХV

Покой в Суздальской земле всколыхнула весть о смерти великого князя Юрия Долгорукого. Тотчас состоялся собор бояр, который провозгласил князем Андрея. Новый правитель своей волей малолетних сыновей Юрия Долгорукого с матерью отправил в далекую Византийскую империю и стал единолично править Залесской землей, как иногда называли Ростово-Суздальскую Русь.

Федор весь ушел в хозяйство. Яким корпел над летописью, поэтому пришлось разрывать себя между двумя имениями. Подрастали дети, старшие становились помощниками, пора было присматривать им богатых невест. Только с Ефимией становилось все хуже и хуже. Располнела настолько, что с трудом поднималась с кровати, за собой почти не следила, ходила с распущенными волосами, неубранная и неряшливая. И постоянно ела. Особенно любила сдобные булки, блины и пироги. Лекарь наставительно говорил Федору:

– Убеди ее употреблять пищи поменьше. Задавит она свое сердце жиром.

Но едва он начинал такой разговор, как Ефимия пускалась в слезы и начинала причитать:

– Дожила! В своем имении и поесть не дают!

Однажды утром вошли к ней слуги и нашли ее возле кровати бездыханной. Нельзя было сказать, что скорбел он по ней сильно, но прожили вместе много годков, всякое было, поэтому погоревал на похоронах, отметил положенные по трауру дни, а потом стал забывать.

Наведался как-то к нему в имение князь Андрей. Повел он его на конюшни, скотные дворы, в амбары. Сказал с гордостью:

– Помнишь, в юности заезжал в имение? Так вот раза в полтора-два теперь у меня всего прибавилось. Дань плачу исправно, крестьяне в долгах передо мной и князем не ходят. И все потому, что столько лет мирно живем, на военные походы не тратимся.

– Скоро придется, – озабоченно проговорил Андрей. – Булгары вновь зашевелились, нападают на наши пределы, грабят, убивают. Видно, забыли прошлые уроки. Так что приехал предупредить: собирай свое воинство и прибывай с ним во Владимир. Там теперь сбор ополчения.

Скребнуло на душе у Федора, привык он к мирной жизни, но не подал вида, ответил бодро:

– Приведу в полном составе, а сам явлюсь в новом вооружении. Слышал я, в Переяславле оружейник знатный объявился. Из Южной Руси прибыл. Панцири делает красивыми и прочными.

– Это как ему удается?

– Знать, секрет какой-то от отцов и дедов достался. Может, и для тебя заказать?

– Надо ехать на примерку, а со временем сам знаешь как у князей… Подумаю, может, решусь.

Сделав нужные распоряжения по подготовке к походу, Федор отправился в Переяславль. Мастера он застал в кузнице, тот корпел над отделкой меча. По лезвию наносился красивый узор: извиваясь, змея нацеливалась на добычу, которая, как видно, пряталась за пределами острия меча.

– Выбирай, боярин, какой панцирь по душе. Могу сделать крепкий и надежный, но с виду будет не очень красив. Могу предложить такой, что все заглядятся на него, но к бою не очень приспособленный, – в нем под стягом стоять, своих и чужих изумлять. А есть и красивый, и прочный на удар, но только стоить будет дороже.

– Я бы хотел взять именно такой. Как же он делается?

– Из двойного листа. Такие и другие мастера куют. Только листы у них толстые и панцири тяжелые, в бою в них неловко. А я знаю секрет, что будешь сражаться и не почувствуешь гнета.

– Сговорились. О цене не спрашиваю, заплачу любую.

От мастера отправился Федор к воеводе Добрану. Знал он его давно. Выбился человек из простых десятских на видную должность не через содействие знатного человека и не через богатство, а только благодаря способностям своим. Умело управлял городишком Клещино, а потом Юрий Долгорукий перевел его в Переяславль. И здесь воевода оставался на хорошем счету. Не воровал и не мздоимствовал, был в почете у горожан, жил в достатке, но скромно.

Добран принял его приветливо, посадил в передний угол, велел подать угощение. Говорили о делах насущных: урожае, надое коров, поголовье овец.

– Для тебя это родное, кровное, – рассуждал Добран. – А я пекусь о доходах горожан. Надо для них и новые делянки лугов в лесах отыскать и поделить их так, чтобы обиды не было. К тому же люди требуют выжигать лес близ города, а мне не хотелось бы пустоши иметь потом, поля заброшенные. Ведь проходит пять-шесть лет после истребления леса, земля родить перестает, крестьянин на другое место перебирается, заросли кустарника образуются. Ни урожая, ни грибов, ни ягод…

В это время в горницу вошла девушка с блюдом в руках. Федор едва рот не открыл, увидав такую красавицу. Все в ней было очаровательно: и лицо, и стан, и легкие, неуловимые движения. Она поставила перед ними отварную баранину, взглянула ему в глаза и произнесла приветливым голосом:

– Ешь, боярин, на здоровье.

Взгляд ее голубых глаз и ласковая речь совершенно очаровали Федора. Он вдруг почувствовал себя молодым и юным, способным на разные глупости. И едва девушка скрылась за дверью, спросил Добрана:

– Кто эта прелестница?

– Моя дочь, – не без гордости ответил воевода. – Моя Верхуслава.

– И как я ее в прежние приезды не замечал…

– Она всегда была скромницей, людей сторонилась. А теперь вот вымахала в завидную невесту!

– И много женихов к ней сватаются?

– Много, – просто ответил Добран. – Только я не неволю и без ее согласия замуж не отдам.

– Ох, воевода, я бы за нее половину своего имения не пожалел! – Федор и сам не заметил, как его понесло. – Пришлась она по сердцу, ночами теперь спать не буду. Сроду такой красавицы не видел!

– Не ты первый такие слова говоришь, – спокойно ответил Добран. – Я уж привык. Коли по нраву пришлась, скажи ей открыто. Только не забывай про свои годки: в отцы ей годишься! Как она взглянет на это?

– Запамятовал я и про возраст свой, и про жизнь свою прошлую. Поможешь, воевода, уговорить ее замуж за меня пойти, отпишу на твое имя пять деревень по реке Клязьме!

– Не по обычаю получается, – усмехнулся Добран. – Это я тебе приданое с дочерью готовить должен, а не наоборот.

– А мы поступим, как в древние языческие времена, когда жених дарил семье невесты вено. Только не корову или овец обещаю, а деревни вместе с землями и мужиками!

– Мой ответ тот же: будет согласие Верхуславы, я возражать не буду.

Сорвался Федор с места, выбежал из терема, вскочил на коня и понесся галопом в Суздаль. Там на рынке накупил всяких драгоценностей и сладостей заморских и, нигде не задерживаясь, вернулся в Переяславль. «Задарю Верхуславу, всего ей на будущую жизнь наобещаю. Не может она устоять против моих соблазнов. А Добран уже сдался наполовину, деревни мои ему глаза застили. Кому не захочется под старость безбедно и беззаботно пожить? А надо будет, и все десять селений выделю!» – поражаясь своей щедрости, думал он.

В терем Федор решил не входить, а вызвал Верхуславу на крыльцо. Она вышла не спеша, несколько удивленная его появлением, спросила:

– Зачем я тебе понадобилась, боярин?

Он тут же стал совать ей в руки золотые ожерелья, браслеты и обереги-коньки, бормоча страстно:

– Бери, Верхуслава, все бери! Не отказывайся только, ради тебя все траты, тебе хочу угодить!

– Что ты, боярин, зачем мне это? – сопротивлялась она, все более и более удивляясь.

– Не возвращай обратно, хоть выброси, хоть другим отдай. Тебе куплено, тебе должно принадлежать!

– Да ты, как видно, не в себе, боярин, коли такое говоришь!

– С ума ты меня свела, места не нахожу, только о тебе думаю. Выходи за меня замуж!

– Однако какой ты скорый, боярин! Не знавши друг друга, связать судьбы на всю жизнь, как можно?

– Не знаю, ничего не знаю, только не мыслю я существования без тебя!

Пришел он к ней и на другой, и на третий день. Всю неделю ходил Федор в терем воеводы, задаривал Верхуславу подарками, говорил слова о своей безумной любви. Нравились многие ей, но ни к кому не прикипала она сердцем, равнодушно проходила мимо ухажеров, не обращала внимания на ласковые слова. А тут стронулось что-то в ее груди, почувствовала нежность к этому немолодому человеку, готовому на все ради нее…

Между отцом и дочерью происходили иногда короткие, иногда длительные разговоры, касающиеся посещений боярина. Последний был таким:

– Что мне делать, папа? Он приходит и приходит. Украшениями дивными задарил.

– Прогони, коли не по нраву.

– Прогоняла, да он вновь возвертается.

– На порог не пускай.

– Так он часами перед крыльцом стоит. Жалко становится!

– Ишь ты… жалко! Нравится, что ли?

– Не знаю…

– Разве ты не видишь, что в годах человек?

– А мне пожилые больше по нраву. Ходят тут разные сосунки, сватаются, а у самих молоко на губах не обсохло…

– Тебе тоже лет не так много! Всего-то девятнадцать стукнуло.

– Подруги перестаркой дразнят. У всех уж дети народились, а я одна и одна…

– Гляди, девка, тебе жить! Я тебя не неволю, поступай, как сердце подсказывает. Чтобы потом не каяться и меня не винить.

– Не стану, батюшка.

– Ну что, помолвку объявлять?

Помолвка состоялась через неделю, а свадьбу отложили на осень, когда Федор вернется из булгарского похода.

ХVI

Издергался совсем Андрей, готовя войско к войне с Булгарией. Не спешили бояре покидать свои имения, не слали отряды воинов в Суздаль. Скоро успели забыть, что получили они землю с крестьянами из рук князя, что за это должны вооружить своих крестьян, снабдить их всем необходимым на время похода и вместе с ними явиться в столицу княжества. Наплевать им было на то, что враг разоряет земли, грабит и уводит в плен жителей, продавая в рабство. На все им наплевать. Сидеть бы им по тихим уголкам да выращивать телят и поросят. А там хоть трава не расти! Тяжело поднимались со своих мест бояре, медленно собиралось войско.

Ко всему прочему добавилась размолвка, или даже не размолвка, а настоящая ссора с Улитой. Началось все с совершенного пустяка. Он только что вернулся из Твери, где провел смотр народному ополчению. Улита встретила его на крыльце, обняла и повела во дворец. И тут дернуло его заглянуть в конюшню. Тревожил его любимый жеребец, на котором он собирался отправиться в поход, в последнее время он что-то беспокойно себя вел. Вместе с конюхом осмотрели коня со всех сторон, заглянули в рот. Нет, все в порядке, выправился конь.

– Может, при кормежке травка какая угодила, – сделал предположение конюх.

– Или легкая простуда прихватила, – добавил Андрей.

После этого он вернулся во дворец. Улита встретила его, набычившись.

– Ну и что тебя так тянет в эту твою конюшню? Что бы с ней сделалось через час или два – провалилась?

– При чем тут час или два? – удивился Андрей.

– А при том! Полмесяца не виделись, а ты бросаешь жену и бежишь к лошадям. Они что, дороже тебе, чем я?

– Улита, зачем так говорить…

– А как? – возвысила она голос. – Как я должна понимать, когда ты бросил меня одну на крыльце, на виду всех слуг? Я чуть со стыда не сгорела. Дойти до такого унижения!

– Ты неправа, как всегда преувеличиваешь, – пытался успокоить он ее.

– Ужас! – передернула она плечами и ушла в свою светлицу.

А он еще долго сидел и никак не мог успокоиться и думал о том, как порой бессилен бывает человек. Ну каким образом доказать ей, что он ничего дурного против нее не замышлял, просто беспокоился о коне, от состояния здоровья которого в предстоящей битве будет зависеть его жизнь. Ведь он, помимо всего прочего, и воин!

Но вот попробуй докажи!

До самого вечера Андрей не мог успокоиться. Улита куда-то выходила, возвращалась, но упорно молчала. Молчал и он.

Наконец, ложась спать, не выдержал, вошел в ее светлицу и сказал:

– Послушай, Улита, ты все же нехорошо поступила. Даже не пожелала выслушать. У меня же были совсем другие намерения!

В ответ она молчала. Стояла спиной к нему и глядела в окно, хотя вряд ли чего можно было в нем увидеть.

– Почему ты молчишь? – продолжал выспрашивать он, стремясь примириться и тем сам успокоиться. – Ты ко мне относишься так, будто я совершил Бог знает что…

Улита, не поворачиваясь, свистящим шепотом:

– Ты можешь меня оставить в покое?

– Я хочу знать, почему ты так осерчала? Может, есть какая-то другая причина?

– Ты можешь оставить меня одну? – уже раздельно, чуть ли не по слогам сказала она.

– Ну если ты так настаиваешь…

– Уйди. Немедленно уходи! – сквозь стиснутые зубы произнесла она.

Андрей вернулся в свою горницу, лег в кровать. Стал перебирать в голове, почему она охладела к нему, почему он стал так неприятен ей, что она даже не хочет разговаривать. Может, полюбила другого? Но княгиня всегда на виду, о таком ему тотчас бы кто-нибудь сообщил. Нашло в очередной раз? Скорее всего. Профыркается, опять такой будет. Ведь и раньше ссорились из-за пустяков. Чаще всего из-за ее капризов. Ссорились, мирились. Но какой-нибудь мимолетный взгляд, улыбка – и кидались друг к другу в объятия, смеялись и просили друг у друга прощения. А однажды даже договорились: если причина ссоры незначительная, давай не будем надрывать сердца, а просто поговорим по душам, и все уладится. «Наверно, так надо поступить и сейчас», – решил Андрей и направился к Улите.

Свет луны кидал призрачный свет на ее постель, и непонятно было, спала она или лежала молча и переживала их ссору. Он дотронулся рукой до ее плеча.

– Улита, помнишь наш уговор не держать долго зла?.. – начал было он, но она вдруг вскочила и закричала ему в лицо рыдающим голосом:

– Что? Что тебе еще надо от меня?

Ее глаза блестели, а лицо было белым и плоским.

– Милая, я только хотел сказать, что не намеревался досадить тебе.

– Нет, это невозможно! Это уму непостижимо – будить человека среди глубокой ночи!

– И хочу еще добавить, что люблю тебя…

Она тотчас расхохоталась, тыча пальцем в него:

– Да ты посмотри на себя! В каком виде объясняешься в любви!

Он мысленно представил картину: босой, в длинной ночной рубашке и со взлохмаченными волосами стоит перед ее кроватью – какая тут любовь? Устыдившись, ушел в свою горницу и лег в постель. Вот какая она, семейная жизнь. Ничего в ней хорошего нет: ссоры, скандалы и унижения. И так, наверно, в каждой семье. Они хоть поженились по любви, а что творится, если где все произошло по воле родителей, принудили к совместной жизни силой?.. Так что у них с Улитой не совсем все плохо.

Наконец во Владимир подтянулось боярское ополчение. Отряды были разбиты по полкам и летом 1164 года двинулись к булгарской границе. С собой они везли икону Владимирской Божией Матери, надеясь на ее чудотворную силу.

До Суры поход проходил спокойно. Но едва переправились через быструю и капризную реку, как начались нападения вражеских воинов. Они действовали небольшими группами, подстерегали в глухих зарослях, трущобах, на болотах, внезапно появлялись и так же неожиданно исчезали, нанося немалые потери. Бороться с ними было трудно, люди находились в постоянном напряжении, это изматывало силы и подрывало боевой дух. Воины нервничали, все чаще стали раздаваться голоса с требованием начать битву, но больших сил противника пока не было видно и сражаться было не с кем.

Но вот леса расступились, показался город. Булгары называли его Ибрагимов, русские – Бряхимов. Крепостные стены его были сложены весьма искусно. Основанием их служили валуны. На них на некотором расстоянии друг от друга выкладывалась пара бревен, промежуток между ними засыпался землей. Затем клался ряд крупных камней на растворе. Над ним снова бревна и снова камни. Так, рядами, выводилась вся постройка, пока стена не достигала надлежащей высоты. Такое сооружение успешно защищало город, так как от огня уберегали камни, а от тарана – деревянная кладка, которую нельзя было ни пробить, ни вытащить, потому что состояла она из цельных бревен и внутри надлежащим образом связана.

Булгарский мурза оставил в городе значительные силы, а сам отступил. Замысел был ясен: истощить силы русов при осаде города, а потом напасть и разгромить.

Андрей выдвинул против войск мурзы сильное прикрытие, а сам окружил город и начал готовиться к его взятию. К стенам были подведены орудия, которые стали кидать огненные жерди. Скоро запылали крепостные башни и в некоторых местах бревна, но булгары быстро тушили очаги пожара. Хуже у них обстояло дело внутри города, там поднялся дым, а потом и огромное пламя; видно, жителям не удалось справиться с огнем, оно росло и расширялось. В лесу в это время русы сколачивали лестницы, заготавливали материал для забрасывания рва.

На четвертый день осады собралась огромная лиловая туча, засверкали молнии, округу потрясли мощные удары грома, и хлынул ливень такой силы, что водяная завеса скрыла город. И тогда Андрей дал приказ к началу приступа. Оглушенные громом, задыхаясь от водяных потоков, бросились воины по лестницам на стены и быстро овладели ими. Булгары, как видно, даже не могли предположить, что в такую непогоду противник решится на штурм. Увидев русов внутри города, они прекратили сопротивление и побросали оружие.

Не теряя времени, Андрей быстро двинулся на мурзу. Он ехал впереди своего войска и, едва завидев противника, кинулся с горсткой дружинников на врага, как всегда показывая пример своим воинам. Отчаянная отвага и на сей раз завела князя в смертельно опасное положение. Отряд был окружен со всех сторон, началась дикая рубка. Но если раньше Андрей сражался как попало, то теперь у него появился опыт. Он отдал приказание:

– Закручивай! Подгоняйте коней и закручивайте!

Дружинники его поняли и быстро образовали круг, внутрь которого никто из булгар проникнуть не мог; теперь каждый дружинник, прикрываясь щитом, отбивал нападение противника и защищал как самого себя, так и всех остальных.

Рядом с Андреем оказался молодой дружинник по имени Прокопий. Он был высок ростом, с сильными руками и быстрыми движениями. Прокопий так умело сражался, что успевал оборонить и себя, и князя. Андрей видел его всполошенные глаза, азартную улыбку, ему хотелось что-то сказать ему, и он не выдержал, крикнул:

– Держишься, Прокопий?

Тот сверкнул оскалом белых зубов, ответил в запальчивости:

– Рубимся, князь! Не уступим!

Скоро подоспели остальные дружинники, противник бежал.

Подъехав к Андрею, воевода Борис Жидиславич проговорил то ли с неудовольствием, то ли с долей восхищения:

– Ну ты и рискуешь, князь. Долго ли до греха…

– Чудодейственная икона Владимирской Божией Матери спасла меня! – ответил Андрей.

Он уже высматривал поле боя, которым завладели его войска и уже теснили неприятеля. Сказалось неожиданное нападение, когда противник был застигнут в то время, когда готовился к ужину, как видно, совсем не подозревая о сдаче города.

– Глянь, князь, – сказал воевода, указывая на правое крыло войск, – боярин Федор погнал булгар прямо к лесу. Не подсобить ли ему? Сломим в этом месте, не устоять мурзе по всей линии.

– Согласен. Кинем дружину.

Удар бронированной конницы решил исход битвы. Только ночная темнота позволила большей части противника уйти от погони. Но радость победы омрачалась гибелью сына Изяслава: он увлекся преследованием, оторвался от своих и был изрублен мусульманами.

Наступать дальше, на столицу, у Андрея было недостаточно сил. Главная задача – наказать за нападения на пограничные земли – была выполнена, и русское войско вернулось в свои пределы. Чудотворная икона Владимирской Божией Матери, принесшая победу русскому воинству, торжественно была водружена на свое место в Успенском соборе во Владимире.

XVII

Дней через десять после возвращения из похода засобирался Андрей в Ростов – надо было решить много накопившихся дел с местными боярами и купцами. Он запряг крытый возок и покатил по пыльной дороге. К вечеру прибыл в Суздаль, переночевал. Позавтракав, вышел к коням и стал в сторонке, наблюдая, как снаряжают его возок к поездке.

К нему подошла богато одетая девушка, спросила:

– Князь, говорят твой путь лежит через Переяславль?

Он понял, что она будет напрашиваться ему в попутчики, и недовольно поморщился. Ему хотелось побыть одному, со своими мыслями, что-то решить, что-то продумать. Поэтому ответил односложно:

– Заеду.

– Возьми меня с собой. Право, мне так надо быть побыстрее в Переяславле!

Он чуть помедлил, бросил нехотя:

– Хорошо, садись.

Девушка проворно взобралась на сиденье возка, кинула благодарный взгляд. «Придется потерпеть, – думал он между тем про себя. – Впрочем, тут два дня пути, не столь дальняя дорога…»

Лошади были запряжены, он сел рядом с девушкой, взял в руки вожжи. Пара откормленных коней тронула с места и порысила по узкой улице Суздаля. Миновали главные ворота города и выехали в чистое поле. Андрей намеренно молчал, чтобы у попутчицы не было соблазна вовлечь его в разговор.

«О чем же я только что думал? – задал он себе вопрос и тотчас вспомнил. – Ах, да, как дорого обходится Руси междоусобица князей. Лезет противник со всех сторон. Вот пришло сообщение, что половцы напали на земли волынские и галицкие, но были отбиты. Не успокоились степняки, пограбили черных клобуков, но на берегу Роси были настигнуты и наказаны за разбой; у них не только был отнят весь полон, но и взято много пленных вместе с несколькими ханами. И на севере неспокойно. Манят шведов наши лесные богатства, особенно пушнина. На 55 кораблях приплыли к Новгороду, пошли на приступ детинца, но были отбиты с большим уроном. А потом новгородцы во главе с князем Святославом и посадником Захарием напали на них, и из 55 кораблей только 12 успели убраться восвояси. Если к этому присовокупить нашу победу над булгарами, успешно отстаивает Русь свои рубежи…»

– Князь, а ты меня не узнал? – вдруг обратилась к нему девушка.

Он мельком взглянул на нее, пожал плечами. Мало ли ему встречается народа, в том числе и красивых девушек вроде этой, разве всех упомнишь? Да и не тот возраст, чтобы заглядываться на молоденьких…

Ответил:

– Не припоминаю.

– Ну как же, князь, ты долго жил у нас в Переяславле, мы с тобой очень дружили и даже в прятки играли. Неужто забыл?

– Верхуслава? – изумленно спросил он, вглядываясь в ее лицо.

Она радостно закивала головой, а глаза ее сияли неподдельной радостью.

Он уже открыто рассматривал ее, отыскивая знакомые черты. Она и в детстве была красивой, но он считал это в порядке вещей, потому что большинство детей бывают красивы. Но теперь перед ним сидела девушка редкой красоты и обаяния.

Ее не стесняло его разглядывание, по-видимому, она продолжала считать его своим человеком, хорошо знакомым и смотрела на него с приязнью и благожелательством.

– Как же ты изменилась! – продолжал он с некоторым удивлением. – Это сколько же лет прошло, как мы не виделись?

– Целых двенадцать, – тотчас ответила она, улыбаясь.

– Тебе тогда было семь. Значит, сегодня…

– Целых девятнадцать! – выпалила она радостно.

– Да, старые старятся, молодые растут, – проговорил он с некоторой долей грусти. – Жизнь течет своим чередом.

– Да ты вовсе не старый, дядя Андрей, – поспешила она успокоить его. И то, что она назвала его тем именем, с каким обращалась в детстве, а не князем, растрогало и умилило его. Он крякнул, пятерней взъерошил жесткие прямые волосы и стал глядеть вдаль, помаргивая узкими раскосыми глазами и рассеянно улыбаясь.

Путь пролегал между полями, засеянными рожью и ячменем. Был конец июля, хлеба уже колосились, вдали, у края неба, дрожало марево, обещая жаркий день.

– И к кому же ты приезжала в Суздаль? – спросил он после некоторого молчания.

– К жениху.

– К жениху? – переспросил он невольно. Как ни странно, но его кольнуло упоминание о женихе, но он тут же себя одернул: ох уж эта обычная мужская ревность, не всю жизнь она будет ребенком, каким ты видел ее в Переяславле. Ей уже девятнадцать лет!

– И кто же твой жених?

– Боярин Федор Кучка.

Ай, Федор! Ай, молодец! Такую девку отхватил! Прямо-таки позавидовать можно. Сроду не прельщался он красивыми девицами, всегда была перед ним одна Улита, но тут не мог утерпеть и отметил про себя, что повезло боярину связать судьбу свою с такой умницей и прелестницей.

– Ну и как гостилось?

Она почувствовала в его голосе некоторую отстраненность, может, даже отчужденность, правильно оценив, что теперь он будет относиться к ней как к чужой, и это задело ее, потому что ей дорого было взаимное понимание, которое установилось между ними после воспоминаний о детстве, поэтому ответила с прохладцей:

– Неважно гостилось. Федор сильно заболел, видно, в походе простудился. Лекари хлопотали, еле жар сняли. Только вчера оклемался, на поправку пошел. Но все равно плох, даже проводить меня был не в состоянии.

– Болезнь, оно конечно! – протянул он, не зная, что сказать. Да и говорить ему больше не хотелось почему-то. Но он все-таки добавил: – Прихватит порой, не знаешь, куда деться. Тут уж не до проводов.

Они надолго замолчали. Для него перестала существовать прежняя, любимая им в детстве Верхуслава, рядом сидела будущая жена близкого ему мужчины, и он не знал, о чем говорить с ней.

Возок между тем въехал в лес, жару сменила прохлада. Солнце замелькало среди верхушек деревьев, дорога пролегала то по пескам, то ныряла в хлипкую низину, а то вдруг поднималась на пологие холмы. Мерно стучали кованые подковы коней, поскрипывал возок, кренясь то в одну, то в другую сторону, однообразная езда убаюкивала, и Верхуслава задремала, уютно прислонившись к краешку спинки сиденья. Лошади бежали резво, Андрей лишь слегка пошевеливал вожжами, напоминая о себе, сам думал то об одном, то о другом, наслаждаясь лесным покоем.

В полдень остановился возле небольшой речки. Бежала в ней чистая, коричневатого цвета вода, видно, вытекала она из торфяника. Верхуслава тотчас очнулась, спросила сонным голосом:

– Где мы?

– Обедать пора, – ответил он, спрыгивая с возка. Пока она приходила в себя, он распряг коней, стреножил и пустил пастись по лужку. Затем спросил, улыбаясь:

– Ну как поспала?

– Не заметила, как сморило, – смущенно ответила она.

– Давай у реки костерок разведем, в дороге это самое милое дело. Я походный котелок захватил, взвар приготовим. Вода отменная, вкусная, я уже попробовал, а листы смородины, зверобоя и душицы найдем где-нибудь окрест. Ты не против?

– Нет, конечно, дядя Андрей.

– Ну и прекрасно. И вот еще что. Люблю я грибовный суп из маслят. Дожди недавно прошли, а тут самое место им быть. Может, поищем?

– Согласна, дядя Андрей!

Они углубились в чащу и сразу наткнулись на сыроежки. С разноцветными шляпками, они весело выглядывали среди опавших листьев и невысокой травки.

– Я же говорил, что должны быть грибы, – удовлетворенно говорил он. – Если попались сыроежки, быть и другим грибам!

Скоро вышли на овраг, по его берегу и покатым берегам стали встречаться и волнушки, и грузди, и маслята.

– На обед хватит, – остановился Андрей. – Но здесь их такое множество, что уходить не хочется!

– А ты, как видно, заядлый грибник, дядя Андрей?

– В детстве бегали в лес часто. Ягоды собирать не люблю. Ползаешь, ползаешь на коленях, кидаешь, кидаешь их в туесок, а глядь – все только на донышке! Не то грибы. Напал на полянку, прошелся по ней разок – корзина готова!

– Ишь ты какой нетерпеливый! А я, наоборот, по ягоды ходить люблю. Такие они чистенькие, свеженькие, аккуратненькие лежат, как наберешь. Прямо загляденье!

Андрей разжег костер, котелком зачерпнул воды, повесил его на рогатину. Когда вода закипела, кинул в него грибы, соли.

– Больше всех люблю в походе или в дороге грибовный суп, – сказал он, усаживаясь поудобнее возле костра. – Дружинники знают мою слабость и при случае не преминут натащить мне маслят. Самому-то бывает некогда отлучиться от войск, так они меня выручают. Поешь, и будто силы новые прибавляются! Ты-то подсобишь мне?

– Конечно. Только вкусы у нас разные. Мне нравится, когда в грибовницу положены разные пряности.

– Пряностей у меня нет, зато имеется другое кое-что!

С этими словами он разложил возле костра тряпичку и высыпал на нее содержимое походной сумки. Здесь были хлеб, копченое мясо, соленое сало, сыр и кусок пирога.

Пообедав, отправились дальше.

– Как поживает отец? – спросил Андрей.

– Слава Богу, жив и здоров батюшка. Тебя иногда вспоминает, как вместе город возводили и храм строили.

– Надо бы как-то заскочить хоть на денек, в соборе Спаса Преображения помолиться.

– Народ творением восторгается. В большие праздники вся округа собирается. Столько народа приходит, так истово молятся!

– А ведь недавно дикий край был. В селениях одни язычники проживали.

– И теперь их немало. Но все больше люди к истинной вере приходят.

Остановились в большом селении с часовенкой на пригорке. Хозяин, проворный сорокалетний мужчина, принял их с истинным славянским гостеприимством, поставил на стол, что у него было, а потом, подавая взвар, сказал:

– Есть у меня медок, да не могу предложить: завтра медовый Спас, разговенье. Сходим в Божий храм, освятим и весь честной народ угощать будем.

– А что, Верхуслава, – вдруг предложил Андрей, – давай остановимся на денек в этом селении? Посмотрим, как живет народ, заодно я проверю, исправно ли волость платит мне дань и верный ль отчет дают мне мои слуги и помощники.

Наутро всей семьей отправились они в часовенку. Хозяин шел впереди и нес в глиняной чаше соты с медом, на руках у него лежало вышитое полотенце. Следом шла жена и пятеро детей – двое сыновей и три дочери. Андрей с Верхуславой шли следом.

В часовенке и вокруг нее собралось много народа, священник провел праздничную службу. После этого вернулись в дом, стали разговляться медом.

– А сейчас начнется самое интересное действо, – торжественно произнес хозяин. – Пойдем мы всей семьей качать мед. Может, и ты, князь, примешь участие?

Верхуслава, видя, что Андрей колеблется, захлопала в ладошки и произнесла с живостью:

– Я хочу посмотреть, как это делается! Мне никогда не приходилось видеть!

Андрею пришлось дать согласие. Хозяин взял припасы, и все отправились в лес. Идти пришлось недолго, остановились у дупла с пчелиным роем. Из него шло ровное, приглушенное гудение. Хозяин надел на голову сетку, взял в руки дымовик и полез вовнутрь. Тотчас из дупла вылетело множество пчел, зажужжали, закружились. Все кинулись врассыпную, пчелы – за ними. Несколько их напало на Верхуславу, запутались в волосах. Девушка вскрикнула и замахала руками. Андрей скинул с себя кафтан и прикрыл им ее и себя. Они сидели на корточках, он держал ее за плечи и прижимал к себе, успокаивая:

– Ничего, все будет хорошо, только сиди смирно. Сейчас они улетят.

Он чувствовал ее гибкое, податливое тело, ощущал на своей щеке теплое дыхание, от нее веяло свежестью и еще чем-то девичьим, наивно-трогательным, и у него захолонуло сердце. Ему стало так хорошо, что сидел и сидел, ни о чем не думая.

Наконец над ними раздался голос хозяина:

– Вставайте, они улетели.

Они поднялись. Действительно, пчел рядом не было, они вились возле дупла. Андрей взглянул на Верхуславу. На лице ее отражались смущение и тревога. Она вопросительно посмотрела на него, будто что-то хотела спросить, а потом молча отошла в сторонку.

В полдень жители селения вывели к речке скот, стали загонять его в воду.

– Будет крепче и здоровее, – говорили они.

Праздник продолжился вечером. На луга вышла молодежь, завела хоровод, кое-где зажглись костры. Все было так, как обычно бывает в летние праздники. Андрей это видел не раз, знал все наперед, на этот раз ему было радостно и тревожно, он как бы ждал чего-то, неожиданного и важного для себя, а чего – и сам не представлял.

– Иди в хоровод, повеселись, – сказал он Верхуславе.

– Неохота почему-то, – ответила она скучным голосом. – Да и помолвлена я.

– Вот беда – помолвлена! Не замужняя же…

– Все равно.

К ней подбежал красивый кудрявый парень, пригласил:

– Пойдем в хоровод!

Она взглянула на Андрея, он ободряюще кивнул головой:

– Не отказывай, иди!

Она протянула руку парню, они побежали к хороводу.

Андрею вдруг стало грустно и одиноко. Годы, годы, никуда от них не уйти. Сердце молодое, так бы и кинулся в середину веселья, запел, заплясал вместе со всеми! Но где там, у него уже дети такого же возраста, что на лугу гуляют.

Он начал прохаживаться вдоль берега, решив подождать возвращения Верхуславы. К полночи, наверно, хороводиться закончат, разбредутся кто куда, тогда и она вернется. Но Верхуслава прибежала быстро.

– Чего так рано? – спросил он ее, крайне удивленный.

– А ну его! – резким тоном ответила она. – Заносчивый, приставучий, очень нужен такой! Я лучше с тобой погуляю. Пойдем вон туда, там такие красивые ивы!

Действительно, у самого поворота реки склонились две развесистые, с густыми кронами ивы. Их ветви касались глади воды, они создавали вокруг себя мир загадочности и таинственности.

– Я представляю, как по ночам сюда выходят русалки, – говорила Верхуслава, медленно ступая по траве мягкими башмачками. – Их лица бледны, глаза печальны, а волосы распущены, они перемешиваются с ветками и достают до самой воды. У каждой из них своя горькая судьба, которая толкнула их на отчаянный шаг – броситься в воду и утопиться. Мне их жаль, у меня сердце разрывается, когда я думаю об этих несчастных существах…

Через некоторое время она поежилась и сказала:

– Что-то холодно стало. Не хочу больше гулять.

Они вернулись в дом, легли почивать. Верхуслава выбрала широкую лавку в избе, а он расположился в дощатых сенях, где и воздух был свежее, и комары не донимали. Уснул он быстро и легко, будто провалился во что-то мягкое и невесомое.

Утро вновь оказалось ясное, солнечное. Верхуслава встала радостной, веселой, он тоже был в настроении. Они позавтракали и, провожаемые напутственными словами хлебосольных хозяев, отправились дальше. Справа и слева от дороги потянулись луга с невысокой травой, отраставшей после первого покоса. Искрилась и переливалась радужным светом роса, скрипучую, монотонную мелодию затянули кузнечики и сверчки. Почти из-под самых ног коней вспорхнул стрепет, по прямой линии взлетел высоко вверх, замер на какое-то мгновение, а потом исчез в прозрачной дали. Где-то в сторонке заплакали чибисы…

Они сразу принялись за разговор. Перебирали свое пребывание в селении, хваля гостеприимство его жителей и, конечно, хозяина дома; вспоминали, каким вкусным был мед, причем Верхуславе он показался немного горьковатым, а Андрей не находил этого; от нечего делать обсуждали другие вопросы. Время летело незаметно.

К полудню Андрей почувствовал, как становилось все тяжелее и тяжелее дышать. Начало марить, как видно, собиралась гроза. И действительно, едва они пообедали, как из-за края неба выползла лиловая туча, заслонила солнце и продолжала расползаться во все стороны; глухо, предупреждающе заворчал далекий гром. Налетел ветер, рванулась и затрепетала льняная крыша над возком, скоро по ней застучали крупные капли дождя, косые потоки ливня прошлись по спинам коней, шерсть на них тотчас стала блестящей от воды; ветер закинул водный поток на колени путникам, они непроизвольно сдвинулись в глубь возка. Почти тут же над самой головой раздался страшный, оглушительный треск, что-то громадное стало перекатываться в разные стороны. Оглушительный грохот стал повторяться все чаще и чаще и скоро слился почти в непрерывный гул, сотрясавший возок. Верхуслава от страха прижалась к Андрею, и он чувствовал, как мелко вздрагивало ее худенькое тельце.

Наконец гроза миновала, туча свалила к краю неба, только доносились издали глухие перекаты грома, будто кто-то ворочал громадные валуны. Андрей и Верхуслава приподнялись, стали отряхиваться. Одежда у них была мокрой, прилипала к телу. Подул ветер, стало холодно и неуютно. Не верилось, что только что сияло солнце и они задыхались от жары. Губы у Верхуславы посинели, она начинала дрожать.

Андрей вынул из-под сиденья свой плащ, накинул ей на плечи. Затем тронул вожжи, кони стронулись с места и медленно пошли по раскисшей дороге, он их не подгонял.

Настроение сразу упало, не хотелось разговаривать, оставалось одно желание – быстрее приехать в Переяславль. Андрей чувствовал, что девушка все более и более удаляется от него, как видно, уходит мыслями в родной город, в свой терем, в семью, которая ждет ее и по которой она соскучилась. И, странно, это несколько задело его. «Видно, так оно и должно быть, – с некоторой долей обиды думал он. – Когда нужна была моя помощь и защита, она была приветлива со мной. А как стали подъезжать к дому, можно не обращать внимания».

А вот и Переяславль с деревянными башнями и стенами, золотыми куполами собора. У терема воеводы выскочил челядин, стал хлопотать возле повозки.

– Воевода дома? – спросил его Андрей.

– Воеводы нет. Он отъехал на несколько дней в Ростов.

«Вот там мы с ним и встретимся», – подумал он и сказал:

– Прощай, Верхуслава. Не буду терять времени, поеду своим путем.

– Как, князь, – удивилась она, – разве не зайдешь к нам и не перекусишь?

Но ему не хотелось ни останавливаться, ни заходить. Что-то надорвалось в нем, а что, он и сам не мог понять. Только чужим показались и город, и терем, и сама Верхуслава, может, тому виной была гроза, принесшая с собой перемену и в погоде, и в их отношениях. И он ответил:

– Заеду на обратном пути.

Но он произнес это таким тоном, что она почувствовала, что не собирается он заглядывать к ним при возвращении, и у нее поджались губы. Она произнесла, еле сдерживая обиду:

– Как тебе будет угодно, князь.

Он выехал из Переяславля с тяжелым чувством. Не надо было обижать девушку, а следовало хоть на полчасика задержаться и посетить терем, может, просто посидеть за столом и выпить взвару или пива, они всегда имеются у хороших хозяев. Но вот заговорила какая-то гордость, а скорее упрямство: как сказал, так и сделаю.

На другой день к вечеру прибыл в Ростов. Недолюбливали друг друга ростовские и суздальские бояре, ревновали к князьям. Когда звали править Андрея, предлагали определить столицей княжества Ростов или Суздаль. Но он решил по-своему: сделал своей ставкой небольшой Владимир и сохранил тем самым приязнь боярства независимо от городов. Вот и сейчас приняли его ростовские бояре с распростертыми объятиями, и не было в их гостеприимстве ни лжи, ни фальши.

Вместо трех дней пробыл он в Ростове целую неделю. Пиры, гулянья и званые обеды следовали одни за другими. После одного из них, усталый, уснул он глубоким сном.

И под утро, когда сон бывает особенно крепким и сладким, приснился ему берег реки, по которому они гуляли с Верхуславой. Будто видит он русалок на иве, прозрачных, бестелесных, с длинными волосами, а рядом с ними девочек-семилеток, круглолицых, краснощеких, кудрявых. Но только все они не голые, как он раньше представлял, а в белых сорочках без пояса. И не такие печальные, как рассказывала Верхуслава, а, наоборот, веселые и озорные, аукаются, перекликаются. Вот они слезли с ивы и давай водить хороводы и петь песни.

И вдруг одна из них увидела его, радостно распростерла руки и кинулась к нему. «Берегись, она соблазнит тебя и погубит! – шепчет ему какой-то загадочный голос. – Спасайся полынью, русалки боятся полыни!»

Он стал искать вокруг себя в траве полынь, но нигде не увидел. А русалка все ближе и ближе. У него сердце начинает трепетать от страха. Что делать, куда деваться? Он мечется, он хочет найти место, где можно спрятаться, но все бесполезно, русалка все ближе и ближе… И вдруг он видит, что это вовсе не русалка, а Верхуслава бежит к нему, а глаза ее влюбленно и преданно смотрят на него. У него начинает радостно биться сердце. «Верхуслава, – кричит он, – Верхуслава, скорее, скорее ко мне, я жду тебя!» Он подхватывает ее на лету, обнимает, целует, у него слезы навертываются на глазах от радости. «Верхуслава, Верхуслава, – шепчет он, – как я люблю тебя, Верхуслава!» – И просыпается.

Долго лежал неподвижно, пытаясь сообразить, во сне он видел или наяву, настолько все было ярко и живо. Наконец понял, что приснилось, и проговорил про себя: «Фу, привидится же такая глупость! И в мыслях не было о любви к Верхуславе. С чего пригрезилось?..» Но целый день ходил он со смущенным и сконфуженным видом, беспричинно улыбался и был рассеян и невнимателен, отвечая иногда невпопад.

На другой день засобирался домой. Бояре проводили его далеко за крепостные ворота. Долго еще звучали в ушах его их доброжелательные слова, сказанные во время пребывания в городе и на прощание: «Наш князь, до корней наш», «Никаких киевских престолов Андрею не нужно, хватает наших земель», «За такого князя мы в огонь и в воду!».

Это приятное чувство сопровождало его до самого Переяславля. Но тут стал мучить вопрос: заезжать или не заезжать к воеводе? Слов нет, хотелось ему еще раз увидеть Верхуславу. Только помнил, как прохладно они расстались, каким отчужденным голосом она проговорила: «Как тебе будет угодно, князь». Наскучил, надоел во время долгого пути, видно, стар стал, чтобы должным образом развлечь девушку, на кого теперь обижаться? Да и женат он, а она помолвлена, стоит ли лишний раз бередить сердце, оно и так ноет после видения про русалок…

Так, колеблясь и сомневаясь, приближался он к Переяславлю, потом решительно направился на объездную дорогу и уже далеко был от крепостных ворот, но неожиданно завернул коней и въехал в город, говоря про себя: «А, будь что будет!»

А вот и терем воеводы. Медленно слез он с возка, нерешительно потоптался возле коней, придумывая слова, какие скажет при встрече. И вдруг открылась дверь, и из нее выбежала Верхуслава. Андрей увидел, как растрепались ее волосы, а искрящиеся глаза были устремлены на него. Она подбежала к нему и проговорила быстро и взволнованно:

– Как я рада, князь! Как долго тебя не было!

– Дела… Дел было невпроворот, – отвечал он сбивчиво. – Вернулся ли отец?

– Он приезжал, но снова отправился навестить родственников в Кснятин. Да пойдем же, пойдем, дядя Андрей! Все равно я тебя никуда не отпущу!

Они вошли в ее светлицу. Она живо повернулась к нему и стала смотреть в глаза, внимательно, изучающе и несколько восхищенно.

– А ты вспоминал обо мне, дядя Андрей? – спросила она через некоторое время.

– Думал. И часто, – честно признался он. – Ты мне даже во сне однажды привиделась.

– Неужто правда? И как я выглядела?

– Русалкой. Очень, очень красивой русалкой. Такой же красивой, как сейчас. – И он взял ее руки и прижал к груди.

– Я тебе нравлюсь? Хоть немножко? – тихо спросила она.

– Я, кажется, влюблен в тебя, – ответил он, не размышляя.

– Это правда? – спросила она и чуть качнулась к нему.

И тогда он обнял ее и стал целовать шею, щеки и губы, бормоча бессвязно:

– Верхуслава, я, кажется, схожу с ума… Я боролся с собой, но ничего не могу поделать… Что-то стряслось со мной, Верхуслава…

– Со мной тоже, дядя Андрей…

– Зови меня просто Андрей, – попросил он.

– Хорошо, – тотчас согласилась она. – Так даже легче – Андрей.

Удивительные создания – девушки! Как они быстро, совсем на глазах взрослеют. Ведь она в два раза, а может, и больше, моложе его, а вот произнесла одно слово, только имя его, и теперь уже ровня ему и даже готова командовать им и распоряжаться.

– А как же Федор? – вдруг вспомнил он. – Ведь ты с ним помолвлена. Ты любила его?

– Нисколько. Он сам навязался. Я до тебя никого не любила. Я даже не знала, что можно сходить с ума от любви. Со мной впервые такое.

– Мы будем вместе, Верхуслава, – заверял он. – Мы с женой давно чужие. Я разведусь с ней и поведу тебя под венец. Это случится скоро. Очень скоро. Я не отступлюсь от тебя, только верь мне и жди…

Так проговорили они до глубокой ночи. А утром, уезжая от терема, он снова заверил ее:

– Жди моего скорого возвращения. Ни о чем другом не думай, кроме нашего брака.

По приезде во Владимир Андрей сразу направился в покои Улиты. Она в это время занималась разборкой своих платьев, была весела и безмятежна. Буркнув для приличия слова приветствия, он с ходу приступил к делу:

– Вот что, Улита, выслушай меня внимательно. Семейная жизнь у нас с тобой не ладится, так что я решил развестись.

– Как это – развестись? – удивленно спросила она, не отрываясь от работы. По-видимому, она еще не вникла в смысл сказанных им слов и была по-прежнему спокойна и беспечна.

– Вот так и развестись. Пойдем к епископу и попросим развести нас, чтобы не были мы больше мужем и женой.

– Ты что, в своем уме? Жили, детей нажили и вдруг – развестись?

– А как мы жили? Ругань да скандалы…

– Милый мой, да ведь и другие так же живут! Ругаются и мирятся, скандалят и прощают друг другу. Как же иначе?

– Нет, я так больше не могу! Давай по-хорошему напишем заявление епископу, чтобы он разъединил нас.

– Ну, этого никогда не будет! Я была княгиней и останусь ею до самой своей смерти!

– Тогда я запру тебя в монастырь!

– Только попробуй! Я призову своих братьев, а они поднимут других бояр. Тебя так припечет, что спохватишься, да поздно будет!

– Ах так? Тогда слушай и запоминай, я дважды повторять не буду: чего бы мне ни стоило, но жить с тобой я не буду!

– И не надо! Но развода я тебе не дам!

XVIII

Церковные и княжеские уставы Древней Руси разрешали развод в случаях ухода одного из супругов в монастырь, или прелюбодеяния жены, или если муж имел от любовницы детей, или если жена пыталась отравить или другим способом убить мужа, или наводила на дом мужа вора. Ни один из этих случаев для Андрея не подходил. Но он знал также, что муж и жена могли оставить друг друга самовольно, без официального развода («роспуст»), но тогда священники уже не венчали их, и на них налагался штраф за «сором»: князьям и боярам – 300, простому народу – 12 гривен. Можно было пойти по такому пути, но в этом случае Верхуслава считалась бы его любовницей, но не женой, что налагало на нее всеобщее осуждение и посрамление, и на это он никогда бы не согласился и не пошел. Оставался один выход: обратиться за разводом в церковный суд при суздальском епископате.

А дела церковные в княжестве складывались довольно своеобразно. Еще в далеком 1156 году, когда Андрей сбежал от отца из Вышгорода, ему пришлось вступить в борьбу с тогдашним епископом ростовским Нестором, который стремился насадить среди паствы новое правило о постах. Русские люди не хотели отказываться есть мясо, если церковные праздники совпадали с постным днем (среда и пятница). Но именно на этом настаивал Нестор. Андрей поддержал паству, и Нестор вынужден был уехать в Киев.

Такая же участь постигла и епископа Леона, грека. Ко всему прочему тот занялся неприкрытым грабежом и лихоимством как церквей и монастырей, так и мирян.

Тогда епископом народ избрал Феодора, которого летопись иногда называет Феодорцем. Местом пребывания его был Суздаль. Это неслучайно. Суздаль к этому времени превратился в сравнительно большой город, центр густонаселенного хлебородного «ополья». Он славился своим богатством. Город был обнесен валами еще при Владимире Мономахе, который построил и кремль. Помимо деревянных церквей в Суздале был воздвигнут величественный собор Успения Богородицы. Большой, превосходно украшенный снаружи, внутри он был расписан фресками, наделен драгоценной утварью. Подобный храм был великолепным украшением епископии.

Феодор с самого начала стал поддерживать свою паству в вопросе соблюдения постов, вступив тем сам в противоречие с киевской метрополией. Более того, князь Андрей и епископ Феодор создают новые общерусские праздники. Так, 1 августа 1164 года они торжественно учреждают праздник Святого Спаса, подчеркивая значение местной святыни – иконы Владимирской Божией Матери, охранявшей владимирцев и князя Андрея во время войны с булгарами. Описание праздника Святого Спаса во Владимире было оформлено в виде литературного произведения – проложной статьи 1 августа 1164 года. Нашел он отражение и в местном летописании. Между тем в Константинополе и Киеве в этот день тоже отмечался праздник Спаса, но только посвященный совсем другому событию. Андрей и Феодор вели разговор о том, чтобы выделить Владимир в отдельную от Киева метрополию и действовали в этом направлении в полном согласии. Поэтому Андрей, затевая разговор с Улитой, рассчитывал на поддержку и взаимопонимание епископа Феодора.

Церковного суда пришлось ждать долго, больше месяца. Наконец Андрей был вызван в Суздаль, в терем епископа. Там его провели в просторную палату с высокими потолками и окнами; стены ее были покрыты росписями и мозаикой святых, в высоком сводчатом потолке царил Бог Саваоф с ангелами; на противоположной от двери стене висело большое изображение Иисуса Христа с суровым, даже гневным взглядом. Под ним стоял стол, покрытый бордовой скатертью с вышитыми крестами. За столом сидели три человека. Посредине восседал Феодор, круглолицый, с окладистой бородой, глаза веселые, ласковые, с прищуром; он явно был доволен, что князь оказался на некоторое время в его подчинении, и это неприятно задело Андрея. «Неужели епископ что-то задумал? – с тревогой думал он. – Вроде не должен. Не двуличный он человек. Жадный до богатства, это есть. Но коварства я пока в нем не наблюдал».

Справа от Феодора виднелся епископский наместник по Ростову Клим, маленький худенький старичок с испитым лицом и острым взглядом сереньких глаз. Андрей знал этого тщедушного, иссушенного человека с проницательным, леденящим взглядом и остерегался иметь с ним дело: такие люди бывают очень непредсказуемы.

И, наконец, третьим членом суда был архимандрит наместник Антоний, он был представителем епископской власти в Кснятине. Это был высокий, большеглазый, суровый на вид человек, отличался честностью и прямотой, мог постоять за человека или, наоборот, осудить кого-то, невзирая на богатство и положение.

В стороне с пером в руке сидел дьякон, видно, намереваясь записывать слушания по ходу дела. Между тем Феодор перемолвился несколькими словами с наместниками и стал говорить быстро и напористо; слова его, будто шарики, тотчас заполнили все помещение:

– Открываем работу высокого церковного суда. Сегодня слушается дело суздальского князя Андрея и княгини Улиты о разводе. Живут они в браке тридцать четыре года, имеют троих сыновей – Георгия, Мстислава и Изяслава. У меня первый вопрос: скажи, князь, почему не явилась на суд супруга твоя, Улита?

– Не пожелала, святейший. Долгий путь не каждому под силу.

Задвигался на своем месте, сгорая от нетерпения, Клим, наклонился вперед, словно хотел еще поближе рассмотреть Андрея, спросил скрипучим голосом:

– Ответь мне, князь Андрей, по своей воле ли вы поженились или вас заставили родители?

– По своей воле.

– И по любви?

– Да, мы любили друг друга.

– А не было ли между вами вражды оттого, что батюшка твой, Юрий Долгорукий, когда-то казнил отца Улиты?

– Нет, никогда. Степан Кучка совершил государственное преступление, за что понес заслуженное наказание. Его дети это хорошо понимают, и ни разу между нами не возникало ссоры на этой почве.

– Так-так-так, понятно. У меня пока вопросов нет.

– Зато у меня есть, – вмешался Антоний и спросил суровым голосом: – Коли соединили вы судьбы добровольно и по любви, прожили такое долгое время, что же заставляет тебя, князь, рвать семейные узы? Может, живешь с другой женщиной?

«К чему они всю эту канитель затеяли? – с раздражением думал Андрей. – Разве не знают, как жил и живет князь? Наверно, каждая собака в Суздале осведомлена о всех мелочах княжеского дворца. Поиздеваться, что ли, задумали?»

Но ответил:

– Нет, я не живу с другой женщиной.

– Так в чем причина?

– Мы перестали делить с ней одну постель.

– И все? Может, возраст к тому привел, что спите отдельно?

– Нет, не возраст. Мы не терпим друг друга.

– Вон как! Тогда, может, жена совершила прелюбодеяние?

– Этого не было.

– Послушай, князь, – вмешался Феодор. – Поводом для развода может быть случай, когда жена ходит к чужим людям, без мужня слова гуляет и пьет или опрочи своего дома спит, когда муж в отлучке. Может, было такое?

– Не замечал, и мне никто не передавал.

– Тогда у меня пока нет вопросов.

Андрею казалось, будто его выворачивают наизнанку, у него даже ощущение появилось тошноты. Ему хотелось плюнуть и уйти, громко хлопнув дверью. Но он понимал, что в этом случае ему никогда не соединить своей судьбы с Верхуславой, поэтому сдерживал себя и терпел. «Может, на этом они закончат», – с надеждой подумал он, но тут, склонив над столом птичью головку и искоса поглядывая на Андрея, проскрипел Клим:

– Я хочу спросить. Знаешь ли ты, Андрей, что обряд венчания является таинством, которое совершается на небесах, и нарушить брак может только Господь Бог?

– Да, знаю.

– А понимаешь ли ты, что твоими действиями теперь руководят не благочестивые мотивы, а низменная похоть?

Андрей побледнел и ничего не ответил.

– Я жду ответа, – настаивал Клим.

– Не знаю.

– Может, все-таки в этом деле присутствует другая женщина?

Андрей заранее решил про себя, что ни в коем случае не вмешает в судебный процесс Верхуславу, поэтому ответил, греша против истины:

– Не замешана.

Клим откинулся на спинку кресла и долго сверлил его маленькими глазками-буравчиками.

Спросил:

– Часто ли ссоритесь со своей супругой?

– Бывает.

– Понятно – бывает. Но часто ли? Или не разговариваете совсем?

– Нет, иногда общаемся.

– А кто зачинщик этих ссор, ты или она?

Андрей некоторое время помолчал, потом ответил:

– Я.

– Почему?

– У меня несносный нрав.

– Тогда бы ей надо было хлопотать о разводе, а мы тебя видим перед собой.

– Так получилось.

– Получилось, получилось… Но зачем разводиться, если можно жить под одной крышей, спокойно воспитывать детей? Кстати, а как дети относятся к твоей попытке развестись с их матерью?

– По-разному. Старший осуждает, а двое других просто отмалчиваются.

Феодор кивнул головой и склонился сначала к Климу, потом к Антонию, о чем-то пошептался с ними, снова обратился к Андрею:

– Примириться вам надо. Наше мнение сложилось такое, что еще возможно примирение и тогда наладится семейная жизнь. Разрушить семью никогда не поздно.

«Это что же, они собираются воспротивиться моему разводу с Улитой? – холодея сердцем, подумал Андрей. – И всю эту тягомотину затеяли для оправдания своего решения? Только пусть попробуют! Я им такое потом устрою, что чихать смешаются!»

Он ничего не ответил и намеренно, с показным видом отвернулся в сторону. Краем уха услышал, что за столом установилась тишина, потом начался шепот, наконец Феодор произнес:

– Суд удаляется на совещание.

«Могли бы и при мне договориться и решить, – уже с возмущением думал он. – Ведь все раньше было обговорено и установлено с Феодором: разводу быть. Нет, но придумывать какие-то совещания и согласования?!»

Впрочем, обсуждение продолжалось недолго. Вошли все трое, дьякон поднялся с места и провозгласил:

– Встать! Суд идет.

Андрей повиновался, внимательно наблюдая за выражением лиц судей, но они были суровы и неприступны.

Наконец расселись за столом. Как видно для солидности, Феодор посидел некоторое время, потом поднялся и стал говорить торжественным голосом:

– Суд рассмотрел дело о разводе Андрея и Улиты. Руководствуясь старинными обычаями Вятичского края, было решено супругов Андрея и Улиту развести, о чем будут выданы обоим на руки соответствующие бумаги.

У Андрея отлегло от сердца. Вот крючкотворы! Надо было обязательно держать человека в напряжении. Впрочем, ладно, Бог с ними, главное, все благополучно закончилось.

Когда все разошлись, Феодор сказал Андрею:

– Вижу, князь, что недоволен. Но по-другому было нельзя. Поторопись мы, скомкай дело, тотчас будет известно в Суздале и во всем княжестве, что суд провели шаляй-валяй. А потом слух дойдет до Киева, до митрополита. Тот, чего доброго, может начать свое расследование, пришлет в Суздаль сакелария, или хартофилакса, или еще кого-нибудь из своего окружения. А надо нам это? Мы чуть дольше задержались, зато теперь, как говорят, комар носа не подточит. Все записано, все подшито.

Андрей был согласен с епископом, но в душе остался неприятный осадок. Потом, лет через пять, Андрей вспомнит свою обиду, и Феодор дорого заплатит за нее…

Из Суздаля князь прямиком отправился в Переяславль, показал решение суда Верхуславе. Та тотчас собралась и отправилась вместе с ним в Боголюбово, где и была сыграна свадьба. Летняя резиденция теперь стала постоянным местом пребывания князя и княгини; дворец во Владимире Андрей оставил Улите и детям.

Почернел лицом Федор Кучка, когда узнал обо всем. Сказал Якиму, когда они остались один на один:

– Жестоко поплатится князь Андрей за содеянное. Страшна и беспощадна будет моя месть. Никогда и ни за что не прощу ему такое оскорбление.

– Да что ты, брат, – пытался успокоить его Яким. – Полюбили они друг друга, ну и пусть живут. Разве у тебя такого не бывало?

– Что ты говоришь? Или ты не Кучкович? Князь отнял у меня прилюдно девушку, выставил на смех нашу сестру. Он обесчестил всю нашу семью! А ты что-то лепечешь про понимание и прощение!..

– Нет, я не склонен так сурово судить князя Андрея. Он поступил, как подсказывает ему сердце. Я бы на его месте, наверно, сделал так же. Так что были мы с ним друзьями, друзьями и останемся.

XIX

Андрею и раньше приходилось много заниматься зодчеством, но теперь это стало его страстью. В этом он нашел поддержку у Верхуславы. Вместе обсуждали они очередное строительство, а потом он уезжал на возведение новых зданий и сооружений. Во Владимире Андрей достраивал Золотые ворота наподобие киевских. Две мощные опоры были одновременно и узлом обороны, и триумфальной аркой, а над ними возвышалась церковь Ризположения. Князь мечтал закончить Золотые ворота скорее, чтобы успеть открыть их к празднику Успения Божией Матери. Однако известка, которой держались ворота, не успела высохнуть к празднику, и, когда собравшиеся люди столпились вокруг во множестве, ворота рухнули и придавили двенадцать владимирцев, стоявших под ними. Андрей горячо взмолился к чудотворной иконе Божией Матери:

– Если ты не спасешь этих людей, я, грешный, повинен буду в их смерти!

И Богоматерь сотворила чудо. Когда дружинники и жители подняли ворота, то все, бывшие под ними, оказались живы и здоровы.

На лугу, на берегу реки Нерли, заложил он церковь Покрова в ознаменование славной победы над булгарами и в память о погибших воинах и любимом сыне Изяславе. Церковь была поставлена у самых границ Суздальской земли, при впадении Нерли в Клязьму и стала первым владимирским храмом, который могли видеть корабли, приходившие с Волги и Оки. Однокупольная церковь из известняка, устремленная главою своею ввысь, царствовала над всей местностью и чудесным образом устремлялась в небо, подобно белому лебедю.

Одновременно Андрей достраивал княжеский замок в Боголюбове, который стоял на высоком берегу Клязьмы. Его опоясывали земляные валы с белокаменными стенами. Вокруг него простиралась площадь, выложенная плитами. Его центром был собор, связанный переходом с лестничной башней, от которой далее кирпичный переход вел во второй этаж дворца. К югу от собора через вторую башню шли переходы, выводившие на крепостную стену. Под ними были арочные проходы и проезд. Все эти части объединялись в единое живописное и торжественное целое. Глаз не мог порой отвести Андрей от этого своего любимого творения.

Занимаясь градостроительством, Андрей не переставал следить за событиями, которые происходили на Руси. Экономическая мощь Суздальского края позволяла ему бороться за контроль над важнейшими торговыми путями и устремляться на новые, еще не освоенные земли. Но меняется цель, которая преследовалась на юге. Если отец его, Юрий Долгорукий, старался укрепиться в Киеве, то Андрей рассматривал стольный град лишь как средство усиления собственного могущества и влияния Суздальского княжества среди других русских земель, а также обеспечения безопасности пограничных рубежей. Так, в 1161 году он вступает в союз с киевским князем Ростиславом Мстиславичем и ставит князем в Новгороде его сына Святослава, который проявлял большую верность Андрею, чем даже своему отцу. На долгие годы граница с Новгородом оказалась безопасной. Дружеские отношения его с «боголюбивым» великим князем позволили усилить влияние в южных и западных княжествах.

Но в 1166 году Ростислав Мстиславич умирает, и на киевский престол садится отважный волынский князь Мстислав Изяславич, известный многими победами над половцами. С самого начала он стал проявлять свой крутой нрав и потребовал у остальных князей «ходить по его воле».

Это требование со стороны князя, не имевшего лествичного старшинства, возмутило других русских правителей, и они, соединившись между собой, искали лишь повод, чтобы вступить в распрю с Мстиславом. Они все чаще и чаще поглядывали на Андрея Боголюбского, самого могущественного князя Руси: чью сторону он займет, против кого двинет войска в назревающей княжеской междоусобице?

Мстислав Изяславич был сыном ненавистного Андрею того Изяслава Мстиславича, с которым долго и упорно боролся за Киев его отец, Юрий Долгорукий, и который сумел разбить суздальские войска на реке Руте, заставив их бежать с поля боя. Такой обиды Андрей простить не мог, в нем постоянно жило желание отомстить роду Мстиславичей за поражение и позор.

И тут Мстислав Изяславич допускает еще одну ошибку. Он, пользуясь великокняжеской властью, изгоняет Святослава из Новгорода и сажает на его место своего сына Романа. Недружественный жест в сторону Андрея более чем красноречивый. Суздальские границы от Новгородской земли теперь открыты, необходимы были меры, чтобы защитить их. И тогда Андрей без колебаний решает начать войну, чтобы вернуть Святослава в Новгород.

Известие о походе боярство Суздальского края восприняло с воодушевлением. Сиднем сидели в своих имениях целых два года, пора и поразмяться, пройтись до торгового и промыслового города и хорошенько потрясти его, получив богатую добычу.

Яким радостный влетел в горницу брата:

– Федор, собирайся, князь объявил о походе на Новгород!

Тот искоса и недружелюбно взглянул на сияющее лицо Якима, ответил нехотя:

– Не знаю, чему радуешься. Снова отрывай от дела мужиков, снова собирай в поход коней…

– Осень на дворе! Урожай убрали, хлеб в закромах. Зимой прогуляемся, а к весне вернемся. Как раз к полевым работам.

– Если удастся живыми вернуться…

– Ну, брат, зачем такие мрачные мысли? Гляди веселей! Соберем с тобой наших воинов, снарядим и явимся на смотр. Дело знакомое!

– Собирай, коли так приспичило. Только я никуда не пойду.

– Да ладно тебе дуться. Столько лет прошло, а ты все обиды помнишь.

– Не береди душу, – угрожающе проговорил Федор. – А не то я за себя не ручаюсь!

– Ладно, ладно, молчу. Сейчас пошлю гонцов, через неделю воинские отряды будут в Суздале. Сделаю все без тебя. В поход сам поведу.

В декабре 1167 года выпал обильный снег, морозы сковали реки, и суздальское войско по замерзшим рекам ходко двинулось в новгородские пределы. Яким гарцевал на черном жеребце, сытом и откормленном. Он то выезжал вперед своего отряда, то, наоборот, выбирал место сзади, наблюдая за порядком движения. Мимо него как-то проехал на легком возке воевода Борис Жидиславич.

– Эй, боярин, – позвал он Якима, – присядь-ка на чуток!

Воеводе было уже за шестьдесят, ему было трудно передвигаться на коне, поэтому он предпочитал возок.

Яким спрыгнул с седла, подсел к Жидиславичу.

– Как настроение воинов? – спросил тот, из-под седых лохматых бровей внимательно и испытующе поглядывая на Якима.

– Поднялись легко, идут с охотой, – улыбаясь, ответил Яким. Ему нравилось, что во главе войска стоит такой опытный и знающий военачальник.

– Первый раз в походе или раньше приходилось?

– Бывал еще с покойным Юрием Долгоруким. Кружили по степным просторам Южной Руси.

– Это хорошо. Закаленный в сражениях воин многих новичков стоит.

– А что, воевода, удастся наскоком взять Торжок?

– Кто знает? Может, стоят настороже, ждут нас, тогда длительной осады не избежать.

– Какие они вояки, новгородцы? Торгаши! – презрительно сказал Яким. – Одним словом – гушееды.

– Но есть и другая поговорка про новгородцев: «упрям, как новгородец». Они немца били и шведов недавно прогнали – и в который раз! Так что… А потом много зависит от того, кто у них в Торжке воеводой. Если осторожный и сметливый, то с таким у нас много хлопот предвидится.

– Дух войска много значит, – добавил воевода после некоторого молчания. – Коли охотно идут на войну – это одно. А вот если заартачатся… Я ведь недаром в самом начале нашего разговора спросил про настроение. Ты следи, чтобы в отряде у тебя каждый был накормлен и устроен по возможности. Это много значит.

– Сделаю, воевода.

– Иди заботься.

Вроде ни о чем поговорил с воеводой, а на душе сразу стало теплее и спокойнее. Что значит по-отцовски заботливое участие военачальника.

Пограничный Торжок был расположен на реке Тверце. Юрий Долгорукий брал когда-то его приступом, но по условиям мира вернул новгородцам. Теперь вновь придется лезть по лестницам на дубовые стены, забрасывать город огненным припасом. Хорошо бы растравить торжан и выманить на открытый бой в чистое поле! И скакали лихачи под самые стены крепости, кричали залихватски:

– Эй, вы, долбежники! Много ли дубинок приготовили? Мечи небось дома забыли?

Новгородцев называли долбежниками по их дубинкам, с которыми те в старину ходили на бой.

– На вас хватит! – отвечали сверху. – И мечами, и копьями угостим, и стрелами засыплем, только попробуйте суньтесь, вислоухие лапшееды!

– Мы лапшу едим, а вы скоро кошек с собаками в похлебке будете варить!

– Расскажите, как озеро с соломой зажигали, ершееды!

Ходила по Руси побасенка, как зимой решили ростовцы рыбу ловить. Все хорошо, да лед мешал. Наносили они соломы и подожгли. Лед не растопили, а деревню сожгли.

– У нас-ти в Ростове, чесноку-ти, луку-ти много, а навоз-ти все конский! – продолжали издеваться торжане, но в поле не вышли.

Пришлось приступить к осаде. Подтянули тараны, стали бить в стены, из орудий стали кидать жерди с огненной паклей. Кое-где заполыхало, задымилось, на стенах порой возникала суета, но в целом защитники держались твердо и спокойно. Яким расположил свой отряд на безопасном расстоянии, сам внимательно приглядывался и в голове прикидывал, как опишет все эти события в своей летописи: «И поидоша на Торжок, и всею силою сташа около города, зажгоша передгородье все, яко поле чисто около града сотвориша, и пустиша множество стрел, и яко и неба ни видети…»

В ночь ударил мороз. В палатках было холодно, спасали шубы и тулупы, но все равно воины приуныли. Если осада затянется, многие простудятся и заболеют. Невольно вспоминались домашний уют и теплая постель…

На третий день пошли на приступ. Яким видел, как его воины с ожесточением полезли на стену, оставшиеся внизу старались помочь им, поражая противника стрелами. Крики, удары металла, стоны раненых – все слилось в единый гул страшного сражения…

Приступ торжане отбили. Молчанием проводили отступавших ростовцев и суздальцев, у них тоже были большие потери, так что не до торжества.

Яким ходил между раненых, старался сказать ласковое слово, поддержать. Лекари, травники и кудесники промывали раны, перевязывали, шептали над ними, чтобы они быстрее зажили. Некоторые потеряли много крови, их бил озноб. Тех старались положить поближе к кострам, укрывали тулупами.

К вечеру неожиданно явились дружины из Смоленска и Полоцка. В стане суздальцев началось ликование: силы осаждавших увеличились без малого вдвое! Борис Жидиславич посоветовался с князьями, сообща наметили приступ через день, пусть войска отдохнут после длительного перехода.

Но торжане не стали испытывать судьбу и сдались. Отворились крепостные ворота, из них вышли воевода, священники с иконами, бояре и купцы. Воевода низко поклонился и протянул хлеб-соль. Смоленский князь Роман отломил кусочек, обмакнул в соль и съел, задумчиво глядя куда-то вдаль. После этого победители вошли в город и начался грабеж.

Идти на Новгород смоленский и полочанский князья отказались, а у Бориса Жидиславича не было на это ни сил, ни желания, и он тоже повернул назад, считая, что новгородцы после такой трепки одумаются и подчинятся Андрею. Однако все случилось наоборот. Они убили своего посадника Захария и некоторых других лиц, сторонников изгнанного князя Святослава, выбрали другого посадника по имени Якун и твердо встали на сторону киевского князя. Когда про это узнал Андрей, то понял: иного выхода, кроме как идти походом на Киев, у него нет, и стал настойчиво готовить войско. Его гонцы поскакали к другим князьям, приглашая к единству действий.

Подготовка шла весну, лето и осень 1168 года. Выступить изъявили желание десять князей с дружинами и ратью. Среди них были рязанцы, муромцы, полочане, волынцы, дорогобужцы, новгородсеверцы, переяславцы и еще несколько князей из Южной Руси. Об этом Андрей сказал боярам, собравшимся на совет у него во дворце.

– Известили меня князья, что исполчили силы свои и готовы пойти к стольному граду и совместно с нами воевать Мстислава Изяславича, – удовлетворенно говорил он, узкими раскосыми глазками весело посматривая на неподвижно сидевших военачальников. – Силы собираются немалые, думаю, не устоит против них киевский князь.

– Сам поведешь суздальские войска, князь, или кого-то пошлешь вместо себя? – спросил один из бояр.

– Нужды в моем участии нет, – ответил Андрей, подбоченясь. – Меня и так признала Русь, прислав по моему зову своих воинов. Отныне я буду руководить страной из Владимира, а войска поведет мой сын Мстислав, воеводой при нем назначаю Бориса Жидиславича. Все ли войска вы привели, все ли воины готовы к битвам и сражениям?

– Постарались на совесть, князь, – ответили бояре.

– Ну с Богом! Да будет унижен Киев и возвысится Владимир!

Объединенные войска разных русских земель сошлись в Вышгороде, а в начале марта заложили стан под Киевом, близ Кирилловского монастыря, и, растекаясь, окружили весь город.

Киевляне привыкли к частой смене князей и обыкновенно сдавались тем, кто притязал на киевский престол. Так случилось и на этот раз. В осаде они продержались лишь три дня. На четвертый дружина сказала Мстиславу Изяславичу:

– Что, княже, стоишь? Поезжай из города, нам их не перемочь.

Мстислав Изяславич бежал из Киева в Васильев, даже не успев взять с собой жену и сына.

12 марта, в среду на второй неделе поста 1169 года, Киев был взят, весь разграблен и сожжен в продолжение двух дней. Не было пощады ни старым, ни малым, ни полу, ни возрасту, ни церкви, ни монастырям. Вывезли из Киева не только частное имущество, но иконы, ризы и колокола. Некогда богатый город, который иностранцы называли «вторым Константинополем», был лишен своего богатства и значительного числа жителей, поруган и посрамлен от других русских земель.

Когда взятый в плен израненный боярин Гюрата Семкович стал выкрикивать горькие слова обиды в лицо Мстиславу Андреевичу, что в Киеве творится небывалое, тот, зло скривив рот, ответил:

– Небывалое, говоришь? А ты забыл, боярин, как киевский князь Изяслав Мстиславич, батюшка нынешнего великого князя Мстислава, двадцать лет назад огнем и мечом прошелся по суздальским землям? Как убивали стариков и детей, насиловали женщин и девушек, жгли селения и города? Как были сровнены с землей Кснятин, Углич и Ярославль? Забыл ты, боярин, как киевляне захватывали в плен и уводили в рабство таких же русов, как и они? Только в Новгород привели семь тысяч суздальцев и продали с торгов, как скот. А сколько тысяч увели в Южную Русь, а потом в Крым и Византию и продали в рабство?

И, видя остолбенелые глаза Гюраты Семеновича, продолжал:

– Если забыл ты, боярин, что творили киевляне двадцать лет назад, то наверняка помнишь, как расправились они с суздальцами после смерти Юрия Долгорукого, всех до одного вырезав и выбросив на поругание, как бродячих собак!

Немного успокоившись, Мстислав Андреевич продолжал:

– Все мы видим, как нас обижают. А когда мы обижаем других, этого не замечаем. Мы возмущаемся дурными поступками окружающих, а про свои пакости забываем и отвечать за них не хотим. Поэтому все люди такие обиженные ходят, только о своих горестях и унижениях говорят. И ты один из таких. Так что нету у меня в сердце жалости ни к тебе, боярин, ни к жителям Киева. Что заслужили, то и получили.

Андрей не поехал в Киев и стал править Русью, как великий князь, из Владимира. В Киеве же он посадил дядю своего, Глеба Юрьевича.

С большими почестями встречали войско во Владимире. На торжества Андрей пригласил гостей в свой дворец в Боголюбово. В просторной гриднице были накрыты столы. За них сели бояре и дружинники. Сначала здравицу в честь воинов провозгласил Андрей; в ответ все дружно прокричали: «Слава!» Потом речи в честь князя произнесли Борис Жидиславич и многие бояре. Когда много было сказано, а еще больше выпито, поднялся Яким и попросил разрешения зачитать свою летопись.

– Я оглашу только то, что написал про князя Андрея, при котором началась настоящая история Суздальского края, – пояснил он.

Он стал читать заунывно-возвышенным голосом. Все слушали его с большим вниманием, иногда поддакивали, а большинство кивали головами в знак согласия. Он величал его благоверным, боголюбивым и христолюбивым и называл «вторым мудрым Соломоном». Бог, утверждал он, «не постави бо прекрасного солнца на едином месте, а доволеюша и оттуда всю вселенную осьяти, но створи ему восток и запад, тако и угодника своего Андрея князя, но приведя его втуне к собе, а могущая таковым житьем и тако душою спасти».

При гуле одобрения Андрей подошел к Якиму и расцеловал в обе щеки, а потом, подняв кулак, стал говорить твердо и убежденно:

– Буду править Русью из Владимира, все князья подчинятся моей силе. Искореню мятежи и усобицы князей, вздохнет спокойно народ русский и будет жить мирно, не тревожась о завтрашнем дне. Кто станет на моем пути, сломлю и уничтожу. Вижу сейчас, что Новгород противится моей воле. Собирайтесь, бояре, в новый поход, покорим его, и не будет на Руси больше городов, живущих по усмотрению своему!

На какое-то время в гриднице установилась напряженная тишина. И вдруг в ней, в полной тишине, раздался чей-то робкий голос:

– Как, снова в поход?

– Да, – подтвердил Андрей. – Не пожалеем сил своих и умения своего на благополучие и процветание земли Русской!

Все продолжали смотреть на Андрея, как будто не понимая его слов. Наконец боярин Борис Жидиславич проговорил как бы про себя:

– Воинам надо бы дать отдохнуть после двух походов…

– А мы не завтра выступаем, – тотчас ответил князь. – Побываете дома, повидаете жен и детишек, а потом с новыми силами двинемся. Богат, зажиточен и полон роскоши торговый город, будет вам в нем чем поживиться!

Горячо и с настроением взялся князь Андрей за подготовку похода, но скоро выяснилось, что не на что вооружать ополчение: казна пуста. Ведал ею чашник. Когда-то такой человек был распорядителем на пирах, кормил и поил княжеских гостей. Но потом князья стали поручать им заботы о своем имуществе, собирание дани, передали в их распоряжение мытников – в общем, у чашников в руках оказались огромные богатства, которые он через своих помощников продавал на рынках, при посредничестве купцов отправлял в другие страны.

Чашником у Андрея был Никита, человек дельный и расторопный, но в последнее время запил и запустил дела. Об этом он узнал только тогда, когда начал подготовку к Новгородскому походу. Увидев опухшее от пьянки лицо Никиты, князь прогнал его. Но нужны были срочно деньги. Где взять? Быстро продать пушнину, воск, мед и другие запасы нечего было и думать. И тогда он обратился к ростовщикам.

Самым богатым и надежным из них оказался Ефрем Мойзович. Это был худенький человечишка с исполосованным морщинами лицом и слезящимися глазками неопределенного цвета. Андрей имел с ним дело раньше, вызвал его и на сей раз.

– Мне, Ефрем, для похода большие деньги нужны. Резу (проценты) заплачу большую. По «Русской правде» долг в полтора раза больше положено отдавать, я тебе добавлю еще десятину. Но деньги нужны срочно!

– Мойзович для князя все сделает. Пусть это будет нелегко для Мойзовича, но он сил не пожалеет, чтобы исполнить просьбу своего господина, – отвечал тот, низко кланяясь и подобострастно заглядывая в лицо Андрея. – Но Мойзович мог бы сделать для князя еще больше, если бы он доверился ему.

– О чем ты?

– Поручи мне, князь, исполнять должность чашника. Мойзович всю жизнь занимался денежными делами, знает все ходы и выходы, имеет связи со многими нужными людьми. Мойзович принесет тебе такой доход, какой князь никогда не имел.

Андрей подумал. А почему бы и нет? Годовую прибыль он примерно знает, если что-то сворует хитрый ростовщик, то это откроется сразу, а коли явится прибыток, то можно будет только порадоваться. Тем более у него нет под рукой человека, который мог бы заменить Никиту.

– Ладно, принимай дела чашника, – согласился Андрей. – Но только смотри у меня!

– Все будет сделано в лучшем виде, князь! В самом лучшем виде! – заверил его Мойзович.

Поход на Новгород начался глубокой осенью. Как назло, начались проливные дожди. По разбитым дорогам месили грязь и люди, и кони, и колеса телег и повозок. Наконец ударили морозы, повалил снег. Хотя стало холодно, но люди обрадовались перемене в погоде – легче стало идти и ехать.

В самом начале 1170 года бесчисленная рать из суздальцев, смолян, рязанцев, муромцев и полочан появилась под Новгородом. Жители его, зная о разрушении Киева, решили сопротивляться до конца, о сдаче никто не думал и не помышлял. Все церкви были отворены день и ночь, в них постоянно молились старцы, жены и дети, пока отцы, сыновья, мужья их готовились встать на городские стены.

В течение трех дней осаждающие устраивали острог около города, а на четвертый пошли на приступ. Новгородцы бились храбро, но, теряя мужей своих, стали ослабевать. Уже покидала их вера в то, что смогут они отстоять свои жилища. В ночь со вторника на среду второй недели поста новгородский архиепископ Иоанн молился перед образом Спаса и услышал глас от иконы: «Иди на Ильину улицу в церковь Спаса, возьми икону Пресвятой Богородицы и вознеси на забрало стены, и она спасет Новгород».

Наутро архиепископ с новгородцами вознес икону на стену у Загородного конца между Добрыниной и Прусской улицами. Едва завидев движение на стенах, противник пустил тучи стрел на архиепископа и притч его, но все летели мимо них.

Внезапно из глаз иконы Пресвятой Богородицы потекли слезы и упали на фолонь архиепископа. В тот же миг на суздальцев нашло одурение. Они пришли в беспорядок и отхлынули от стен, стреляя друг в друга. А вечером того же дня князь Роман с новгородцами вышел из города и, мужественно сражаясь, в кровавой сече разбил суздальцев и их союзников. Князья бежали. Новгородцы, преследуя их, взяли столько пленников, что продавали их в рабство за бесценок – по 2 нагаты (примерно по 20 копеек в ценах ХVII века).

Яким чудом избежал плена. Голодный и оборванный вернулся он в Суздаль.

– Навоевался? – с издевкой спросил его Федор. – Погоди, он еще не на такую погибель заведет, этот ваш князь Андрей Боголюбский!

XX

На какое-то время притих Андрей Боголюбский, тяжело переживая поражение под Новгородом. Как пишет летопись, поступки его стали благостны. Выходя из храма, он всенародно раздавал милостыню, кормил чернецов и черниц и не ожидал от того милости земной. Нередко по ночам входил в храм, сам зажигал свечи и подолгу молился перед образами. По княжескому повелению во всякий престольный праздник ездили по городу возы с хлебами, раздавались они всем убогим и нуждающимся…

Однажды пришли к нему купцы владимирские, ростовские и суздальские, стали жаловаться:

– Совсем поприжали нас булгары неверные! Дыхнуть не дают! На Волге разбойничают, суда наши грабят, товар отбирают. А приедешь к ним торговать в столицу Булгар, пошлинами облагают такими, что совсем в разор пускают! Защити нас, князь, иначе погибнем мы, все дела и богатства наши по ветру пойдут!

Давно бельмом на глазу было у суздальцев это государство на Волге и Каме. Сколько раз набегало и грабило, сколько людей русских в полон уводило. Никакими походами не могли усмирить булгар суздальские князья. Значит, мало разбить их в битвах и сражениях. Надо пройти земли этой мусульманской страны насквозь и завершить военные действия не где-то в бескрайних лесах, а в самой столице – в Булгаре. И снова призвал Андрей войско боярское на войну.

Узнав об этом, Федор как бы нечаянно встретился с Борисом Жидиславичем. Слышал он, как этот влиятельный боярин и воевода выражал недовольство на пиру у князя перед новгородским походом. Стало быть, думал он, таится в душе у старого военачальника недовольство поступками князя, поэтому следует поговорить с ним и постараться выведать, чем дышит он и о чем думает.

Шли они по безлюдной улице не спеша. Борис Жидиславич мелко шагал по-старчески негнущимися ногами, Федор подлаживался под него, спрашивал осторожно:

– А что, боярин, неужто придется снова идти в поход?

Борис ответил, задумчиво глядя куда-то вдаль:

– Как же! Князь зовет на сей раз в Булгарию.

– И чего мы там не видели?

– Как чего? – удивился боярин. – Булгар конечно.

– Так их много на рынке торгует.

– На рынке – это одно, а там – другое.

– И что народ по этому поводу говорит? – осторожно спросил Федор.

Жидиславич усмехнулся, в свою очередь тоже задал вопрос:

– А ты ничего не слышал?

– Так ведь новые разорения для хозяйства. Снова поставляй воинов, коней, телеги, продовольствие. Люди и так разорены. Из новгородского похода, почитай, пятая часть моих людей вернулась, а повозки все потеряли. Теперь сызнова и коней подавай, и воинов снаряжай, и все другое…

– Что делать, придется приказ князя выполнять.

– И до каких это пор?

Борис Жидиславич хорошо знал о ненависти Федора к Андрею Боголюбскому, в боярской среде такое не скроешь, понимал, куда тот разговор клонит, поэтому чуть замедлил движение, прикидывая в уме, как ответить, наконец проговорил:

– Любой веревочке, сколько ни виться, а конец бывает. Только горячим людям другой конец веревочки порой на шею набрасывают да еще затягивают…

– Само собой, остеречься надо.

– Вот остерегайся.

Они разошлись.

Федор несколько дней перебирал слово за словом разговор с воеводой, прикидывал и так и эдак и в конце концов пришел к выводу, что надо подойти к нему еще раз. Но только потом.

Поход начался зимой 1172 года. Бояре вроде не противились приказам Андрея, но выполняли их лениво, спустя рукава, как отмечает летопись, «идучи не идяху». Князь издергался, подгоняя воинские отряды, нерадивых распекал, исполнительных поощрял. Понравился ему воин из тысячи Якима, по виду кавказец, дерзкий, смелый и решительный.

– Как тебя звать? – как-то спросил он его.

– Анбал, князь. Горец я.

– Как же попал в мое войско?

– Сражаться хочу! Я с детства к труду не приучен, война – вот мое дело! Многим князьям служил. Тебе хочу послужить!

– Ну-ка покажи свое умение.

– Один миг, князь!

Анбал вскочил на своего коня и понесся вокруг Андрея, на ходу выделывая разные кренделя: то окажется под седлом, то вскочит на него и, раскрыв в стороны руки, стоит на нем, не шелохнувшись, то саблей начинает так быстро крутить перед собой, что видно только ее мелькание.

– Ну молодец! – похвалил его Андрей, когда тот остановился перед ним. – Хотел бы быть охранником моим?

– Бери, князь. Жизнь отдам за тебя, душой и сердцем буду предан!

И в его черных глазах видел Андрей такой порыв, что после похода решил зачислить в свою личную дружину.

Русское войско медленно двигалось к Булгару. На пути оказался высокий, очень выгодный в военном отношении холм. Захватив его, можно было держать под наблюдением окружающую местность, упреждать противника, наносить ему неожиданные удары. Андрей это понял с первого взгляда и не стал мешкать. Он направил гонца к Борису Жидиславичу с приказом быстро идти на соединение с ним, а сам двинул дружину на приступ холма. Там стояли небольшие отряды булгар. В короткой схватке они были выбиты. Князь тотчас начал сооружать завал из деревьев, чтобы оградиться на случай возвращения противника.

И тот не замедлил явиться. Большое число булгар окружило со всех сторон и пошло на приступ. Андрей сражался в боевых порядках, но часто поглядывал на запад: скоро ли придет на помощь воевода? Однако миновал целый день, а Жидиславич так и не прибыл. Ночью князь послал еще одного гонца с требованием немедленно явиться всему войску на помощь.

Но и следующий день пришлось сражаться одной дружине. Андрей был в растерянности: что случилось? Почему нет основных сил? Где Жидиславич? Воины выдыхались, вот-вот булгары прорвут укрепления и вырежут всю дружину. Надо было срочно что-то предпринимать. Тут Андрей увидел Прокопия, когда-то бившегося рядом с ним в окружении булгар, подозвал к себе:

– Как ты себя чувствуешь? Не ранен?

– Бог миловал, князь!

– Думаю прорываться к своим. Извести дружинников, чтобы собирались ко мне.

– Позволь и мне, князь, выполнить твое поручение! – тотчас подскочил Анбал. Одежда и снаряжение его были в крови, он весь дрожал от возбуждения.

– Только побыстрее!

Скоро дружинники сбились вокруг князя. Булгары после ожесточенного сражения в это время отступили и готовились к новому нападению.

– Строимся глубокими рядами и наносим удар в этом направлении! – показал рукой Андрей. – В середину поместим раненых, боеспособные прикроют их со всех сторон. Действовать смело, решительно, не мешкая и не задерживаясь, и мы вырвемся из окружения!

На этом узком участке булгары не ожидали удара, их линия обороны была прорвана, и русы скрылись в лесах. Пока противник перебрасывал свои силы с одного места на другое, они ушли далеко и вскоре оказались в расположении главных сил.

Андрей немедленно вызвал к себе Жидиславича:

– Почему по моему требованию не явился на помощь?

– Я ничего не знал князь, где ты находишься и что делаешь.

– Я посылал к тебе двух гонцов!

– Не было, князь. Наверно, булгары перехватили.

В мрачном настроении Андрей ушел в свой шатер. Огромные потери в дружине не позволяли продолжать поход. Это он понял еще раньше, когда вырывался из кольца, только не хватало сил объявить об этом.

Приказ об отступлении был дан на следующий день.

По возвращении на родную землю Андрей сразу отправился в Боголюбово, к Верхуславе. Верхуслава родила ему двух дочерей, после родов располнела и еще больше похорошела. Ее приветливость и ласки сняли напряжение военных дней, отогнали тягостные мысли.

– Как девочки? – спросил он. – Не болели без меня?

– Здоровенькие растут. Настасья ходить начинает.

Настасья была младшенькой, любимицей Андрея. Если первая, Аксинья, была вылитая мать, то Настасья пошла в отца. Лицо ее было диковато-красивым: раскосые глаза широкого разреза, носик маленький, аккуратненький, а волосы темные, густые. Андрей души не чаял в этом удивительном создании.

Верхуслава не стала расспрашивать о походе, а помыла мужа в бане, поставила на стол его любимую еду. Только как бы нехотя пожаловалась:

– Что-то боярыни меня стали реже посещать. Скучно одной.

Андрей и сам чувствовал отчуждение со стороны некоторых бояр, понимал их причину, но в душе все же надеялся, что им тоже дороги интересы Суздальской земли и понимают они, что не ради своего возвеличивания поднимает он ратных людей, а старается на благо родной земли. Как можно терпеть, когда открыта граница с Новгородской землей и в любое время могут вторгнуться войска противника? Как можно допустить, чтобы булгары вконец порушили торговлю русских купцов на Волге? Неудачи? А у кого их не бывает, когда случаются войны? Разве батюшка его, Юрий Долгорукий, не проигрывал битвы и сражения в борьбе за Киев? И кто из прежних князей не испытывал горечь поражения? Только великий Мономах, его дед, мог этим похвалиться… Нет, делает он все правильно. Сидеть на месте и глядеть, как растаскивают твои земли, как ущемляют интересы жителей страны, когда он имеет такие мощные вооруженные силы и несметные богатства, будет преступлением.

– Жалуются боярыни, что я их мужей от мирных дел отрываю? – принимаясь за шти, спросил он.

– А как же! Какой женщине нравится, когда муж на войну идет? Ведь может и не вернуться…

– Такое наше мужское дело.

– Жидиславичиха в последнее время что-то очень ласковой стала. Прямо стелется передо мной. С чего бы это?

– От нрава своего. Такой она родилась. Любят некоторые подлизываться да подлащиваться. В крови у них это. Вот она, видно, из таких.

– Как понять?

Беспокойство Верхуславы было не случайным. Воевода в разговоре с женой наказывал побольше расспрашивать и узнавать, как живет князь, какие у него привычки, что он любит, чем занимается дома. Он еще не знал точно, для чего это нужно, а действовал, больше руководствуясь чутьем, что это когда-нибудь ему понадобится.

Вскоре после похода Жидиславича повстречал Федор. Спросил:

– Говорят, воевода, что в булгарском походе бояре строптиво вели себя?

– Кто тебе мог такое сказать?

– Слухом земля полнится.

Жидиславич немного подумал, ответил:

– Строптивости особой не замечал, а вот желания воевать не наблюдалось совсем.

– И что говорили бояре по этому поводу?

– Да разное говорят. Только думаю я, что, прежде чем упасть, соломку надо подстелить.

– И где лежит, по-твоему, воевода, та соломка?

Жидиславич прищурил правый глаз, видно, что-то прикидывая в уме, потом ответил:

– В Рязани. Там надо искать.

И ушел.

Стал размышлять Федор над сказанным Жидиславичем. В Рязани правил князь Глеб. Он являлся родственником Андрея, был женат на его племяннице. Известно было в боярских кругах, что тяготился он зависимостью от Владимира и стремился к полной самостоятельности. Еще в далеком 1154 году по приказу отца пытался было Андрей со своей дружиной привести его к покорности, но был разбит и, как сообщает летопись, «бежал об одном сапоге». В следующем, 1155 году рязанский князь заключает союз со смоленским князем Ростиславом Мстиславичем и вновь успешно противостоит Суздалю. Но с приходом на самостоятельное княжение Андрея все круто меняется. Тяжелую руку накладывает он на Рязань, и с 1160 года во всех походах суздальцев принимают участие и рязанские войска. Ходить-то Глеб ходил, но смирил ли он свою гордыню? Едва ли. Федор не раз видел Глеба, высокого, поджарого, с властным взглядом холодно блестевших глаз и плотно сжатыми тонкими губами. Наверняка он мечтает об отделении от Владимира, чтобы быть хозяином и ни от кого не зависеть. Вот кто может поддержать их в ответственный момент, кто обеспечит им безопасность в случае устранения Андрея. А то, что нужно свергнуть ненавистного самовластца, он, Федор, не прекращал думать с того самого времени, когда отнял князь у него Верхуславу. Но он не спешил. Главное было нащупать недовольных князем людей и держать с ними связь, не привлекая к себе внимания. Удачей считал Федор свои разговоры с Жидиславичем. Пусть осторожный воевода и не станет участвовать в заговоре, но даже небольшая поддержка столь влиятельного человека будет много значить.

И Федор отправился в Рязань. Для вида нагрузил целую подводу пушнины, которая у него залежалась и которую якобы обещали у него купить тамошние купцы. Пушнину он действительно сбыл почти за бесценок, но, главное, сумел повидаться с князем Глебом. Осторожно и издали начал свой разговор Федор, знал, что в случае чего может поплатиться головой. Сначала рассказал о настроениях суздальского боярства, потом перешел на стремление Андрея стать самовластцем Руси, править, не считаясь ни с чьим мнением, ни со сложившимися обычаями в стране.

– Исстари народ выражал свои взгляды на вече, – говорил он, вглядываясь в непроницаемое лицо Глеба. – Собирались народные собрания часто, по первому требованию. А теперь люди стали забывать, что это такое – вече. Да и Боярскую думу стал Андрей обходить вниманием. Не помню, когда мы сходились в последний раз.

– А как бояре – выражают свое недовольство или больше по углам шепчутся?

Понял Федор смысл этого вопроса: сорганизовались ли бояре, чтобы столкнуть Андрея с власти, или только в мыслях держат намерения?

– Брюзжат кое-где, на этом пока все и кончается.

– Что ж, – заключил князь, – когда дело прояснится, приезжай ко мне. Мне интересно узнать, чем живет и дышит соседнее княжество.

Вдохновленный уезжал Федор из Рязани. Еще один сильный человек поддерживает его замыслы! Главное, начать, а там, смотришь, и до серьезного дела дойдет!

XXI

В 1173 году умер посаженный Андреем в Киеве князь Глеб. Тотчас началась борьба за свободный стол. В нее активно включились Ростиславичи – сыновья бывшего смоленского князя Ростислава Мстиславича, ярого врага Юрия Долгорукого и его, Андрея. Эти Ростиславичи посадили на княжение своего дядю, Владимира Дорогобужского, однако Андрей вмешался в спор и приказал уступить Киев Роману Ростиславичу, князю кроткого и покорного нрава. «Вы называли меня своим отцом, – передавал Андрей через своего гонца Ростиславичам, – хочу вам добра и даю Роману, брату вашему, Киев».

Однако скоро Андрей передумал. Как видно, боялся, что Ростиславичи будут влиять на послушного Романа и начнут натравливать против него. В Киев было направлено новое грозное повеление: «Если вы живете по моей воле, то ты, Рюрик, ступай вон из Киева, а ты, Давид, ступай из Вышгорода, а ты, Мстислав, из Белагорода; остается вам Смоленск: там себе делитесь как знаете».

Это был окрик великого князя Руси, который считал Киев второстепенным княжеством и распоряжался им как хотел. Роман тотчас уехал в Смоленск, в Киеве стал княжить Михаил, брат Андрея Боголюбского.

Однако Ростиславичи заартачились. Они вошли в Киев и заставили Михаила отказаться от власти. Киевским князем стал Рюрик Ростиславич.

Новый поступок Ростиславичей вызвал гнев Андрея. Он вызвал к себе боярина Михну и приказал:

– Я подготовил грамоту заносчивым Ростиславичам. Может, она вселит в них рассудок. Коли и далее будут проявлять непослушание, двину войска свои, и тогда не поможет никакое раскаяние!

Дородный, толстопузый, с длинной окладистой бородой, Михна был в летах и потому отправился в красочном возке в сопровождении десятка дружинников. Подъезжая к Киеву, он выслал вперед слугу, чтобы предупредить князя Рюрика о своем приезде. Приближаясь к княжескому дворцу, боярин собирался увидеть князя со своим окружением, с хлебом-солью, но крыльцо было пусто. Крякнув, тяжело слез он с возка и не спеша направился во дворец.

– Где князь? – спросил он подвернувшегося человека, страшно тараща на него глаза.

– У себя в горнице, поди, почивает, – скороговоркой ответил тот и скрылся с глаз долой.

Отдышавшись после многих ступенек крыльца, двинулся дальше боярин по деревянной лестнице на второй ярус. Шумно открыл одну дверь. Никого. Вторую – то же самое. Наконец за третьей увидел богато одетых людей, среди которых узнал Рюрика, его он когда-то встречал на приеме у Андрея во Владимире. Люди зашевелились и уставились на него вопрошающими взглядами.

Боярин кашлянул, произнес:

– Прибыл я к вам, князья, по поручению великого князя Андрея с его повелением. Сейчас его вам высказать или потом выслушаете?

– Валяй, читай, – развязно произнес Мстислав Ростиславич, будучи навеселе.

Боярин насупил брови, стараясь скрыть свое недовольство таким приемом, вынул пергамент и стал читать:

– «Я, князь Андрей, объявляю вам, Ростиславичам: вы не поступаете по моей воле; за это ты, Рюрик, ступай в Смоленск к брату в свою отчину, и ты, Давид, ступай в Берлад, не велю тебе быть в Русской земле, а Мстиславу скажи так: ты всему зачинщик, я не велю тебе быть в Русской земле».

Братья Ростиславичи весело переглянулись между собой, а потом Рюрик спросил:

– А кто такой он, Андрей, чтобы приказывать нам?

– Великий князь всея Руси, – с достоинством ответил боярин Михна.

Ростиславичи заржали, а Мстислав сквозь слезы проговорил:

– Это он у вас там, в Суздальской земле, великий князь. А у нас свой великий князь – вот он! – И указал на Рюрика.

– Негоже так непочтительно говорить о хозяине земли Русской… – начал было Михна, но тут вскочил Мстислав и прокричал прямо в лицо боярину:

– Ах, непочтительно? А вот мы сейчас докажем ему наше уважение и учтивость! Эй, слуги, сюда!

Пишет летопись, что от юности своей Мстислав Ростиславич не привык никого бояться, кроме единого Бога, поступал вопреки чужому мнению и грубой силе. Красивый лицом и сильный телом, показывал храбрость и в бою, и в обыденной жизни. И сейчас, когда на его зов прибежали с десяток слуг, приказал:

– Отрежьте боярину бороду и волосы на голове!

Боярин со страху заверещал и стал отбиваться руками и ногами. Но дюжие мужики обхватили его со всех сторон, а один из них длинными ножницами откромсал то, что он почитал своей красой.

После этого Мстислав сказал вконец расстроенному и растерявшемуся боярину:

– Ступай к своему князю и передай от нас вот что: мы тебя до сих пор считали отцом и любили, ты же прислал к нам такие речи, что считаешь меня не князем, подручником и простым человеком; делай, что замыслил. Бог всему судья!

Плакал боярин всю дорогу, ощупывая то, что осталось от роскошной бороды и гривы волос, боялся, что засмеют его теперь во Владимире. Но при его появлении никто не пошутил и не посмеялся – все понимали, что наступают трудные времена и похода на юг не избежать.

И точно: не мог стерпеть такого унижения князь Андрей Боголюбский. По его приказу в 1173 году стали собираться войска суздальские, переяславские, ростовские, муромские и рязанские. Вести полки Андрей поручил своему сыну Юрию и воеводе Борису Жидиславичу. К ним потом присоединились смоляне, новгородцы, черниговцы и дружины Полоцкого княжества. Ополчение двигалось на Вышгород, где засел непокорный Мстислав; военачальники помнили наказ Андрея:

– Изгоните Рюрика и Давида из моей отчины, а Мстислава возьмите; ничего ему не делайте и привезите ко мне.

Федор на этот раз сам напросился в поход. Ему надо было почувствовать и понять настроение боярства, какие речи оно будет вести. А бояре из уст в уста передавали новости из Галича. Там правил князь Ярослав Осмомысл, его прозвище означало не что иное, как «восемь греховных помыслов». Он был женат на дочери Юрия Долгорукого, Ольге, всячески унижал и оскорблял ее и открыто сожительствовал с наложницей, некой Настаськой, влияние которой на дела княжества вызывало возмущение горожан. Законная супруга вместе с сыном Владимиром покинула Галич и бежала в Польшу. Это привело к восстанию в городе. Ярослава схватили и некоторое время держали в темнице, а ненавистную Настаську сожгли на костре.

Перешептывались, многозначительно переглядывались бояре:

– Вишь ты, народ какой решительный…

– Не дают князю садиться на шею боярскую.

– Кое-кому этот пример неплохо перенять…

Ни шатко ни валко войско подошло к Вышгороду, расположенному от Киева верстах в двадцати. Обложили со всех сторон. Юрий гарцевал на коне, подгонял воинов, распекал бояр, но выполнялись его приказания как-то вяло, неохотно. Наконец изготовили лестницы, тараны, назначили день приступа. Юрий рассчитывал взять город единым порывом всех полков, но воины лезли на лестницы неохотно, подолгу толпились под стенами, чуть что, бежали назад. Зато много было крику, шуму, трескотни, барабанного боя, бесполезной беготни… Юрий видел, что люди не хотели воевать, что военачальники не проявляют должного рвения, что все рушится на глазах. Тогда он дал приказ об отступлении. «Пришедши же к Вышегороду с силою многою, стояша около города 4 недель. И не успе ничтоже, возвратишася вспять», – с сожалением писал владимирский летописец.

Федор торжествовал. Теперь не отдельные люди, а чуть ли не все ругали поход, проклинали жизнь, к месту и не к месту приговаривали:

– И сколько же будут над нами издеваться?..

Имен не называли, но и без того было ясно, о ком шла речь.

Федор вел разговоры с боярами, узнавал настроение каждого и постепенно некоторых склонял в свою сторону. К концу похода он уже насчитывал до полутора десятков единомышленников, желавших насильственного устранения от власти князя Андрея. Заговор приобретал зримые черты.

Перед Владимиром к нему подъехал Борис Жидиславич, выслушал сообщение. Пожевав губами, проговорил задумчиво:

– Это хорошо, что у тебя столько людей. Только мало нам одних бояр. Надо думать сейчас о том, как проникнуть во дворец князя. А для этого тебе следует или подкупить, или как-то по-другому перетянуть на нашу сторону охрану. Поразмышляй-ка над этим, боярин!

Впервые этот влиятельный человек в княжестве сказал ему, Федору: «…На нашу сторону». На нашу! Значит, он, воевода Борис Жидиславич, числит себя среди заговорщиков! Он теперь соратник Федора в его борьбе против князя Андрея!

Все бы хорошо, только дома у него складывалось не все благополучно. Улита, жившая ненавистью к своему бывшему мужу, тотчас согласилась помочь ему; отомстить Андрею за то, что он бросил и ушел к другой, было ее заветной мечтой. Но неожиданно заартачился Яким.

– Нет, брат, – сказал он Федору, – на Андрея я никогда не подниму руку. Мы с ним друзья с детства, нас так много всего связывает! А потом посмотри, какие города, какие храмы он выстроил! Даже его отец, Юрий Долгорукий, уступает ему по размаху строительства и созидания. Он столько сделал для нашего Суздальского края и всей Руси! Ведь недаром другие князья признали Андрея великим князем и ходят под его рукой. Я летопись пишу о нем, возвеличиваю его дела, чтобы остались они в памяти потомков. Как я могу пожелать ему зло?

Зато Жидиславич порадовал. Встретил на улице, сообщил:

– Ефим Мойзович перешел на нашу сторону.

– Неужто? – удивился Федор. – Это как удалось уговорить?

– Кучу золота пообещал. Чем еще можно купить ростовщика? Но ты не бойся, мы ему ничего не дадим. Обмануть скупидома – самое милое дело.

Съездил Федор еще раз в Рязань. На сей раз разговор с князем Глебом был серьезным и откровенным, без каких-либо иносказаний и двусмысленностей. Боярин рассказал, что к нему примкнуло до двух десятков единомышленников, у них имеются большие средства и, главное, дружины, готовые выступить в нужный момент. Нужна поддержка соседнего княжества, каким является Рязанское, чтобы при случае не допустить чьего-либо военного вмешательства.

– Не сомневайся, – ответил Глеб. – Я завтра же двину свои войска поближе к суздальским пределам.

По возвращении Федор встретил горца Анбала. Тот был при мече и кинжале, но в каких-то рубищах.

– Пропился, что ли? – спросил его Федор.

– Подчистую!

– Князь тебя взял на службу. Или мало жалованья?

– Какое там жалованье! Ничего мне князь не платит, забыл про Анбала!

– А хочешь поговорю с нужным человеком, он тебя на большую должность устроит. Будешь ходить разнаряженный и с полным кошельком денег!

– Устрой, пожалуйста! Век благодарен буду!

Федор поговорил с Борисом Жидиславичем. Тот сходил к князю Андрею, и через неделю Анбал уже гремел ключами в княжеском дворце. Жизнь готов был отдать теперь горец Анбал за Федора и Жидиславича!

Стал Федор потихоньку-полегоньку подбираться к княжескому дворцу в Боголюбове и с другой стороны. Начальником стражи там был Прокопий, отважный воин, которого Андрей выдвинул в последнее время. Пригласил как-то Федор его к себе, угостил как следует, стал исподтишка пытать, стараясь проникнуть в его мысли.

– А вот как ты, Прокопий, смекаешь насчет того, что третий поход наш воинский закончился столь печально?

– Что я могу сказать, коли столько людей было погублено зазря? – отвечал Прокопий, пряча под ресницами смышленые глазки.

– Но ведь кто-то должен отвечать за погубленные души?

– Конечно. Князья, которые никак не могут усидеть спокойно в своих владениях и воюют между собой.

– При чем тут князья, коли воинов поднимал князь Андрей?

– Не стал он поднимать их, если бы князья не шли против его воли и не разжигали смуты на Руси.

– Стало быть, Андрей здесь ни при чем?

Прокопий усмехнулся, ответил:

– Зря ты, боярин, из меня дурака хочешь сделать. Я не хуже тебя вижу виновника наших бедствий.

– Так надо что-то делать, чтобы не испытывали в будущем страдания люди!

– Вот ты и придумывай, а я-то при чем? Мое дело охранять дворец, до остального как-то ум не доходит.

На том и расстались. Чувствовал Федор, что на крепкого орешка напал, не расколешь с первого раза. Пригласил в терем к себе вторично. Здесь разговор пошел уже доверительный, видно, понял начальник охраны, что от него требуется.

– Непростую ты задачу мне задал, боярин, – сказал он, потягивая медовуху. – Я, конечно, человек обеспеченный, как-никак получил от князя деревень несколько с крестьянами, да и за службу во дворце мне приплачивают. Но человеку всегда мало. Семья разрастается, жена-красавица наряды требует. То да се…

– Ничего, Прокопий, старания твои будут вознаграждены самым щедрым образом, – заверил Федор. – Я не один в этом серьезном деле, средства у нас большие имеются.

– Ну если так… Только одно условие: чтобы я был в стороне!

– Конечно, конечно, без разговоров. Про наш разговор я никому не скажу. То есть скажу, конечно, своим товарищам, что нам помогут во дворце, а кто это сделает, называть не буду.

– Вот это мне подходит. Только плата вперед.

– Будет выполнено в ближайшие дни.

От Федора Прокопий сразу прошел к князю Андрею. Плотно прикрыл за собой дверь, проговорил тихим голосом:

– Князь, с важной новостью я к тебе заявился.

– Говори.

– Заговор против тебя бояре строят. Сторонников вербуют.

– Это слух идет или ты точно знаешь?

– Точно знаю. Со мной разговор был, подговаривали впустить заговорщиков во дворец.

– И кто же с тобой речь такую вел?

– Боярин Федор Кучкович.

Князь поднялся с кресла, медленно подошел к Прокопию и, не отрывая взгляда от его лица, спросил:

– Ты ничего не путаешь, дворянин?

– Не путаю, князь. Беседовал с ним дважды, вот так же близко, как с тобой.

– И что, они убить меня собираются?

– Думаю, да.

Андрей стал ходить по горнице, натыкаясь то на стол, то на кресло. Наконец выговорил:

– Федор, значит. Змея подколодная. За Верхуславу простить не может. Все эти годы ненависть ко мне копил. А теперь удобный случай рассчитаться со мной выискивает…

Неожиданно резко развернулся и выпалил в лицо Прокопия:

– Не будет этого! Не позволю! На плаху главаря! На плаху его! Всех на плаху!

– Но мы не знаем остальных заговорщиков, – осторожно возразил Прокопий.

– Узнаем! Через Федора узнаем! Прикажу немедленно схватить и привезти на допрос!

Федор был арестован в тот же день и доставлен в подвал княжеского дворца в Боголюбове. Там его ждали Андрей и двое стражников. Боярин не был испуган и подавлен, а держался смело и независимо.

– Смерти моей захотел? – глядя яростным взглядом в побелевшее лицо Федора, спрашивал Андрей. – Называй сообщников, коли жить хочешь!

– Нет никаких сообщников и заговора нет, – отвечал Федор, пошевеливая широкими плечами. – Оговорили меня, злым умыслом погубить замыслили.

– Врешь, шут! Всю жизнь шутом жил, всю жизнь обманывал!

– Неправда это. Верой и правдой служил, слугой надежным был и отцу твоему, Юрию Долгорукому, и тебе, князь.

– Так скажешь мне, с кем замышлял против меня пагубное дело, или я прикажу запороть до смерти!

– Не знаю твоих супротивников, никогда не имел с ними дело.

– Так, значит… Тогда всыпьте ему горяченьких!

Долго истязали Федора, но он так и не выдал имен заговорщиков. 28 июня 1174 года на площади возле княжеского дворца был поставлен помост, на него водрузили толстый чурбан. Собрались жители Боголюбова и окрестных селений, приехали из Владимира и Суздаля, чтобы поглазеть на невиданное дело: сроду никого не казнили прилюдно! Охали, вздыхали.

Окровавленный, со связанными назади руками Федор уверенно поднялся на помост, долгим взглядом оглядел собравшихся, наконец разлепил избитые губы, крикнул хриплым голосом:

– Безвинного князь Андрей казнить собирается! Невиновен я, оговорили черные люди!

И, увидев стоявшего рядом Якима и Улиту, произнес с надрывом:

– Прощайте, брат и сестра! Не чаял я, что будет у нас такое расставание…

Двое дюжих дружинников схватили его за плечи и положили голову на чурбан. Один из них взмахнул мечом, и голова Федора, брызгая кровью, покатилась по помосту.

Толпа тотчас взвыла, заплакала, заохала, запричитала, застонала и кинулась в разные стороны, подальше от этого страшного места.

Якима всего трясло. Человек от природы чувствительный и ранимый, он ужаснулся истерзанному виду Федора, когда тот вошел на помост, а казнь едва не лишила его чувств. Он покачнулся и, может быть, упал, если бы его не поддержала Улита.

– Как же так? – вопрошал он себя. – Как Андрей мог поступить с моим братом? Ведь мы с детства дружили друг с другом, самыми близкими приятелями были, родственниками, почти родными…

Вечером заговорщики собрались в доме Петра, зятя Кучковичей, который жил тихо и незаметно в Боголюбове. Пришло около двадцати человек, в их числе Яким и Улита Кучковичи, Анбал, которого князь назначил ключником своего дворца, Ефим Мойзович. Рассаживались по скамейкам, хмурые и подавленные. Долго молчали, не решаясь начать разговор.

Наконец один из заговорщиков, боярин Иван, произнес дрожащим голосом:

– Что будем делать? Заговор раскрыт, руководителя нашего казнили. Куда бежать, где скрываться?

Поерзав на скамейке, ему ответил Петр:

– В Рязань надо подаваться. Мне Федор говорил, что тамошний князь Глеб на нашей стороне. Приютит и защиту даст.

– Да, только к нему… И бежать недалеко, через Оку и – на Рязанщине… Нынче ночью, пока не поздно… – загомонили остальные.

И тут взорвалась Улита:

– Вы что, не мужики? Что слюни распустили? От страха совсем разум потеряли? Куда вы побежите? Да вас князь Андрей в два счета по дороге всех переловит! А не переловит, прикажет князю Глебу выдать на расправу. Неужто забыли, что князь рязанский под рукой Андрея ходит?

– Так что же нам делать? – раздался голос от порога.

– Убить Андрея, пока не поздно!

Ничто не влияет на мужчин сильнее, чем крик или слезы женщин. Они подстегивают хлеще хлыста. Так подействовал и резкий голос Улиты. Мужчины подняли головы, а Яким встал и проговорил:

– Улита права. Андрей убил моего брата, он и нас скоро предаст казни. Надо идти во дворец и прикончить его!

– Но князь наверняка вооружен, – вмешался боярин Иван. – А сражаться он умеет, я видел его в бою несколько раз. Говорят, у него меч, перешедший от святых князей Бориса и Глеба, он защищал его от смерти не единожды.

– Я пойду во дворец и выкраду меч, – сказал Анбал. – У меня все ключи, и мне это нетрудно сделать!

Так и решили. Анбал ушел, а остальные дождались ночи и отправились ко дворцу. Ночь была звездной, но безлунной, дома стояли темные, мрачные. Таясь тенями, прокрались ко дворцу. Подошли ко дворцовой башне, вход из нее вел в жилые покои князя. И тут остановились.

– Не могу дальше, – простонал Иван.

– Чего ты не можешь? – хриплым голосом спросил его Петр.

– Боюсь…

– Экий ты, – начал было Яким, но его перебил Иван:

– Глотнуть бы для храбрости.

– Недалеко винный погреб, – сказал Анбал, присоединившийся ко всем возле дворца.

– Тогда пошли, – скомандовал Петр.

В погребе Анбал зажег свечу. Заговорщики налили себе по кружке вина, выпили, не закусывая. А затем поодиночке, не говоря ни слова, вошли в башню и остановились перед дверью, ведущей в караульное помещение.

– Здесь охрана, – тихо проговорил Анбал. – Спят, наверно.

– Много их?

– Трое сегодня.

– Прокопий среди них?

– Тут он.

Ворвались дружно, повязали спящих, в рот сунули по кляпу, чтобы не позвали на помощь. Затем по каменной лестнице, расположенной в башне, тихо двинулись на второй этаж. В призрачном свете виднелись какие-то рисунки, но заговорщикам было не до них.

Поднявшись на второй ярус, стали красться по сводчатому коридору, вымощенному майоликовыми плитками. Коридор упирался в опочивальню князя и был довольно узок, поэтому толпа заговорщиков растянулась по всей его длине. Наконец передние оказались перед закрытой дверью.

– Что делать? – шепотом спросил Петр.

– Надо позвать князя, – так же тихо ответил Яким.

– Тогда зови.

– Мне нельзя, он мой голос знает. Покличь ты.

– А как?

– Как будто ты Прокопий, – подсказал Анбал. – Прокопию он доверяет и откроет.

– Ладно, попробую, – проговорил Петр и легонько постучал в дверь.

В горнице сначала было тихо, потом послышалось движение, и Петр стал звать:

– Господине, господине!

– Кто есть? – спросил хриплым спросонья голосом Андрей.

– Прокопий.

Наступило короткое молчание, потом князь проговорил сердито:

– Нет, паробче, ты не Прокопий!

Тотчас за дверью что-то упало, загремело, видно, Андрей искал оружие, потом послышалась негодующая брань.

И тогда заговорщики навалились на дверь. Она оказалась дубовой, добротно сделанной и не поддавалась. Тогда откуда-то принесли бревно, несколькими ударами разнесли ее в щепы и ворвались вовнутрь. В окно падал мерцающий свет звезд, виднелась фигура князя. Передние бросились на него, но Андрей, сыпя проклятия, сокрушающим ударом кулака сбил первого нападавшего и нанес удар в лицо второму. Но за это время в горницу вбежали другие, и Анбал саблей рассек князю левую ключицу. Вгорячах не почувствовав боли, князь правой рукой врезал горцу в скулу, тот хрюкнул и улетел в угол. Но на него посыпались беспорядочные удары мечами и пиками. Толкаясь и мешая друг другу, убийцы свалили наконец князя на пол и стали истязать лежачего, пока тот не перестал двигаться. Наконец отступились. Петр, вытирая пот со лба, проговорил устало:

– Все кончено. Выходим.

Некоторое время Андрей лежал неподвижно, затем пришел в себя и, постанывая, поднялся на ноги. Постоял, придерживаясь за стены, а потом побрел по коридору, спустился вниз по лестнице и оказался на площади. Там он задержался на некоторое время, глядя в небо и стараясь окончательно прийти в себя. Наконец, собрав последние силы, двинулся вокруг башни, пока силы не оставили окончательно. Тут он опустился на землю, громко стоная от невыносимых болей.

Этот стон услышали заговорщики.

– Князь подает голос! – присев от ужаса, проговорил Петр.

– Не может быть, – возразил ему Анбал.

– Он! Больше некому!

– Может, кто-то из охранников? – сделал предположение Яким.

– Мы их крепко связали, лежат. Я на обратном пути заглядывал в караульную.

– Тогда глядите вокруг! – скомандовал Петр.

Однако князя нигде не было. Заговорщики поднялись в горницу Андрея, там было пусто. Страх придал силы убийцам. Они кинулись обратно, выбежали на площадь и стали искать в разных направлениях. Наконец кто-то из них догадался зажечь свечу и по кровавому следу нашел князя. Тот лежал на земле, прислонившись к башне. Сознание еще не оставило его. Он видел, как к нему метнулись тени, стали наносить удары. Но боли он уже не чувствовал. И вдруг всю окрестность озарил свет. Такого ярко-белого света Андрей не видел никогда, он залил все пространство, все сияло и переливалось. И тут Андрей ощутил себя парящим над площадью. Он видел дома, свой дворец и людей, что с остервенением кололи и рубили его тело, которое он только что покинул. И ему стало смешно. Хотелось крикнуть: «Бейте, истязайте, а мне уже не больно. Вы не вольны распоряжаться мной, я выше вас, и вам меня уже не достичь!»

А сияющий, ослепительный свет все разливался и разливался, затопляя все большие и большие пространства, и ему стало так хорошо, как никогда ранее. Он глубоко, всей грудью вдохнул чистый, прохладный ночной воздух и почувствовал, как некая неведомая, мощная сила стала все быстрее и быстрее уносить его в звездную высь.

Content

Василий Седугин
Русь истекает кровью

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IХ

X

ХI

ХII

XIII

ХIV

ХV

ХVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI